Королевство в крови

Ave Caesar

Так почему же, боже правый, Ты играл со мною в прятки?! Почему не дал отравы?! Тише, Цезарь, все в порядке…(с)

Чёрный Обелиск – Аве, Цезарь

Мягкое мерцание свечей обжигало глаза умирающего мужчины. Тягучая боль, разлившаяся по всему телу, не давала пошевелиться. Закалённый в войнах и интригах, клубящихся подобно туману у подножья престола святого Петра, Чезаре Борджиа даже на своём смертном одре не утратил былого чутья – и сейчас он знал, что его спальня сейчас наполнена людьми. Ему стоило лишь чуть-чуть приоткрыть глаза, чтобы увидеть на лицах толпящихся у дверей насмешку, предвкушение, презрение… и жалость – самое ненавистное ему чувство. А ведь когда-то – впрочем, ещё совсем недавно – эти люди смотрели на него со страхом, раболепием, преданностью, готовые по первому его зову очертя голову броситься хоть в преисподнюю. Падальщики у тела умирающего льва, не иначе.

Он знал, что где-то в этом лабиринте из парадных залов, комнат, комнатушек, альковов, потайных ходов и таинственных тупиков так же корчится от боли в кишках и сгорает в лихорадке его отец. Не только его отец – отец всего Рима, всей католической церкви, Папа Александр VI*. Он знал, что смерть стоит за плечом понтифика – костлявая, молчаливая, нетерпеливая – так же, как и за его плечом. Но он не знал, были ли у него силы сражаться с нею. У него, впрочем, сил тоже почти не было, но их отсутствие с лихвой компенсировалось отчаянным желанием жить. Выцарапать у судьбы ещё несколько лет, а, может, и пару десятков, а заодно и престол призрачного королевства, всё время ускользающий от него. Чезаре устало прикрыл глаза, потянулся к чаше, стоящей на столике у изголовья кровати и опустил руку. Но этот жест не остался незамеченным, и подоспевший слуга поднёс к пересохшим губам герцога Валентинуа чашу с водой. Чезаре жадно пил, надеясь на то, что вода не отравлена, как вино на недавнем пиру. Впрочем, даже знай он, что пьёт сейчас жидкую смерть, он не смог бы оттолкнуть от себя чашу – до того у него огнём горели внутренности, ещё недавно стискиваемые ледяной когтистой лапой. Чезаре усмехнулся, хотя, должно быть, это выглядело как судорога на его лице: все эти люди, чьё присутствие он так хорошо ощущал, внимательнее слуги следили за его жестами, мимикой. Пока у них есть хоть малейшее сомнение в том, что он умрёт, он в безопасности; как только они поймут, что он уже почти покойник, он будет обречён.

Он подумал о своих братьях: о мёртвом Хуане, о несчастном Жоффре. Подумал о сестре, маленькой золотистой Лукреции: сколько он не видел её? Герцогиня Феррары более не желала знать своего брата-отступника, придёт ли она на его могилу? Заплачет ли? Прочтёт ли молитву о его душе? В какой-то миг Чезаре захотелось позвать священника, но он тут же отмёл эту мысль. Прежде всего, это станет сигналом для этих стервятников, а кроме того… Что он мог сказать священнику? Исповедоваться в своих грехах, которые шокированный святой отец отпускать не пожелает, а он, Чезаре Борджиа, и грехами не считал? Прежде он всегда исповедовался лишь Папе, но теперь, вероятно, и самому Папе нужен исповедник. Нет, он не желал растрачивать остатки своих сил на бесполезное унижение, даже если унижаться пришлось во имя Божьего благословения и прощения. Он знал, что Господь на его стороне – всегда был, а это лишь досадная случайность, ведь не может же Он всегда вести за руку одного-единственного раба своего. Всё, что совершал в своей жизни, Чезаре совершал с именем Господа на устах, ради Его славы – и славы его скромных наместников на земле.

Чезаре попробовал представить себе смерть в ином обличье – в кирасе, шлеме, латных рукавицах; лицо её было теперь не костлявым и невнятным, но обладало румяными щеками, густыми усами, крепко сжатым в страхе ртом. Сколько таких лиц видел он на поле боя? Не сосчитать. Боялся ли он их? Никогда. Теперь и смерть стала ему страшна не больше, чем вражеский солдат где-нибудь под Форли, Пезаро или Римини. Теперь он знал, что поборется с нею и победит.

***

Пока он сражался со смертью, его отец умер, потерпев поражение от её костлявой руки. Или то была плата за спасение Чезаре, реванш той, которая отступает лишь на время? Мир рухнул до основания и снова воскрес, сложившись из обломков. Но теперь у него был совсем иной облик, и в этом мире для Чезаре Борджиа места не было. А в спину ему дышали, словно гончие, люди Юлия II**, страстно ненавидевшего всю их семью. Пора было убираться из Рима, но куда? Там, где прежде папского сына чествовали, теперь от него отвернутся. Те, кто прежде выставлял для него лучшие вина и присылал к нему в спальню своих юных дочерей, во всеуслышание объявят его грабителем и насильником и предадут суду, если прежде не расправятся самостоятельно.

Но Чезаре не собирался сдаваться. На заднем дворе одной из таверн его ждала осёдланная лошадь, в седельных сумках позвякивало золото, а на другом коне восседал его верный Микелотто. У него ещё была жена, его герцогство и благосклонность французского короля. Он ещё попробует стать новым Цезарем, прежде чем превратиться в ничто***.

__________________________________________________________________________________________________

* Александр VI – Родриго Борджиа, отец Чезаре Борджиа, бывший Папой Римским с 1492 по 1503 год.

**Юлий II – Джулиано дела Ровере, Папа Римский с 1 ноября 1503 года; старинный недруг семейства Борджиа.

***… новым Цезарем, прежде чем превратиться в ничто – отсылка к девизу Чезаре Борджиа: «Или Цезарь, или ничто».

Брат мой, враг мой

Он родился вторым, младшим, и это определило всю его судьбу.

Он должен был стать безмолвной, покорной тенью своего брата: самым верным его вассалом, лучшим его воином; защищать жену и детей Эдмунда и его самого на поле брани или в королевском дворце, от яда или кинжала. Это был его долг перед семьёй и Богом, и Джаспер Тюдор знал это с того самого дня, когда начал понимать обращённую к нему речь взрослых.

Но смириться с этим так и не смог.

Ему не нужны были власть, земли и даже титул, которыми обладал брат. Если бы ему предложили всё это, Джаспер, не задумываясь, отказался бы ради одного-единственного сокровища: совсем юной робкой леди Маргарет, прибывшей в их дом, чтобы стать женой Эдмунда и матерью его детей. Сердце Джаспера было отдано ей с первой же минуты, когда он увидел её, его брат же мало интересовался своей невестой. В ночь их свадьбы Джаспер Тюдор ускакал из замка в ближайшую деревню и напился там до бесчувствия, желая забыть огромные глаза леди Маргарет и её хрупкую фигурку. Но весь эль Англии едва ли мог утопить его невыразимую тоску.

С того самого дня жизнь стала мукой для Джаспера. Он уехал ко двору своего брата, чтобы принимать участие во всех придворных увеселениях, надеясь найти среди цветника дам ту, которая вытеснит из его сердца жену его брата. Там было множество девиц красивее Маргарет Бофорт и умнее её, быть может, и многие заглядывались на красавца Джаспера, но его глаза скользили по ним равнодушно, а сердце оставалось глухо к улыбкам и многообещающим взглядам. И в минуты страшного отчаяния, снедаемый тоской и ревностью в невозможности уснуть по ночам – а стоило ему закрыть глаза, как леди Маргарет являлась к нему и всегда в объятиях Эдмунда – забывшись, Джаспер призывал проклятия на голову старшего брата и даже Господа, позволившего ему родиться вторым сыном, а от того – несчастным.

А после разразилась война, и закружила их в своём водовороте. И Джаспер, как и полагалось верному брату, сражался рядом с Эдмундом, прикрывая его своим щитом и прячась за его, когда в том была нужда. Леди Маргарет, его страсть и ревность были забыты на полях сражений, где главным была верность короне и их брату-королю. Но удача была не на их стороне, а проклятие, произнесённое в пылу страданий, о котором Джаспер уже успел позабыть, пало на голову его брата: Эдмунд был захвачен в плен и заточён в замке их врага. И тогда Джаспер понял, что искупить грех можно лишь вызволив брата из плена – не молитвами; он шёл на хитрости и сделки, о которых прежде и подумать было бы стыдно, лгал, льстил, угрожал и сыпал обещанием мира и союзов. И почти преуспел, когда, словно гром среди ясного летнего неба, грянула кошмарная весть о смерти Эдмунда.

Замаливать грехи было некогда: леди Маргарет Тюдор, юная печальная вдова вместе с младенцем сыном бежали к нему в замок Пембрук, спасаясь от врагов, желающих отнять крошечного Генриха и войны, пожаром охватившей Англию. Казалось, его мечты, о которых он когда-то так усердно молился, сбылись. Теперь жена и ребёнок Эдмунда принадлежали ему, и Джасперу даже стало казаться, будто во взгляде Маргарет он видит не просто сестринскую любовь, но что-то большее, чего так долго желал. Он мог бы взять её – в свою постель, в свою жизнь; он мог бы сделать так, чтобы Генрих, подрастая, звал его отцом, а своего настоящего родителя, ни разу не виденного, забыл на веки вечные. Но, предав Эдмунда, хоть и в мыслях, при его жизни, Джаспер не желал предавать брата после его смерти.

