Королевские сестры

Королевские сестры

Джин Плейди

МУЖ ДЛЯ АННЫ

Принцесса Анна, с юных лет не привыкшая спешить, медленно шла по шпалерной зале Сент-Джеймсского дворца, мечтательно улыбаясь шелковым полотнам, изображавшим любовь Венеры и Марса, которые были недавно вытканы для ее дяди-короля. В лифе ее платья была спрятана записка; она уже несколько раз ее перечитала и теперь несла в свои покои, чтобы прочесть снова.

«Венера и Марс! — думала она. — Богиня и бог, великие любовники». Но она была уверена: таких влюбленных, как Анна Йоркская и Джон Шеффилд, граф Малгрейв, — Принцесса и Поэт, — еще не бывало на свете.

Ее губы шевелились, повторяя написанные им строки:

«Из всех живущих я возлюбил ту, что всех прекрасней, нимфу, парящую над остальными. И вот мы затмили самих небожителей: она — красотой, а я — любовью».

Никто не смог бы написать о Венере прекраснее, чем Джон Шеффилд написал о ней.

Что же сталось с Венерой и Марсом? — лениво подумала она. Анна никогда не вникала в уроки; стоило лишь пожаловаться на боль в глазах или головную боль, как занятия тут же прекращались. Мария — милая Мария! — предупреждала, что однажды она пожалеет о своей лени, но Анна еще ни разу не пожалела, всегда предпочитая невежество усилию. Все ей потакали, куда больше, чем бедняжке Марии, которую силой выдали замуж за этого ненавистного принца Оранского. Анне стало тоскливо при воспоминании о заплаканном лице Марии. Милая сестра Мария, которая всегда учила уроки и была хорошей девочкой; и какова же ее награда? Изгнание из родной страны, разлука с семьей и брак с этим мерзким коротышкой, Оранжем, как его звали, а чаще — Калибаном, голландским чудовищем.

Искусно изваянная тюдоровская арка над камином хранила память еще об одной паре влюбленных, чьи сплетенные инициалы — «H» и «A». Генрих VIII и Анна Болейн не сохранили верности друг другу. Мысль была и впрямь безрадостная, но принцесса Анна имела привычку отмахиваться от всего неприятного.

Она вышла из шпалерной залы и направилась в свои покои. Обрадовавшись, что никого из фрейлин не оказалось на месте, она села у окна и извлекла записку.

Скоро весь двор будет читать это стихотворение, но никто не догадается, что эти строки посвящены ей. Все будут говорить: «Малгрейв слагает прелестные стихи». И знать будет лишь она одна.

Но так будет не всегда. Зачем им скрывать свою страсть?

Отец всегда был к ней снисходителен, и она предпочитала верить, что так будет и впредь. Дядя тоже, но в дело могла вмешаться государственная политика — как это уже случилось с Марией.

Анну вдруг охватил страх при воспоминании о том ужасном дне, когда к ней пришла Мария, растерянная, словно лунатик.

— Анна, меня заставляют выйти замуж за нашего кузена Оранжа.

Государственные интересы! Долг принцессы! Эти слова означали, что беззаботной жизни пришел конец. Снисходительный отец и добрый дядя были все же герцогом Йоркским и королем Англии, а государственные интересы должны были стоять выше родственных чувств.

Анна отказывалась даже думать о неудаче. Эта черта ее характера часто выводила Марию из себя. Анна верила в то, во что хотела верить, и потому сейчас она верила, что ей позволят выйти замуж за Малгрейва.

Добравшись до своих покоев, она сразу же подошла к окну и, как и ожидала, увидела его внизу, во дворе. Он мерил шагами двор, надеясь хоть мельком ее увидеть.

Они улыбнулись друг другу. «Он самый красивый мужчина не только при дворе дяди, — подумала Анна, — но и во всем мире».

«Подожди!» — одними губами прошептала она. Разумеется, он не мог ее услышать, но, повинуясь чутью влюбленного, все понял.

Она отошла от окна, накинула плащ и надвинула на голову капюшон, чтобы ее не узнали. Не спеша, она спустилась во двор.

Он подбежал к ней и схватил ее за руки.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказала она.

— Но нам нужно поговорить.

Она кивнула и увлекла его в нишу в каменной стене, где их не было видно никому, кто пересекал бы двор.

— Мои стихи... — начал он.

— Они прекрасны.

— Ты поняла, что означают эти строки?

— Думаю, да, — ответила она.

Он процитировал:

— «А потому Они, не стерпев, что смертные их превзошли, вознесли ее к себе. И оставили меня, несчастного, здесь, внизу».

— Звучит так, будто она умерла, — сказала Анна.

— Это символ. Я не смею сказать правду. Ты так высоко... ты принцесса. На что мне надеяться...

— Надежда должна быть всегда.

— Ты не можешь... ты хочешь сказать...

— Я думаю, они хотят, чтобы я была счастлива.

— И ты будешь счастлива?

Анна никогда не утруждала себя тем, чтобы скрывать свои чувства; она всегда была донельзя откровенна.

— Я хочу выйти за тебя замуж, — сказала она.

У Малгрейва от радости и удивления перехватило дыхание.

Брак с принцессой Анной! Эта мысль, конечно, приходила ему в голову, но он едва смел на это надеяться. Ведь если у Карла не будет законных детей — а на то было похоже, — и у Якова не родится сын, что тоже весьма вероятно, и Мария останется бездетной, что ж, тогда придет черед принцессы Анны. Перспектива была ослепительной. Жениться на королеве Англии! Она не была высокомерной; стоило лишь взглянуть на это свежее, румяное лицо, на глаза, которые из-за давней детской болезни придавали ей беспомощное выражение, на фигуру, уже носившую следы любви к застольям, чтобы понять: ее безмятежный вид был точным отражением ее натуры. Она будет покладистой, ленивой — удобной женой, даже став королевой.

Неудивительно, что он был влюблен в Анну.

Он покачал головой.

— Они никогда этого не позволят.

Она нежно ему улыбнулась.

— А если я буду умолять...

— Ты пойдешь на это?

— Ради тебя, — ответила она.

Он притянул ее к себе и поцеловал, почти с изумлением. Она была восхитительна — нежная, покорная, откровенно обожающая, и при этом — принцесса! Он, разумеется, был человеком весьма честолюбивым, но такая удача казалась невероятной. Нельзя позволить ей внушить ему ложную надежду, будто пожениться будет легко.

Как приятно, когда честолюбие и удовольствие так удачно сочетаются. С тех пор как он стал камер-юнкером при отце Анны, он наблюдал за королевской семьей с близкого расстояния и потому прекрасно знал об их слабостях. Вся страна знала

Малгрейв служил на флоте, воевал против голландцев и получил чин капитана кавалерийского эскадрона. Герцог Йоркский был к нему расположен; но какова будет его реакция, когда он узнает, что Малгрейв метит в мужья его дочери?

Глядя в нетерпеливое лицо семнадцатилетней Анны, он понимал: она слишком простодушна — или слишком упряма в своем желании настоять на своем, — чтобы осознать все огромные трудности, что их ждут.

Он схватил ее за руки.

— Мы должны быть осторожны, — сказал он.

— О да. Мы должны быть осторожны.

— Это должно остаться нашей тайной... пока что.

Она это поняла.

— Будет плохо, если Его Величество узнает о наших замыслах.

— Он всегда был так добр ко мне, — сказала она.

Да, добр. Доброта была второй натурой короля. Он улыбнулся бы Анне, похлопал бы ее по руке, сказал бы, что восхищен ее возлюбленным, и немедленно принялся бы устраивать для нее государственный брак. В одном Анна была немного похожа на дядю. В их натурах была леность, заставлявшая обоих жаждать спокойного существования и быть готовыми почти на все ради его достижения.

В то время Карл был не слишком доволен графом Малгрейвом, поскольку знал, что тот способствовал раздору между Яковом и незаконнорожденным сыном короля, герцогом Монмутом. Карлу стало трудно выслать из страны брата, не отправив в изгнание и Монмута, так что и Монмут был сослан. Карл понимал эту необходимость, но помнил, что Малгрейв помог обострить отношения между двумя герцогами, и, узнав о его величайшем из всех честолюбивых замыслов, мог решить, что был с ним слишком снисходителен.

Малгрейв ломал голову: как внушить Анне крайнюю осторожность, но при этом не дать ей и мысли допустить, что брак между ними невозможен? Такая податливая с ним, она будет так же послушна и другим; и если ей укажут, что ее муж — иноземный принц, неужели она лишь безмятежно улыбнется и примет свою судьбу?

— Но вы понимаете, моя принцесса, что мы должны быть очень, очень осторожны...

Он осекся и ахнул: в нишу кто-то шагнул.

— Ах, мадам, я вас обыскалась! — раздался довольно резкий голос.

Малгрейв пришел в ужас. Его застали с принцессой Анной в объятиях. Но Анна лишь рассмеялась.

— Это всего лишь Сара, — сказала она. — Милая моя Сара, как ты меня напугала!

— Прошу прощения, мадам. Но я сочла своим долгом вас предупредить. Вы ведете себя несколько неосмотрительно.

— Мы думали, здесь нас никто не увидит.

— Я увидела.

— О, но от тебя, Сара, ничего не укроется. — Анна улыбнулась своему возлюбленному. — Джон, — мягко продолжала она, — все хорошо. Это моя лучшая подруга, она желает мне только добра. Сара, вы ведь и сами счастливы в браке, вы поймете.

— Я понимаю, мадам, но в то же время я трепещу.

— Трепещете! Вы, Сара! Да когда вы вообще трепетали?

— За себя — никогда. За вас, мадам... часто.

— Видишь, Джон, какая она мне подруга? Мне воистину повезло иметь двух таких... друзей. Джон говорил мне, Сара, что мы должны быть очень осторожны, чтобы не выдать себя. Что скажете?

— Скажу, что он прав, — ответила Сара. — И лучший способ, мадам, если позволите, — не обниматься во дворах.

— Мы хорошо спрятались.

— Хм, — резко бросила Сара. Она взглянула на Малгрейва снизу вверх. — А вы молчите, милорд.

— Сударыня, вы, кажется, и сами прекрасно поддерживаете разговор.

Анна с нежностью переводила взгляд с одного на другого.

— Знайте, я хочу, чтобы вы двое стали друзьями.

— Всякий, кто друг мадам, — и мой друг, — произнесла Сара.

— Это большое облегчение, — вставил Малгрейв.

— А теперь, — продолжала Сара, — я думаю, мадам, мне следует проводить вас в ваши покои. Я покараулю, пока вы попрощаетесь.

С этими словами она повернулась к ним спиной, и на мгновение они прижались друг к другу.

— Джон, — прошептала Анна, — что нам делать?

— Ничего... пока, — ответил он. — Нам нужно придумать способ.

— Да, Джон. Придумай способ... но придумай скорее.

— У меня в жизни лишь одно желание.

— И у меня.

Сара, не поворачивая головы, сказала:

— Кажется, я слышу шаги. Лучше уходить.

Влюбленные еще несколько секунд тоскливо смотрели друг на друга, затем Джон отпустил руку Анны, и она подошла к Саре.

Малгрейв смотрел, как две молодые женщины скрываются во дворце.

***

В покоях принцессы Анна рассказывала Саре о своей любви к Малгрейву. Сара была недовольна; она узнала об этом благодаря собственным неутомимым усилиям — от нее вообще редко укрывалась хоть какая-то интрига, — но ее встревожило, что Анна ей не доверилась. Это было так не похоже на принцессу — скрывать от нее свои тайны.

Хотя Сара была фрейлиной герцогини Йоркской, она постоянно находилась в обществе принцессы Анны, и до того, как Малгрейв очаровал принцессу, Сара была для нее важнее всех на свете. Сара была уязвлена, но не подала виду. Высокомерная и властная со всеми остальными, с Анной она вела себя осторожно.

«Глупышка! — думала Сара. — У ее сестры Марии есть муж, у меня есть муж, значит, и ей нужен. Ей всегда нужно было подражать, своего-то ума нет».

И вот она вздумала влюбиться в графа Малгрейва — честолюбца, каких еще поискать. А Сара не собиралась терпеть честолюбцев возле принцессы, особенно тех, кто мог бы обрести большее влияние, чем Сара Черчилль.

Сейчас она ей этого не сказала; вместо этого она сделала вид, что рада.

Анна объясняла, как полюбила его с первого взгляда.

— И то, что его звали Джон... как твоего дорогого мужа... расположило меня к нему, Сара.

— Ах, мадам, вы всегда хотите делать так, как я.

— Мария тоже говорила, что я ей подражаю. Увы, больше я не могу подражать моей дорогой сестре.

— Да и не стоит, мадам, ведь принцесса Оранская теперь только и делает, что плачет.

— Бедная, бедная Мария, замужем за этим мерзким созданием.

— Калибан! — ядовито бросила Сара.

— Мне жаль Марию, — сказала Анна, и ее губы задрожали.

—

— В этом не будет нужды, — самодовольно ответила Анна. — Мария это уже сделала. Думаю, я смогу убедить отца позволить мне выйти замуж по любви.

— Это будет зависеть не от вашего отца, — мрачно напомнила ей Сара. — Вспомните, в каком он положении.

— Бедный папа!

«Бедный папа, как же! — подумала Сара. — Его будущее весьма туманно». Если Билль об отводе пройдет и его лишат трона, то, если у него не родится сын, придет черед Марии. А после нее... Анны.

Сара была из тех женщин, что должны пробивать себе дорогу в жизни собственным умом, и она постоянно благодарила Бога за то, что ум этот был острым. Ей приходилось бороться за себя и за своего Джона, и она собиралась занять для них такое положение, которому будет завидовать вся страна. И она, и Джон достигли своего нынешнего многообещающего положения благодаря большой удаче; теперь нужно было трудиться, чтобы его удержать.

Джон поступил мудро, выбрав ее в жены, и она тоже сделала мудрый выбор. Она сделает его величайшим полководцем в мире, да, и заставит весь мир признать его таковым.

Но для этого нужно было очень осторожно вести игру жизни, понимать цену своей удаче и пользоваться ею.

Сара была слегка потрясена, когда поняла, как далеко зашла история с Малгрейвом. Не то чтобы она была встревожена — она была уверена, что дальше дело не пойдет. Хотя бы потому, что она, Сара Черчилль, этого не позволит.

— Впрочем, — продолжала Сара, — король добр к влюбленным.

— О, Сара, — рассмеялась Анна, — как вы правы! Таким ему и следует быть.

— Но, — сурово добавила Сара, — пока вы должны быть осторожны. Это не должно заходить дальше писем и редких встреч в чьем-либо присутствии.

— В вашем, Сара, разумеется.

— Больше вам доверять некому.

— О, Сара, как чудесно, что вы обо мне заботитесь! Все будет хорошо, я уверена. А ведь они могли выдать меня за этого ненавистного Георга, который, по-моему, ничуть не лучше — или почти не лучше, — чем Оранж бедной Марии.

«Принц Георг Ганноверский!» — подумала Сара. Она встревожилась, когда возникла такая вероятность. Ей не понравился этот маленький немец, не знавший ни слова по-английски и, казалось, не собиравшийся его учить. Низкорослый, с неотёсанными манерами.

«Фу!» — Сара содрогнулась. И какое место нашлось бы для Джона и Сары Черчилль в Ганновере? Она была рада, что из этого ничего не вышло.

— Пренеприятный человек! — пробормотала она.

Затем она вспомнила, что Анна и тогда была вполне покладиста. Конечно, Малгрейв еще не появился на сцене, но Анна не выказала ни малейшего отвращения, хотя это создание было так отталкивающе и увезло бы ее в Ганновер.

Анна легко приспосабливалась. Вот почему она была идеальной госпожой для честолюбивой женщины. Служить! Нет, гордая Сара была не из тех, кто служит. Она хотела направлять свою госпожу так, чтобы та отдавала все лучшее Саре Черчилль, чтобы Сара могла употребить это на благо Джона, а их хитроумная чета стала бы самой могущественной в мире.

Она служила даже не Анне, а Марии Моденской, герцогине Йоркской, так что в Ганновер с принцессой не поехала бы. Да и не собиралась — хотя с такой непопулярностью герцога и герцогини, которых то и дело изгоняли из Англии, будущее виделось смутно. Если бы герцог Йоркский стал королем, было бы выгодно служить его жене; а служба у Анны могла означать, что тебя отправят куда угодно, если она выйдет замуж за иностранца, — как принцессу Марию отправили в Голландию.

Играть в эту игру было сродни ходьбе по канату, но Сара знала, что дойдет до конца.

— Пишите свои любовные письма, — сказала Сара. — Я позабочусь, чтобы их доставили. А потом... со временем... мы должны будем придумать план.

Анна бросилась в объятия подруги.

— Я думаю о том, скольким я вам обязана, Сара, — произнесла она.

Сара же подумала: «Она растолстела как никогда».

Оставшись одна, Сара тут же задалась вопросом, как лучше всего положить конец этому злосчастному роману. Во-первых, ей претила сама мысль, что Анна может быть влюблена в кого-то сильнее, чем в нее, Сару; а в том, что она попросту одурманена Малгрейвом, сомнений не было.

«Этот брак совершенно нелеп! — сказала себе Сара. — Любой, кроме моей глупышки Анны, это понимает. Что до Малгрейва, то он, бедняга, решил побороться за власть. И вот, один ослеплен честолюбием, другая — любовью, и они, чего доброго, готовы сражаться за то, что называют своей любовью».

— Любовь! — вслух произнесла Сара. — Вздор!

Да и когда это Анна за что-нибудь сражалась? Нет, Анна пойдет за тем, чей совет окажется весомее, — и Сара не сомневалась, кто это будет.

Она с огромным удовлетворением оглянулась на свой жизненный путь и напомнила себе, что это лишь начало.

Когда они с сестрой Фрэнсис были юны, казалось, у них нет ни единого шанса попасть ко двору. А теперь вот она, прочно здесь обосновалась, близкая подруга принцессы Анны, которая однажды может стать (и Сара была полна решимости этого добиться) королевой Англии.

Но если эта глупая толстуха начнет крутить романы с первым же смазливым мужчиной, кто знает, в какие беды это ее заведет? И если Анна совершит ошибку с замужеством, как это скажется на Саре Черчилль?

Нечасто дочери простого сквайра удавалось получить место в королевских покоях. Но им с Фрэнсис это удалось. Мать говаривала, что они родились под счастливой звездой, но Сара всегда резко отвечала, что то, что другие зовут удачей, на самом деле — плод упорного труда и хитроумного расчета тех гениев, что ее добились.

Оглядываясь назад, Сара решила, что была предназначена для великих свершений. Она родилась во время возвращения Карла II в Англию. Она часто улыбалась, думая о всеобщем ликовании на улицах, о гирляндах, устилавших булыжные мостовые, о звоне колоколов и пылающих кострах, о процессиях — о той радости, что пришла на смену долгому пуританскому правлению, и Англия снова готовилась веселиться. Все это творилось на улицах, а в маленьком домике в Холиуэлле, недалеко от Сент-Олбанса, на свет появлялась Сара Дженнингс.

Саре нравилось думать, что все колокола звонили по ней, что все ликование было из-за того, что в мир пришла Сара.

Казалось невероятным, что они с Фрэнсис попали ко двору. Их отец умер, а мать опозорила себя, гадая на картах и объявив себя провидицей. Но Дженнингсы были богаты во время Гражданской войны и потеряли состояние, сражаясь за роялистов; поэтому им полагалась некая компенсация, и простой способ отплатить за службу — найти два места при дворе для дочерей.

Фрэнсис прибыла ко двору с матерью в качестве компаньонки, и там герцог Йоркский немедленно влюбился в девушку, которую всегда считали красавицей в семье. Но Фрэнсис не собиралась ему уступать и устроила скандал, «случайно» уронив несколько любовных писем герцога к ногам его ревнивой супруги. После этого герцог оставил ее в покое.

Пока Фрэнсис с матерью наслаждались придворной жизнью, Сару оставили на попечение слуг в доме в Сент-Олбансе. Никто не счел нужным дать ей хорошее образование; да и сама Сара решила, что оно ей ни к чему. Книги ее не интересовали, и она верила, что способна научиться всему необходимому без посторонней помощи. Она была полна решимости править всем домом, что ей и удавалось, когда рядом не было ее матери, обладавшей схожим нравом и вечно с ней конфликтовавшей.

Фрэнсис воспользовалась своими возможностями, вышла замуж и стала леди Гамильтон. Со временем настал черед Сары, и она прибыла ко двору, чтобы стать фрейлиной в доме Марии Моденской, которая после смерти первой герцогини Йоркской стала второй.

Вскоре Сара с матерью начали ссориться. Сара заявила, что если мать останется при дворе, то она его покинет, и в результате миссис Дженнингс попросили удалиться. Но та в ответ пригрозила, что если уйдет, то заберет с собой и Сару. Сара, быстро смекнув, что беспокойное семейство Дженнингсов рискует быть изгнанным со двора, тут же с матерью примирилась, и обе остались.

Ей повезло попасть на службу к Марии Моденской, недавно ставшей второй женой герцога Йоркского.

Первая герцогиня была женщиной, которой Сара не могла не восхищаться, ведь та, вопреки всему, вышла замуж за герцога Йоркского, предполагаемого наследника короны. И это она, простолюдинка! Но она слишком любила поесть и священников, а потому стала слишком толстой и слишком набожной; а когда этой религией был католицизм, в протестантской стране это явно не шло на пользу. Ее удача отвернулась от нее: в груди у нее обнаружили злокачественную опухоль, и, подарив герцогу Йоркскому двух дочерей, Марию и Анну, — и еще нескольких детей, которые не выжили, — она умерла. Принцесс воспитывали в Ричмонде под надзором леди Фрэнсис Вильерс, которая присматривала за ними, своим собственным выводком дочерей и еще несколькими девочками, отобранными разделить с ними детство. Сара стала одной из них.

Какая огромная удача! Сара выбрала в подруги Анну, сразу поняв, что с Марией такого успеха ей бы не добиться, — та была совсем не похожа на ленивую, покладистую Анну. Мария была сентиментальной девочкой, лениво грезящей наяву, и потому величайшим потрясением в ее жизни стало известие, что в пятнадцать лет она должна выйти замуж за принца Оранского.

Сара очень скоро стала важной фигурой в королевских детских, хотя Элизабет Вильерс — старшая из дочерей Вильерс — была очень хитра и, как видела Сара, единственной, за кем стоило присматривать. И как же она была права, ведь если верить слухам, Элизабет Вильерс уже нашла дорогу в постель Калибана, и, учитывая, что голландское чудовище было холодно и, как многие поговаривали, едва ли не импотентом, достижение Элизабет было весьма значительным.

Потом в Сару влюбился Джон Черчилль. Сара была достаточно красива, черты ее лица были четко очерчены, а в ее роскошных золотых волосах играл рыжеватый отблеск, — но ее властные замашки отпугивали большинство молодых людей. Тем лучше, — мрачно думала Сара. Ей не нужен был союз ни с тем, кого легко напугать, ни с тем, кто посмел бы ее недооценить. Джона, однако, привлек именно ее характер.

Джон, как и Сара, был авантюристом; они оба это осознавали, и это знание лишь усиливало их взаимное влечение. Он был сыном сэра Уинстона Черчилля, сельского дворянина, который, как и многие, потерял состояние, сражаясь за роялистов. Казалось, надежды вернуть это состояние почти не было, пока дочь сэра Уинстона, Арабелла, отнюдь не красавица, не упала с лошади в присутствии герцога Йоркского и его свиты. Ноги Арабеллы оказались на диво белы и хорошо сложены, и герцог Йоркский случайно мельком их увидел, когда она лежала на земле. С падением Арабеллы фортуна Черчиллей начала восходить, ибо ее не пришлось долго уговаривать стать любовницей герцога; а поскольку она была проницательнее тех дам, которых обычно выбирал Яков, она вскоре начала извлекать огромную выгоду не только для себя, но и для других членов своей семьи. Среди прочего был и офицерский патент для Джона в армии. Это было начало. Вскоре Джон стал смотрителем гардероба в доме герцога.

Джон, слывший повесой, привлек внимание любовницы короля, Барбары Вильерс, графини Каслмейн, и при дворе часто рассказывали одну историю. Говорили, будто король застал Черчилля со своей любовницей, и тому пришлось нагим выпрыгнуть из ее постели в окно, чтобы поспешно скрыться во дворе. Карл, подбежав к окну, успел разглядеть беглеца и крикнул ему вслед, чтобы тот не боялся: он прощен, ибо делает это ради куска хлеба. И правда, Джон принял от Барбары пять тысяч фунтов. Познавший нужду, Джон обращался с деньгами очень бережно и на четыре с половиной тысячи фунтов приобрел аннуитет, приносивший ему пятьсот фунтов в год.

Он был на десять лет старше Сары, но, едва встретившись, без памяти в нее влюбился. Чувство его было явно подлинным, ведь Сара была бедна. Что до Сары, то она мечтала о блестящей партии, но внезапное влечение оказалось непреодолимым, и они оба сразу поняли, что не будут счастливы друг без друга. Сара знала о репутации Джона, но не сомневалась в своей способности заставить его оставить распутство и стать добродетельным мужем, ибо Сара никогда не сомневалась в своих способностях. Поэтому она отмахнулась от всех рассказов о его скандальной жизни. Она твердо решила: после свадьбы никаких амурных похождений не будет. Но, хотя она всерьез подумывала о браке с Джоном, она не выказывала ни малейшего рвения, а когда услышала, что сэр Уинстон против женитьбы сына на этой бесприданнице Дженнингс, она заявила, что не считает такой уж великой честью войти в семью Черчиллей, которая, хоть и добилась

Джон, обезумев от мысли потерять ее, сказал, что готов пойти против воли семьи, и умолял ее выйти за него замуж — тайно. Сара обдумала это и, решив, что как только брак станет свершившимся фактом, Черчиллям придется его принять, согласилась.

Так в восемнадцать лет она стала миссис Джон Черчилль, а Джону было двадцать восемь. Она тут же отправилась к итальянской герцогине Йоркской и призналась в содеянном, встретив, как и ожидала, лишь сочувствие. Так брак несколько месяцев оставался в тайне, но затем герцогиня поговорила с Черчиллями, которые, видя, что столь важная дама поддерживает свою фрейлину, не могли долее упорствовать. Они приняли Сару, смирившись с браком и радуясь, что благодаря ему их сын удостоился еще большего внимания герцога и герцогини Йоркских, которые, проявив личный интерес к молодой паре, были склонны им покровительствовать.

Молодая герцогиня Йоркская, находившаяся в прекрасных отношениях со своими падчерицами, выслушивала панегирики Анны в адрес ее обожаемой Сары, а Сара рассказывала Анне о добродетелях Джона, которые, в свою очередь, передавались герцогу и герцогине.

Все складывалось как нельзя лучше, но герцог Йоркский стремительно терял популярность и уже не раз бывал отправлен из Англии в то, что можно было назвать лишь изгнанием, и Сара уже не была уверена, что примкнула к нужной партии. Увлечение герцога католицизмом погубит его, если он не будет осторожен. Принцесса, за которую ей следовало держаться, — это Анна. Безрассудство герцога служило примером того, как некогда популярный принц может впасть в немилость. Сара должна была быть на стороне победителей.

На некоторое время интересы Сары отвлеклись от двора рождением дочери Генриетты, а недавно появилась и вторая дочь, которую Сара предусмотрительно окрестила Анной. Детей она оставила на попечение нянек, ибо, имея мужа и детей, о чьем будущем надо было думать, ей следовало действовать с осторожностью, а это означало — оставаться при дворе. Она всегда знала, что принцесса способна на безрассудство не меньше своего отца, и эта интрижка с Малгрейвом служила тому доказательством. Если бы выяснилось, что она, Сара, помогала в этой интриге, она бы определенно впала в немилость у таких важных особ, как герцог и герцогиня Йоркские, а что еще хуже — у самого короля.

Именно такие дела могли разрушить годы тщательного планирования; она должна была очень хорошо подумать, как ей поступить.

***

Король Англии был самым доступным из монархов. Он поощрял подданных говорить с ним и никогда не сомневался в своей способности им понравиться; и впрямь, он всегда был готов исполнить их просьбы, а если это оказывалось затруднительно, всегда мог свалить вину на своих министров.

Когда Рочестер съязвил в своей знаменитой эпиграмме, что король «глупостей не говорил, но и мудрого не совершал», Карл с присущим ему остроумием парировал, что слова — его собственные, а вот дела — его министров. Он был благодарен повесе Рочестеру за это замечание; он полагал, что, как только это станет общеизвестно, у него появится идеальное оправдание.

В его духе было находить выход из любой возникшей трудности. Он часто жалел, что его брат Яков не больше похож на него, ибо предвидел, какие беды накопятся для Якова, когда придет его черед носить корону.

Он сидел и наблюдал за карточной игрой; рядом с ним были две его любимые любовницы, Луиза де Керуаль, герцогиня Портсмутская, и Нелл Гвин. Эти двое никогда не давали ему скучать, а вместе были еще забавнее, чем порознь. Луиза никогда не разыгрывала из себя вельможную даму с таким высокомерием, как в обществе Нелли, а Нелли никогда не вела себя столь скабрезно и развязно, как в обществе Луизы.

Он с большой нежностью смотрел на них; они услаждали его много лет, и он надеялся, что так будет и впредь, хотя в последнее время он начал чувствовать, как угасает его былая сила. Печальная участь, думал он, для мужчины, чьим величайшим наслаждением было утоление плотских желаний, обнаружить, что эти желания слабеют.

Как жаль. Он никогда не был ни великим едоком, ни пьяницей, ни игроком. Нет, для него не было большего удовольствия, чем быть влюбленным.

Сейчас ему было приятно переводить взгляд с Луизы на Нелли и гадать, с кем из них провести ночь; он знал, что и они гадают об этом. Если это будет Нелли, завтра она будет хвастаться по всему двору. Сумасшедшее, дикое создание; и Луиза не могла понять, как он ее терпит.

Луиза наклонилась к нему и сказала:

— Нынче одна молодая женщина просила аудиенции у Вашего Величества.

Король поднял брови. Не в обычае Луизы было представлять ему молодых женщин.

— Бьюсь об заклад, она пришла просить милости для себя, — пробормотал он.

— Или для мадемуазель Каруэлл, — тихо добавила Нелли.

Луиза метнула в нее полный ненависти взгляд; ничто не могло рассердить ее больше, чем народное искажение ее фамилии. Керуаль — Каруэлл. Уголки губ короля поползли вверх.

— Полноте, Нелли, — сказал он, — вы, дамы, знаете, что если вам чего-то хочется, нет нужды посылать других просить за вас.

— Лучшие попрошайки часто нанимают других просить за них, Ваше Величество, — парировала Нелли. — Хорошее ремесло... просить для попрошаек.

— Вам-то такие ремесла должны быть хорошо известны, — сказала Луиза. — Боюсь, мне не хватает ваших познаний.

— Я вас как-нибудь научу, — бросила ей Нелли. — Католическим шлюхам не мешало бы поспевать за протестантскими.

Луиза содрогнулась, а король сказал:

— Расскажите же мне об этой юной просительнице.

— Это одна из женщин принцессы Анны, Ваше Величество. Мне она ничего не сказала, заявив, что может поведать свое дело лишь Вашему Величеству. Это жена Черчилля.

Король рассмеялся при упоминании Черчилля. Он вспомнил, как однажды заехал к Барбаре и застал ее с этим молодым человеком.

— Черчилль, — сказал он. — Говорят, этот малый исправился после женитьбы.

— Я тоже это слышала, Ваше Величество.

— Черт побери, ему и впрямь не мешало исправиться.

— Если бы все, кому не мешало исправиться, и впрямь исправлялись, двор стал бы куда унылее,

— Ну-ка, Нелли, кто из нас не стал бы лучше, оставив свои дурные привычки?

— Две дамы — если их можно так назвать, — что сидят недалеко от Вашего Величества. Ибо если величайший из повес решит исправиться, где окажемся мы? Мне бы поневоле пришлось вернуться на подмостки, а мадам — торговать вонючей рыбой в Бретани.

— Я отказываюсь оставаться в обществе этого создания, — произнесла Луиза.

— Ура! — крикнула Нелли.

Луиза поднялась и надменно удалилась, бросив на короля почти гневный взгляд, словно приказывая ему прогнать Нелли и последовать за ней.

Карл сделал вид, что не замечает ее, и подумал: «Что ж, они сами все решили. Сегодня будет Нелли».

Ему нравилось, когда такие решения принимали за него.

На следующий день он вспомнил эту сцену, когда перед ним предстала Сара Черчилль.

Как знаток женщин, он мгновенно ее оценил. «Вираго», — подумал он и подивился, привлекла ли бы она его, будь он моложе. Хотя ради спокойствия он был готов пообещать что угодно, его невольно влекло к таким вираго. Барбара в этом превзошла всех; Луиза не сильно от нее отставала — только она сражалась слезами. Эта Сара Черчилль, как и Барбара, никогда бы так не поступила. Он увидел на ее лице печать честолюбия и на мгновение задумался, не попытается ли она стать его любовницей, чтобы содействовать возвышению мужа. Он был так ленив, что, случись такое, он, вероятно, уступил бы.

Первые же ее слова показали, как он ошибся.

— Ваше Величество, я считаю своим долгом довести до вашего сведения одно дело. Я много размышляла об этом и теперь знаю, что это мой долг. Это касается принцессы Анны. Позволите продолжать?

— Прошу вас, — сказал Карл, думая: «Нет, ни за что. Слишком она жесткая. Да и я стар и разборчивее, чем в юности. Она молода и красива, но прежде чем лечь в постель, выторгует слишком много условий».

— Граф Малгрейв добивается брака с принцессой Анной, Ваше Величество.

Он сонно посмотрел на нее.

— У меня есть доказательства его намерений, — продолжала она. — Я принесла их, чтобы представить Вашему Величеству.

Он взял бумагу и прочел написанные там слова. Она была права. Любовное письмо, написанное его племянницей Малгрейву. Похоже, это дело зашло дальше, чем следовало.

— Надеюсь, Ваше Величество, я поступила мудро.

— Уверен, миссис Черчилль всегда поступает мудро, — любезно произнес король.

— Значит, Ваше Величество не гневается на меня?

— Вы не боялись, что я буду недоволен, — сказал он с улыбкой, которой она не поняла. — Вы ждете недовольства моей племянницы.

— Ваше Величество, я умоляю, чтобы это осталось в тайне от принцессы Анны.

— Которая, — вставил Карл, — и не подозревает, что вы похитили ее любовную записочку?

— Лишь потому, что я сочла своим долгом... перед принцессой.

— Охотно верю, миссис Черчилль. Не бойтесь. И... благодарю вас.

— Благодарю Ваше Милостивое Величество.

Она сделала реверанс и удалилась, а он остался стоять, глядя на бумагу в руке.

Бедняжка Анна! Так она все-таки нашла в мире нечто столь же сладкое, как шоколад. Бывали времена, когда он думал, что этого никогда не случится.

Он осторожно сложил записку, сунул ее в карман, а затем подозвал одного из своих пажей и велел ему немедля прислать герцога Йоркского.

Когда Яков прибыл, Карл протянул ему записку, которую принесла Сара.

Яков взял ее с опаской, а прочтя, растерянно взглянул в лицо брата.

— Видишь ли, — сказал Карл, — наша малютка Анна созрела для замужества.

— Но Малгрейв! — воскликнул Яков.

— В этом я с тобой согласен, — ответил Карл. — Мне и самому казалось, что в последнее время милорд стал слишком уж дерзок в своих надеждах.

— Ты думаешь, Анна влюблена в этого малого?

— Анна любит его так же, как сласти, братец, а любовь к сластям — причуда мимолетная. Вот она, сласть... ах, как восхитительно, как прелестно! Какой вкус! Послевкусие остается ненадолго — совсем ненадолго. А потом исчезает. Когда мы уберем Малгрейва с ее жадных глаз, она начнет озираться в поисках новой причуды. Мы должны найти для нее нечто очень сладкое и сочное, братец.

— Мое бедное дитя. Я не могу забыть Марию.

— Анна — не Мария; и мы постараемся найти ей жениха попривлекательнее Оранжа.

— Я никогда не одобрял тот брак.

— Твоя беда, Яков, в том, что ты редко бываешь на стороне собственной выгоды.

Карл меланхолично улыбнулся брату. «Что с ним станется, когда меня не будет?» — спросил он себя. Будут беды. Тут и Монмут, что строит глазки короне, и Вильгельм, который и не сумел бы построить глазки, даже если бы от этого зависела его жизнь... впрочем, если этот бедняга и не способен воспылать страстью к женщине, то к трону — еще как способен. Когда речь заходила о короне Англии, Вильгельм мог быть не менее страстным, чем Монмут. И был еще Яков — беспомощный, с гениальной способностью делать не то и не тогда. «О Боже, — подумал Карл, — никогда еще человек не был так рад, что его уже здесь не будет, когда наследство пойдет с молотка».

— Яков, — сказал он, — почему ты не можешь проявить хоть немного здравого смысла? Почему бы не дать понять, что ты покончил с этим заигрыванием с папизмом?

— Покончил! Заигрыванием! Мне не нравится твое легкомыслие, брат.

— Если бы ты мог приправить свою серьезность моим легкомыслием, Яков, а я мог бы смешать немного твоей серьезности со своим легкомыслием — какая бы из нас получилась пара! Нет, но если бы я был азартным игроком, а я не таков, я бы поставил на то, что мое легкомыслие убережет меня от бед лучше, чем твоя серьезность. Если бы ты для виду посещал протестантскую церковь, а папизм исповедовал тайно...

— Ты просишь меня отречься от своей веры.

— Ты будешь не первым.

— Тем хуже; но я не гордился бы, примкнув к этой жалкой шайке.

— Ты называешь нашего прославленного деда членом жалкой шайки?

— Нашего деда! Я устал слушать, как он сказал, что Париж стоит мессы.

— Если бы ты мог извлечь урок из его мудрости, Яков, ты был бы мудрее. Ты что, снова хочешь по скитаниям? Черт побери, Яков, ты

— Понравилось! Понравилось быть изгнанным из собственной страны, лишенным права вернуться на родную землю... землю, которой однажды — хотя я надеюсь, что не через годы и годы — меня могут призвать править!

— В том-то и беда, Яков. Они не будут гореть желанием призвать тебя для исполнения этого долга.

— Это мое право.

— Эти люди считают, что мы правим лишь по их приглашению. Берегись, Яков, как бы это приглашение не отозвали. Скажу тебе так: я в юности достаточно наскитался и не намерен начинать снова.

— Ваше Величество боится, что народ может вас изгнать.

— Нет, Яков, никогда. Они не избавятся от меня, чтобы заполучить тебя! — Карл рассмеялся. — Что бы я ни сделал, они все равно предпочтут Карла Якову. А теперь, брат, я тебя предупреждаю — и совсем забываю, зачем я тебя позвал. Мы должны найти жениха для Анны... немедля. Наша сливка созрела. Ей нужен муж. Да благословит Господь ее сердце, он у нее будет.

— Но не тот, кого она выбрала, — грустно сказал Яков. — Кого ты имеешь в виду?

— Я размышляю над этим вопросом с тех пор, как получил эту записку.

— Я слышал, жена Людовика больна.

— Французский брак! Католический брак! Ты что, и впрямь спятил, Яков?

— Моя девочка — королева Франции.

— Это не годится. Но сначала нужно сделать кое-что, с чем, я уверен, ты согласишься. Думаю, мы должны вместе принять нашего честолюбивого юного любовника. Я вызову его немедля.

— Что ты собираешься с ним сделать?

— Не тревожься, Яков. Ты же знаешь, я не мстителен. И я не желаю, чтобы подданные меня боялись. Не хочу походить на некоторых наших предков. «Снять ему голову! Он меня оскорбил!» — Карл поморщился, глядя на тюдоровскую арку над камином, украшенную розами Тюдоров и инициалами «H» и «A». — Я не хочу, чтобы мои подданные жили в страхе и трепете. Я хочу, чтобы они знали: я не мщу; и если я бываю суров, в этом нет личной неприязни. Это тот случай, когда: «Этого требуют обстоятельства, а потому король вынужден так поступить».

Малгрейв, который сидел в своих покоях и слагал стихи во славу принцессы Анны, был ошеломлен, когда его вызвали к королю. Он не мог поверить, что их раскрыли. Как это могло случиться? Они были так осторожны, а Анна никогда бы не проговорилась, ведь она поклялась молчать.

А что, если король решил удостоить его какой-то чести? Ему сопутствовала удача. Отчего бы ей не сопутствовать и впредь?

В прекрасном настроении он предстал перед королем, но, увидев, что здесь же присутствует и герцог Йоркский, ощутил легкое беспокойство.

— Ах, милорд Малгрейв, — радушно произнес король.

Малгрейв поклонился, сначала королю, затем герцогу.

На глаза герцога навернулись слезы. Красивый молодой человек. Его милой Анне будет очень больно. Яков никогда не забудет горя Марии. Он никогда не видел, чтобы девушка так плакала, как она в тот ужасный день, когда ему пришлось сказать ей, что она выйдет замуж за Оранжа. Он нежно любил дочерей и не мог вынести их страданий. Он сам женился на их матери по любви. Бедная Мария! Бедная Анна!

— Милорд, — сказал Карл, — мы послали за вами, чтобы сказать, как высоко мы ценим вашу добрую службу.

Малгрейву с трудом удалось скрыть облегчение.

— Настолько высоко, — продолжал Карл, — что мы отправляем вас с поручением в Танжер, и мы знаем, вы исполните его с присущим вам талантом.

— Ваше Величество... — выдохнул Малгрейв.

— Не тратьте время на благодарности, — сказал Карл, махнув рукой. — Вы отплываете утром.

Малгрейв не помнил, как покинул покои; он помнил лишь, что стоит снаружи и бормочет: «Кто-то нас предал».

***

Анна была в смятении. Ей не к кому было обратиться за утешением, кроме Сары. Именно Сара и принесла ей эту весть. Она сказала:

— Дорогая мадам, я не хочу, чтобы вы услышали это от кого-то другого. Вы должны быть мужественной. Король каким-то образом узнал о вашей любви к Малгрейву, который сейчас уже далеко... направляется в Танжер, как я слышала.

— Сара!

Ее пухлые губы жалобно скривились, румянец на щеках стал пунцовым, а близорукие глаза с их вечно растерянным выражением наполнились слезами.

Сара заключила госпожу в объятия.

— Я здесь, чтобы утешить вас. Я никогда вас не покину.

— О, моя дорогая Сара, мой любимый друг, что бы я без вас делала?

Сара баюкала принцессу в своих объятиях. Нежность не была свойственна Саре, и потому Анне она казалась вдвойне драгоценной.

Она горько плакала, не отпуская Сару от себя ни днем, ни ночью. Они постоянно говорили о Малгрейве — о его красоте и добродетелях, и принцесса снова и снова спрашивала:

— Кто мог быть так жесток и предать нас?

— Возможно, Ваше Высочество никогда этого не узнает, — пробормотала Сара.

***

Сара была с Анной, когда та пошла взглянуть на портрет Карла, короля Швеции. Верхом на коне король выглядел весьма величественно. Анна подошла поближе, чтобы всмотреться.

— Он очень красивый мужчина, — сказала она.

Сара это признала и забеспокоилась. Во всей фигуре сквозила властность. И Швеция! Кто захочет ехать в Швецию? Уж точно не Джон и не Сара Черчилль.

Анне, однако, портрет понравился. Сара нетерпеливо взглянула на нее и резко сказала:

— Кажется, мадам, вы уже позабыли о милорде Малгрейве.

— Нет-нет, Сара. Никогда, никогда не забуду.

— Но вид этого молодца вам по душе?

Анна рассмеялась. Как это похоже на Сару — назвать короля Швеции «этим молодцом».

— Сара, — сказала она, — ты меня уморишь!

— Если я могу заставить мою принцессу улыбнуться, я счастлива.

— Сара, Сара, что бы я без вас делала? Когда вы рядом, мне кажется, я все могу вынести.

Сара властно взглянула на портрет.

— Высокомерен! — заключила она. — Думаю, мы прекрасно обойдемся без этого молодца в нашей жизни!

Она снова заставила Анну рассмеяться.

Та уже забыла Малгрейва. Но помешать браку со Швецией будет не так-то просто.

***

Удача была на стороне Сары. Нашелся еще один человек, решивший помешать браку Анны и Карла Шведского — Вильгельм Оранский, который не видел никакой выгоды для Голландии в союзе Швеции и Англии. Он высказал свое неодобрение своему

Но, как указал Карл своему брату Якову, нужно было торопиться. У короля Дании Кристиана был брат Георг на выданье, и ему показалось, что этот принц Георг может оказаться подходящим женихом.