Он заставил себя не видеть, не слышать и не мечтать, и полностью отдался делу, которое стало для него целью и смыслом жизни: сохранить жизнь, богатство и титул мальчику Эдмунда. Теперь, когда, вероятно, было уже поздно, он помнил своё место.

И много лет спустя, когда в Вестминстерском аббатстве на голову Генриха Тюдора возложили корону Англии, Джаспер встретился взглядом со счастливой матерью короля, леди Маргарет Бофорт. Она была всё ещё хороша, и, хотя снова замужем, отголосок былых чувств к ней шевельнулся где-то в глубине души Джаспера. Он поспешно перевёл взгляд на Генриха, увенчанного славой и наделённого властью, и тоже улыбнулся. Если Эдмунд Тюдор и гневался на небесах на своего младшего брата, то теперь-то он должен был его простить.

Ведьма для короля

Напейся пьяною нашего гнева.

Танцуй! Сегодня ты королева.

Пусть хмель и корица, и змей, и лисица

На первой зарнице прославят сестрицу –

Аллилуйя Огненной Деве!

Мельница – Ведьма

Шлюха, шепчутся по углам.

Проклятая прелюбодейка, укоризненно качает головой каждый.

Ведьма, согласно кивают головой придворные, и льстиво улыбаются, а особо смелые дотрагиваются до рукава его дублета в ободряющем жесте. Она околдовала его, и только. Вот избавится король от Анны Болейн – и вновь станет рыцарем, прекрасным, здоровым и бесстрашным, каким был, пока она не укрыла его мутной пеленой чёрного колдовства.

И он верит.

И теперь понимает, что в тёмных страстных глазах блестел не живой огонёк любви и восхищения, а адское пламя ведьминского кострища. И знает, что алые уста шептали ему не слова любви, а проклятые слова заклинаний. И помнит, помнит, что она никогда не любила его, не боготворила, не заглядывала в глаза, ища ответного взгляда – ожидала, пока споткнётся, упадёт, пока её непотребное ведовство начнёт действовать. Он вспоминает только, как она изводила его, смеясь над его страстью, что подарила ему всего только девчонку и мертвых младенцев вместо обещанного сына и наследника. А ещё – как болтали об отравлениях и о странной болезни принцессы Марии, смолкая, едва только король оказывался поблизости. И верит тому, о чём даже слышать не желал.

Он не любит её и не помнит, что любил, не хочет помнить. Не хочет искать её рядом с собой ночью, очнувшись от беспокойного сна. Не желает слышать даже её имени, но всё-таки непрестанно думает о ней – каждый скажет, что Генрих стал больше хмуриться. Он не может видеть маленькую Елизавету, потому что черты крошечного детского личика уже сейчас напоминают ему другое лицо, теперь ненавистное.

Генрих VIII смотрит на Джейн Сеймур, но думает об Анне Болейн. Он ждёт. Ждёт, пока чёрные чары рассеются, колдовство испарится.

А для этого ведьма должна умереть.

***

Шлюха, слышится со всех сторон.

Проклятая прелюбодейка, презрительно сплёвывая на мостовую, цедят сквозь зубы мужчины.

Ведьма, многозначительно добавляют женщины, понижая голос, и кивают в сторону Тауэра, где Анна Болейн боится выглянуть из решётчатого окна на эшафот, залитый кровью её брата.

Лондон гудит, как потревоженный улей злых диких пчёл. Они проклинают свою королеву и её любовников и жалеют обманутого короля. Но всё же нет-нет – и прибавит кто-то, понизив голос до едва слышного шёпота: бедняжка.

А она силится не расплакаться и делает вид, будто не слышит проклятий и насмешек, против которых бессильны высокие мрачные стены. Ветер, дующий с Темзы, приносит грубые, горькие слова, и спрятаться от них невозможно. Она слышала эти слова сотни раз до этого, но никогда не придавала им значения, отвечая на каждое обвинение только насмешливой ухмылкой. Теперь всё по-другому. Теперь эти слова означают смерть.

И в назначенный день Анна Болейн поднимается на эшафот. Старается не глядеть на высокого, плечистого палача, старается не думать о том, как обнимал вот эту самую плаху, плача и каясь, её брат. Она почти не думает о дочери и почти не надеется на помилование. Так даже почти не больно и совсем не страшно. Она опускается на колени, снимает подвеску, передаёт её куда-то в сторону. Золотая буковка «Б» жалобно звякает о доски помоста – почти мёртвой королеве служат уже не так расторопно. Она глядит на примолкшую толпу отсутствующим взглядом, ждёт, когда же с чьих-то уст сорвётся презрительное «Ведьма». Но люди молчат, взволнованные, обескураженные, только ветер свистит над головами да с тихим шорохом рассекает воздух в страшном размахе длинный блестящий меч.

Волчица

Женщины никогда не бывают так сильны, как когда они вооружаются слабостью.

Иван Бунин

«Бледная немочь», смеётся королева со своими фрейлинами, но в глазах Анны Болейн нет смеха – только жгучая ненависть и немного страха. Но Джейн терпит: терпит небрежение, терпит грубости, словно с ней говорит не королева, а какая-то девка, терпит бессмысленные противоречивые капризы. Королева Анна беременна, а весь двор, вся Англия застыли в ожидании, а её семья – пуще других. Братья наставляют Джейн, как вести себя с королём, как заставить Генриха не забывать о ней ни на минуту, а об Анне – забыть напрочь, как не поддаться на уговоры Его Величества раньше времени. Джейн послушна, как и всегда, но меньше всего сейчас она нуждается в их советах.

Они считают её дурочкой, послушной куклой в их руках, но никто, ни один человек не видит её настоящую. И не должен увидеть. Особенно король. Для Генриха она мягкая, ласковая, благочестивая, скромная и тихая – та, которую он искал всю свою жизнь. День за днём он убеждает себя – она видит – что именно такая королева нужна ему и Англии; не огонь, какой являет собой Анна Болейн, пламя, пожирающее всё на своём пути, но мягкий тёплый весенний ветерок. И она такая – для него и для всех вокруг. Прячет собственный огонь так глубоко в душе, чтобы даже самой забыть о нём, делает улыбку мягкой, доброй, просто доброй, без обещаний и обольщений. Она нужна ему такая.

И никто не знает, что в ней, в её матери, в её сёстрах и кузинах, в бесчисленных безымянных «леди Сеймур» до неё столько силы, сколько не снилось ни одному мужчине. Они мягкие, безвольные и обходительные, но только внешне; внутри же они самые настоящие волчицы, смелые и сильные, цепкие и безжалостные ко всем, кто пытается им навредить. Джейн не отвечает на оскорбления королевы, разве что извиняющимися улыбками, но твёрдо знает, что за оскорблениями последует месть, холодная и яростная, особенно если Анна Болейн родит Англии принца Уэльского. И уже сейчас она пытается себя защитить.

С ней Генрих снова чувствует себя рыцарем, сильным и ловким, великодушным снисходительным господином. Всё меньше и меньше времени он уделяет жене, а подарки, которые посылает он Джейн, становятся всё богаче. И, скрепя сердце, она позволяет себе только полюбоваться на драгоценные броши, серьги, колье, взвешивает на ладони тяжёлые кошельки с монетами, а затем с видом оскорбленной добродетели отсылает всё это назад. Всякий раз она боится прогневить короля, но её поступки только разжигают в нём страсть. И, когда у королевы случается выкидыш, Джейн понимает, что Генрих теперь только её, и ей уже ничего не грозит. Тогда она позволяет себе стать чуть смелее, чуть ярче, но лишь чуть-чуть, чтобы это было не слишком заметно – если король поймёт, что его новая избранница по силе характера мало, чем уступает его жене, Джейн несдобровать.

Она истово молится у себя в комнате, когда с плеч Анны Болейн падает красивая черноволосая голова, а затем позволяет себе принять присланный королём подарок. На этот раз в футляре кольцо со скромным сапфиром, но на самом деле оно куда более драгоценно, чем все подарки до этого.

Она больше не «бледная немочь», она – королева, она – волчица.

Дети Мелюзины

А с чего это, по-вашему, все должно быть иначе? Разве мы все не дети Дьяволицы?

Ричард Львиное Сердце

Прекрасные золотистые волосы укрывают королеву, словно великолепная парадная мантия. Королева плачет. Королева без короны, без трона, без своих принцев. Королева не чувствует холода от каменного пола, касающегося тела сквозь тонкую ткань рубашки. Королева молится. Она молится о своих сыновьях, об их чистых юных душах, отлетевших к Господу. Она молится о каре для своего злейшего врага, для человека, который отнял у неё самое ценное, что только у неё было.