— Мы дружим с Данией уже много лет, — указал он Якову. — В конце концов, в нас течет датская кровь от нашей бабушки. Что может быть естественнее, чем брак Анны с этим родственником?

— Можно на него взглянуть, — согласился Яков.

— Разумеется, от смотрин вреда не будет.

— Я не хочу видеть ее несчастной... как Марию.

— Очень хорошо. Мы пригласим Георга сюда, посмотрим на него и сведем молодых людей...

— Как мы свели ее с Оранжем? Мария не переставала плакать с того момента, как узнала, что он будет ее женихом, и до самого отъезда. Если Георг Датский окажется вторым Оранжем...

— Вздор, братец, на свете может быть только один Оранж.

— Тогда давай пригласим его, и я надеюсь, Анне он понравится. Видит Бог, я бы хотел, чтобы дочери никогда не достигали брачного возраста.

— А вот они-то хотят. История с Малгрейвом должна была тебе это показать, Яков. Дочери вырастают. И запомни: Анна не похожа на Марию. Она, кажется, уже и забыла Малгрейва.

Яков признал, что это правда. Но он нежно любил дочерей и жаждал видеть их счастливыми.

***

Принц Георг Датский прибыл в Англию ясным летним днем. Он с легким удовольствием предвкушал встречу со своей невестой; впрочем, все его чувства были легкими, за исключением, пожалуй, любви к еде и питью, которая была чрезмерной. Но эти слабости, до какого бы излишества он их ни доводил, никогда не омрачали его добродушия, и потому он нравился всем, кто с ним общался. Ему не было и тридцати, он был уже чересчур полноват, но его улыбка, почти не сходившая с лица, обезоруживала.

Кристиан советовал ему сделать все возможное, чтобы этот брак состоялся, ибо для Дании было бы превосходно, если бы узы между двумя странами укрепились. Георг должен был помнить, что датская принцесса была замужем за прадедом его будущей невесты, так что существовала даже родственная связь. И самое главное — в Швеции Георгу ничего не светило, так что ему следовало искать счастья за морем.

Георг много знал об Англии благодаря своему превосходному английскому другу, который был готов помочь ему с языком и разъяснить обычаи. Несколько лет назад он уже посещал Англию в компании этого друга, и увиденное ему понравилось.

Когда король Кристиан приезжал в Англию на празднества по случаю Реставрации, он приметил при дворе бойкого тринадцатилетнего мальчика и предложил взять его к себе на службу пажом. Мальчика звали Джордж Черчилль, он был братом Джона и Арабеллы. Как и большинство в его семье, Джордж Черчилль был честолюбив и счел, что в Швеции у него больше шансов на продвижение, чем в Англии; так он и отправился в Швецию, а Кристиан предложил этого пажа своему брату Георгу, когда тот впервые посетил Англию.

— Джордж Черчилль будет твоим переводчиком, — сказал он. — Более того, он будет неотлучно при тебе, чтобы разъяснять английские обычаи.

Джордж Черчилль оказался так полезен, что принц Георг горел желанием оставить его у себя на службе.

Так они и подружились, и когда принц Георг прибыл в Англию свататься к принцессе Анне, было совершенно естественно, что он взял с собой Джорджа Черчилля.

***

— Ну, что скажешь о нашем женихе? — улыбнулся Карл брату Якову. — Всяко лучше Оранжа, а?

— Он, без сомнения, обходительнее.

— Да кто может быть необходительнее нашего племянника Вильгельма? Этот Георг кажется человеком добродушным, и подумай, сколько у него будет общего с нашей Анной. Они смогут обсуждать достоинства марципана в сравнении с шоколадом, и для них это будет захватывающим предметом для беседы.

— Я не хочу сообщать эту новость Анне так, как я сообщил ее Марии.

— Анна на два года старше, чем была ее сестра, когда мы выдали ее замуж за Оранжа.

— И все же я хотел бы предупредить ее, что ей следует рассматривать принца Георга как возможного мужа.

— А есть ли нужда ее предупреждать? Весь двор знает о цели его визита, так почему бы не знать и Анне?

— Я ей скажу, — твердо произнес Яков.

Король кивнул.

— И не печалься так, брат. Судя по вестям из Голландии, Мария теперь предана мужу, за которого так горько плакала, соглашаясь на брак.

— Я никогда не поверю, что она его по-настоящему любит. Этот голландец — чудовище. Мои друзья говорят, он держит ее почти в заточении, и она боится высказать собственное мнение. Ей не остается ничего, кроме как соглашаться со всем, что он говорит, и делать вид перед всем миром, что она его обожает.

— Наш племянник, брат, — человек многогранный. Мы всегда его недооценивали. Он знает, как править женой, равно как и страной.

— И он держит любовницу.

— Что ж, Яков, мне кажется, ни ты, ни я не в том положении, чтобы сетовать на столь естественную слабость. Как этот человек вечно вторгается в наши разговоры! Признаться, я немного устал от принца Оранского. Принц Датский — тема куда более приятная. Иди поговори с дочерью, Яков. Скажи ей подумать о молодом человеке из Дании. Скажи, что он мне по нраву, и я не сомневаюсь, что скоро он понравится и ей.

***

Черчилли были дружной семьей, и, едва прибыв ко двору, Джордж разыскал своего брата Джона, и последовал долгий оживленный разговор о приключениях Джорджа в Дании и Джона — дома.

Джон с гордостью представил брата жене, и Джордж вскоре понял, какая необыкновенная женщина досталась ему в невестки.

— Расскажите нам, что за человек этот принц, — предложила Сара, — и горит ли он желанием вступить в этот брак?

Принц Датский добродушен, сказал им Джордж; он покладист, любит мирную жизнь и всегда приветлив с теми, кто ему служит.

— Характером он не так уж и отличается от принцессы, — заметила Сара. — Они должны составить хорошую пару.

— Он счастливо ужился бы с большинством людей, — сказал Джордж Черчилль.

— Легко поддается влиянию, — задумчиво вставила Сара.

— Но я слышал, он человек доблестный, — сказал ее муж.

—

— Я слышал об этом случае, — сказал Джон. — Это было во время войны между Данией и Швецией. — Он повернулся к Саре. — Принц Георг, узнав, что его брат в руках врага, встал во главе кавалерийского отряда и прорвался сквозь шведские ряды. Их застали врасплох, и они пропустили его. Он нашел брата и уже уносился с ним прочь, прежде чем они попытались его остановить — но было уже поздно. Я бы назвал это не только храбрым, но и блестящим поступком.

— Без сомнения, это случилось до того, как он так сильно располнел, — заметила Сара.

— Ах, вы заметили, что принц немного тучен. Удовольствия стола... удовольствия виноградной лозы.

— Никто и не ждет, что мужчина будет святым, — сказал Джон, улыбаясь Саре.

— Но будь он моим мужем, я бы не ждала, что он будет дураком, — парировала она, — а всякий, кто потакает своим аппетитам, — дурак.

«Это стоит запомнить», — подумал Джон. «Никаких больше приятных маленьких приключений с дамами», — говорила ему Сара. Он хотел возразить: «Да и захотел бы я, когда у меня есть моя несравненная Сара?»

— Важно, чтобы его здесь приняли, — доверительно продолжал Джордж. — В Дании у него почти ничего нет — всего около пяти тысяч крон и несколько бесплодных островов.

— И все же он претендует на руку принцессы Анны! — сказал Джон.

— Которая, — прервала его Сара, — при определенных обстоятельствах может стать королевой Англии.

— Не забывайте, что он — королевский принц. Однако они, вероятно, пожелают, чтобы он жил в Англии, что, я полагаю, весьма расположит к нему принцессу, ибо какая молодая девушка захочет покидать свой дом, особенно тот, где, если я правильно слышала, семья ее сильно баловала.

— Значит, они будут жить в Англии, — задумчиво произнесла Сара, и ее глаза зажглись от удовольствия. Она посмотрела на своего Джона — такого красивого и обладавшего чем-то большим, чем просто обаяние. «Если я когда-либо видела скрытый гений, то я вижу его сейчас», — подумала она, торжествуя при мысли, что некоторые женщины могут выбирать себе мужей, в то время как принцессам их выбирают. Принц Георг Датский был полной противоположностью Джону Черчиллю, и Сара знала, кто из них оставит более яркий след в мире.

Она вдруг повернулась к Джорджу.

— Вы, кажется, очень много знаете об этом принце. Он к вам дружелюбен?

— Вполне. Он обсуждает со мной большинство дел, и потому я знаю его мысли по большинству вопросов.

Сара кивнула. Затем медленно произнесла:

— Так же и у меня с принцессой. Я ее лучшая подруга. Когда она выйдет замуж, я попрошу позволения покинуть дом герцогини Йоркской и перейти в дом принцессы Анны. Черчилль при принцессе, и Черчилль при принце... друзья, доверенные лица. Это кажется не такой уж плохой идеей.

Они так хорошо понимали друг друга. Сара улыбнулась, переводя взгляд с деверя на мужа. Она приняла решение: брак Анны с принцем Датским может быть очень выгоден для Черчиллей, а следовательно — очень хорош.

***

— Принц очарователен! — заявила Сара. — Право, если бы я не была так предана своему Джону, я бы и сама могла в него влюбиться.

— Сара, вы это серьезно?

— А разве вы не согласны? Мадам, чего вы ждете от мужчины? Вы слышали, как он спас своего брата? Какая храбрость! Мой Джон мне рассказывал. Он сказал, что редко слышал о подобном подвиге. И я так понимаю, принц еще и любезен. Слуги его обожают.

— Я нашла его... приветливым, — сказала Анна.

— Мадам, дорогая, вы уже на полпути к тому, чтобы влюбиться в него.

— Иногда я думаю о дорогом Малгрейве!

— Тьфу! Авантюрист, каких свет не видывал!

— О нет, Сара, он любил меня по-настоящему. Эти прекрасные стихи...

— Я никогда не была высокого мнения о поэтах. Для них слова значат больше, чем дела. Нет, я радуюсь, что в лице принца Датского у вас будет достойный муж. И чем больше вы будете желать этого брака, тем больше вы угодите своему отцу.

— Он очень печалился из-за Марии.

— И кто бы мог удивляться? Когда я сравниваю принца Датского с этим... чудовищем!

— Бедная, бедная Мария! И все же, когда мы были в Голландии, Сара, она казалась счастливой.

— Видеть вас, вырваться на время от Калибана.

— Как мне ее жаль.

— Бесполезно сокрушаться, мадам. Думайте лучше о своей радости. У вас будет муж, в которого вы уже влюблены...

— Но так ли это, Сара? Я не уверена...

— Вы не обманете Сару, которая так хорошо вас знает, мадам. Если вы еще не влюблены, то уже на полпути. И кто может этому удивляться! Этот прекрасный герой пришел из-за моря, чтобы заявить на вас права. Я так счастлива за вас, мадам.

— Это будет счастливый брак, не так ли, Сара?

— Самый счастливый при дворе, мадам. Вы же знаете, я всегда права.

Это было одно из тех правил, которые Анна усвоила. Послушно она начала влюбляться в своего жениха и вскоре обнаружила, что с трудом может вспомнить, как выглядел Малгрейв. Так было гораздо удобнее. Георг был приятен, так стремился угодить; и он был добр, это она видела. Все были в восторге от перспективы этого брака. Его хотел ее дядя, его хотел и ее отец, и когда отец отвел ее в сторону и спросил, действительно ли она счастлива, и она ответила, что да, он заключил ее в объятия и заплакал над ней.

— Благодарю Бога, дорогая моя дочь, — сказал он ей. — Я бы не вынес видеть тебя несчастной, как твою сестру.

После этого она почувствовала, что обязана быть счастливой — ради них всех. Когда она думала о Георге, это было несложно.

***

Причин откладывать свадьбу не было. День выбрали подходящий — день святой Анны, и в десять часов вечера в часовне Сент-Джеймсского дворца состоялась церемония. Невесту к алтарю вел ее дядя-король. А после был устроен пышный пир. На улицах царило ликование, звуки музыки и свет костров проникали во дворец.

Еще один протестантский брак! — говорил народ, который по той же

Тот факт, что Мария Терезия, королева Франции, только что умерла, делал этот брак вдвойне желанным. Овдовевший Людовик, нуждавшийся в жене, создавал опасную ситуацию, ибо все знали, что Яков был бы счастлив видеть свою дочь супругой католического короля Франции.

Но все обошлось; она была благополучно выдана замуж за протестанта Георга. И потому люди с ликованием плясали вокруг костров, провозглашая невесту прекрасной, а жениха — галантным, пока Анна и ее муж сидели бок о бок, с аппетитом уплетая угощения.

Они не испытывали друг к другу ни малейшего сомнения. Они были так похожи: миролюбивые, основательные люди, любившие предаваться плотским утехам — еде, питью и тем, что им еще предстояло открыть.

Какой разительный контраст представляла собой Анна в сравнении со своей дрожавшей сестрой! Когда королевская рука Карла II задернула полог над их ложем, когда он отпустил свои скабрезные шутки о предстоящих им обязанностях, Анна и Георг повернулись друг к другу и обнялись.

Все было естественно, просто, приятно и не вызывало экстаза. Это стало символом той жизни, которую им предстояло разделить.

МИССИС МОРЛИ И МИССИС ФРИМЕН

Теперь, став замужней женщиной, Анна должна была обзавестись собственным двором. Герцог Йоркский не хотел, чтобы она была слишком далеко от него, а Карл, восхищенный успехом брака и видя, что Анна с каждым днем становится все счастливее, — ибо он не выносил слез и помнил слезы ее сестры Марии, да и кто бы мог их забыть? — сказал, что счастливая пара должна получить Кокпит.

Кокпит находился рядом с Уайтхоллом и был построен Генрихом VIII как отдельный от дворца павильон, где он предавался своей любви к петушиным боям. Это была приятная резиденция, и Анна была от нее в восторге. Рядом находился Сент-Джеймсский дворец, где часто бывал ее отец, и он тоже был рад, что его любимая дочь теперь так близко: как он говорил, ему достаточно было лишь пересечь парк, чтобы навестить ее.

Сара была несколько обеспокоена, ибо она оставалась на службе у герцогини Йоркской, и хотя это означало, что она сможет часто видеть Анну, теперь, выйдя замуж, принцесса уже начинала больше полагаться на мужа, чем на подругу.

Сара оказалась перед настоящей дилеммой. И ей, и Джону герцог Йоркский принес много добра, и не стоило забывать, что он был предполагаемым наследником престола. Король в последний год хворал, и хотя он все еще был мужчиной полным сил, своим главным удовольствиям он предавался с не меньшим рвением, чем десять лет назад. Яков мог скоро стать королем Англии, и насколько же лучше было состоять на службе у королевы Англии, чем у принцессы, которая даже не была следующей в линии наследования.

Герцогиня была добра к Саре во время ее замужества, но Анна была готова — или была готова до замужества — во всем следовать советам Сары.

Что же делать? Посоветоваться с Джоном. Джон станет блестящим солдатом, но своей дипломатии Сара доверяла больше, чем его. Она знала, что он скажет: «Оставайся как есть. У нас все хорошо».

Отказаться от Анны? Это было немыслимо, и все же, возможно, через несколько лет Яков, герцог Йоркский, станет королем, а Мария Моденская — королевой.

Когда Сара была чем-то встревожена, она любила гулять в одиночестве, поэтому она накинула плащ и покинула дворец.

Пересекая парк, она вспомнила, как еще недавно здесь собирались люди, чтобы посмотреть, как Его Величество играет в пел-мел. Говорили, что никто не мог так ударить по шару, как он, и народ аплодировал, когда он посылал свой шар на пол-аллеи, словно, как говорили, тот был выпущен из кулеврины. Теперь он уже не мог этого делать. Возможно, игра ему наскучила; более вероятно, что он просто постарел.

Там, в парке, Саре пришло в голову, что близки что близки знаменательные события. Величие человека зависит от его способности быть на шаг или два впереди других, в правильном направлении, как раз перед тем, как всем остальным станет очевидно, что это направление верное.

Она вышла на улицы. Очень старые люди, помнившие, каково было до Реставрации, дивились лондонским улицам того времени. Повсюду царило веселье — если можно назвать веселыми раскрашенных женщин. Они прогуливались со своими кавалерами, обнявшись, беззастенчиво выставляя напоказ свои чувства. С реки доносилась музыка, пьянство и танцы. Сколько же борделей было на этом коротком отрезке реки? Это был Лондон эпохи Реставрации. И как же, должно быть, все было иначе при Кромвеле и пуританах! Никаких театров, никаких раскрашенных женщин, мрачно одетые мужчины, никаких объятий на улицах, ибо пение, танцы и любовные утехи были преступлениями.

«Перемены! — подумала Сара. — И все потому, что король сменил протектора».

Она прошла мимо группы людей. Мужчина размахивал руками и кричал:

— Нет папизму! Вы знаете, что это значит, друзья мои? Вы почуете дым костров Смитфилда, если мы вернем папистов.

Сара остановилась и прислушалась, глядя на эти суровые, решительные лица.

«Нет папизму!» — этот крик можно было слышать на улицах каждый день. Король хворал. Вот почему люди так постоянно кричали: «Нет папизму!». Они имели в виду: «Нет Якову!». Никакой католический герцог Йоркский не должен быть их королем.

Если бы только можно было заглянуть в будущее. Это было невозможно, можно было лишь гадать. Но гадать можно было умно и проницательно.

Герцог и его герцогиня уже побывали в изгнании. Она подумала о своей прекрасной темноглазой королевской госпоже, Марии Моденской, с ее иностранным акцентом. Она была явной итальянкой, а итальянцы — паписты.

Когда Сара повернула обратно ко дворцу, она уже приняла решение.

***

— Сара, вы несчастливы. Не говорите мне, что это не так, я слишком хорошо вас знаю.

— Вижу, от вас бесполезно скрывать мои страхи, мадам.

— Джон был вам неверен.

— Нет, — сказала Сара. — Никогда.

— Он бы не посмел, — лукаво предположила Анна.

— Он слишком умен, чтобы не понимать, какой глупостью это было бы.

— Да, он

— О, это дело, которое вам и в голову не пришло бы. Но в последнее время я вас реже вижу.

Лицо Анны исказилось от огорчения.

— Моя дорогая Сара, было столько дел. Положение принцессы Датской означает столько приемов, столько утомительных людей, которых нужно принимать.

— Я это понимаю и знаю, что в этом нет вашей вины. Но вы заметили, что я несчастлива, и хотели знать причину, вот я вам ее и назвала. У меня тоже есть свои обязанности. Я должна прислуживать герцогине, ведь я, в конце концов, состою при ее дворе. Как все было бы иначе, будь я при вашем! Тогда... как бы я была счастлива!

— Сара. Но...

Сара взяла руку Анны и поцеловала ее.

— Если бы я служила вам вместо герцогини, я бы всегда была рядом... никогда не отлучалась бы далеко. А теперь, когда вы реформируете свой двор...

— Вы должны покинуть герцогиню, Сара. Вы должны перейти ко мне. Признаюсь, я думала об этом, но не осмеливалась предложить. Мне казалось, место при герцогине значит для вас больше, чем место при мне.

Сара упрекала ее почти с гневом.

— Как вы могли такое подумать, мадам! Признаться, я удивлена. Я-то думала, вы знаете, что я не желаю служить никому, кроме вас.

— О, Сара, значит, так тому и быть. Я поговорю с отцом и мачехой. Они знают о нашей с вами любви; я не сомневаюсь, что они исполнят мою просьбу.

Сара теперь не сомневалась: она поступила с присущей ей мудростью. Каждый раз, когда Анна появлялась на улицах, народ приветствовал ее криками. Протестантский брак расположил к ней людей. А для герцогини Йоркской у них было лишь молчание. Итальянская папистка! Сара была на правильной стороне.

Несколько часов спустя Сара получила от Анны письмо.

«Едва вы ушли, вошел герцог Йоркский и, не чиня никаких препятствий, пообещал мне, что вы будете моей, а это, уверяю вас, великая для меня радость. Мне следовало бы сказать многое о вашей доброте и вашем предложении, но я не сильна в комплиментах. Скажу лишь, что я принимаю это с величайшей любезностью и в любое время буду готова оказать вам любую услугу, какая только будет в моей власти…»

Сара сложила письмо и убрала его. Ей понравился тон письма; в нем чувствовались должная скромность и признательность.

***

Сара пронеслась по покоям Кокпита, словно холодный ветер. Все в окружении принцессы Анны понимали: чтобы преуспеть, надобно угождать Саре Черчилль, ибо было ясно, что она, как и прежде, имеет на принцессу большее влияние, чем кто-либо другой. Что до принца, то с ним было легко: он был совершенно доволен своим браком. Вот он, с любящей, нетребовательной женой; все, что от него требовалось, — спать с ней, занятие довольно приятное, ибо он был мужчиной чувственным, но слишком ленивым, чтобы самому охотиться за добычей. Он мог досыта есть и пить, немного болтать, играть с женой в карты — о, это была приятная жизнь. Правда, король немного озадачивал его своими остроумными беседами, но большая часть из них была принцу Георгу непонятна, и он не делал попыток в них разобраться.

Карл говорил о нем:

— Черт побери, что это за фрукт? Я пробовал его и пьяным, и трезвым, но ничего из него не вышло. Впрочем, принцесса Анна кажется довольной, так что, может, ей повезло больше, чем мне.

А когда вскоре после свадьбы было объявлено, что принцесса беременна, Карл заметил, что, хотя его племяннику по браку, похоже, недостает ни остроумия, ни политических познаний, он доказал свою состоятельность как муж — а это все, что их должно волновать.

Что до Анны, то она была довольна замужеством; с каждым днем она все больше привязывалась к Георгу. Он никогда с ней не спорил и не предъявлял никаких требований к ее уму; он так же, как и она, приходил в восторг от еды — а таких энтузиастов было очень немного. Он учил ее, как улучшить вкус блюд, подбирая правильное вино, и, когда они отправлялись в постель, слегка опьяневшие, она находила брак весьма приятным.

Она уверяла себя, что теперь еще больше жалеет свою бедную, милую Марию, и очень часто писала сестре, рассказывая о делах в Англии и о том, как она жаждет навестить Гаагу или чтобы Мария приехала в Англию. Бедная Мария, у нее было два выкидыша, и теперь казалось, что она больше не забеременеет. До Анны доходили тревожные слухи из разных источников в Голландии. Калибан — импотент, говорили одни, но из других источников доносились вести, что он проводит ночи с Элизабет Вильерс. Впрочем, новостей о том, что Элизабет родила королевского бастарда, не было, так что, возможно, он все-таки импотент.