Она знает, что Ричард сейчас сидит на троне, который принадлежал её мужу, который должен был бы принадлежать её сыну, её прекрасному Эдуарду. Но Эдуард мёртв, как и маленький Ричард, названный в честь своего дяди… своего будущего убийцы! Сердце Елизаветы сжимается от боли при мысли о её дорогих мальчиках, чья смерть так и осталась неотомщённой. В письмах, что доставляются в убежище, король Ричард оправдывается перед нею, уверяет, что он и пальцем не тронул принцев, что они живы и здоровы в своих королевских апартаментах в Тауэре. Но она не верит. Материнское сердце не верит. Новости, которые пересказывают друг другу шёпотом горожане, ужасны; они бьются о стены Вестминстерского аббатства, как могучие, смертоносные волны о борт корабля; но даже мощный камень не может помещать им долететь до ушей королевы и её дочерей. Каждая из девочек Елизаветы Вудвилл знает, что их братья мертвы, и знает имя их убийцы. Её дочери ещё так юны, наивны и чисты, они не умеют ненавидеть, и за них Ричарда ненавидит их мать. Королева стискивает кулаки, не замечая, что костяшки пальцев оцарапываются о шершавый камень. Завтра будет саднить, но что ей за дело, когда сердце болит намного сильнее? Горькие слёзы струятся по некогда прекрасному, но теперь измождённому и постаревшему лицу, капают на пол.

Губы королевы шепчут молитву, но всякий священник, услышавший её, ужаснулся бы. Отчаявшись, Елизавета забывает о Боге и взывает к своей прародительнице, волшебнице Мелюзине.

- Прошу тебя, отомсти! О, Мелюзина! Ты видишь мои слёзы, ты чувствуешь мою боль. Ты мать, так же, как и я. Ты – мать, а мы – твои дети, в нас твоя кровь! Не останься же глухой к моим мольбам, когда и Бог, и Дьявол покинули меня! О, мои мальчики, мои прекрасные, милые мальчики! Ради власти этот ужасный человек очернил и убил детей своего брата и своего благодетеля, но он всё ещё жив и здравствует, растит своего наследника, тогда как мои сыновья… - приглушённое рыдание срывается с её губ, и Елизавета поспешно зажимает рот ладонями: она поклялась, что её дочери никогда не увидят её слабой или плачущей. Для того, чтобы сохранить хотя бы их, она должна быть сильной. – Клянусь, я отомщу детоубийце! Я не остановлюсь, пока не увижу, что он страдает так же, как страдаю я! Я сделаю всё, что будет нужно, клянусь. А ты помоги мне, Мелюзина. Не оставляй меня, прошу!

В глубокой тишине летней ночи ответом королеве служит мелодичный плеск реки. Мелюзина услышала свою дочь.

***

Жарким августовским днём её дочери горячо молятся, стоя на крыльце и вглядываясь вдаль; их взгляды жадно ищут всадника на горизонте. Елизавета, стоя позади них, оглядывает девушек и поджимает губы. О ком они молятся, о своём дяде или о его противнике? Об избавлении от постоянного страха вновь быть вынужденными искать убежища или о свободе и почестях, которые принесёт им победа чужака? О, вероятно, они по привычке молятся о победе дома Йорк, хотя и знают, что он обезглавлен и умирает.

Королева тоже молится. Но слова молитвы пересыпаются повторениями её жаркой клятвы, данной несколько месяцев назад. Она думает о другой матери в другом замке, которая точно так же ждёт победы Тюдора и молится о поражении Ричарда. Письма Маргариты Бофорт съёживаются и превращаются в пепел в камине – если победит Генрих, они станут никому не интересны, если же победит Ричард… Елизавета запрещает себе даже думать об этом. Она так жарко ненавидела его, так неистово молилась о его смерти, что он просто не может победить. Бог и Мелюзина на её стороне.

Когда девочки скрываются от пылающей жары в прохладных комнатах, с улицы доносится глухой стук копыт. Вздох срывается и их уст, старшие дочери королевы порываются выйти навстречу гонцу, но Елизавета знаком велит им ждать в доме. Сама же она направляется к всаднику, который из чёрной точки уже превратился в запылённого юношу на усталом коне. Сердце её трепещет; она старается выровнять дыхание: она королева и стойко примет любую мысль. Всадник останавливает коня прямо перед Елизаветой, спешивается и падает перед ней на колени. Несколько отрывистых слов вызывают у королевы улыбку.

Мелюзина услышала.

Зелёные рукава

Greensleeves was all my joy Greensleeves was my delight, Greensleeves was my heart of gold, And who but my Lady Greensleeves.

Blackmore's Night – Greensleeves

Он неотрывно следит за тем, как снова и снова взлетают вверх волны зелёного шёлка. Анна шлёт ему улыбку за улыбкой, и, словно по мановению волшебной палочки, губы короля тоже расплываются в улыбке. Анна глядит на него призывно, страстно – глядит, а затем убегает. Она кружится в медленном танце, и Генрих знает, что прямо здесь и сейчас каждое её движение, каждый поклон и поворот головы – для него. Она мало говорит ему о своей любви, но он чувствует, как жарко пылает леди Анна, стоит ему приблизиться к ней, – это говорит ему обо всём красноречивее любых её слов.

Когда музыка стихает, он нетерпеливо хлопает, не дав музыкантам даже передохнуть. Они вновь берутся за свои лютни, неторопливо перебирают струны. Король неосознанно вздёргивает подбородок, стоит знакомым нотам коснуться его слуха: когда он писал эту песню, леди Анна была его единственной музой. Генрих поднимается со своего места и, не обращая внимания на пристальные взгляды придворных, подходит к ней. Перенимает тонкую, бледную, унизанную кольцами руку из руки Джорджа Болейна, неотрывно глядя ей в глаза. Щёки девушки алеют, она стыдливо опускает взгляд, но дарит ему ощутимое рукопожатие. А затем поднимает голову и смотрит прямо, и так жарко, что у короля перехватывает дух, как у мальчишки. Он сжимает хрупкую ручку, тонкую талию, всё-таки держа её так крепко и так бережно, словно она – самая большая драгоценность Англии. Дороже короны, дороже скипетра и державы, дороже трона и королевы. Анна смеётся беззвучно и качает головой, заставляя изумруды в ушах танцевать, отбрасывая зеленоватые блики на всё вокруг. И король смеётся вместе с нею, ловя каждый звук, слетающий с алых, чуть раскрытых губок, ловя её дыхание и блеск тёмных очей.

- Ваше Величество, вы заставляете меня краснеть, - шепчет едва слышно девушка в его объятиях.

Он разражается весёлым, довольным смехом, и танцоры вокруг громко вторят своему правителю.

- А вы заставляете меня забывать обо всём, - он склоняется ниже, так, чтобы его дыхание щекотало бледную кожу.

- О, Ваше Величество… - выдыхает Анна и прикрывает глаза, наслаждаясь её близостью.

- Эта песня – для вас… Я сочинил её для вас…

- Вы так добры… Как я могу отблагодарить вас?

Взгляд Генриха вспыхивает жарким пламенем. Длинные ресницы Анны взлетают вверх, открывая пылающий сладким обещанием взор. Не замечая ничего вокруг, он увлекает её в одну из затенённых ниш. С нею он забывает обо всём: о том, что в его руках судьба королевства и тысяч людей, о том, что когда-то он давал клятву Богу и другой женщине, о том, что в Уэльсе подрастает его дочь и наследница. Всё неважно – важна лишь она, её взгляд, её смех, её любовь.

В полутьме он склоняется над нею, осторожно, лаская, прикасается к губам, срывает первый из десятков поцелуев. И зелёный шёлк её рукавов холодит его кожу, когда Анна обхватывает маленькими ладошками его лицо.

***

В Лондоне не звучит скорбный перезвон колоколов. В Лондоне запрещено поминать королеву и плакать о ней. Лишь слышится в одной из комнат королевского дворца размеренный скрип больших ножниц, плавно рассекающих блестящий зелёный шёлк. Ничто из вещей нечестивой покойницы не пропадёт – всему найдётся своё применение, если не в гардеробной новой избранницы короля, то в комнатах фрейлин и джентльменов.

Обрезки зелёного шёлка плавно падают к ногам швеи, неровными лентами устилают пыльный пол. Никому во всей Англии больше не носить таких зелёных рукавов.

Королева в конце пути

Вы, Ваше Величество, подняли меня на недосягаемую высоту. Теперь вам угодно ещё более возвысить меня. Вы сделаете меня святой.

Анна Болейн

В Тауэре тихо. Отзвучали последние отголоски её исповеди, стих, наконец, плач её дам. Утро прошло в ожидании сладостной и одновременно разочаровывающей вести о том, что палач снова запаздывает – снова разразился шторм, захромала лошадь, небольшие задержки в пути, миледи – но мастер Кингстон явился и, пряча глаза, объявил, что казнь состоится сегодня. Она вынесла эту весть стойко – всё же, она ещё королева, а, значит, пример для собственных перепуганных фрейлин. И всё же что-то в душе оборвалось, когда улетучилась последняя надежда. Глупая, глупая Анна, она ведь так хорошо знала своего венценосного мужа! Знала, как упрям Генрих – это упрямство возвело её на трон, оно же и сбросило с него и привело её к погибели.

Она хотела бы видеть подле себя не этого молодого испуганного священника – того и гляди схватится за святое распятие, моля Господа уберечь его от ведьминых чар. Она хотела бы в последний раз увидеть Томаса Кранмера, своего друга, одного из немногих, кто, Анна была уверена, будет скорбеть по ней, несмотря на все королевские запреты и указы. Хотела бы услышать его тихий успокаивающий голос, увидеть грусть в глазах, ощутить прикосновение прохладных пальцев; она хотела бы сказать ему, что невиновна, что во всём виноваты заговорщики, обманувшие их доброго короля, возвёдшие на неё напраслину.

Анна хотела бы увидеть Мери. Пусть это почти невозможно – несколько лет Мери в провинции, счастлива, должно быть, со своим незначительным мужем – но она хотела бы попросить у сестры прощение. Она была груба и непростительно самоуверенна, когда думала, что весь мир лежит у её ног. А оказалось, под ногами был лишь хрупкий лёд, который треснул, разверзнулся пропастью, поглотившей её.

Она хотела бы увидеть дочь. О, как она хотела бы прижать к груди маленькую Элизабет, покрыть её личико поцелуями! Увидеть её хоть на один миг, полюбоваться рыжими волосами и поистине королевской статью маленькой принцессы. Она родила будущую королеву Англии… но знает, что сейчас её Елизавета всего лишь без пяти минут сирота, незаконнорожденное дитя короля. Её супруг жесток к женщинам, не оправдавшим его надежд, и не менее жесток к их детям, даже если в них течёт и его собственная кровь. При мысли о дочери Анне хочется рыдать: она была так ослеплена собственной удачей, что не думала, что однажды Генрих может ударить и её так же больно, как когда-то ударил и её предшественницу. Екатерина Арагонская, должно быть, торжествует сейчас, глядя на неё со своих католических небес. И принцесса Мария торжествует тоже. Как хорошо, что небеса у них с Екатериной разные. Как жаль, что она не успела отправить Марию к матери.

Её дамы не прекращают рыдать; их слёзы вызывают в Анне последний приступ злости. Она ведь знает, что каждая из них шпионила за ней, каждое слово, сказанное опальной королевой в темнице, передавала Кромвелю и его неутомимым секретарям. Теперь им, должно быть, стыдно, а, может, и впрямь жаль женщину, которая с высоты своего недавнего триумфа упала прямо на эшафот, под меч палача. Она специально велела своим дамам и мастеру Кингстону остаться на время исповеди, невероятно смутив тем их всех и священника тоже. И чистосердечно призналась во всех нечистых помыслах, какие когда-либо были у неё, в гордыне, в ревности, начисто отвергнув все гнусные обвинения, состряпанные Томасом Кромвелем. Будь она чуть наивнее, она надеялась бы, что, как и все предыдущие её слова, её исповедь дойдёт до её бывшего друга, а, может быть, и до ушей короля. Будь она чуть наивнее, она надеялась бы, что ей вместо плахи позволят удалиться в монастырь.

Потом она вспоминает, что монастырей в Англии не осталось, и ей приходится задушить в груди резкий полубезумный смех.

Во дворе крепости тоже тихо. По милости короля – ещё одной, её царственный супруг невероятно милостив – чернь не допустят на её казнь. Никто не будет глумиться над ней, грозить адовым огнём, плевать ей в лицо напоследок. Ей позволят уйти в подобии величия и сохранить остатки гордости. Поэтому сегодня никто не толпится спозаранку у отскобленного от крови предателей эшафота, не распевает похабные песенки, не грызёт орехи, и разносчики кренделей и сластей не беспокоят её своими непростительно жизнерадостными криками. Анна выглядывает в окно; третьего дня она вот так же смотрела в это окошко, подавляя подкатывающую к горлу дурноту, глотая солёные слёзы. Смотрела на мужчин, которые развлекали её шутками, песенками, комплиментами, старались угодить ей и веселили её фрейлин; смотрела на своего брата, который стал ей утешением во многие скорбные или просто волнительные дни. Как и она, они были невиновны, пали жертвой навета, уязвлённой королевской гордыни. Эшафот пуст, доски чисты, словно, ненасытные, впитали пролившуюся на них кровь. Скоро, скоро напитаются и её кровью, кровью королевы… блудницы, ведьмы. Впрочем, она видела, уже в сумерках, как какие-то женщины долго тёрли доски, и вода стекала с эшафота алая, словно сама кровь. Анна не знает их имён, но про себя молится за них: благодаря им ей не придётся стоять сегодня на коленях в крови брата.

Тишина во дворе, во всей крепости кажется нескончаемой, бьёт по нервам. С каждой секундой Анне всё тяжелее сохранять королевское спокойствие, так необходимое ей в эти мгновения. Она хочет, чтобы её запомнили такой, не сплоховавшей даже перед смертью, величественной, спокойной. Она хочет, чтобы её дочери рассказали, что она встретила смертельный приговор с улыбкой и благодарственной молитвой, раз уж иного ей не предначертано. Но вот, через, кажется, целую вечность снаружи начинают раздаваться голоса. Это значит только одно: скоро конец. Окончится её земной путь, окончатся её страдания, на смену им придёт вечное умиротворение. А с горечью поражения и своего падения она уже примирилась. И всё же, как она ни готовилась к этой минуте, упрямое тело, не желающее умирать во цвете лет, берёт своё над смиренным духом: колени начинают мелко дрожать и подкашиваться, Анне приходится сесть на скамеечку, к горлу подкатывает удушающий ком. Голосов становится больше, но сил, чтобы подняться и выглянуть в окно, уже нет.

Ещё через некоторое время слышатся шаги по лестнице, ведущей в комнаты Анны. Дамы низложенной королевы начинают рыдать ещё громче, у самой Анны трясутся пальцы. Она сильно стискивает руки, закусывает губу, когда она тоже начинает дрожать. Она знает, что принесут с собой эти шаги, когда затихнут у её двери. Нельзя показать, что она боится. Она не боялась, вступая на скользкий путь к сердцу Генриха и трону, не будет бояться, стремительно падая вниз. Ну и что, что это ложь. Изо лжи скроена половина её жизни, а уж последние недели оплетены враньём, словно паутиной.

Дверь распахивается, на пороге снова возникает мастер Кингстон в сопровождении двоих стражников. Вид у него виноватый.

- Пора, миледи, - после некоторой паузы говорит он.

Анна судорожно вздыхает. Немного помедлив, поднимается, подходит к небольшому сундучку, вынимает оттуда молитвенник. Стягивает с пальца кольцо – то самое, что Генрих надел ей на палец в день их тайного венчания в Кале – и протягивает это Кингстону.

- Отдайте молитвенник моему возлюбленному супругу и королю и скажите ему, что я любила его до своих последних мгновений и всегда оставалась ему верна. – Кингстон принимает молитвенник и кивает, но Анна знает, что он никогда не передаст его королю – просто не осмелится. Но она благодарна ему за эту ложь. – А это, - в ладонь мужчины падает колечко, - проследите, чтобы оно было передано моей дочери на память обо мне.

- Да, миледи. – Ей кажется, или в глазах Кингстона блестят слёзы?

Она раздаёт кое-какие мелочи и содержимое своего кошелька сопровождавшим её дамам. Те кланяются, шепчут благодарности, благословляют её и плачут, плачут. Анну это уже не трогает. Они шпионили за ней, они были её тюремщиками, но за эту жалость и эти слёзы Анна им благодарна. Даже если в них нет ни грана искренности. Кроме того, все эти безделушки и золото на том свете ей не понадобятся.

- А теперь, мастер Кингстон, позвольте мне помолиться несколько минут, и я буду готова.

В этой просьбе никто не смеет ей отказать. Анна преклоняет колени перед распятием, наскоро шепчет «Отче наш». В голове её удивительно пусто и легко, кажется, будто страх ушёл, и руки уже не дрожат. Когда она поднимается, на неё кто-то набрасывает богато расшитый плащ – королева и на эшафоте должна выглядеть великолепно, до самого своего последнего мгновения. Ступени мелькают под ногами, Анна и не замечает их, ступая неожиданно твёрдо. Кажется, будто душой и всеми своими помыслами она уже далеко отсюда.

Трусливое, боящееся смерти тело напоминает о себе на ступенях эшафота: ноги не слушаются, и Анна оступается. Рука мастера Кингстона вовремя подхватывает её, не давая упасть на глазах у немногочисленных зрителей. Герцог Саффолк, лучший друг короля, глаза и уши Генриха, здесь. Томас Кромвель пришёл полюбоваться на плоды своих трудов – или проститься с женщиной, которую считал своим другом? Но кто и зачем притащил сюда Фицроя, этого мальчишку? Не затем ли, чтобы напомнить Анне, что её собственная дочь, её малышка теперь ниже по положению внебрачного отпрыска короля? Но эта последняя вспышка гнева, обиды и сожалений гаснет, когда Анна оказывается на ровном помосте эшафота. Плахи нет, да она и не нужна; казнь Анны благородна, ей не будет нужды распластываться перед всеми этими людьми. Палач опускается перед Анной на колени, традиционно прося прощения; она его традиционно прощает и суёт в руки небольшой туго набитый кошель.

Плащ с неё снимают, волосы укрывают койфом. Ей велят встать на колени, и Анна повинуется. Повязка из тёмного шёлка ложится на глаза, отрезая её от мира живых. Губы Анны шевелятся, повторяя одну строку из молитвы снова и снова – все остальные забылись, вытесненные воспоминаниями и сожалениями. Ей кажется, что она слышит шелест меча, вынимаемого из ножен, но в этот миг Анна Болейн, коленопреклонённая королева думает лишь об одном: о том, что благодаря ей Англия изменилась навсегда.

И о том, что её имя никогда не забудут.