Такие вещи можно было обсуждать только с Сарой, и, как оказалось, это была одна из любимых тем Сары.

— С вами, мадам, я неосторожна, — говорила Сара, — хотя ни с кем другим себе этого не позволяю. И я вам скажу вот что: Калибан не способен иметь детей. Говорят, у него ужасная астма. Не думаю, что он долго проживет. А еще мы слышим эти истории о лихорадке вашей сестры. Больная сестра, астматик Оранж — и позвольте мне сказать, мадам, что если ваша сестра умрет, ему придется сделать несколько шагов назад. А ваш отец — папист! Мадам, я верю, что однажды буду иметь честь служить королеве Англии.

— О, оставь, — говорила Анна, — я и так вполне счастлива.

— Те, кто вас любит, имеют для вас честолюбивые замыслы, мадам.

— Я всегда говорила, Сара, что вы слишком честолюбивы.

Сара вдруг насторожилась. Не было ли это предупреждением? Анне не нравилось слышать критику в адрес отца, как и упоминания о смерти сестры. «Анну нужно лепить», — подумала Сара.

Она улыбнулась, глядя на свои умелые руки — внешнее проявление ума, способного подчинить более слабый и вполне способного на такую лепку.

— Не для себя, мадам, — сказала она тише обычного, — лишь для той, кому я служу всем сердцем и душой.

***

Сара хотела бы сама выбирать прислугу для Анны. Но это было невозможно. Она не слишком опасалась таких, как леди Фицхардинг и миссис Данверс. Миссис Данверс занимала незначительное положение и не имела большого веса. Леди Фицхардинг в девичестве была Барбарой Вильерс, сестрой той самой Элизабет, которая,

Муж графини, Генри Хайд, граф Кларендон, был братом матери Анны, и благодаря этому родству Флауэр, графиня Кларендон, занимала высокое положение при дворе принцессы, будучи первой леди опочивальни — пост, который, по мнению Сары, по праву принадлежал ей. Но из-за возраста леди Кларендон и ее давней близости к Анне она обладала большим влиянием. Будучи женщиной несколько ученой, она сокрушалась по поводу необразованности Анны и даже пыталась пробудить в племяннице интерес к чему-то иному, кроме карт, сплетен и еды. Это не снискало ей любви Анны и упростило для Сары задачу настроить принцессу против леди Кларендон.

Впрочем, в это время мысли Анны были заняты беременностью, и Сара понимала, что ее мало что интересует, кроме хорошей партии в карты и еды. Она становилась все больше и больше, и Сара была при ней неотлучно.

Все же она сделала одну или две вылазки против леди Кларендон.

Однажды, сидя с принцессой, она молчала, и, хотя Анна была поглощена собственными заботами, она это заметила — ибо для Сары было нетипично не болтать без умолку.

— О, мадам, — отстраненно произнесла Сара, — моя доля на вашей службе не всегда легка.

Анна встревожилась.

— Моя дорогая Сара, что вы имеете в виду?

— О... это создание Кларендон. Как она важничает! Я знаю, она ваша тетка, но семье вашей матери несказанно повезло породниться с королевским домом. А она так заносится! И все потому, что она графиня, а я — простая миссис Черчилль.

— Это как-то неправильно, — задумчиво произнесла Анна.

Сара бросила на нее острый взгляд. Выйдет ли она из своей летаргии на достаточно долгое время, чтобы запомнить это?

***

Отец Анны приехал навестить ее в Кокпит. Когда-то Яков был красив, но события последних лет измотали его, и теперь он выглядел осунувшимся, с нездоровым, землистым цветом лица. Он был высок, но не так, как его брат, и, хотя и красивее Карла, и обладал определенным достоинством в манерах, был напрочь лишен обаяния.

Но когда его взгляд упал на дочь, лицо его озарилось такой нежностью, что он почти помолодел.

— Моя дорогая, — сказал он, — как ты?

— Очень хорошо, дорогой отец, — ответила Анна. — Все идет хорошо, как мне говорят, и я могу ожидать прекрасного мальчика.

— Не возлагай на это все свои надежды, любовь моя. Будь довольна дочерью, если родится дочь. Ты так быстро зачала, что я уверен, у тебя будет большая семья.

— Это то, чего мы с Георгом хотим больше всего на свете.

Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Мне радостно видеть тебя такой счастливой. Если бы я только мог быть так же спокоен за Марию. — Его лицо посуровело. — Я никогда не хотел этого брака. Чувствую, мы впустили гадюку в самое сердце нашей семьи.

— Сара зовет его Калибаном. Я уверена, он чудовище. Не понимаю, как милая Мария его терпит. Я бы точно не смогла.

— Боюсь, он подавляет ее, превращает в свое послушное создание… возможно, пытается настроить против нас всех. Но этого у него не выйдет. Я знаю свою Марию. — Он сентиментально улыбнулся Анне. — Благодарю Бога за то, что он подарил мне моих дражайших дочерей. Стольких детей я имел и потерял, но всегда напоминаю себе, что мне было позволено сохранить двоих. Мою дражайшую Марию, мою благословенную Анну. Мы всегда будем любить и лелеять друг друга, покуда живы.

— Да, дорогой отец, — сказала Анна, размышляя о том, что будет на ужин.

— И хотя я разлучен с Марией, я знаю, что она по-прежнему нежно меня любит. Это тайна, дочь моя, но я не хочу иметь от тебя тайн. Никому об этом не говори. Но если бы в моей власти было расторгнуть этот голландский брак, я бы это сделал. И я верю, что это может быть в моей власти. На то есть веская причина. Мария бездетна, а он… этот голландец… проводит ночи с другой женщиной.

— Сестра леди Фицхардинг, Элизабет Вильерс. Этот скандал всем известен.

— Всем известен — и моя дочь жена такого чудовища! К несчастью, дорогая моя, твой дядя не позволит расторгнуть этот брак. Но…

Анна сонно кивнула. Ее отец очень часто проводил ночи в постелях своих любовниц. Дядя Карл в последнее время выглядел неважно, но каждую ночь уводил к себе одну из своих пассий, и говорили, будто он не желает мириться с угасающей силой и прибегает к искусственным средствам, чтобы ее вернуть. «Что ж, дело житейское», — шептались придворные. Кто бы не поступил так же? Но как это сказывалось на королевском теле, и как долго оно выдержит такое напряжение?

— Ладно, — сказал Яков, — не нам сейчас это обсуждать. А моя дорогая дочь здорова, и все идет как должно. Едва могу дождаться добрых вестей. Я буду рядом с тобой, дорогая, все время, и если тебе что-то понадобится, стоит лишь попросить. Ты же знаешь, твой отец счастлив, лишь когда может тебе угодить.

Стоит лишь попросить? Это была правда. Он был самым снисходительным из родителей.

— Отец, — сказала она, — есть одна вещь, о которой я хотела бы попросить.

Его лицо озарилось удовольствием.

— Моя дражайшая дочь, я обещаю, если это в моей власти…

— Это не для меня, отец, но у меня есть близкая подруга, с которой обошлись не так хорошо, как следовало бы. Я полагаю, вы очень довольны службой полковника Черчилля?

— Он хороший человек, и я верю, что он мне верный друг.

— Вам нужны хорошие люди и верные друзья, отец. Не кажется ли вам, что иногда мы принимаем доброту близких нам людей как должное?

— Возможно, и так.

— Моя лучшая подруга и самая добрая из моих дам — простая миссис, в то время как другие, менее добрые, щеголяют громкими титулами. Разве не наш долг, отец, вознаграждать тех, кто нам служит?

Он кивнул.

— Так ты, моя благословенная, просишь как-то почтить Черчиллей?

— Титул для полковника, чтобы Сара могла быть леди Черчилль для этих моих дам, а не простой миссис.

Яков похлопал

— Мне это не кажется непреодолимой трудностью, — с нежностью сказал он.

***

Сара обняла своего Джона. Затем отстранила его на расстояние вытянутых рук.

— Что ж, барон Черчилль?

— Да, миледи?

— Умна ли у тебя жена?

— Умнейшая в мире.

— Джон, мне стоило лишь попросить.

— Она от вас без ума, как ей и положено.

Глаза Сары мечтательно затуманились, когда она заглянула в будущее.

— Я вижу, что она сделает все… абсолютно все… о чем я ее попрошу. Она в моей власти… полностью.

— Осторожнее, любовь моя.

На мгновение она стала почти надменной.

— Не смей давать мне советы, Джон Черчилль.

Он тут же отступил.

— Я это прекрасно знаю.

Она смягчилась и обвила его шею руками. Он был так красив, так обаятелен и ради нее оставил жизнь повесы. Она видела в нем величие и собиралась это величие выстроить. Теперь он начинал это понимать.

Они стояли, глядя друг на друга. Это был союз. Им нужен был ранг, и они сделали к нему первый шаг, хотя баронство — это было слишком мало для Черчиллей; они хотели богатства (пока они были бедны, но Сара знала, как это исправить) и того, что для Сары было дороже всего на свете, — Власти.

Сара была так близка к любви, как только могла кого-либо любить; она видела в нем свое отражение. Он был глиной в ее руках, и она верила, что выбрала лучшего мужчину в мире, чтобы одарить его своим величием. Ее нетерпение вызывала лишь судьба, сделавшая ее женщиной. Будь она мужчиной, она была уверена, не было бы высот, которых она не достигла бы; но раз так, она будет действовать через Джона. Вместе они выстоят.

Лорд и леди Черчилль — это был первый шаг.

Неудивительно, что они были в восторге друг от друга.

***

В Кокпите леди Черчилль была еще более высокомерна, чем прежде. Она, по ее словам, была самой откровенной натурой на свете, но горе тому, кто пытался быть столь же откровенным с ней.

С принцессой она была нежна и ласкова — но только с ней.

Что до Анны, то она любила леди Черчилль даже больше, чем миссис Черчилль, ибо было очень утешительно доставить столько удовольствия дорогому другу.

***

Анна сидела наедине со своей дорогой подругой, как она это любила.

— Сара, — сказала она, — вы довольны своим новым титулом.

— Можете себе представить, какое удовольствие мне доставляет быть на равных с некоторыми из этих гадюк, что вас окружают, мадам.

— Надеюсь, моя тетка не была с вами неприятна.

— Она неприятна по своей природе. Она похожа на безумную, эта особа, хоть и пытается говорить, как ученая дама.

Анна расхохоталась.

— О, я понимаю, что вы имеете в виду, Сара.

— Мне приятно вас забавлять, мадам.

— Когда вы называете меня «мадам», Сара, мне кажется, мы слишком далеки друг от друга. Вы теперь леди Черчилль, но это все равно куда ниже ранга принцессы.

— Ранг принцессы, — холодно заметила Сара, — это то, что можно получить лишь по наследству или через брак. Его нельзя заслужить.

— Когда я с вами, дорогая Сара, мне кажется, что вы куда более достойны высокого ранга, чем я.

— Что ж, мадам, всем нам приходится мириться с несправедливостью судьбы.

— Я никогда не смогу поднять вас до королевского уровня, Сара, что бы я ни делала. Поэтому я подумала, как было бы приятно, если бы мы могли быть вместе как… равные.

Сара тут же оживилась.

— Как это, мадам?

— В детстве я любила давать себе имена. И Мария тоже. Это была для нас своего рода игра. Вы помните Фрэнсис Эпсли?

Сара нахмурилась. Разумеется, она помнила Фрэнсис Эпсли, ту молодую женщину, с которой у Марии завязалась страстная дружба, и Анна, всегда во всем следовавшая за Марией, вскоре тоже стала клясться в преданности Фрэнсис.

— Бесцветное создание, — сказала Сара.

— По сравнению с вами, конечно, но мы с Марией считали ее чудесной. Думаю, Мария и до сих пор так считает. Но они давно разлучены, и Мария замужем за Вильгельмом, а Фрэнсис теперь за Бенджамином Батерстом. У Фрэнсис целый выводок детей, а у бедной Марии ни одного… но о чем это я? Мы все брали себе имена только для нас. Было так забавно быть инкогнито. Мария была Клориной, а Фрэнсис — Аурелией, только для них двоих, а я была Зифарес, а Фрэнсис — для меня — была Семандрой. Я бы хотела, чтобы у нас были свои имена, Сара. Простые имена, чтобы мы могли притворяться двумя старыми кумушками.

Сара медленно кивнула.

— Но, мадам, по-моему, это превосходная идея.

— Сара, я так рада. Сказать вам, какие имена я выбрала? Морли и Фримен. Миссис Морли и миссис Фримен. Тогда мы будем одного ранга… по сути, мы будем без ранга. Думаю, это доставило бы мне огромное удовольствие.

— Я тоже так думаю, — сказала Сара. — Тогда я смогу говорить с вами так откровенно, как мне часто хочется. Боюсь, сам факт того, что вы принцесса, встает между нами.

— Значит, быть Морли и Фримен. Теперь нужно решить, кто есть кто. Вы умны, Сара, так что я поручу это решение вам. Кем вы будете, миссис Морли или миссис Фримен?

Сара задумалась.

— Что ж, — сказала она, — я по натуре весьма откровенна и свободна, так что, думаю, Фримен мне подойдет больше всего.

— Вы выбрали, миссис Фримен. А теперь садитесь и расскажите мне последние новости о мистере Фримене. Мистер Морли в прекрасном расположении духа и вместе со мной с нетерпением ждет появления малыша Морли, который, должна признаться, дорогая миссис Фримен, все еще кажется мне таким далеким.

— Вы слишком нетерпеливы, миссис Морли. Вы как любая мать с первым ребенком. Помню, как я ждала свою Генриетту.

Анна рассмеялась.

— О, миссис Фримен, по-моему, это была превосходная идея. Я уже чувствую, что вы ко мне относитесь иначе.

— Полагаю, это подарит нам большую свободу в общении, миссис Морли.

***

Принцесса Анна разрешилась от бремени дочерью, но почти сразу стало ясно, что дитя не выживет, и девочку едва успели окрестить, как она умерла.

Анна была на время сражена горем, но утешить ее оказалось легко. Она была окружена любящим вниманием. Во-первых, ее

— Не горюй, — говорил он на своем забавном английском. — Как только поправишься, дорогая жена, у нас будут другие.

Был и отец, так за нее тревожившийся, что, казалось, ничто на свете не заботило его больше, чем дочь.

— Мое бедное, дорогое дитя, — сокрушался он. — Я хорошо понимаю твое разочарование. Но ты показала, что плодовита. Едва выйдя замуж, ты тут же забеременела; как только встанешь на ноги и поправишься, будет еще один. Мы все разделяем твое горе, но, дорогая моя, я все стерплю, лишь бы мое любимое дитя с каждым днем становилось здоровее.

— Вы лучший отец, какой только может быть у дочери, — сказала она ему.

— А кто бы не был им для лучшей из дочерей? — с нежностью ответил он.

Пришла ее мачеха с королевой, обе часто переживали подобные разочарования. Они соболезновали ей, но в их разговорах звучала одна и та же мысль: скоро в колыбели Анны появится новый младенец.

Если так, то она будет совершенно счастлива, заявила Анна. Она познала материнство, пусть и краткое, и трагическое, но оно заставило ее понять, что она хочет детей. Эта была девочка, но будут и мальчики; и втайне она напомнила себе, что один из этих мальчиков может стать королем Англии.

Никогда еще Анна не чувствовала себя такой честолюбивой, как лежа в постели, окруженная всей роскошью, какую только мог придумать ее отец, — честолюбивой ради сына, который у нее будет.

Король пришел навестить ее — добрый, как всегда, но выглядевший постаревшим. Улыбка его была веселой, но в белках глаз виднелись красные прожилки.

— Не горюй, племянница, — сказал он. — Если я когда-либо видел хорошего жеребца, так это наш друг Георг. Не трать слишком много времени на роль больной, и, черт побери, ручаюсь, скоро снова начнешь округляться!

Все было очень весело, и она чувствовала себя защищенной и счастливой, время от времени вспоминая о дорогой Марии, которая перенесла выкидыши и, должно быть, горько скучала по отцу, мачехе, дяде, тете и, самое главное, по доброте мужа. Милый, милый Георг, как же он отличался от этого ненавистного Вильгельма, который, как сообщали из Голландии, винил Марию в потере детей.

Какая у нее была хорошая семья, и как утешительно было чувствовать себя любимой!

Она была так довольна, что на несколько дней забыла о существовании миссис Фримен, которой, к ее досаде, не позволяли той свободы, что была у нее прежде. Леди Кларендон взяла на себя управление двором, и, естественно, герцог Йоркский уделял больше внимания своей свояченице, чем любимице дочери.

«Так будет не всегда», — думала Сара, и за время заточения Анны она возненавидела герцога и герцогиню Йоркских.

«Паписты! — думала она. — Они всего лишь паписты». Мадам Моденская пронеслась по покоям, словно королева, почти не удостоив леди Черчилль внимания.

«Что ж, мадам, — думала Сара, — вы об этом еще пожалеете. Многие однажды пожалеют».

***

Но вскоре Анна сама стала спрашивать о миссис Фримен, которая горько жаловалась ей, что ее держали вдали от ее миссис Морли в то время, когда она была нужнее всего.

— Я скучала по вам, — сказала ей Анна.

— Жаль, что миссис Морли не потребовала привести к ней миссис Фримен.

Анна едва заметно зевнула, и Сара это заметила. Ей следовало умерить свою откровенность с принцессой, которая, конечно, была совершенно избалована окружающими, и в особенности отцом.

— Что ж, теперь мы вместе, и я лично прослежу, чтобы моя дорогая миссис Морли не переутомлялась, ибо я верю, что именно из-за этого и случилась эта несчастная трагедия.

— Прошу вас, не будем об этом. Достаньте карты, миссис Фримен, и позовите Барбару Фицхардинг — а кого мы возьмем четвертым?

«Только не эту твою старую тетку», — подумала Сара, спеша за миссис Данверс. И как она смеет предлагать карты, когда Сара явно хотела поговорить.

Но Джон, конечно, был прав. Нужно действовать осторожно.

Поэтому, вернувшись с картами и игроками, она настояла на том, чтобы обложить принцессу подушками и поставить рядом с ней коробку со сладостями.

Анна довольно улыбнулась ей, и игра началась.

И очень скоро после этого Анна снова забеременела.

КОРОЛЬ УМЕР

Великие события вот-вот должны были разразиться над Англией, но в тот февральский день никто о них не подозревал. Был вечер, и в королевских покоях ярко пылали камины. Анна, теперь уже с явными признаками беременности, сидела со своим мужем и несколькими членами их свиты, играя в бассет. Ставки были высоки, и Анна восторженно улыбалась. Сара, прислуживая своей госпоже и наблюдая за игрой, была шокирована, потому что банк содержал не менее двух тысяч фунтов золотом. «Какое бессмысленное расточительство!» — внутренне ворчала она, думая о том, что эти деньги значили бы для Черчиллей. Анна, зная, что она далеко не богата, несколько раз дарила ей деньги, и та с благодарностью их принимала. «Так должно продолжаться, — решила она, — и я должна найти способ перенаправить все больше и больше денег в кошелек Черчиллей». Она будет делать это с более чистой совестью, увидев, как их тратят за игорным столом.

Король сидел с тремя своими любимыми женщинами — герцогинями Портсмутской, Кливлендской и Мазарини. Он выглядел больным и почти ничего не ел весь день, но улыбался и болтал с обычной приветливостью, время от времени лаская одну из дам.

Королевы Екатерины не было — она часто отсутствовала на таких вечерах. Вероятно, предполагалось, что ей не хотелось видеть мужа с его любовницами, и, хотя он был добр к ней во всем остальном, это была единственная уступка, на которую он не шел. То же самое было и с его братом, герцогом Йоркским; он был женат на красивой женщине, на много лет моложе его, и хотя, впервые приехав в Англию, она его ненавидела, теперь она была в него страстно влюблена и глубоко обижалась на его любовниц, — но и он, готовый сделать все, что она попросит, не мог отказаться от этих забав с женщинами.

Герцогиня Портсмутская наклонилась к королю, говоря, что он устал, и предложила легкий ужин в ее покоях.

Кливлендская и Мазарини хмуро посмотрели на Портсмутскую, а Карл сказал, что, хотя ужин в ее покоях всегда доставляет ему удовольствие, на сегодня он потерял аппетит.

Кливлендская

— Я приказала приготовить для Вашего Величества особый суп — очень легкий, но питательный.

Карл улыбнулся и заявил, что попробует его. Он хотел покинуть залу, так как свет утомлял его, а шум от стола для бассета и певец на галерее вызывали головную боль.

В сопровождении дам и нескольких придворных он покинул залу, и никто тогда не знал, что она уже никогда не будет прежней.

Карл провел беспокойную ночь, а утром, когда он вышел из опочивальни в свой кабинет, придворные заметили, что идет он нетвердо. Позже, разговаривая с ними, он, казалось, забывал, о чем говорит, и речь его была невнятной.

Одевание заняло много времени, и, отойдя от кровати, он пошатнулся и упал бы, если бы придворные его не поддержали.

Доктор Кинг, один из его врачей, был во дворце и тотчас явился к постели короля, но Карл был уже, очевидно, очень болен: лицо его стало багровым и искаженным, а дар речи пропал.

Во всем дворце воцарилось напряжение. Король болен — так болен, как никогда прежде.

Послали за герцогом Йоркским. Что теперь?

***

Король был еще жив, но тревога охватила все королевство. Он жил ради собственного удовольствия; он задал тон безнравственности не только при дворе, но и во всей стране; втайне от своих министров он заключал договоры с Францией; и, как говорили, был тайным католиком; и все же редко англичане так искренне оплакивали уход короля.

На улицах плакали в открытую. Многие помнили его возвращение двадцать пять лет назад — цветы, устилавшие мостовые, музыку на улицах, костры, вино, танцы и веселье. И пусть все обернулось не так чудесно, как они верили, по крайней мере, это было весело, легкомысленно и не похоже на уныние времен старого Нолля Кромвеля.

Они любили его, называли его «веселым монархом», помнили некоторые его изречения, которые часто повторяли, потому что они были мудры и остроумны. И вот теперь он умирал, оставляя их — Якову!

Под скорбью слышался глухой ропот: «Нет папизму!».