Не прощай

Женщина исподлобья взглянула на проходящего мимо узника. Он, конечно, не знал её, но она-то его узнала – никто не мог так преподносить себя, как Чезаре Борджиа. Даже в тюрьме. Мария сцепила зубы, подавив желание накричать на мужчину или отхлестать его по щекам. Она преодолела такой путь и приехала в Вильянуэва-дель-Грао лишь с одной целью: убедиться, что убийца её мужа всё-таки понёс наказание.

Странная у неё всё-таки была семейная жизнь. Мария Энрикес и по сей день не могла сказать наверняка, любил ли её Хуан. Из Италии даже до замужества до Марии доходили слухи о её наречённом, как о неисправимом повесе, распутнике и невозможном гордеце. Как о Борджиа. Но с ней он всегда был учтив, приятен в общении, добр к ней и их сыну. Он обращался с ней, как с драгоценной вещью, как с кузиной короля – а значит, почти принцессой. Но любил ли? А вот она влюбилась в него без памяти, и, когда пришла весть о гибели Хуана, чуть не сошла с ума от горя. Но всё равно не поверила ни единому слову из официального скорбного послания от Папы, которое принесли в Гандию облачённые в траур гонцы. Слухи твердили иное: в смерти Хуана был виновен Чезаре Борджиа, заполучивший пост покойного брата.

Она должна была отомстить за того, кого любила. Мысли о мести изводили её долгими ночами, планы один за одним строились и рушились в её голове. Скольких послов она подкупила, чтобы убедиться в правдивости римских слухов? Сколько шпионов Их Католических Величеств искали доказательства вины Чезаре? Сколько молитв о справедливости вознесла она Богородице? Сколько писем, оправдывающих Чезаре, написал своей невестке Папа Александр? Без счёта.

И всякий раз, когда Чезаре Борджиа, бывший вторым человеком после Папы Римского во всём христианском мире, ускользал из рук испанского правосудия, Мария готова была отказаться от своих планов и смириться с поражением. Но ей всё же удалось расстроить помолвку сына Папы и Карлотты Арагонской и тем самым вбить первый клин между Чезаре и итальянскими государями: они так и не смогли простить его, переметнувшегося к французскому королю.

Теперь же настал час её истинного триумфа. Глядя из-под вуали в лицо своего давнего врага, теперь поверженного, Мария впервые за много лет почувствовала спокойствие. Вполне возможно, что дома её уже ждёт послание, в котором Чезаре нижайше просит замолвить за него словечко перед Изабеллой и Фердинандом. Она просто бросит его в огонь.

Бросив последний взгляд на закрывшуюся за арестантом тяжёлую дверь, женщина быстрым шагом покинула крепость. В городе колокола звонили к мессе, наполняя воздух необыкновенной красоты музыкой. Мария вознесла взор к золочёному кресту на куполе церкви и перекрестилась, беззвучно шепча молитву.

«…et dimitte nobis debita nostra,sicut et nos dimittimus debitoribus nostris…»*. Бог, возможно, и простит братоубийцу. Но она прощать не собиралась.

_____________________________________________________________________________________________

* и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим (лат.). «Отче наш»

Одной крови

Ставят свечки тени моих деяний, Не молитв достойных, а покаяний. У святых от гнева темнеют лица: "Как посмел ты, грешник, сюда явиться?! Сатаною жил, Сатаною сдохнешь - Вот потеха, если хоть Pater вспомнишь!"

Канцлер Ги – Чезаре Борджиа

Белый конь гонфалоньера шарахнулся в сторону от окруживших герцога мужчин. Наездник ласково потрепал животное по массивной шее и спрыгнул наземь.

- Кто вы и что вам нужно?

Его спутники расступились и Чезаре, наконец, увидел брата. Лунный свет делал лицо Хуана неестественно бледным. Вокруг не было ни души, лишь птица тоскливо вскрикивала на другом берегу Тибра.

- Брат…

Внимательный взгляд Хуана впился в его лицо. Чезаре прочитал в его глазах сомнение. Недоверие. Целое множество вопросов, на которые у него был лишь один ответ. Кровь бешено стучала в висках, и священник нащупал кинжал под плащом.

- Что тебе нужно, Цезарь? – непривычное обращение резануло слух. Хуан отступил на шаг и споткнулся о камень.

- Прославленный воин вроде тебя не должен спотыкаться, брат, - он сделал шаг к нему. Его спутники остались недвижимыми.

- Ты пьян, Чезаре? – каталонская речь ласкала слух, и Чезаре едва не передумал. Но мелькнувший в глазах брата вызов распалил ярость Чезаре с новой силой. – Тебе лучше отправиться домой и хорошенько выспаться, пока ты чего-нибудь не натворил.

- Твои услуги больше не нужны Его Святейшеству, брат. Пора тебе отправиться на покой.

Он бросился к Хуану и едва заметным движением вогнал кинжал в живот брата по самую рукоять. Тёплая кровь хлынула ему на пальцы, и Чезаре почувствовал, что пьянеет. Он вынул клинок из податливой плоти и ударил ещё. Потом снова и снова. Пальцы герцога Гандийского, мёртвой хваткой вцепившиеся в его плечо, стали разжиматься и обмякать.

- Брат… - прохрипел Хуан. На губах его вздувались и опадали алые пузыри. – Отец тебя не простит…

Новый удар вырвал из горла гонфалоньера лишь сдавленный хрип. А Чезаре не чувствовал ничего, глядя на умирающего от его руки брата. Словно не было никогда мальчишки, с которым он играл в детстве, не было юноши, которого порой приходилось вытаскивать из неприятностей. Между его пальцами лилась кровь чужого человека. Соперника. Врага.

И плевать, что в его собственных венах текла точь-в-точь такая же кровь.

Тишину римской ночи нарушил последний хриплый вздох Хуана Борджиа, и Чезаре при помощи одного из своих спутников сбросил тело брата в Тибр. В лунном свете на поверхности воды расползалось тёмное пятно крови. Крови Борджиа.

***

- Лукреция!

Девушка подняла на него заплаканные глаза, и он увидел в них ненависть.

- Лукреция, я скучал по тебе…

Чезаре сделал шаг к сестре, но та вскочила, взметнув чёрные атласные юбки, и, выставив вперёд руку, заслонила собой колыбель.

- Убийца! – по щекам девушки струились слёзы, голос срывался. – Это ты убил Альфонсо! Прочь от меня! Прочь!

- Лукреция, дитя, что ты? Я желал тебе лишь добра, а Альфонсо…он был мне братом, - он облизнул губы, подходя ближе. Глаза Лукреции лихорадочно сверкали, и Чезаре окинул взглядом комнату, убеждаясь, что сестра не сможет причинить вред себе или ребёнку. Или ему.

Девушка расхохоталась, рука её повисла безвольно.

- Брат! Как будто бы это могло тебя остановить…

- Что ты говоришь?

Он заметил, как бледные пальцы сжались в кулак, и выставил перед собой руки, защищаясь.

- Это же ты убил Хуана! Ты! – она оторвалась от колыбели и шагнула к нему, толкнув Чезаре в грудь. – Ты можешь говорить что угодно, и твои прихлебатели могут подпевать тебе, но я-то знаю… И отец знает, и мать тоже… Ты – убийца! Ты – Каин, вот ты кто! Кровь твоего брата на тебе, и кровь Альфонсо, и все знают об этом!

Чезаре схватил сестру за руки и притянул к себе. Его руки обвили её плечи, не давая сбежать или отстраниться. Лукреция всхлипывала и билась в его стальных объятиях, но, в конце концов, обмякла.

- Моя маленькая сестрёнка… Глупая моя сестрёнка, - шептал он ей на ухо. – Ты веришь не тем людям. Я всегда делал всё для нашей семьи, только для неё.

- Кровь Борджиа на твоих руках, брат, кровь Борджиа…

- Кровь Борджиа течёт в твоих венах и в моих.

Лукреция повернула голову и заглянула ему в глаза. Холодная улыбка на бескровном лице резанула больнее всякого кинжала.

- Эта кровь текла и в венах Хуана. Ты пролил его кровь, Чезаре, и ты будешь проклят…

Он разжал руки и оттолкнул её от себя. Сердце глухо било о рёбра, его бросало то в холод, то в жар.

- Не верь мне. Как знаешь, мне всё равно.

- Ты будешь проклят, Чезаре! – крикнула она ему, застигнув у дверей.

Чезаре закрыл двери и прислонился к холодной каменной стене. Горе Лукреции велико, и потом она пожалеет о своих словах. Но у него есть дела поважнее, чем расстраиваться из-за болтовни глупой девчонки.

В их жилах текла одна кровь, но они уже давно не были семьёй. А, может быть, и вовсе никогда ею не были.

Пара в голубом

На нём сегодня голубой атлас, расшитый золотой нитью, золотая с сапфирами цепь, его кудри в свете солнечных лучей сияют не менее ярко, чем золотые перстни на его пальцах. Томас Уайетт читает восхищение в глазах девиц и зависть – в глазах мужчин, но ничего из этого не трогает его теперь. Любовь, ревность, злость – всё это чуждо ему теперь, меланхолия укрыла его своим дурманящим крылом, и этот богатый наряд Томасу не милее, чем было бы рубище нищего. Вслед ему несутся восхищённые шепотки и шёпот угрожающий, пророчащий беды: любимец Кромвеля, он будет падать с вершины придворной лестницы, дайте только срок. Томас устало глядит на своих недругов и завистников: им бы хотелось, чтобы он разъярился, вынул шпагу, потребовал от обидчиков удовлетворения, опозорив себя пред очами короля скандалом и дракой. Но он лишь думает о том, что кое-что из их слов неплохо ляжет на рифму – его стихи пользуются успехом при дворе короля Генриха. Остальное же рассеется, брошенное на ветер. Уж Его Величество от души посмеётся, если узнает в героях стихов Томаса кого-то из своих приближённых. На остальное Томасу, по большому счёту, наплевать. Он на вершине – с Томасом Кромвелем, герцогом Саффолком, любимыми друзьями короля.