В своей опочивальне король продолжал жить. Казалось, он не может умереть. Ему испробовали все известные средства: вскрыли вены перочинным ножом, приложили к голове раскаленное железо, давали слабительное, клали к ногам свежеубитых голубей.

После всех этих процедур он на время пришел в себя, и когда весть об этом разнеслась по улицам, народ ликовал, зажигал костры, и все колокола Лондона звонили разом. Он болел и прежде, и вот снова здоров. Все, кто видел его проезжающим по столице, прогуливающимся по паркам в компании своих дам со спаниелями у ног, все, кто видел его играющим в пел-мел, были уверены, что в нем сила десятерых.

Но ликование было недолгим. Он не мог жить, и хотя, как он сам сказал, извинившись, он «долго умирает», он все же умирал.

***

Яков стоял на коленях у его постели, плача и умоляя его принять причастие перед смертью.

Бедный Яков! Он был человеком сентиментальным, и они были братьями. Позже он подумает о том, что значит для него уход брата, но сейчас он мог помнить лишь долгие годы близости, борьбы и усилий, изгнания и раздоров и, наконец, возвращение домой.

Карл попытался выговорить слова:

— Яков, лучший из друзей и лучший из братьев...

Слезы текли по щекам Якова, и Карл просил прощения за те изгнания, что были необходимостью, но о которых он сожалел.

К постели подошла королева; она была убита горем. Были и другие женщины, что последовали за ней в опочивальню, чтобы напомнить ему, что, хотя она и была его женой, именно они разделяли его досуг.

Королева рыдала; она умоляла его простить ее, если она когда-либо его обидела.

— Увы, бедная леди, — воскликнул Карл, — она просит у меня прощения! Это я прошу у нее, от всего сердца.

Он не мог дышать; в покоях столпилось слишком много людей, и они оставались там день и ночь.

Яков подошел к кровати, его глаза горели фанатизмом; он наклонил голову и прошептал брату, что, поскольку в душе тот католик, ему следует принять обряды католической церкви.

— Нет, — сказал Карл, — ты рискуешь жизнью, брат.

Но когда Яков думал об опасности? Он велел очистить комнату, и отца Хадлстона, который однажды спас жизнь короля в битве при Вустере, привели в покои умирающего в переодетом виде.

— Брат, — сказал Яков, — я привожу тебе человека, который однажды спас твою жизнь; теперь он пришел спасти твою душу.

Причастие по обряду римской церкви было совершено вместе с соборованием.

Затем двери распахнули, и тех, кого выставили, впустили обратно.

На следующее утро Карл II был мертв.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!

В стране воцарилась тишина. На троне был новый король — Яков II, — и все ждали, что будет дальше. Крики «Нет папизму!» больше не раздавались, но взгляды были настороженными, и в воздухе висело ожидание, намек на то, что нынешняя эпоха непрочна и, возможно, временна.

Был один человек, о котором думали все, хотя немногие упоминали его имя: Джеймс, герцог Монмут, в настоящее время находившийся в Гааге, гость принца и принцессы Оранских. Что он предпримет теперь? Его злейшим врагом был герцог Йоркский, который теперь стал королем Яковом II. Монмут демонстративно называл себя «протестантским герцогом». И что же теперь делал протестантский герцог?

Анна, на позднем сроке беременности, постоянно думала о ребенке, который должен был родиться. Она баловала себя больше обычного.

— На этот раз я твердо решила, — сказала она Саре, — что мой ребенок будет жить.

— Родившись, он будет на шаг ближе к трону, чем был при зачатии, — заметила Сара.

Анна заплакала по дяде Карлу.

— Он всегда был так добр ко мне. Не могу поверить, что больше никогда его не увижу. Конечно, дорогая миссис Фримен, бывали времена, когда я и понятия не имела, что он имеет в виду. Он всегда был так остроумен, но при этом добр, а вы знаете, это редкий дар. Как вы думаете, за это ли его так любили? О, как мне его не хватает.

«Толстая, румяная дура! — подумала Сара. — Ты можешь скоро стать королевой Англии, а думаешь лишь о том, как бы поплакать по дяде Карлу!»

Сара подолгу беседовала с Джоном. Они становились все ближе; они были больше чем любовники, они были партнерами, и их честолюбие горело ярче любой страсти. Сара

— Джон, Джон, — восклицала она, — что это значит? Что это может значить?

— Мы можем лишь ждать и смотреть.

Сара нетерпеливо топнула ногой.

— Мы не должны ждать слишком долго.

— Но, дорогая моя, какое-то время мы должны подождать. Мне интересно, что сейчас происходит на континенте.

— Монмут?

— И Вильгельм. Не забывай о Вильгельме, любовь моя.

— Будь уверена, Калибан замышляет какой-то заговор.

— И заставляет жену ему помогать, клянусь.

— У нее примерно столько же ума, сколько у моей дорогой миссис Морли. Им говорят: «Сделай это», «Сделай то». И они, как идиотки, делают.

Джон легонько коснулся ее щеки.

— Что очень хорошо для моей дорогой миссис Фримен.

— Я думаю о другой — о Марии. Не забывай, она первая.

— Мы не должны заглядывать слишком далеко вперед, дорогая. Помни, Яков все еще король.

— Но останется ли он королем?

— Он занял место своего брата естественно и легко. Признаться, я ожидал неприятностей. Но их не было. Кажется, он понимает свою опасность, потому что ведет себя с большим здравомыслием, чем обычно.

Сара сжала кулаки.

— А Монмут? Что насчет Монмута?

— Они никогда не примут бастарда.

— Протестантский герцог! — с усмешкой сказала Сара. — А Вильгельм? Говорят, эти двое — друзья. Соперники, как однажды сказал Карл, за одну и ту же любовницу. И эта любовница — корона, которую теперь носит Яков.

— Мы будем следить за Гаагой. Следующий ход будет оттуда.

— Вильгельм и Мария! Думаешь, они предпримут попытку?

Джон покачал головой.

— Пока нет. Вильгельм слишком умен. Яков должен будет зайти слишком далеко, прежде чем кому-либо будет разумно пытаться свергнуть его с трона. Англичане не хотят короля-паписта, но ты знаешь, как они ценят честную игру. Им не понравится, если Мария займет трон раньше времени… если только на то не будет очень веской причины.

— Мария! Говорят, она нездорова, а Вильгельм без нее — ничто. И тогда настанет черед королевы Морли. Джон, ты понимаешь, что в тот день, когда моя пухлая Морли взойдет на трон, я смогу править этой страной?

Джон улыбнулся ей.

— Я верю, что ты способна на все, любовь моя. Но мы должны быть терпеливы. Мы должны ждать… начеку. Сперва нужно посмотреть, куда дует ветер. Нам не пристало попасть в грядущую бурю.

Он был мудр, она знала. Сара не сомневалась, что, когда придет время, они окажутся на стороне победителей.

***

Приготовления к коронации нового короля шли гладко. Величайшим огорчением для Анны было то, что она не сможет присутствовать, так как со дня на день ждала рождения ребенка.

Яков, несмотря на все свои новые обязанности, нашел время навестить ее в Кокпите. Он с огромной нежностью обнял ее и сказал, что ей следует радоваться, что ее отец — король.

— Будь уверена, — сказал он, — я позабочусь, чтобы блага пролились на мою любимую дочь.

Это утешало.

— Дорогой отец, но посмотрите на размеры вашей дочери! Как бы я ни была рада своему положению, меня досадует, что я не смогу увидеть вашу коронацию.

Яков загадочно улыбнулся, и позже Анна узнала, что он приказал установить в аббатстве специальную закрытую ложу, из которой она сможет наблюдать за церемонией в обществе своего мужа.

— Ты же не думаешь, — сказал он, — что я мог бы позволить моей дорогой дочери отсутствовать в этот великий день!

Так что Анна сидела в ложе с Георгом, пока шла церемония, а после Мария Моденская, новая королева, сочла своим долгом навестить там свою падчерицу.

— Как тебе мое платье? — спросила Мария Моденская, и ее прекрасные темные глаза сияли; в такие моменты она всегда была счастлива, потому что ей нравилось видеть, как воздают почести ее мужу.

— Достойно королевы, — заявила Анна. — Скажи мне, как ты себя чувствуешь… теперь, когда ты королева?

Мария Моденская немного погрустнела.

— Я была бы счастливее, будь я в твоем положении.

— Ты будешь… очень скоро, — сказала Анна.

Десять дней спустя у Анны родилась дочь. Она казалась здоровой, и хотя Анна и ее муж жаждали мальчика, теперь они заявляли, что совершенно счастливы.

— Скоро у нее будет брат, — пообещал Георг Анне, и она была уверена, что он окажется прав.

— Я назову ее Марией в честь моей дражайшей сестры, — сказала Анна. — Бедная Мария. Мне так совестно быть счастливой здесь, в Англии, пока она должна оставаться в Голландии с Калибаном.

***

Джон вернулся из поездки во Францию, куда он отправился якобы для того, чтобы сообщить Людовику о восшествии на престол Якова, а на самом деле — чтобы попытаться получить от Людовика новые займы. Это ему не удалось, но по возвращении у него появилась возможность провести несколько недель с Сарой в доме, который он построил на месте того старого, близ Сент-Олбанса, где Сара провела часть своего детства.

Затем пришла весть, что Монмут высадился в Англии. И Джон понял, что должен немедля вернуться ко двору.

— Итак, — сказала Сара, — ты будешь сражаться за католика против протестанта?

Джон улыбнулся.

— Это король против бастарда, — сказал он. — Пока Яков не изменит религию этой страны, для меня он все еще король.

Сара согласилась, что так и должно быть.

— Мы никогда не должны склоняться перед Монмутом, — сказала она. — Ты разобьешь его, Джон.

— Командовать будет Февершем, — сардонически ответил Джон, — и я предвижу, что хлопоты достанутся мне, а честь — ему.

— Так будет не всегда, — твердо заявила Сара.

Поражение Монмута было заслугой Черчилля, ибо когда началась битва при Седжмуре, Февершем спал в своей постели, изрядно выпив со многими своими приятелями, и командование было оставлено на Джона Черчилля, который начал мощное наступление и обеспечил победу королевским войскам.

Монмута обнаружили в канаве и привезли в Лондон как пленника. За этим последовали суд, казнь на Тауэр-Хилл и великий скандал с «Кровавыми ассизами» судьи Джеффриса.

С этим делом было покончено, и Яков II прочно утвердился на троне.

***

Казалось, все в Англии знали о непопулярности короля, кроме него самого. Как истинный Стюарт, Яков свято верил в божественное право королей, и для него было немыслимо, что его трону может угрожать народ. У него было

Так и состоялся этот голландский брак, но своему зятю он никогда не доверял, и что было особенно мучительно — он верил, что Вильгельм пытается настроить дочь против него.

Будучи повесой и распутником, каким он не мог не быть, Яков страстно желал счастливой семейной жизни, куда он мог бы удаляться для короткого отдыха от своих любовниц. Он убедил себя, что некоторое время наслаждался ею с Анной Хайд, матерью его дочерей, и с самими девочками. Он помнил несколько случаев, когда они сидели на полу и вместе играли в детские игры. Будучи сентиментальным, он с великой тоской оглядывался на тот период.

Он искренне любил своих дочерей. В детстве Мария была его любимицей, но она была далеко и стала женой Вильгельма, тогда как Анна была под рукой, и он мог часто ее видеть. Более того, он писал Марии, пытаясь обратить ее в католичество, и ее ответы были холодны; она давала понять, что твердо придерживается протестантизма.

«Жена Вильгельма, — с грустью думал он, — едва ли теперь дочь Якова».

Поэтому он обратился к Анне. Он увеличил ей содержание, ибо у этого милого создания совсем не было денежного чутья, и, несмотря на свои огромные доходы, она постоянно была в долгах. Ему нравились те случаи, когда она искала у него помощи; было приятно видеть, как ее унылое лицо расплывается в улыбке, когда он говорил ей, что она может положиться на своего отца в любой трудности.

— Ты теперь дочь короля, — постоянно твердил он ей. — Любимая дочь.

Анна думала, какое это удовольствие — быть дочерью государя. Столько почтения, столько лести. Сара стала еще ближе, потому что в тот год они обе родили дочерей: Анна — Марию, а Сара — Элизабет.

Сара шептала ей:

— И подумайте, дорогая миссис Морли, однажды вы можете стать королевой Англии.

— Мне не нравится думать об этом, миссис Фримен, потому что для этого должен умереть мой отец.

— Хм! — возразила Сара. — Он папист, знаете ли, а это нехорошо.

— Увы, это так. — Анна была убежденной протестанткой, какой ее и воспитали, ибо ее дядя Карл отстранил их отца от ее воспитания и воспитания Марии. — Но он твердо убежден в своей правоте.

— Миссис Морли никогда не должна позволять изменить своей вере. Это было бы опасным решением. Вам никогда не позволят стать королевой, если вы станете паписткой. Эти паписты — угроза.

— Я знаю, я слышала от сестры… Она не очень довольна моим отцом.

— И неудивительно. Он под каблуком у своей жены. Она — настоящая виновница всех бед.

Анна выглядела озадаченной, думая о своей прекрасной мачехе, с которой у нее всегда были хорошие отношения.

— Я никогда не доверяла итальянкам, — продолжала Сара. Она вспомнила, как королева пронеслась по Кокпиту, не выказав никакого уважения леди Черчилль. Нельзя было допустить, чтобы ее влияние на принцессу росло; оно и так было слишком велико.

— Она всегда кажется такой доброй.

— О, но такая гордая, миссис Морли. Она делает вид, что любезна со всеми, но вы заметили, как она изменилась, став королевой?

— Тише, миссис Фримен, у вас такой громкий голос. Если кто-нибудь услышит, как вы так говорите о королеве…

— Мы должны дать ей имя, чтобы никто не знал, о ком мы говорим.

Анне очень нравилось давать людям прозвища; она делала это всю свою жизнь, так что сразу же ухватилась за предложение.

— Это должно быть что-то вроде Морли и Фримен, — сказала она. — Какое-нибудь обычное имя. Придумала. Манселл. Мой отец будет мистер Манселл, а королева — жена Манселла. Как вам?

— Миссис Морли, вы гений! Не могу придумать имени, которое подошло бы им лучше.

— Манселл! — сказала Анна, смакуя слово, а потом расхохоталась. — Совершенно верно.

И с тех пор король и королева стали Манселлом и женой Манселла, и поразительно, как эта перемена лишила их всякого достоинства. Миссис Фримен могла теперь говорить о Манселлах с еще большим презрением, а Анна обнаружила, что может слушать и, как обычно, начала разделять мнения Сары.

***

Анна вскоре снова забеременела, и, поскольку маленькая Мария благополучно выжила, она позволила себе мечтать о большой семье, которая у нее будет.

На этот раз, сказала она Георгу, должен быть сын.

Это были счастливые дни, и Анна могла предаваться всем своим любимым развлечениям, к которым прибавилось еще одно: сплетни — и даже больше чем сплетни — интриги.

Где бы ни была Сара, там разыгрывалась драма, и Анна находила, что пикантные беседы ее подруги и едкая критика почти всех вокруг были так занимательны. Единственными хорошими и разумными людьми были мистер и миссис Морли и мистер и миссис Фримен. Другие, возможно, просто заблуждались. Анна не любила слышать критику в адрес сестры. Но был Калибан, которого можно было поносить. Что до короля и королевы, то Анна уже начинала недолюбливать свою мачеху и видеть ее глазами Сары — высокомерной и опасной из-за своей веры. В отношении отца Саре приходилось ступать осторожно, но у Анны складывалось о нем иное представление. Он был безнравственен, она всегда это знала, а все мужчины должны быть как мистер Морли и мистер Фримен — нравственными. Возможно, до женитьбы у них и были свои амуры, но тем больше им чести, что, женившись на хороших женах, они оставили свои безрассудства.

Анна менялась. Она была все так же безмятежна, но могла быть и язвительной. Дело в том, что ей так нравились скандальные разговоры, а Сара была так забавна, что иногда Анна просто заходилась от смеха.

Было так уютно лежать, вытянувшись на диване, с блюдом сладостей под боком, пока разговоры шли об интригах и о том дне, когда Анна станет королевой. Приключения, не сходя с кушетки, — это подходило Анне.

Что бы она делала без своей

ГОРЕ ПРИНЦЕССЫ

Был май, и солнце заливало Виндзорский замок.

Анна лежала в постели, держа на руках новорожденную дочку. Девочку только что окрестили Анной Софией, и это была такая впечатляющая церемония, где крестными матерями стали леди Роскоммон и леди Черчилль.

Младенец был здоров, но Анна была обеспокоена, потому что маленькая Мария развивалась не так, как ей хотелось. Девочка была бледной и вялой, и Анна волновалась, ведь так много королевских детей не доживали до зрелости. Словно на них с самого рождения лежала какая-то порча. Можно было утешать себя надеждами на большую семью, но когда один ребенок был потерян, а другой, казалось, хворал, в сердце закрадывался страх, и вспоминались королевы и принцессы прошлого, которые молились о детях, чье будущее целиком зависело от способности их родить, и которые потерпели неудачу.

Будущее Анны не зависело от ее детей, но она обнаружила, что по натуре своей — мать. Она жаждала детей так, как ничего другого. Она хотела видеть целый выводок смеющихся и здоровых малышей у своего камина, а рядом — доброго, милого, надежного Георга, любящего их по-своему, так же как она — по-своему.

Сара ворвалась в покои и взяла ребенка из рук матери. Она качала его с редкой для нее нежностью, а Анна смотрела на нее, благодушно улыбаясь.

— Следующим, — предрекла Сара, — должен быть мальчик.

— Молюсь об этом, — ответила Анна.

Глаза Сары сузились.

— Мальчик, — сказала она, — который однажды станет нашим государем-королем.

Сара с удовольствием заметила, что в глазах Анны заблестела решимость, какой она никогда прежде не видела.

***

Анна была встревожена. Она заметила, что в последние недели Георг выглядел неважно. Он потерял интерес к еде, а это могло означать лишь одно — он болен.

— Дорогой мой, — воскликнула она, взяв его за руку, — у вас жар.

Он не стал отрицать, и она позвала слуг, чтобы те помогли ему лечь в постель, а сама послала за врачами.

Георг провел беспокойную ночь, а утром его состояние, казалось, ухудшилось.

Врачи качали головами.

— Он немного грузен, мадам, — сказали они Анне, — и дышит с трудом.

Анна не испытывала такого горя с тех пор, как узнала, что Мария покидает Англию, а дополнительную тревогу вызывала ее старшая дочь, которая кашляла и харкала кровью. Вид этой крови ужасал ее. Если ее маленькая девочка умрет, а ее добрый Георг будет не в силах ее утешить, что она будет делать! Ей оставалось лишь обратиться к своей дорогой миссис Фримен, но пока она должна была сделать все возможное, чтобы их спасти.

Она настояла на том, чтобы самой ухаживать за мужем, и всех этим удивила, ибо никогда прежде она не прилагала таких усилий. Он был очень слаб, но лежал, тихо улыбаясь ей, и она знала, что ее присутствие его утешает.

Сара была раздражена, но сумела этого не показать.

— Мадам, — сказала она, так как присутствовали и другие, — мне не нравится видеть, как вы так себя изнуряете. Любая из ваших женщин могла бы делать то, что делаете вы.

— Вы ошибаетесь, леди Черчилль, — ответила Анна. — Его утешает мое присутствие, и никто, кроме меня, не может дать ему этого утешения.

Сара сердито удалилась, но сумела создать у Анны впечатление, что ее гнев — лишь знак страха за здоровье госпожи.

Анна порой бывала упряма, как обнаружила Сара. Возможно, это было предупреждение, что не стоит принимать слишком многое как должное. Но Сара обычно слишком торопилась, чтобы обращать внимание на предупреждения, и была слишком уверена в себе, чтобы поверить, что когда-нибудь может ошибиться.

Тем временем Анна сидела у постели мужа, он держал ее за руку, и хотя он не мог говорить, его глаза говорили ей, как он счастлив, что она рядом.

Анна была в меланхолии, ибо она, как и все, верила, что он умрет. Она думала о дне их встречи, об их внезапной симпатии, которая позволила им обоим спокойно принять этот брак. Редко незнакомцы могли размышлять о браке с таким безмятежием. Но они были безмятежными людьми — оба, — возможно, поэтому их брак и был таким счастливым.

От постели Георга она пошла к постели старшей дочери. Девочка лежала, задыхаясь, и ее время от времени сотрясали приступы кашля.

Анна заплакала, но поспешно вытерла глаза, чтобы подойти к постели мужа с улыбкой.

***

Ежечасно она ожидала смерти мужа и дочери и никогда в жизни не была так несчастна. У нее был младенец; она держала дитя на руках и думала, сколько времени пройдет, прежде чем маленькая Анна София останется единственным членом ее семьи.

Однажды, когда она сидела у постели мужа, в комнату вошла Сара. Между ними возникла более тесная связь, потому что у Сары теперь был мальчик, которого она назвала Джоном в честь мужа, и как мать Сара могла понять и сочувствовать мукам, которые сейчас переживала Анна. У Сары было трое здоровых детей. Счастливая Сара! Ее успешное материнство расположило к ней Анну. Это казалось еще одним доказательством того, что Сара всегда будет успешна.

Сейчас Сара была тихой, что поражало, так как это было на нее не похоже.

— Мария?.. — прошептала Анна.

Сара вывела ее из комнаты и обняла.

— Это малышка, — сказала она.

Ребенок лежал в колыбели; ее личико было багровым, конечности — искажены.

— Нет! — вскричала Анна. — Это слишком!

Она дико оглядывалась, зовя врачей, но те ничего не могли сделать.

Анна стояла у окна и смотрела, как падают снежинки. Она не плакала, но тело ее налилось свинцом. Она потеряла младенца, маленькая Мария была отчаянно больна, а ее милый Георг лежал в горячке.

Рядом встала Сара, на диво молчаливая, но этим молчанием говорившая так много.

— Как я ему скажу, Сара? — спросила Анна.

Сара взяла ее руку, крепко сжала, и Анне показалось, будто сила и жизненная энергия Сары перетекают в нее.

— Что бы ни случилось… ты всегда будешь рядом. Ты никогда не изменишься. — И добавила: — Миссис Фримен.

— Миссис Фримен всегда будет рядом, чтобы утешить свою дорогую подругу миссис Морли.

К ним подошла одна из женщин.

Анна лишь взглянула на нее и бросилась к постели дочери.

***

Как ни странно, с того самого дня Георг пошел на поправку.

Говорили, он понял, что нужен, дабы утешить свою убитую горем жену. Она сидела у его постели и держала его за руку, и они часто тихо плакали вместе.

Он сказал ей, что все это время знал, что она в его комнате, и только это знание и вытащило его.

— Я не могу видеть тебя несчастной, — сказал он.

— А мне горько видеть тебя печальным.

— Тогда, дорогая моя жена, мы должны улыбаться ради друг друга.

С каждым днем ему становилось лучше. Это стало очевидно, когда Анна приносила к его постели лакомства, и его глаза загорались при их виде.

— Попробуй это, любовь моя, — говорила она.

А он брал кусочек и вместо этого клал ей в рот.

Они пробовали еду, обсуждали ее и говорили о том, что будут есть завтра.

Это было возвращение к прежней жизни.

— Не горюй, — сказал он. — Мы потеряли троих, но у нас будут другие.

И как только принц снова встал на ноги, Анна, разумеется, забеременела и была уверена, что, стоит ей лишь подержать на руках здорового ребенка, как она будет готова забыть муку прежней потери.

***

У Анны случился выкидыш, но почти сразу же она снова оказалась в положении.

Сара безраздельно властвовала при дворе принцессы. Она добивалась своего почти во всем, но случались и мелкие неприятности. Она лепила ум Анны и была полна решимости избавиться от Манселла и жены Манселла. Она знала, что тайно плетутся интриги, что шпионы есть и в Уайтхолле, и в Гааге, и что Вильгельм Оранский — и Мария — ждут удобного случая, чтобы явиться в Англию и отнять корону у Якова. На это Сара и надеялась. Она не верила, что Мария проживет долго; Вильгельм тоже был слаб, и детей в этом браке не было. Пройдет всего несколько лет, и принцесса Анна станет королевой Анной.

Королева миссис Морли, а рядом с ней ее дорогая подруга миссис Фримен, чтобы направлять ее во всем! Какое счастливое положение дел! А они с Джоном богатели. Это было так легко, ведь все знали о влиянии Сары, и к ней обращались многие, кто искал милости короля через его любимую дочь. Были и финансовые соображения, но за словечко нужного совета, брошенное в ухо принцессы ее любящей подругой, платили охотно.

— Очень хорошо, но могло бы быть и лучше, — таков был вердикт Сары, вынесенный Джону. — Если бы я только могла избавиться от старухи Кларендон, я бы стала первой леди опочивальни. Конечно, у меня больше влияния на Морли, чем у кого-либо, но эта старуха вечно стоит у меня на пути, напоминая, кто она такая. Кларендон! Да кто такие эти Кларендоны? Выскочки Хайды, вот и все — семейка, которая заважничала, потому что одна из дочерей забеременела от наследника престола и оказалась достаточно умна, чтобы заставить его на себе жениться. Вот вам и Кларендоны!

Джон ответил, что все это, конечно, правда, но с Кларендонами ей следует быть осторожнее. Два дяди принцессы имели большое влияние на короля, и его дорогая Сара не должна об этом забывать.

— Уж я-то им покажу влияние! — пробормотала Сара.

Ей не пришлось строить козни против леди Кларендон, потому что в это время лорд Кларендон стал лордом-наместником Ирландии. В Кокпите это стало главной темой для сплетен.

— Что я хочу знать, — сказала Сара, — так это берет ли он ее с собой или найдет какой-нибудь предлог, чтобы оставить ее здесь.

Леди Кларендон сама ответила на этот вопрос несколько часов спустя.

— Мне придется со всеми вами попрощаться, ибо я сопровождаю своего мужа в Ирландию.

Сара с огромным облегчением вздохнула. Это был дар небес.

***

Неизбежно, шепотки, что велись в Кокпите, не остались совсем без внимания. Король и понятия не имел, что его дочь неверна ему и его жене; никто ему не говорил, просто потому что он бы не поверил, да к тому же был бы серьезно недоволен доносчиком. Всю свою жизнь Яков не замечал того, что было значимо и важно для его собственного благополучия. Он хотел иметь любящую, преданную дочь и убеждал себя, что она у него есть, какие бы доказательства обратного ему ни представляли.

Но дело было не только в язвительных сплетнях в Кокпите. Глубокие замыслы вынашивались в Гааге. Даже такие люди, как лорд Сандерленд, премьер-министр Якова, которому Яков полностью доверял, посматривали в сторону Гааги. Пока Яков действовал осторожно, он был в безопасности, но один неверный шаг мог сбросить его с трона; эти люди знали это и хотели оказаться на правильной стороне, когда этот момент настанет. Туда и обратно, между Уайтхоллом и Гаагой, сновали протестантские и католические шпионы. Анна часто писала сестре в Голландию. Анна была убежденной протестанткой, и когда она проезжала по улицам, народ приветствовал ее с большим пылом, чем того хотелось католикам, поэтому они решили, что за принцессой Анной следует установить наблюдение и внедрить в ее дом шпионов без ее ведома.

В результате этого двое мужчин встретились на берегу реки недалеко от Уайтхолла.

Старший увлек младшего в тень дерева и сказал:

— Ты знаешь, чего от тебя ждут.

— Да, сэр.

— Твоя задача не должна быть трудной. Принцесса и ее наперсница неосторожны. Запоминай все, что услышишь, и мы будем часто встречаться… хотя и не всегда в одном и том же месте… и ты сможешь передавать мне свои донесения.

— Да, сэр.

— Ты говорил с Гвином?

— Да, сэр.

— Он уже некоторое время служит у принцессы, так что с ним, возможно, придется обращаться с некоторой осторожностью. Но он добрый католик, и потому мы можем на него положиться.

— Есть одно обстоятельство, сэр. Эти места обойдутся недешево. Леди Черчилль распоряжается ими, а она женщина жадная.

— Мы это учли. Можешь не беспокоиться. Мы заплатим ей ее цену, чтобы ты и Гвин получили эти места пажей. А потом… за работу.

***

Сара была самодовольна. Джон пришел в восторг, когда услышал; она была его умной женой, но еще никогда она не заключала такой сделки.

— Это лишь начало, — легкомысленно сказала она ему. — Я продала два места за тысячу двести фунтов. Это показывает,

— И что же это за люди, раз могут платить такие цены?

— Всего лишь пажи, чья задача — стоять у дверей комнат в ожидании приказаний. Должно быть, у них богатые друзья.

— Несомненно, что является нашей удачей, равно как и их.

Но удовольствие Сары длилось недолго.

Через несколько недель после того, как двое пажей были приняты на службу, Анна послала за ней. Анна была явно потрясена.

— Новости из Голландии, самые тревожные, — воскликнула Анна. — Эти новые пажи — католики. Друзья моей сестры здесь сообщили ей об этом, и она говорит, что их нужно немедленно уволить.

— Уволить! — вскипела Сара. — И с каких это пор принцесса Оранская командует этим домом?

— Она говорит, что держать их опасно, что они будут шпионить за нами и могут причинить большой вред.

— Они совершенно безобидны.

— Но вы знали, когда нашли их на эти должности, что они католики?

— Они мне этого не говорили.

— Им придется уйти, — с непривычной для себя твердостью произнесла Анна.

— Уйти! — вскипела Сара, думая о тысяче двухстах фунтах, что были ей уплачены. — Но, миссис Морли, их уже приняли на службу.

— Моя сестра твердо настаивает, чтобы они ушли.

Глаза Сары на миг сверкнули, но она видела, что Анна настроена решительно. С каждым днем та все глубже увязала в заговоре. Она знала, что принц и принцесса Оранские осуждают религиозные наклонности ее отца; письма сестры вносили в ее жизнь огромное волнение. Мария и Вильгельм прибудут в Англию, как только представится возможность. Мария станет королевой, ибо народ не потерпит католика на троне, а после Марии… королева Анна! Она положила руки на свой раздувшийся живот. Кто знает, возможно, она носит будущего короля Англии! Она должна быть осторожна — ради ребенка, ради себя самой. Она не должна оказывать покровительства католикам и не потерпит их на должностях в своем доме, где они могли бы за ней шпионить.

Она догадалась, что произошло. Сара вечно нуждалась в деньгах и продала места за высокую цену. Это было вполне законно, ибо таков был придворный обычай. Но она догадывалась, что Сара сторговалась выгоднее, чем удавалось большинству.

Жаль было портить сделку Сары, но ничего не поделаешь. В этом вопросе она с Сарой не согласится.

— Католические пажи должны уйти, — сказала она.

Сара была в ярости, но что она могла поделать?

Пажей уволили, и хотя Сара отказалась возвращать всю тысячу двести фунтов, заявив, что они провели на своих должностях несколько недель и, следовательно, должны заплатить за эту привилегию, она все же изрядно обеднела.

***

Лоуренс Хайд, граф Рочестер, приехал навестить свою племянницу, принцессу Анну. Рочестер был обеспокоен. Он прекрасно видел беду, к которой движется его шурин, король, и Рочестер старался быть честным человеком. Он был лордом-казначеем и верил, что, если бы Яков только отказался от католичества, его правление могло бы продолжаться в мире и процветании. Яков был королем, который относился к своим обязанностям серьезнее, чем его брат Карл, но он был неспособен понимать человеческую натуру и совершенно лишен свойственного Карлу умения выкручиваться из неприятностей. По мнению Рочестера, Яков был глупцом, а в их опасный век у глупца было очень мало шансов уцелеть. Королева же оказывала дурное влияние, потому что была католичкой. Он надеялся, что любовница Якова, Кэтрин Седли, сможет отвратить короля от католиков, но этот план провалился, и Яков был вынужден неохотно отправить Кэтрин в Ирландию, пожаловав ей титул леди Дорчестер. Кэтрин там не останется, и, когда она вернется, Яков, без сомнения, будет так же без ума от нее, как и прежде, но тем временем ситуация ухудшалась.

Кокпит был центром скандальных сплетен; он знал, что между Анной и Марией туда и обратно ходят письма, и можно было лишь догадываться, что Анна пишет сестре. И все же Яков не видел, что его дочери находятся в самом сердце заговора против него.

Но Рочестер приехал в Кокпит не для того, чтобы увещевать племянницу по этим вопросам; дело было куда более личное. Анна не имела ни малейшего понятия, как обращаться с деньгами. Ее карточные долги были огромны, и Рочестер был уверен, что ее фаворитки обходятся ей слишком дорого.

Анна, как и ее сестра Мария в юности, сильно тянулась к своему полу. Отношения с Сарой Черчилль можно было бы счесть нездоровыми, если бы не тот факт, что обе дамы были преданы своим мужьям; и все же невольно возникал вопрос, не превосходила ли преданность принцессы этой женщине Черчилль ту, что она питала к принцу Георгу.

Его ввела в ее покои леди Черчилль, которая вилась возле своей госпожи.

— Доброго дня, дядюшка. Рада вас видеть. — Анна жестом пригласила его сесть.

Он подумал, что она слишком располнела. Конечно, она, как обычно, была беременна, но, учитывая ее выкидыши и умерших детей, Рочестер сомневался, хватит ли у нее здоровья, чтобы родить крепких потомков.

Юношеский румянец на ее щеках стал гуще; она была чересчур полной. Да и кто бы мог удивляться? Даже сейчас у ее локтя стояла тарелка со сладостями, и ее прекрасные пухлые, унизанные кольцами руки машинально тянулись за одной. Хайды всегда были либо пьяницами, либо обжорами; не было сомнений, от какой ветви семьи она унаследовала эту склонность. Он сам был пьяницей. У Стюартов были женщины, у Хайдов — еда и питье. Рочестер всегда считал слабость Хайдов менее опасной, но вдруг усомнился в этом.

Он взглянул на Сару Черчилль, которая встретила его взгляд с вызовом и уселась на табурет рядом со своей госпожой.

— То, что я хочу вам сказать, не для чужих ушей, — сказал он Анне.

— Леди Черчилль пользуется моим полным доверием.

Сара самодовольно улыбалась ему. Но он не собирался обсуждать эти дела в присутствии третьего лица. Он с достоинством произнес:

— Вижу, мне придется зайти снова, когда Ваше Высочество будете свободны принять меня наедине.

Анна встревожилась.

— Неужели это так важно?

— Тем более… — начала Сара.

— Я зайду снова, — вставил Рочестер и поднялся.

Но любопытство Анны было велико.

— О нет, — сказала она. — Леди Черчилль ничуть не будет против.

Леди Черчилль слегка покраснела, но Анна твердо продолжала:

— Оставьте меня с дядей, дорогая леди Черчилль, и вернитесь позже.

Подобные случаи приводили Сару

Однако Сара ничего не могла поделать, поэтому она прошествовала к двери, высоко подняв голову, с неодобрением в каждой черточке ее миловидной фигуры.

Рочестер гадал, у какой двери она сейчас подслушивает.

— Ну, дядюшка, — безмятежно поторопила его Анна.

— Боюсь, тема весьма неприятная. Вы снова по уши в долгах.

— Ах, это! — сказала Анна.

— На этот раз на сумму в семь тысяч фунтов. Целое состояние, как вы понимаете.

— Но я не могу этого понять.

— Возможно, в последнее время вы крупно проигрывали в карты. И вы, несомненно, слишком щедры к… вашим друзьям. — Он взглянул на дверь, за которой только что скрылась Сара.

— Но семь тысяч фунтов!

— Которые, боюсь, числятся за вами уже некоторое время. Ваши долги придется скоро погасить, иначе будет скандал.

— Но где мне найти семь тысяч фунтов?

— Это проблема, над которой вам придется поразмыслить, пока вы не найдете решение.

Щеки Анны задрожали; она была серьезно расстроена. Долги, казалось, неизбежны. Но такая сумма — это было невероятно.

— Деньги, — жалобно произнесла она, — такая утомительная вещь. Их вечно не хватает.

— И все же никто в королевстве не станет спорить, что Ваше Высочество, благодаря щедрости вашего отца, куда обильнее снабжены этим докучливым предметом, чем большинство из нас.

Он ей не нравился. Он не помогал, он критиковал ее, а она ненавидела, когда ее критиковали.

— Очень хорошо, — высокомерно сказала она. — Полагаю, я должна поблагодарить вас за то, что вы обратили на это мое внимание. Долги будут уплачены.

Когда он ушел, высокомерие сменилось смятением.

Где ей найти семь тысяч фунтов?

И тут она вспомнила, ибо всю ее жизнь был один человек, который никогда ее не подводил.

***

Анна праздно сидела с Сарой и Барбарой Фицхардинг, когда в покоях снаружи послышалась какая-то суета. Заглянул паж.

— Здесь король, — сказал он.

— Король! — воскликнула Анна. — Ах, да. Я сказала ему, что у меня неприятности. Вам лучше оставить меня.

Сара, полная решимости услышать, что произойдет между королем и его дочерью, подала знак Барбаре и, втолкнув ее в стенной шкаф, захлопнула за ними дверь.

— Но почему… — начала Барбара.

— Тише! — приказала Сара, и в этот миг Яков вошел в покои своей дочери.

— Моя дражайшая Анна, — сказал король, заключая дочь в объятия.

— Дорогой отец, как хорошо, что вы пришли.

— Ты здорова и бережешь себя? Теперь ты должна, ты знаешь.

— О да, но я так расстроена.

— Ты должна мне все рассказать.

— Дядюшка Рочестер сказал мне, что я должна семь тысяч фунтов.

— Семь тысяч фунтов! — воскликнул Яков. — Не может быть!

— То же я ему и сказала.

— Но раз он говорит, значит, так и есть. Дорогая моя дочь, ты не в первый раз по уши в долгах. Но семь тысяч фунтов!

Анна тихо заплакала.

— Ну вот, — продолжал король, — не надо так расстраиваться. В твоем положении это вредно. Я заплачу семь тысяч фунтов.

— Вы такой добрый ко мне отец!

— Ты моя дражайшая дочь. Теперь, когда Мария так далеко, и разве я могу знать… — На его глазах навернулись слезы. — Боюсь, ее муж встал между нами, и мы уже не так дружны, как прежде. Но с тобой все иначе. Ты моя милая дочь, и ничто не встанет между нами. Георг — хороший муж, и если ты с ним счастлива, это все, чего я когда-либо от него потребую. Теперь ты больше не беспокоишься об этих деньгах?

— Нет, отец.

— Но я должен поговорить с тобой об этом очень серьезно, дорогая моя. В будущем ты должна следить за своими расходами. Не ставь так безрассудно в картах. И я знаю, что ты слишком щедра с теми, кто тебя окружает. У тебя слишком мягкое сердце, дорогая. Те, кто тебе служат, должны быть довольны уже тем, что служат. У них хорошо оплачиваемые должности и множество преимуществ, которыми, я полагаю, они не медлят воспользоваться. Нет нужды осыпать их подарками. Неудивительно, что моя дражайшая дочь не может расплатиться с долгами, когда она столько раздает.

Она обняла его и поблагодарила.

Теперь, сказал он, она должна выбросить из головы все неприятности; она должна забыть об этих злосчастных семи тысячах фунтов, о которых он позаботится. Но в будущем, чтобы порадовать его и ради собственного блага, она должна пообещать быть осторожнее.

— Обещаю, дорогой отец, — ответила она.

Ему хотелось бы задержаться, поговорить о ее здоровье и о старых днях, когда она и ее сестра Мария играли вместе с ним и их матерью. Анна слишком часто слышала об этих днях, и теперь, когда он пообещал позаботиться о долге, ей не терпелось от него избавиться; но она была тронута его добротой и искренне сказала, что он ей хороший отец.

Едва он ушел, как из стенного шкафа вырвались Сара и Барбара Фицхардинг.

— Итак, — воскликнула Сара, — Манселл пришел на помощь, как ему и следовало. У него денег куры не клюют.

— Он хороший отец, — безмятежно произнесла Анна.

— Вечно он готов указывать вам, что делать! — заметила Сара. — Некоторые говорят, ему бы на свое поведение посмотреть. Эта женщина Седли, что теперь зовет себя графиней Дорчестер, скоро вернется, чтобы устроить новый скандал, клянусь. Вот тогда мистеру Манселлу было бы полезнее дать пару добрых советов самому себе.

Сара злилась на короля. Подарки, которыми одаривала ее Анна, были весьма кстати, и они с Джоном богатели. Разумеется, такие люди, как она и Джон, должны быть вознаграждены за все, что они делают.

— Настоящий злодей, — продолжала она, — это ваш дядюшка, старый негодяй Рочестер.

Она никогда не простит ему того, что он, по сути, выставил ее из покоев.

***

Рочестер подал в отставку с поста казначея. Он не мог служить под началом Якова, потому что видел, как король постепенно расставляет католиков на самые важные посты. Его место занял Роберт Спенсер, граф Сандерленд.

Для Якова было характерно позволить своему доброму

Рочестер осуждал католицизм короля, но в то же время верил, что Яков — законный наследник, и сделал бы все, что в его силах, чтобы удержать его на троне. Да, Рочестер пытался использовать Кэтрин Седли, чтобы ослабить влияние королевы на Якова, но он был убежден, что, покровительствуя католикам, король приближает себя к катастрофе.

Сандерленд же заставил Якова поверить, будто сам обратился в католичество, но по натуре он был интриганом и на самом деле поддерживал тесную связь с Вильгельмом и Марией через свою жену, которая часто переписывалась с принцессой Оранской, сообщая ей все, что могла разузнать о происходящем при английском дворе.

Великий замысел Сандерленда состоял в том, чтобы отвратить Якова от Хайдов — лорда Кларендона, которого отправили в Ирландию, и лорда Рочестера, который был лордом-казначеем, — и он осуществил это через королеву. В результате не только Рочестер был вынужден оставить свой пост, но и Кларендон был отозван из Ирландии.

Так Яков продолжал терять друзей и окружать себя ненадежными союзниками, многие из которых ждали лишь момента, чтобы его уничтожить.

***

Теперь, когда лордом-казначеем стал Сандерленд и, как таковой, занимался расходами принцессы, которые все еще превышали ее доходы, Сара обратила свой яд против него.

Было совершенно справедливо, говорила она, чтобы принцесса Оранская знала, что он за змея, а кто мог бы держать сестру в курсе лондонских событий так же ясно, как Анна?

Сандерленд так тщательно скрывал свои истинные мотивы, что в Кокпите и не подозревали, что он на самом деле работает на то же дело, что и они: свержение Якова и возведение на его место Марии.

Анна надеялась посетить Гаагу следующей весной, но Яков, не доверяя зятю и немного беспокоясь о здоровье дочери, ибо был убежден, что выкидыши ослабили ее, сказал, что ей следует на время отложить все мысли о поездке.

Анна притворилась, что рассержена больше, чем была на самом деле, потому что втайне не горела желанием терпеть неудобства путешествия, но, тем не менее, с помощью Сары написала сестре ядовитое письмо.

Я лишена удовольствия видеть вас, дражайшая сестра, этой весной, хотя король и дал мне позволение, когда я впервые о том просила. Я приписываю это лорду Сандерленду, ибо король доверяет ему во всем, а тот, так яростно действуя в интересах папистов, боится, что вам расскажут о его истинном нраве…

Сара сидела рядом и одобрительно кивала.

— Вам следует развить эту мысль, миссис Морли, ибо я считаю, что принцессу Оранскую следует предостеречь от этого человека.

Анна взяла перо и продолжила:

Вы, возможно, помните, я уже однажды осмелилась сказать вам, что считаю милорда Сандерленда очень дурным человеком, и с каждым днем все больше утверждаюсь в этом мнении. Всем известно, как часто этот человек метался туда и сюда во времена покойного короля, а теперь, в довершение всех своих добродетелей, он изо всех сил трудится, чтобы ввести папизм. Он постоянно якшается со священниками и подстрекает короля действовать быстрее, чем, я полагаю, тот действовал бы сам.

— Вот это, — с усмешкой сказала Сара, — должно их предостеречь. Калибан будет не в настроении терпеть этого типа, когда услышит такое. Но вам следует рассказать им, например, о том, как он слушает мессу.

Этот достойный лорд, — продолжала Анна, —не ходит на мессу публично, но слушает ее тайно в покоях священника. Его леди столь же необыкновенна в своем роде, ибо она — льстивая, двуличная, лживая женщина, но у нее такие заискивающие и вкрадчивые манеры, что поначалу она обманет кого угодно, и невозможно раскрыть все ее уловки за короткое время…

Подруги улыбнулись друг другу.

— Вот это, — сказала Сара, — даст им хорошее представление о Роджерсе и жене Роджерса.

Роджерс — так они прозвали Сандерлендов.