И с нею.

Впрочем, это неверно. Не с нею, а у её ног, среди покорных, верных, жаждущих одного слова, одного только взгляда. Ей принадлежит вся Англия, реки, моря и леса этой страны, она же принадлежит одному только рыжеволосому, громогласному, увенчанному короной человеку. Отныне и вовеки веков, аминь. Не Томасу Уайетту вздевать на неё свой взор, не ему мечтать об улыбках, прикосновениях, о звонком переливчатом смехе, звучащем только для него. Но даже мечтать о чём-то таком ныне опасно. Или помнить. Но Томас не может заставить себя забыть.

И, словно вызванная из его мыслей какой-то магией, Анна Болейн появляется в зале. На ней – и Томас готов расхохотаться – платье из голубого и бежевого атласа с золотым шитьём, россыпь алмазов, сапфиров и топазов. Стайка девушек, сопровождающих больше-чем-королеву, разодето богато и ярко, но ни одна из девиц не может затмить свою госпожу – да и это теперь незаконно. Анна смеётся, одаривает то одного, то другого благосклонными улыбками, и, наконец, останавливается рядом с Томасом. Её свита рассеивается по залу, и на миг Томас и Анна остаются вдвоём. Как когда-то, в другой, быть может, никогда и не существовавшей жизни.

Он склоняется перед ней шутливо, отпускает несколько комплиментов. Анна снисходительно улыбается, глаза её блестят от удовольствия, но за этим блеском – страх. Анна Болейн уже не такая, какой Томас знал её прежде, теперь она всегда настороже, ведь перед ней есть пример другой, отвергнутой и забытой королевы.

- Вас давно не было видно, сэр Томас, - замечает она.

- Помогал мастеру Кромвелю, миледи, - с лёгким поклоном отвечает он. – Рад видеть, что вы процветаете.

Она вспыхивает на мгновение, улыбается нервно, натянуто, но уже через секунду берёт себя в руки. Будущей королеве не к лицу обращать внимание на таких, как он. Рядом с ними вдруг появляется Марк Смитон, неизменно жизнерадостный, улыбчивый, с неотделимой от него скрипкой в руках. Он пристально оглядывает Томаса и Анну и вдруг разражается громким смехом.

- Миледи, вы что, специально? Взгляните! Будто… близнецы или… влюблённые, - понизив голос, на грани слышимости говорит он, подмигивая.

Глупая болтовня Марка опасна – это понимают все, кроме Марка. Сердце Томаса пропускает удар, когда он понимает, что они с Анной и впрямь одеты почти одинаково, будто сговорились. Так вот, почему смолкли все шепотки – они смотрят, внимают, запоминают, чтобы потом шипеть ещё громче. Могла ли Анна в самом деле?.. Взгляд, которым Анна одаривает его, словно впервые замечая его наряд, развеивает все смелые и безрассудные мечты Томаса.

- Это и впрямь любопытно. Пара в голубом… - задумчиво протягивает Анна. – Очень поэтично, вы не находите, мистер Уайетт?

Снова смеётся, теперь совсем неискренне. Но Томас готов поставить всё своё золото, этот атласный дублет и голову в придачу на то, что и Анна вспомнила их прошлое. Она уходитвместе со своими фрейлинами так быстро, как будто рассеивается видение. А когда появляется снова, уже об руку с королём, на ней больше нет ни лазурного атласа, ни сапфиров – пурпур, истинно королевское одеяние.

Чтобы Томас забыл. Чтобы Томас, наконец, перестал надеяться.

Под солнцем Йорка

Под солнцем Йорка рождаются короли.

Белые розы на латах, обагрённые кровью мечи. Щитом к щиту они сражались, чтобы добыть корону старшему брату. Тогда они и не думали, что для каждого из них эта корона станет началом конца.

Корона манила, звала к себе. Её золотые блики сводили Джорджа с ума, как блуждающие огоньки на болоте сводят с ума заплутавшего путника. Он был вторым после брата-короля, он был ближе всех к трону, но власть, как вода, всё время ускользала сквозь пальцы. Он видел себя королём, он уже почти стал им, но… До дна испил герцог Кларенс последний подарок брата – бочку сладкой мальвазии, навсегда уснул хмельным сном.

Эдуард всю жизнь провёл в боях, чтобы доказать, что достоин носить эту корону и называться королём. Он видел предательства, он видел смерть тех, кто был ему дорог. Он проливал кровь за трон, стараясь забыть об ушедших друзьях. Корона стоила того, чтобы умереть за неё. Но не смог нарадоваться мирной жизни король Эдуард IV, не увидел, как вырос и возмужал его принц-наследник – умер бесславно в своей постели, до срока сражённый лихорадкой.

Герцог Глостер никогда не рвался к трону, как старшие братья. Он преданно сражался с именемкороля на устах, но никогда не просил короны для себя. И всё же Ричард сам вынул корону из рук племянника-принца и водрузил себе на голову. Он тоже готов был умереть за корону, как Эдуард, но никогда не думал, что так и случится. Упал, сражённый, Ричард III, скатилась корона с головы последнего Йорка к ногам Тюдора.

Угасли судьбы сотен людей, предания подёрнулись вековой пылью, и солнце Йорка давно уже не рождает тех, кто отдал бы жизнь за корону, как отдали они.

Три брата.

Три солнца Йорка.

Три неудачливых короля.

Роза белая, роза алая

Не умеющий падать не сможет подняться,

Не умеющий плакать не сможет смеяться,

Не терпевший страданий не сможет влюбиться,

Не свершавший грехов не сможет молиться. (с)

- Он хорош собой? - принцесса нервно закусывает губу. Её отражение в зеркале плывёт перед глазами.

- Он король.

Её мать, свергнутая королева, зорко присматривает за горничными – негоже, чтобы в такой день невеста разочаровала молодого Тюдора. Елизавета Вудвилл собственноручно украшает голову дочери золотой, усыпанной изумрудами, рубинами и топазами диадемой. Прежде эта диадема принадлежала самой вдовствующей королеве, а до неё – герцогине Йоркской, матери короля Эдуарда. Эта диадема – не просто украшение, это символ того, что это Йорки делают одолжение Тюдору, отдавая ему свою самую прекрасную розу, наследницу английского королевства. Её матушка держится так, словно они могли бы получить Англию себе одним движением руки, да только не хотят; на самом же деле брак Елизаветы с наследником Ланкастеров – единственное, что может спасти их семью от падения и вечного забвения. Драгоценная диадема ложится на чело Елизаветы терновым венцом, но она знает, что будь Генрих Тюдор даже уродлив, зол или безумен, ей всё равно стоять сегодня рядом с ним у алтаря, ведь она не более, чем разменная монета, которой уже скоро расплатятся за безопасность и благополучие её рода. Но девушка всё-таки хочет узнать о своём будущем супруге хоть что-нибудь прежде, чем она навсегда свяжет с ним свою судьбу. Что-нибудь, кроме того, что он победитель и что он…

- Он убил дядю Ричарда, - непрошенные слова срываются с её губ на секунду раньше, чем она успевает осознать свою ошибку.

Глаза королевы Вудвилл гневно сверкают – даже мутная гладь зеркала не может поглотить этот блеск ненависти.

- Предателя и убийцу!

Елизавета знает, что всё, о чём может думать её мать при упоминании короля Ричарда, это о своих сыновьях, которые никогда не увидят свадьбу своей сестры.

- И да благословит его Господь за это… - уже тише добавляет она.

Девушка молчит: матери вовсе не обязательно знать, что каждый день она возносит небу молитвы о своём отце, о своих маленьких братьях, и о своём дяде тоже. Он был добр к ней и её сёстрам, когда все отвернулись от бастардов короля и ведьмы, и этого Елизавета никогда не забудет.

Дверь в комнату распахивается, на пороге возникает сэр Эдвард Вудвилл, её дядя. Критично оглядывает племянницу, и глазах его вспыхивает гордость. Он подходит к Елизавете, берёт в руки её лицо, целует её в лоб, а затем, отстранившись, улыбается.

- Генри Тюдор должен благодарить небо не за корону Англии, а за нашу Элизабет.

- Надеюсь, он не забудет, что именно Элизабет принесла ему эту корону, - сухо произносит вдовствующая королева.

Елизавета знает, что это означает: будь на то её воля, её мать призвала бы под свои знамёна всех верных Йоркам людей, чтобы попробовать отвоевать трон Англии для дочери, которой он принадлежит по праву. Только её мать устала от горя и боли, у неё не осталось сил на борьбу; много месяцев она не мечтала ни о чём, кроме мести за погибших сыновей и безопасности для своих оставшихся в живых детей. И, когда нашёлся человек, который смог дать ей и то, и другое, она без раздумий отдала ему самое ценное, что у неё было.

- Пора.