Анна и Сара понятия не имели, что некоторые члены их двора посылают сведения о происходящем в Кокпите в Гаагу и что принцесса Оранская узнает, насколько сильно ее сестра находится под влиянием леди Черчилль.

Ядовитые нападки на разных придворных, догадывалась Мария, не могли быть написаны одной лишь Анной. Мария написала сестре личное письмо, предупреждая, что донесения, которые она получает о леди Черчилль, не вполне ей нравятся, и умоляла сестру быть немного осторожнее со своей дамой.

Сара была с Анной, когда пришло это письмо, и, читая его, залилась гневным румянцем.

— Есть люди, которые желают вам зла, миссис Морли, — заявила она. — Вот почему они хотят нас разлучить. Они знают, как близко к сердцу я принимаю ваше благополучие; они знают, что я готова служить вам ценой своей жизни. О, мне ясно, что это дело рук недоброжелателей.

— Это глупость, Сара. Но я все исправлю. Я немедленно напишу сестре, как вы хороши.

Сара сердито выхватила перо из руки Анны и написала:

Мне жаль, что некие люди приложили столько усилий, чтобы составить столь дурную характеристику леди Черчилль. Я полагаю, в мире нет никого, кто имел бы лучшие понятия о религии, чем она. Правда, она не так строга, как некоторые, и не поднимает такой суеты вокруг религии, что, признаюсь, по-моему, ничуть не хуже, ибо видишь столько святых, которые на деле сущие дьяволы, что если ты добрый христианин, то чем меньше ты это выставляешь напоказ, тем лучше, по моему мнению. Что же до нравственных принципов, то невозможно иметь лучшие, и без всего этого воздевания рук и очей и частых походов в церковь благочестие окажется лишь хромым. Еще одно я должна сказать в ее пользу: она истинно понимает учение нашей Церкви и гнушается всех принципов церкви римской. И в этом отношении, уверяю вас, она никогда не изменится. То же самое я осмелюсь сказать, раз уж зашла речь, и о ее лорде, ибо, хотя он и весьма верный слуга короля Якова, и король очень добр к нему, и я верю, что он всегда будет повиноваться королю во всем, что не противоречит религии, все же, чем изменить своей вере, он, смею сказать, скорее лишится всех своих должностей и всего, что имеет…

Сара подняла глаза. Часть ярости выплеснулась на бумагу.

— Вот такое письмо, — сказала она, — я предлагаю вам написать принцессе Оранской. Это чудовищно, что ту, кто не делал ничего, кроме добра, так оклеветали. Но я знаю, что моя дорогая миссис Морли не допустит этой несправедливости. Я знаю, она напишет это письмо своей сестре.

***

Сара оставила Анну писать письма и ушла в свои покои, чтобы остудить гнев.

Принцесса Оранская никогда ее не любила. Хорошенькое дело, если она вернется и займет трон. Кто знает, какое влияние она попытается оказать на Анну — она и ее муж-Калибан.

Анна бывала сентиментальной дурой. Как и ее отец, она часто предавалась воспоминаниям о детстве. Вечно это «дорогая Мария то» и «дорогая Мария это».

«Что ж, — подумала Сара, — даже королева Англии не посмеет оскорбить Сару Черчилль».

***

Сара вбежала в покои своей госпожи. Она была раскрасневшейся и запыхавшейся, и, еще до того как она заговорила, Анна поняла, что случилось нечто, что ее расстроило.

— Вы еще не слышали слухов, — сказала Сара. — Я вижу.

— Говори же, Сара, что такое?

— Королева полагает, что может быть беременна.

Анна уставилась на Сару. Лишь в этот миг принцесса осознала, как глубоки были ее желания, какой честолюбивой она стала.

Королева беременна! А что, если она родит сына? Это будет конец всем мечтам Анны. Если у нее появится единокровный брат, ни она, ни Мария не смогут взойти на трон.

СКАНДАЛ С ГРЕЛКОЙ

Как только новость была обнародована, двор и вся страна забурлили домыслами. «Это конец надеждам», — говорили одни. Другие возражали: «Напротив, это начало. Это наш шанс».

Находились и те, кто говорил, что, если у Якова родится сын, принц Уэльский и законный наследник престола, народ не захочет видеть королем никого, кроме него.

Мальчик, воспитанный католиком? Неужели они думают, что его отец и мать позволят воспитывать его иначе? Тогда не останется никаких сомнений в возвращении старой веры. И неужели народ это стерпит?

Яков и его королева были вне себя от радости. Ни один из них, казалось, не замечал сгущавшихся вокруг них туч. Яков продолжал вводить непопулярные меры в пользу католиков, а на улицах народ кричал: «Нет папизму!».

Анна проводила дни в беседах с Сарой. Этого не должно случиться, говорили они, и, поскольку это означало бы конец всем их надеждам, они верили, что этого никогда и не будет.

Никто не был уверен, кто пустил слух, будто королева на самом деле не беременна, а лишь притворяется. Суть этих слухов сводилась к тому, что король так жаждет вернуть католическую веру в Англию, что при необходимости подсунет стране подложного младенца. Ребенка воспитают католиком, его будут окружать только католики, и как же легко будет, когда все важные посты окажутся в руках папистов, а король — папист, вернуть всю страну в лоно Рима!

Анне этот слух понравился; он отвечал и ее любви к интригам, и ее честолюбию. С помощью Сары она старалась поддерживать его на плаву.

Она писала Марии:

Жена Манселла выглядит лучше, чем когда-либо, что необычно. Я полагаю, ее большой живот — фальшивый. Она уверена, что ребенок будет сыном, а поскольку принцип их религии таков, что они не остановятся ни перед чем, сколь бы нечестивым это ни было, если это послужит их интересам, то, значит, замышляется какая-то грязная игра.

В Голландии Мария читала письма сестры и показывала их мужу, которому повиновалась во всем. Их очень утешало, что в Англии распространяются такие слухи.

***

Яков, ничего не слышавший о слухах, продолжал радоваться, обманывая себя, что его дорогие дочери так же довольны перспективой пополнения в семье, как и он сам.

Мария Моденская, королева, была осведомлена лучше, хотя и знала, что заставить Якова признать тот факт, что Анна — не та преданная дочь, какой он ее считал, совершенно невозможно. Сама она была в недоумении, потому что всегда была в хороших отношениях с обеими падчерицами и поначалу верила, что это другие настраивают Анну против нее.

Но поведение Анны во время утреннего туалета королевы, на котором принцесса обязана была присутствовать, начало беспокоить Марию Моденскую. Анна постоянно шпионила за ней, пыталась потрогать ее тело, мельком увидеть ее нагой, и Мария Моденская, обладавшая большим чувством собственного достоинства, стала очень обижаться.

Чем очевиднее это становилось, тем сильнее Анна настраивалась против мачехи; теперь она делала все возможное, чтобы убедить сестру Марию, что королева притворяется беременной, хотя на самом деле это не так.

Однажды Анна, наклонившись, чтобы помочь мачехе с сорочкой, попыталась коснуться ее тела. Мария Моденская внезапно так рассердилась, что схватила перчатку, лежавшую на столе, и ударила ею Анну по лицу.

Анна в изумлении отпрянула.

— Ваше Величество… — пробормотала она.

Но королева бросила перчатку обратно на стол и уставилась прямо перед собой.

Анна вернулась в свои покои, и вскоре к ней поспешила Сара, ибо история с пощечиной быстро разнеслась по дворцу.

— Какая дерзость! — воскликнула Сара.

— На это она ответила бы, что она — королева.

— Пока что, — мрачно произнесла Сара. — О, мне ясно, что она виновна. Иначе с чего бы ей приходить в такую ярость? Думаю, вам следует написать сестре. На нашу страну вот-вот обрушится нечто ужасное.

И вот под руководством Сары Анна снова написала Марии.

Чтобы убедить мир, ей следовало бы дать либо мне, либо кому-то из моих друзей потрогать ее живот. Но всякий раз, когда с ней заговаривают о ее беременности, она выглядит так, будто боится, что ее коснутся. Я полагаю, когда она родит, никто не поверит, что это ее ребенок, если только это не окажется дочь.

***

Это письмо вызвало неожиданный и тревожный ответ. Мария написала Анне, что, ввиду всех этих сомнений относительно беременности королевы, они с принцем решили, что им желательно приехать в Англию, дабы самим убедиться, действительно ли королева собирается родить ребенка.

Прочитав это письмо, Анна дрожала от смятения. Она вспомнила все, что наговорила сестре об отце, и испугалась, что, если Мария и Яков встретятся, слишком многое откроется и он сможет доказать Марии, что его оклеветали.

Если Мария приедет в Англию сейчас, если поговорит с их отцом, если укажет ему на безрассудство его поступков… а она вполне могла это сделать, ибо Анна не верила, что Мария, хоть и поддержит Вильгельма во всем, желает видеть отца свергнутым… между ними могло произойти примирение.

Для тонких интриг Анне недоставало ума, а Саре — выдержки.

Ситуация сложилась неловкая. Как им теперь выпутаться?

Вместе они нашли ответ.

«Если кто-то из вас приедет, — писала Анна, — я буду очень рада

Ответ Марии гласил, что Анна обязана присутствовать при родах. Она должна убедиться, что ребенок — действительно сын ее отца и королевы.

Анна, встревоженная таким поворотом событий и отчаянно разочарованная возможностью лишиться своей мечты, к тому же ослабленная очередным выкидышем, слегла в горячке.

***

Король пришел навестить ее.

Он сел у кровати и взял ее за руку, и, когда она открыла глаза, то узнала его и улыбнулась, ибо забыла все треволнения последних месяцев и снова почувствовала себя ребенком.

— Дорогой отец, — пробормотала она, и глаза Якова наполнились слезами.

— Моя любимая, — сказал он, — ты должна поправиться. Ты же знаешь, что ты для меня значишь. Я никогда не смогу быть по-настоящему счастлив без тебя.

Она чувствовала присутствие Георга по другую сторону кровати, и близость этих двоих утешала ее.

Сара, обнаружив, что ее власть ослабла, когда Анна не могла ее поддерживать, пришла в ужас от мысли, что та может умереть. Она ясно осознала, что Анна необходима для ее будущего — ее и Джона. Если Анна умрет сейчас, что с ними станет? Они, конечно, пробьются в жизни, в этом она не сомневалась, но им потребуются годы, чтобы вернуть то, что они потеряют с уходом Анны.

Анна была для них жизненно важна; Анна должна жить, и, когда она поправится, они должны стать ближе, чем когда-либо.

Как только Саре удалось пробраться в комнату больной, она принялась выхаживать Анну. Она поразила всех своей расторопностью, ибо никто не думал, что из нее выйдет хорошая сиделка. С больной она была нежна, но со всеми остальными — непреклонно-властна. Что до Анны, то она черпала силы в Саре, и, когда Сара говорила: «Вы поправитесь!», Анна ей верила.

Королю и принцу Георгу пришлось быть благодарными Саре Черчилль, хоть они ее и не любили, и под присмотром Сары Анна поправилась быстрее, чем можно было надеяться.

***

По мере приближения срока родов королевы волнение нарастало.

Мария Моденская объявила, что будет рожать в Виндзоре.

Услышав это, Анна и Сара многозначительно переглянулись.

— Естественно, — сказала Сара. — В Виндзоре будет не так-то просто созвать тех, кто должен быть у ее постели. Вы только представьте, миссис Морли. Все будет так: «У меня начинаются схватки. Скорее сюда». И к тому времени, как прибудут все, кто должен присутствовать при родах, в постели уже будет лежать славный младенец!

— О, какое нечестие! — воскликнула Анна.

Возможно, кто-то из друзей королевы узнал об этом слухе, потому что вскоре после этого она передумала и сказала, что будет рожать в Сент-Джеймсском дворце.

— В Сент-Джеймсском! — сказала Анна. — Столько было шума из-за родов в Виндзоре, а теперь — Сент-Джеймсский дворец. В Сент-Джеймсском дворце обманывать куда удобнее.

Удивительно, как они с Сарой заставляли друг друга верить в эти язвительные домыслы. Обе знали, что Сент-Джеймсский дворец — это то место, где королевы обычно и рожали, поскольку Уайтхолл для этого не подходил: он был, по сути, проходным двором, куда люди могли входить днем и ночью. Там было шумно, там решались государственные дела, а покои королевы выходили прямо на реку с ее нескончаемым движением. Сент-Джеймсский дворец, напротив, был уютным и камерным; он был домом Марии Моденской, когда она только приехала в Англию, и она питала к нему нежные чувства. Поэтому она, естественно, была полна решимости, чтобы этот самый важный ребенок родился именно здесь.

В то время в ее покоях в Сент-Джеймсском дворце шел ремонт, и она распорядилась, чтобы его поскорее закончили и приготовили ее опочивальню.

Каждое мелкое действие, каждое ее слово подхватывалось врагами и наделялось глубоким смыслом. Но ни она, ни Яков — и уж тем более Яков — не осознавали нависшей над ними угрозы и не догадывались, что опасность усугубляется состоянием королевы, ибо те, кто ждал удобного случая для свержения Якова, увидели, что могут использовать рождение сына в своих целях. Раздавался клич: «Если родится сын, его воспитают католиком. Король-католик, королева-католичка, принц Уэльский — католик! Тогда не останется сомнений в судьбе Англии. Этого нельзя допустить».

В некоторых кругах шептались, что, если у короля и королевы родится сын, Вильгельм Оранский придет в Англию и попытается отнять у него корону от имени своей жены.

Это было время напряжения и великой опасности, осознаваемой всеми, кроме короля.

Яков, со своей роковой склонностью навлекать на себя беду в самый неподходящий момент, отправил архиепископа Кентерберийского и шестерых епископов в Тауэр за то, что они просили освободить их от приказа зачитывать в церквях Декларацию о веротерпимости. Страна была в ужасе, и настроения против короля усилились.

Анна с тревогой наблюдала, как быстро нарастает напряжение. Сестра сказала, что она должна присутствовать при родах и сама убедиться, что ребенок действительно от королевы.

Это было тревожно, потому что втайне она знала, что королева беременна, и если она будет присутствовать при родах, как она сможет и дальше тешить себя этой приятной выдумкой? Она, никогда не питавшая особой страсти к действию, оказалась слишком глубоко втянута в интригу. Ей нравилось лежать на кушетке, пока Сара сидит рядом и они выдвигают самые фантастические обвинения против любого, кого им вздумается оклеветать. Это было совсем не то, что принимать деятельное участие.

— Я очень неважно себя чувствую, — сказала она отцу. — Думаю, мне следует немедленно поехать в Бат.

Он тут же забеспокоился.

— Тебе следовало бы быть здесь к родам, — сказал он, — но я не хочу, чтобы ты рисковала и у тебя снова поднялась горячка.

— Боюсь, так и будет, если я останусь.

— Тогда, дорогая моя, ты должна ехать. Королева огорчится, но я уверен, она поймет.

Королева ничуть не огорчилась. Когда Анна сообщила ей о своем решении уехать, Мария Моденская холодно на нее посмотрела. Обе помнили случай с перчаткой.

— Так что меня здесь не будет, когда Ваше Величество будете рожать, — скромно произнесла Анна.

— Возможно, к тому времени вы уже вернетесь. Думаю, я разрешусь от бремени после июля.

— О, мадам, я думаю, вы родите до моего возвращения, — ответила Анна.

Королева не ответила, и вскоре Анна уехала.

Пересказывая разговор Саре, Анна объяснила:

— Вот увидите, ребенок родится, пока меня не будет.

— Одним свидетелем меньше, — сказала

Эта мысль понравилась им обеим, и они постарались не напоминать друг другу, что у Анны не было никакой нужды покидать Лондон и что поездка в Бат была целиком ее собственным желанием.

Вскоре после этого Анна с несколькими своими дамами, включая Сару, покинула Лондон.

***

Ремонт в покоях Сент-Джеймсского дворца к июню не закончили, и королева начала беспокоиться.

— Я твердо решила рожать в Сент-Джеймсском, — сказала она.

«Ваше Величество, там еще не все закончено», — ответили ей.

«Прошу вас, поторопите их», — ответила она.

С каждым днем она тревожилась все сильнее, словно боялась не успеть в Сент-Джеймсский дворец. Враги поговаривали, что ее неприязнь к Уайтхоллу противоестественна.

Всю субботу, девятого июня, она не находила себе места и послала в Сент-Джеймсский дворец узнать, как продвигается работа.

«К концу дня все будет готово, Ваше Величество», — доложили ей.

«Так и должно быть, — сказала она, — ибо я чувствую, что мой час близок, и я твердо намерена ночевать в Сент-Джеймсском, даже если придется лежать на голых досках».

Ее слова были замечены, и враги были готовы усмотреть в них глубокий смысл. Прежде чем королева снова села за карты, она вновь отправила гонца в Сент-Джеймсский дворец, и тот вернулся с ответом, что работа будет закончена до ночи, ее постель готовят, и ей сообщат, как только покои будут готовы.

Игра в тот вечер была немного лихорадочной; взгляд королевы был прикован к двери, а взгляды почти всех остальных — к королеве.

Около десяти часов из Сент-Джеймсского дворца прибежал запыхавшийся гонец с вестью, что покои королевы готовы.

Мария Моденская было привстала, но тут же вспомнила, что этикет требует закончить игру, прежде чем расходиться. Она нетерпеливо сидела, пока шла игра, словно боясь, что ребенок родится раньше, чем она успеет совершить это короткое путешествие из одного дворца в другой.

Когда в одиннадцать игра закончилась, она с явным облегчением объявила о своем немедленном отъезде. Подали ее паланкин, и по случаю торжественности момента ее камергер, Сидни Годольфин, шел рядом с носилками, пока ее несли из Уайтхолла через парк в Сент-Джеймсский дворец. Яков присоединился к ним, и Мария Моденская с довольным видом вступила во владение своими покоями, там ей предстояло ожидать родов, которые, еще не начавшись, уже вызывали в стране больше толков, чем любые другие доселе.

***

В Троицын день, десятого июня, королева проснулась и с облегчением вспомнила, что находится в своих покоях в Сент-Джеймсском дворце. Она обнаружила, что ее бьет дрожь; она была уверена, что ребенок родится сегодня. Не то чтобы она боялась родовой боли — видит бог, она жаждала рождения ребенка, — но вокруг было слишком много врагов, а те, кто должен был быть ее друзьями, обращались против нее. Анна, ее падчерица, в последние месяцы стала лукавой и скрытной. Что Анна говорила о ней, когда ее не было рядом, чтобы защитить себя? И еще Мария, та, кого она ласково называла своим «милым Лимончиком», потому что та была замужем за Вильгельмом Оранским. Неужели в письмах Марии и впрямь проступила холодность? Она позвала одну из своих дам.

— Пошлите за королем, — сказала она, — и созовите всех, кто должен присутствовать при рождении моего дитя.

Затем она встала с постели и, ожидая, села на табурет.

Маргарет Доусон, одна из ее самых доверенных женщин, служившая еще первой герцогине Йоркской и присутствовавшая при рождении Анны и Марии, поспешно вошла в комнату.

— Ваше Величество, — воскликнула она, — неужели ваш час настал?

— Он близок, Маргарет, — ответила королева.

Маргарет увидела, что королеву бьет дрожь, и спросила, не холодно ли ей.

— Странно, не правда ли? — ответила Мария Моденская. — Холодно июньским утром. Маргарет, мне так… не по себе.

— Ваше Величество, на этой стадии так часто бывает.

— Слишком многое от этого зависит, Маргарет. Готова ли кушетка?

— Ее еще не подготовили, Ваше Величество.

— Тогда подготовьте ее немедленно, и как только все будет готово, я на нее лягу.

Кушетка стояла в соседней комнате, и пока Маргарет пошла исполнять волю королевы, прибыл король.

— Дорогая моя, — сказал он, взяв руку королевы и поцеловав ее, — неужели пришло время? Тогда нужно немедля послать за всеми, кто сейчас в церкви.

Она кивнула: ибо те, кто был в церкви, были их врагами, протестантами, и было крайне важно, чтобы они присутствовали при родах.

— Позволь мне проводить тебя к твоей кушетке, — сказал король.

— Ее сейчас готовят.

— Тогда я позабочусь, чтобы все, кто должен здесь быть, были созваны.

В родильную опочивальню королевы внесли грелку для постели. Маргарет Доусон откинула одеяло, грелку положили в постель и накрыли сверху.

— Постель нужно как следует прогреть, — сказала Маргарет, — прежде чем Ее Величество в нее ляжет.

Вскоре прибыла леди Сандерленд.

— Ну как? — спросила она у Маргарет Доусон.

— Пока все хорошо. Королева в своей спальне и ляжет на кушетку, как только ее как следует прогреют. Полагаю, ее час близок.

Леди Сандерленд кивнула.

— Я была в часовне, готовилась к причастию, — сказала она, — но мне велели немедленно идти к королеве.

— Хорошо, что вы пришли, — ответила Маргарет. — Когда я вошла, она сидела на табурете и дрожала, так что я хочу, чтобы постель была прогрета как следует.

— Утро теплое.

— Но в таком состоянии женщина может чувствовать что угодно. Она так взвинчена, что я боюсь, потрясение будет для нее слишком сильным — родится ли мальчик или девочка.

— От этого ребенка многое зависит, — согласилась леди Сандерленд. — Она просила, чтобы поначалу никто не говорил, мальчик это или девочка, ибо она чувствует, что радость или разочарование будут невыносимы. Это следует всем объявить.

Маргарет кивнула.

В покои вошел король в сопровождении доктора Уолгрейва и повитухи.

Яков был явно встревожен. Он серьезно разговаривал с доктором, с тревогой расспрашивая о состоянии здоровья королевы. Доктор считал, что все должно пройти хорошо, но его немного беспокоила тревожность королевы.

Увидев леди Сандерленд, Яков подошел к ней и выразил свою радость, что она здесь.

— Мы все беспокоимся о Ее Величестве, — сказала леди Сандерленд. — Она волнуется больше, чем при предыдущих родах.

— Она так жаждет мальчика, — ответил Яков.

— Я попросила повитуху дернуть меня за платье, Ваше Величество, если родится

— Вы должны подать мне знак, — сказал Яков. — Я буду с нетерпением за вами следить. Коснитесь лба вот так… если это мальчик. Если знака не будет, я буду знать, что это девочка. Тогда, я надеюсь, королева сможет отдохнуть и немного прийти в себя, прежде чем услышит, какого пола ее дитя.

Решили, что таков и будет знак, и группа разошлась, когда в покои вошла королева в сопровождении нескольких своих дам.