И вот она идёт к алтарю Вестминстерского аббатства одна, как идут во время церемонии коронации короли и королевы. От дыма свечей слезятся глаза, поэтому Елизавета не может разглядеть в конце своего длинного, выстланного алым драгоценным ковром пути человека, который вот-вот станет её мужем. Молва говорит, что он красив, великодушен и храбр, истинная драгоценность своего рода, роза Тюдоров; но она давно привыкла не полагаться на мнение толпы, ведь эта толпа ещё недавно клеймила её бастардом. Прежде всего, принцесса замечает, что её суженый предстаёт перед ней и сотней гостей в короне – молчаливое напоминание о том, что он – король, повелитель всей Англии и каждой жизни в ней. И её, в том числе. Оказавшись рядом с Тюдором, Елизавета замечает его голубые глаз и светлые, с золотинкой, волосы; он статен и красив так, как она даже не смела надеяться. Что ж, может, звёзды и впрямь улыбнулись йоркской розе? Если он окажется ещё и добр, большего не стоит и желать.

Когда она подаёт ему руку, то обнаруживает, что пальцы его горячи и сильны, тогда как её тонкие, словно палочки, и холодные. Её пальцы дрожат, а его прикосновение твердо и надёжно. Король Генрих смотрит на свою невесту краем глаза и улыбается уголком губ, и губы Елизаветы сами собой растягиваются в смущённой улыбке. Над ними звучит величественная латынь священника, и плывёт тяжёлый ароматный дым кадильниц, но жених и невеста только заговорщически улыбаются друг другу. Они оба растеряны, оба пережили слишком много в своей жизни страданий и волнений. Елизавета понимает: что бы ни думали они друг о друге прежде, теперь их судьбы неразрывно связаны. Они должны доверять друг другу, оставить в прошлом всё дурное, что думали и чувствовали, ведь им предстоит вместе начать жизнь с чистого листа. Жизнь свою и жизнь их страны.

Их взгляды встречаются, когда король надевает на палец своей королеве массивное кольцо, запечатывающее их брак.

- Я боюсь, - вдруг откровенно шепчет ему девушка одними губами.

- Я тоже.

Только выходя из церкви, девушка замечает, что она украшена пышными гирляндами из алых и белых роз.

Рыцарь божий

Когда-то давно какой-то барон посвятил его в рыцари. Это было почётно, его родители гордились сыном, а друзья тогда устроили превесёлую попойку в честь приставки «сэр» к его имени. Тогда в жизни Уильяма Брертона ничего не изменилось: он продолжал появляться при дворе, флиртовать с дамами королевы, но ни одна из них на самом деле никогда не попадала в настоящую беду, разве только по собственной глупости, и спасать их Уильяму не хотелось. Мало-помалу воображаемые доспехи его рыцарства тускнели, его меч становился бесполезным и вот-вот мог заржаветь, а сам он и не помышлял ни о каких ратных подвигах, кроме турнирных.

А потом разразился скандал.

Нет, это был не скандал, это была самая настоящая беда, трагедия одной прекрасной женщины и целой страны. И вид несчастной, но гордой и несломленной Екатерины Арагонской затронул в его душе такие струны, о существовании которых сэр Уильям Брертон даже и не подозревал. Он стал презирать короля, способного променять эту благочестивую добрую королеву на вздорную девицу Болейн, хоть это и было кощунством и государственной изменой. Будучи слишком ничтожной фигурой, чтобы быть представленным опальной королеве и нижайше молить её наречь его своим рыцарем, защитником своей чести, Уильям отправился к послу императора Карла, надеясь быть ему полезным.

И месье Шапюи, конечно же, не преминул воспользоваться предложением полыхавшего гневом Уильяма. Он подозревал, что хитрый испанец просто искал того, чьими руками может устранить столь неприятную для его господина личность, как Анна Болейн, и был очень рад, что ему подвернулся такой глупый и благородный рыцарь. Но Уильяму было всё равно – его ненависть к Болейнам и королевской шлюхе, его любовь к королеве и поруганной королевскими псами католической вере граничила с безумием, и он чувствовал себя способным на всё. Не задумываясь, он дал клятву Юсташу Шапюи, а, значит, императору Карлу – предал своего короля; клятва была страшна, ведь он обещал бороться до смерти, не убоявшись угроз, пыток и казней. Ведь после смерти ему будет уготовано блаженство в Раю.

Несколько его попыток добраться до Анны Болейн обернулись неудачами, словно сам Дьявол то и дело отводил свою дочь от клинка или пистоля Уильяма. Королеву Екатерину услали, и она так и не узнала, что есть ещё в королевском дворце преданная ей душа, верный рыцарь, готовый ради её улыбки пойти на смерть. И руки Уильяма опустились. Он был готов бежать, укрыться в самом отдалённом поместье, когда король взял в жёны шлюху Болейн, тем самым защитив её от любого посягательства; больше Уильяму делать в этом насквозь прогнившем мире дворцовых интриг и лицемерия делать было нечего.

***

Слегка мутноватое стекло не скрывало прелестную картину: женщина у фонтана болтала с маленькой девочкой, как со взрослой, то и дело прижимаясь носом, губами, всем лицом к рыжеватым волосикам малышки. Губы наблюдавшего за ними Уильяма Брертона сами собой дёрнулись в улыбке. Больше всего эта женщина сейчас походила на Мадонну, и впервые его не передёрнуло от подобного сравнения, несмотря на то, что этой женщиной была Анна Болейн. Королева Анна – день и ночь окружённая своими камеристками, пажами, музыкантами и стражей; к ней не подберёшься, даже если ты подаёшь блюда ей и королю за обедом. Королева Анна стала подозрительной, пугливой и нервной; она ела только то, что попробовал король, но и тогда тщательно принюхивалась к пище и присматривалась к Уильяму, чем порядком раздражала своего венценосного супруга. Но Уильяму от её взглядов не по себе: ему казалось, что тёмные глаза королевы видят его насквозь, видят и крошечную склянку с ядом в потайном кармане его колета, которую он уже несколько раз тщетно пытался опорожнить в тарелку Анны.

И вот теперь, когда она не видела его, он наслаждался этой мимолётной властью, наслаждался возможностью смотреть на неё, выискивать слабые места в непробиваемой броне этой женщины. Но, сколько бы он ни смотрел, он не видел ведьму и отравительницу, о которой все говорили, не видел подлую интриганку, способную разорвать на клочки Англию ради собственного удовольствия. Перед ним была просто мать, счастливая от встречи со своим ребёнком, прекрасная молодая женщина, в чьих глазах за смелой, чуть вызывающей улыбкой затаился страх. Только теперь Уильям, всегда равнодушный к чёрным чарам этой женщины, понял, что заставляло всех мужчин от самого короля до последнего лакея желать защитить её и выполнить все её прихоти.

Уильям Брертон по-прежнему ненавидел Анну Болейн. Но впервые его ненависть показалась ему чем-то неправильным, почти постыдным.

***

Он хладнокровно, чётко и подробно отвечал на все вопросы, которые задавал ему мастер Кромвель, хорошо понимая, что каждый его ответ приближает его к плахе. Он легко, почти с радостью сознавался в том, чего никогда не видел, чего никогда – ну, может, за одним-единственным исключением – не желал. Уильям Брертон видел, как писец тщательно и торопливо, измазав все пальцы в чернилах, записывает его детальное признание, периодически краснея, бормоча что-то о пристойностях и осеняя себя крестным знаменем. Милорд Кромвель, напротив, был спокоен, как глыба, хотя и несколько удивлён бесстрашием узника. Но Уильяму на самом деле было страшно – а кто же не боится умирать? Но, едва страх начинал одолевать его, он вспоминал спасительное благословение Святейшего Отца и свою клятву чужому королю; он вспоминал Екатерину Арагонскую, которую безжалостно уморили, её несчастную дочь, которой грозила опасность, пока Анна Болейн была жива, и хитрое лицо Юсташа Шапюи. И слова признаний и разоблачений лились с его уст рекой.

На следующее утро они все предстали перед судьями – любовники королевы, мнимые и настоящие. Они все тряслись от страха и молились, и лишь Уилям Брертон оставался твёрдым и спокойным под их изумлёнными, безумными от ужаса неминуемого приговора взглядами. Он знал, что умрёт, непременно умрёт, страшно и в великих муках, но знал он так же, что вместе с собой утащит в могилу и бесчестную королеву. Это придавало ему сил.

Он мог бы спасти её и себя, одним-единственным словом. Они, конечно, потащили бы его на дыбу и выдернули бы ему ногти клещами, пытаясь вернуть его к прежним показаниям, но Уильям смог бы быть таким же твёрдым в своей правде, каким был в своей лжи. Но он был рыцарем, рыцарем одной погубленной королевы, рыцарем Бога, благословленным самим Папой Римским. А рыцарям не пристало так легко отрекаться от своих клятв.

О женщине с ребёнком у фонтана Уильям Брертон приказал себе не вспоминать.

Сёстры

Ночь над Лондоном полнилась радостным перезвоном колоколов. На улицах люди поздравляли друг друга, на площадях горели костры и разливали дармовое вино по приказу короля, а дворец гремел звуками музыки, топотом танцующих, смехом и шумными тостами за здравие принца, Его Величества и королевы Джейн. Принцесса Мария окончила молиться и, перекрестившись, поднялась с колен. После двух дней страшного бдения подле родильного ложа королевы у принцессы болела спина и ноги, а ужасные крики несчастной королевы всё ещё стояли в ушах, но Мария была счастлива. Счастлива за отца, который, наконец, получил то, что так неистово желал, за Англию, за саму себя.

- А мне позволят взглянуть на принца? – принцессу Елизавету почти не было видно из-за вороха подушек и одеял, но голосок девочки звучал неожиданно бодро для такого позднего часа.

- Конечно, - улыбнулась Мария. Звон колоколов вызывал в ней уверенность в будущем – то, чего она уже давно не ощущала. Но, вместе с тем, принцессе было грустно, и эта грусть лишь усиливалась при взгляде на сестру: они обе стали разочарованием короля, по ним так не гремел гордый колокольный звон. – И Его Величество желает, чтобы ты присутствовала на крестинах.

- Он правда этого хочет?

- Правда.

Мария откинула одеяло и забралась в постель. Елизавета тотчас прижалась к боку сестры, и девушка, в свою очередь, обвила рукой плечи малышки. Когда-то она ненавидела эту девочку, но сейчас понимала, что та ненависть была лишь отголоском того, что чувствовала Мария к матери Елизаветы. Теперь… они обе были сиротками, бастардами, и юная принцесса успела полюбить свою младшую сестру. Она и новорожденного принца успела полюбить, лишь мельком взглянув на его крошечное личико. Но Эдуард принадлежал королю и всей Англии, а Елизавета – лишь ей одной.

- Но его любят больше, да? – в голосе девочки зазвучала грусть.

Девушка скосила взгляд на сестру. Подняв взгляд, Елизавета ждала от неё ответа с серьёзностью, которой сложно было ожидать от четырёхлетнего ребёнка. Как и сама Мария, её сестра повзрослела слишком рано; вечная разлука с матерью, пренебрежение отца и бедность, которую она познала в куда более юном возрасте, нежели Мария, наложили неизгладимый отпечаток на нежное сердце. Что она должна была сказать сестре? Новорожденный Эдуард был солнцем Англии, светочем, чьего появления на свет страна и король ждали, затаив дыхание, долгие годы. Всеобщее обожание было даровано ему по праву рождения, тогда как они… Многие любили принцесс, но многие и видели в них угрозу спокойствию в королевстве. Теперь, когда родился Эдуард, они будут жить в его тени, но в мире и любви. Елизавета, снедаемая нетерпением, дёрнула сестру за оборки ночной рубашки.

- Он важнее, - со вздохом пояснила девушка. – Он важнее, потому что он мальчик и будущий король.

Рыжие волосы девочки разметались по подушке, когда она несогласно мотнула головой. Девочка надула губки.

- Это неправильно. Он ничем не лучше нас.

Серьёзность Елизаветы позабавила Марию. Она рассмеялась и поцеловала сестру в лоб.

- Только не говори этого королю, - им было трудно вернуть Елизавете расположение короля после всего, что натворила Анна Болейн, но если эта воинственная крошка скажет отцу что-то подобное, все труды Марии и доброй королевы Джейн пойдут прахом.

- Ладно, - вдруг согласилась девочка. А затем крепко обняла старшую сестру: - я люблю тебя, Мэри.

Старшая принцесса сжала её в ответном объятии. Это было так странно: любить кого-то, кто не предаст, кто настолько искренний и тёплый. Все, кого Мария любила когда-то, ушли или предали, но Елизавета была прямо здесь, с нею, прижималась к ней тёплым телом под одеялом, и мягкие волосы девочки щекотали кожу Марии. Это чувство было почти неизведанным, но приятно грело душу и уставшее от разочарований сердце молодой принцессы. Закрывая глаза, она помолилась Господу о том, чтобы это никогда не кончилось.

***

Елизавета прямо встретила полный враждебности взгляд сестры. Она стояла перед нею в Уайтхолле, как на судилище – впрочем, сейчас её действительно судили, и приговор обещал быть не столь мягким, как если бы за вынесение его взялись юристы. Не было нужды отпираться или приводить доказательства её невиновности: кто-то из мятежников по пути на эшафот во весь голос вознёс ей хвалу, и этого хватило, чтобы подозрения, чьи семена давно были брошены в душу королевы Марии, проросли и пустили крепкие корни. Теперь немилость, тюрьма или смерть грозили слишком многим в королевстве, но, прежде всего, Елизавете.

Близоруко щурившиеся глаза Марии были холодны. Её возлюбленный муж отплыл на родину, и это не улучшило настроения правительницы. Если бы Филипп был здесь, он бы вступился за опальную принцессу, но, возможно, это лишь ухудшило бы положение Елизаветы: ревность Марии была непредсказуема. Иногда ей казалось, что сестра ревнует к ней не только собственного мужа, но и всю страну. Елизавета была молода, красива, её любили лорды и простолюдины, но Богу она молилась по-другому, и Мария прошла через боль и унижения, чтобы Елизавета появилась на свет. Когда-то старшая сестра забывала об этом, жалея маленькую сироту, но теперь вспоминала всё чаще и чаще.

- Подите прочь, - тихий голос королевы был полон едва сдерживаемого гнева и неприязни. Стоило Елизавете, как и остальным, сделать шаг назад, как Мария жестом остановила её: - а ты останься.

Сердце дробно застучало в груди принцессы – подобное внимание царственной сестры в такой момент, как этот, было не слишком желательным. Но Елизавета повиновалась. Дождавшись, пока последний придворный покинет зал и закроет за собой дверь, королева поднялась с трона и подошла к сестре. Она была ниже Елизаветы, и та предусмотрительно присела в реверансе при приближении Марии. Их глаза оказались вровень, и принцессе понадобилась вся её выдержка, чтобы не отвернуться, чтобы не видеть этого тёмного огня в глазах сестры.

- Хочешь сказать, ты не причём? – протянула она. – Тогда почему осуждённые выкликали твоё имя и просили толпу помолиться не о них, как требует обычай, а о твоей?

- Не могу знать, Ваше Величество, - смиренно ответила Елизавета.

Мгновение молчания Марии дало Елизавете надежду на то, что опасная вспышка гнева миновала. Но она ошиблась. Ноги дрожали от усталости, и невольно принцесса выпрямилась и теперь глядела на Марию сверху вниз.

- Не можешь знать?! Ты всегда хотела занять престол, не так ли? Как и твоя проклятая людьми и Богом мать, ты всегда считала, что достойна трона Англии больше чем я, больше, чем наш брат! Верно?!

- Ваше Величество, вы не должны так говорить… - имя матери в устах сестры ожгло сердце, словно ударом хлыста.

Мария нахмурилась.

- Не должна? – недоверчиво переспросила королева. – Не должна? Ты, отродье певца и шлюхи, милостиво пригретое на груди моим добрым отцом, ты будешь говорить своей королеве, что она чего-то не должна?! – Мария сорвалась на крик и сжала кулаки.

Елизавета отступила в страхе перед королевским гневом. Она не могла ничего ответить сестре на оскорбления, не ухудшив собственное положение, а ненависть, которой полыхал взгляд Марии и сочились её слова, пригвоздила её к месту. Мысленно принцесса наполнила себе, что знаменитая тюдоровская вспыльчивость, что так роднила её с сестрой, сейчас может привести её прямиком на эшафот. Ей стоило помнить, всегда помнить о том, что Мария ненавидела её с того момента, как Елизавета появилась на свет, что всегда считала её своей соперницей и врагом, а не членом своей семьи, что краткий период их счастливой дружбы и тепла между ними был лишь удивительным нечаянным подарком судьбы, отсрочкой, после которой ненависть ощущалась лишь острее. Она и была тем единственным, что роднило сестёр.

- Ты молчишь! – изумлённо и, вместе с тем, возмущённо прошептала Мария. – Ты даже не пытаешься оправдаться!

Принцесса прикрыла глаза. Она знала, что холод, которым обдало королеву её вежливое молчание, убьёт последние ростки добрых чувств Марии к ней. Если только королева сама не вытравила их своими подозрениями и ревностью.

- Убирайся! – этот возглас заставил Елизавету поднять ресницы и посмотреть на сестру. Губы Марии дрожали, словно её собственные слова причиняли ей боль, но решимость, написанная на лице королевы, не оставляла сомнений в искренности её слов. – Убирайся и больше никогда не попадайся мне на глаза! Ты не получишь ни трон, ни Англию – ничего! Я уж об этом позабочусь. И, если ты ослушаешься меня и вернёшься ко двору… - вместо продолжения она крепко стиснула челюсти.

Елизавета хорошо знала это выражение лица: часто видела его у Марии, ещё чаще – у отца, а иногда теперь и в зеркале. Оно означало непреклонную решимость и уверенность в своих словах. Сейчас оно означало, что в сердце королевы Марии Тюдор не осталось ни грана нежности к младшей сестре.

Принцесса склонилась, повинуясь. Не дожидаясь, пока Елизавета покинет тронный зал, королева быстро пересекла комнату и тяжело уселась на трон, вцепившись пальцами в подлокотники. Елизавета же тихо вышла и едва сдержалась, чтобы не привалиться к стене за дверями тронного зала, ища мгновения отдохновения на глазах у любителей посплетничать. Но всё же ей удалось сохранить горделивую осанку и почти равнодушное выражение лица. Не следовало никому знать, что следующая встреча для одной из сестёр будет означать смерть.

Не следовало никому знать, как это больно, когда любовь перерождается в ненависть.