Она легла в постель, и было ясно, что схватки начались.

Теперь комната начала наполняться. Врачи, няньки, повитуха, придворные дамы королевы и чины двора вместе с восемнадцатью членами Тайного совета вошли в комнату.

Мария Моденская откинулась на подушки, стеная.

К половине десятого из-за собравшейся толпы в комнате стало душно. У изножья кровати стояли члены Тайного совета и наблюдали.

— Маргарет! — позвала Мария Моденская.

Маргарет подошла к своей госпоже и взяла ее за руку.

— Я не могу этого выносить, — воскликнула королева. — Эти мужчины пялятся. Задерни полог.

Маргарет решительно исполнила приказ.

— Прошу вас, отойдите, — сказала она мужчинам. — Неприлично толпиться у постели в такое время.

Вскоре после этого родился ребенок. Яков не сводил глаз с леди Сандерленд.

Повитуха склонилась над кроватью. Она обернулась и быстро дернула леди Сандерленд за платье, и когда та коснулась лба, король издал радостный крик. Но он не мог сдержаться и должен был получить подтверждение радостной вести.

— Кто? — громко потребовал он ответа.

Нянька взяла младенца у повитухи. Она произнесла ясным голосом, который был слышен во всех покоях:

— Тот, кого желает Ваше Величество.

Яков схватил за руку няньку, державшую ребенка, и сказал членам Тайного совета:

— Вы были свидетелями рождения моего сына. — А теперь, — вскричал он, повернувшись к няньке, — дорогу! Дорогу принцу Уэльскому!

Мария Моденская была измучена, но торжествовала. Король, не в силах сдержать радости, посвятил доктора Уолгрейва в рыцари прямо в родильной опочивальне. Пушки Тауэра палили в честь новорожденного, и по всему Лондону звонили колокола. Для бедных устроили пир и выставили вино, чтобы они могли выпить за здоровье принца Уэльского.

Но, пируя и выпивая, люди задавались вопросом, что означает это рождение. Неужели им предлагают принять кусок жареного быка и жбан вина — в обмен на папизм?

Это будет конец протестантской Англии. Хочет ли этого народ? Возможно, те, кто забыл костры Смитфилда и угрозу со стороны Испании. Но многие помнили. Говорили, что двор полон тех, кто заигрывает с Римом, но не всерьез, а лишь ради высоких должностей, ибо лучший способ продвинуться при дворе — через католическую веру. Но многие из этих католиков были фальшивыми и, когда придет время, отвернутся.

Досадно, что именно сейчас родился сын. Но был ли он на самом деле?

Июньским утром постель королевы согревали грелкой, которую внесли в ее кровать прямо перед тем, как она в нее легла. Грелка! Простой домашний предмет! Но он мог иметь значение, ибо почему бы не спрятать в грелке ребенка и не положить его в постель до того, как в нее войдет королева?

Дикая мысль? Но все знали, как коварны эти католики. Они не остановятся ни перед чем, чтобы добиться своего.

Слух разрастался. Мальчик, которого называли принцем Уэльским, вовсе не был ребенком королевы. Она не была беременна. Все это было притворством. Из Кокпита доносились истории, а уж принцесса Анна, жившая рядом с королевой, должна была знать; королева никому не позволяла видеть себя без сорочки, никому не давала дотронуться до своего тела. Почему? Потому что она не была беременна. Это был заговор, злодейский заговор с целью вернуть католичество в Англию.

А затем роды. Младенец в грелке!

Эта история пришлась по вкусу людям, которые хотели верить, что младенец, именуемый принцем Уэльским, — не сын короля и королевы, а подложный ребенок, которого они надеялись навязать нации ради католической веры.

Когда Анна вернулась в Лондон, воздух был полон слухов, которые приводили ее в восторг.

Особенно ее забавляла история с грелкой.

Она называла своего единокровного брата «младенцем из грелки» и делала все возможное, чтобы поддерживать эту историю на плаву.

***

Анна писала Марии:

Моя дорогая сестра не может себе представить, в каком я была беспокойстве и досаде, что меня, по несчастью, не было в городе, когда королева разрешилась от бремени, ибо я никогда больше не буду уверена, истинный ли этот ребенок или ложный. Может быть, он и наш брат, но бог его знает…

Каждый день она ждала вестей из Голландии; она знала, что теперь что-то должно произойти, ибо не верила, что Вильгельм позволит утихнуть скандалам вокруг принца Уэльского. Если народ примет его как принца Уэльского, какая надежда останется на восшествие Марии на трон, какая надежда для Анны?

Пока она ждала новостей из Голландии, она должна была поддерживать слухи. Мальчика Манселлов ни в коем случае нельзя было признавать ее братом.

Ее отец по-прежнему был непопулярен, несмотря на бесплатные пиршества и выпивку. Епископы все еще сидели в Тауэре. «Глупец, — думала Анна, — неужели он не видит, что, освободив их, он снискал бы больше расположения, чем зажарив несколько быков для бедных?»

Его враги позаботились о том, чтобы история с грелкой стала главной темой разговоров на всех пирах, и одной из главных его врагов была его дочь Анна.

***

В Сент-Джеймсском дворце кипела деятельность — проходили церемонии, связанные с устройством детской. Принцу Уэльскому нужна была гувернантка, и на эту должность назначили маркизу Поуис. Две его кормилицы, миссис Руайер и мадам Лабади, уже были при нем. Ему требовалась помощница гувернантки, и на эту должность выбрали леди Стрикленд. Кроме того, у него должны были быть своя прачка и швея, четыре няньки-качальщицы и два пажа.

Все, кто навещал его в колыбели, находили его славным ребенком, хотя в первые часы после рождения были опасения, что он может умереть от судорог, как и другие королевские дети до него.

Желание сохранить ему жизнь было так велико, что за ним присматривало слишком много врачей, и это едва не привело к роковому несчастному случаю. Было решено дать ему лекарство, которое считалось полезным для младенцев, что и было сделано; но врач, давший его, не сообщил об этом остальным, и один из них, не зная, что ребенок уже получил одну дозу, дал ему вторую.

Мария Моденская вздрогнув проснулась и обнаружила, что в ее спальне никого нет. Леди Сандерленд, которая в ту ночь была дежурной дамой опочивальни, должна была находиться здесь.

— Что случилось? — вскричала королева, и ужасное предчувствие охватило ее.

Ответа не было, и когда она уже собиралась встать с постели, вбежала леди Сандерленд. Мария Моденская сразу поняла, что что-то случилось с ее сыном, и, когда леди Сандерленд рассказала ей, она без чувств откинулась на подушки.

***

Новость быстро облетела двор: принц умирает.

Король часами стоял на коленях, молясь за сына, а Мария Моденская безмолвно лежала в своей постели. Тем временем врачи пускали младенцу кровь и давали ему новые лекарства.

Несколько дней жизнь маленького мальчика была в опасности, и Анна радостно писала в Гаагу:

Принц Уэльский болен вот уже три или четыре дня, и если ему было так плохо, как говорят, то, я полагаю, он скоро станет ангелом на небесах.

«Это было бы лучше всего», — думала Анна. Тогда все стало бы как в те дни, до того как они услышали, что Мария Моденская беременна.

Однако через несколько дней маленький принц снова был здоров, и это породило новый слух. Принц теперь был цветущим румяным мальчиком; странно, не правда ли, что всего несколько дней назад он был на волосок от смерти? А что, если мальчик, которого принесли в постель королевы в грелке, умер, а этот здоровый мальчик был подменен?

Повороты этой истории становились все более нелепыми, но те, кто был полон решимости избавиться от Якова, с восторгом принимали слухи за правду.

***

Теперь появился новый слух, важнее всех предыдущих.

В Голландии Вильгельм Оранский планировал вторжение в Англию с целью свергнуть Якова и возвести на трон его жену Марию — старшую дочь Якова.

Король не мог в это поверить; он закрывал на это глаза. Это невозможно, говорил он. Он всегда ненавидел Вильгельма Оранского, но не мог поверить, что его дочь Мария когда-либо выступит против него.

Он не принимал угрозу всерьез. Он не хотел — или не мог — признать тот факт, что многие англичане, даже из его ближайшего окружения, хоть и выказывали склонность к католичеству, были полны решимости никогда не иметь на троне католического монарха.

Пока Яков и его королева радовались рождению принца Уэльского, эти люди увидели в этом событии сигнал к действию.

Семь самых влиятельных людей зашли так далеко, что пригласили Вильгельма приехать в Англию. Это были Данби и Девоншир, Шрусбери, Рассел, Ламли, епископ Лондонский и Генри Сидни.

Колокола, которые Яков велел звонить в честь рождения своего принца, на самом деле звонили по его собственному поражению.

В Кокпите Сара и Анна перешептывались, затаив дыхание. Теперь это было больше, чем просто тема для злобных сплетен. В воздухе пахло революцией. Калибан шел.

Анна смутно гадала, будет ли Калибан так же добр к ней, как ее отец, но взглянула на Сару, которая была хитро-довольна. «Мария, страдающая от лихорадки, — думала Сара. — И Вильгельм, который без нее будет ничто, а потом… Анна».

БЕГСТВО ПРИНЦЕССЫ

Лорд Кларендон заехал в Кокпит, чтобы повидать свою племянницу. Она заставила его немного подождать, прежде чем принять, — это по совету Сары, — и когда его ввели, Сара была уверена, что заняла позицию, с которой все услышит.

— Милорд, — сказала Анна, — чему я обязана честью вашего визита? Вы редко меня навещаете.

— Ваше Высочество в последнее время были не в городе. Я готов явиться к вам в любое время, если у вас будут для меня поручения.

— Вы были у моего отца? — спросила она.

— Да, Ваше Высочество, и именно о нем я и хотел бы поговорить. Ваше Высочество знает, что в Голландии идут приготовления.

— Об этом говорят все.

— Король не воспринимает это достаточно серьезно.

— Вот как? Я-то думала, он сильно взволнован донесениями.

— Но он ничего не делает?

— А что он должен делать?

— Он должен собрать вокруг себя тех друзей, которым может доверять.

— Ах, дядюшка, кому можно доверять?

— Тем, кто никогда не доказывал своей лживости, — горячо возразил Кларендон.

— Мой отец в меланхолии. Он слышал, что принц Оранский скоро отплывает и что Шрусбери, Уилтшир и Сидни с ним. Тревожные вести.

— Королю, вашему отцу, нужен совет, и он бы вас выслушал.

— Я никогда не говорю с королем о государственных делах, — ответила Анна.

— Если бы вы сейчас проявили заботу об отце, ему было бы очень приятно знать, что вы за него беспокоитесь.

— Но я же сказала вам, что не в моей власти обсуждать дела.

— Ваше Высочество осознает, в какой опасности находится король?

— Не мне об этом судить.

Кларендон покраснел.

— Как дочь короля, разве Ваше Высочество не считает своим долгом помочь ему?

— Я никогда не обсуждала подобных вещей с королем, — холодно повторила Анна. Она подняла часы — большие, как настольные, — висевшие у нее на боку. — О, я вижу, — продолжала она, — пора готовиться к молитве, а мне нельзя опаздывать.

Лорд Кларендон понял, что его выпроваживают. Он также видел, что Анна не поможет отцу; более того, он совсем не был уверен, что она втайне не рада тому, что трудности короля усугубляются.

«Значит, — подумал Кларендон, — слухи, что я слышал о предательстве в Кокпите, правдивы».

***

Кларендон обсудил этот разговор со своим братом Лоуренсом.

— Самое ужасное, что ей, казалось, было все равно! — жаловался он.

— Но, брат, разве ты не слышал, что многие из дурных слухов о рождении принца пошли именно из Кокпита?

— Не могу в это поверить.

— Наша племянница, может, и не обладает блестящим умом, но у нее пламенное честолюбие.

— Ты думаешь, она хочет, чтобы его… свергли. О, не могу поверить, что дочь может быть так неблагодарна, а ведь он был добр к ней.

— Он носит корону, брат. Она жаждет короны.

— Но она не достанется ей.

— После Марии — достанется.

— Не поверю. Никогда. Я еще раз к ней зайду. Я попытаюсь заставить ее понять, что она должна помочь отцу, потому что он, кажется, неспособен помочь себе сам.

— Этого всегда боялся король Карл.

— Но кто бы мог подумать, что до этого дойдет! Он должен

— Он освободил епископов.

— Этого недостаточно. Он должен дать людям понять, что не станет навязывать им католичество. Он должен собрать своих верных друзей и готовиться к битве. Анна могла бы его убедить, я уверен. Он бы ее послушал. Ты же знаешь, как он в ней души не чает с тех пор, как Мария оказалась под каблуком у Оранжа. Я пойду к ней.

Он пошел и застал ее с Сарой, леди Фицхардинг и другими придворными дамами.

Она приняла его довольно дерзко и не отпустила своих женщин, которые ее одевали. Она довольно злорадно улыбнулась ему в зеркало, и он подумал, что она черпает смелость в этих женщинах вокруг нее.

— Я знаю, о чем вы пришли поговорить, милорд, — сказала она. — Об этом младенце, чье появление на свет… или, может, в постель королевы… вызывает такой переполох.

— Говорят, грелки нынче очень вместительны. — Это была Сара Черчилль. «Отвратительная женщина и дурное влияние на принцессу», — подумал Кларендон.

— И все же, чтобы перенести горячие угли, много места не требуется, — добавила леди Фицхардинг.

«Шпионка! — подумал Кларендон. — Сестра женщины, которая, как все знали, была любовницей Оранжа. Какая странная пара эти сестры! Вот Мария, наследница английского престола, кротко обожающая мужа, который с ней жестоко обращается, и Анна, ее сестра, окружающая себя женщинами, к которым, кажется, питает больше уважения, чем к собственному отцу!»

— Не думаю, милорд, — возразила Анна, — что вы знаете, о чем говорят люди. Весьма досадно, что те, кто должен был присутствовать при родах, там не оказались.

— Все, кто желал присутствовать, были приглашены, Ваше Высочество.

— Я говорю о том, как неудачно вышло, что это случилось, когда те, кто должен был присутствовать, не смогли там быть… и я знаю, что перед родами, во время туалета Ее Величества, она уходила в свой кабинет и надевала сорочку… так что те, чьей обязанностью было видеть ее живот, не могли этого сделать.

Женщины захихикали. Сара Черчилль рассмеялась в голос.

Это была сцена, из которой лорд Кларендон счел нужным немедленно бежать.

Он откланялся и пошел к королю. Он не мог рассказать ему в точности, что произошло, ибо Яков не поверил бы ему и пришел бы в ярость не на Анну, а на него, поэтому он сказал, что, по его мнению, некие люди пытаются отравить ум принцессы Анны и заставить ее поверить в эту абсурдную историю о младенце в грелке.

Яков отправил к дочери весь Тайный совет с отчетом о том, что произошло при рождении принца.

— В этом нет нужды, — сказала Анна, — ибо я так предана королю, что его слово для меня важнее всех этих показаний.

Кларендон услышал это и, ради короля, был рад такому ответу.

Но он был очень обеспокоен и не доверял своей племяннице.

***

Теперь Яков был по-настоящему встревожен. Он попытался смягчить свою политику, но было слишком поздно, ибо вся протестантская Англия смотрела на Голландию. Затем Яков совершил еще одну ошибку, попытавшись укрепить свою армию, призвав католиков из Ирландии.

Английские солдаты угрюмо обсуждали этих ирландцев, которых привели сражаться бок о бок с ними — ирландцев, которые лет сорок назад, во времена Кромвеля, кричали «Лиллабулеро», вырезая протестантов.

На музыку Пёрселла написали слова, и армия запела новую песню на старый мотив, и слова эти воспламенили не только солдат, но и народ.

Той напряженной осенью по всей Англии, казалось, все пели «Лиллабулеро», пели с пылом и негодованием.

***

Вильгельм отплыл из Голландии, его флот разметала непогода, и ему пришлось вернуться в свою страну, но это была лишь временная передышка. При следующей попытке Вильгельм благополучно достиг Торбея, и когда народ увидел оранжевые флаги с девизом «За протестантскую веру и свободу», они приветствовали Вильгельма и пили за его успех.

Это было пятое ноября. Знаменательный день, годовщина католического заговора с целью взорвать здание парламента.

Теперь Яков осознал необходимость действовать и двинулся с армией на запад. Джон Черчилль был одним из его ведущих генералов, но у Черчилля были свои соображения насчет исхода битвы. По его мнению, победа могла достаться любой из сторон, но Черчилль был протестантом, а также чрезвычайно честолюбивым человеком. Они с Сарой были преданы Анне, и, если бы Яков победил, за ним последовал бы принц Уэльский.

Так что вот он, Черчилль, генерал короля, втайне надеющийся на победу врага короля. А если король потерпит поражение, те, кто ему служил, не могли рассчитывать на милость новых короля и королевы. Скорее всего, их участью стало бы изгнание.

Черчилль был блестящим солдатом, но было одно дело, за которое он всегда сражался, — дело семьи Черчиллей.

Черчилль оставил короля в Солсбери и присоединился к Вильгельму в Эксминстере. Принц Георг последовал за ним.

Когда Яков услышал эту новость, он понял, что потерпел поражение.

***

Главной заботой Джона была Сара, которая в Кокпите оказалась бы в опасности. Как только он достиг Эксминстера, он отправил ей сообщение, велев бежать из Лондона, ибо был уверен, что будет отдан приказ о ее аресте.

Услышав эту новость, Сара бросилась в бой.

— Мы в опасности, — сказала она Анне. — Вильгельм победит, ибо мистер Фримен и мистер Морли теперь с ним, а нам обеим грозит арест.

— Что же нам делать? — вскричала Анна.

— Вам нечего бояться, дорогая миссис Морли. Я все устрою. Но никому не говорите, ни слова. Это должно быть нашей тайной. Мы должны бежать из Кокпита, прежде чем враги схватят нас.

Анна кивнула, но была немного встревожена. Сплетничать о заговорах и интригах было куда веселее, чем оказаться в их эпицентре, но Сара в таких обстоятельствах была в своей стихии.

— Ни слова Данверс или вашей старой няньке Басс, — предостерегла Сара. — Фицхардинг пойдет с нами. Ей можно доверять, потому что она на стороне Оранжа, ведь ее сестра — любовница Калибана.

— Иногда, — с опаской произнесла Анна, — мне кажется, что Калибан нам понравится куда меньше, чем мой отец.

— Королевой будет ваша сестра. Калибан — лишь ее супруг, и мы должны помнить, что это дело веры, и каким бы ненавистным ни был этот голландский монстр, он — протестант.

— Да, я понимаю, — согласилась Анна.

— Теперь вы видите, — продолжала Сара, — как мудро я поступила, распорядившись построить нашу потайную

— О, Сара, вы так умны! Вы думали о чем-то подобном, когда приказали ее построить?

— Я всегда думаю о чем-то подобном. Как вы знаете, безопасность моей дорогой миссис Морли — моя главная забота.

Сара не сочла нужным уточнять, что Анне не грозила никакая опасность, ибо Яков никогда бы не позволил причинить вред своей дочери, и этот тщательно продуманный побег затевался ради блага самой Сары.

Но где была Сара, там хотела быть и Анна, и она обнаружила, что ее захватило это волнение.

***

Глаза Сары горели от возбуждения. Это было приключение, какие она обожала, и после него они с Анной станут ближе, чем когда-либо. Она была уверена в победе Вильгельма, ведь теперь на его стороне будет Джон, а значит, они не могут проиграть. Это будет конец католику Якову и его сыну, придут Вильгельм и Мария, а потом… Анна. А Анна — это Сара. Какое будущее ждет ее, некоронованную королеву! Королями Франции правили их любовницы, так почему бы Анной не править Саре? В жизни Анны не должно быть никого, кто мог бы сравниться с Сарой. Временами Сара немного беспокоилась из-за привязанности между Анной и ее мужем. Но Георг был скучен, а Анна по натуре своей больше тянулась к своему полу, чем к противоположному. Она вышла замуж и, едва родив одного ребенка, который, к несчастью, не выжил, тут же забеременела другим, и такой порядок вещей становился привычным; за всю свою замужнюю жизнь Анна ни разу не взглянула на другого мужчину. Был неудавшийся роман с Малгрейвом, но это, говорила себе Сара, было желанием Анны не столько заполучить мужчину, сколько подражать своей подруге, которая была счастлива в браке. Анна была безмятежна, принимая жизнь такой, какая она есть. Она вышла замуж, потому что этого от нее ждали; она любила мужа, потому что не любить его было невозможно; она жила нормальной супружеской жизнью, потому что так было для нее спланировано. Предоставь она выбор самой себе, она обратилась бы к женщинам.

У Сары не было такой любви к своему полу. Сара любила себя, своего мужа и детей, и ее любовь выражалась не в нежности или самоотверженной преданности, а в стремлении обеспечить им всем лучшее в жизни.

Сара видела себя сильной, властной фигурой, досконально понимающей Анну, которая не могла понять сама себя.

План был готов. Анна должна была отправиться в свою опочивальню в сопровождении миссис Данверс и миссис Басс, а потом, когда она останется одна, Сара прокрадется по потайной лестнице и поможет ей одеться; затем по той же лестнице они встретятся с леди Фицхардинг и сбегут.

***

Анна слышала, как дождь барабанит в окна Кокпита. Это была бурная ночь, ночь приключений. Она пыталась казаться спокойной, но была очень встревожена: мистер Фримен перешел на сторону Вильгельма, как и мистер Морли, и, конечно, они ушли не одни, а увели с собой своих людей. Страна восставала против ее отца, и она, уютно устроившись на кушетке и жуя сладости, помогла создать эту ситуацию.

Конечно, он был католиком. Он заточил в тюрьму епископов, что было злодеянием; он пытался навязать католичество стране, которая этого не хотела; он вел скандальную жизнь — такую же скандальную, как и его брат Карл. Карл любил красивых и привлекательных женщин, Яков же, казалось, выбирал самых непривлекательных. Карл как-то сказал, что Яков, несмотря на свою набожность, любит женщин даже больше, чем он сам, но выбирает таких, каких ему, должно быть, подсовывают священники для покаяния. Теперь у него была королева-красавица, но он предпочитал невзрачную Кэтрин Седли и других. Он был в высшей степени безнравственным человеком, уверяла себя Анна. И все же она не хотела встречаться с ним, когда он вернется в Лондон. Он, конечно, будет знать, что она на стороне его врагов. Настает момент, когда невозможно скрыть, на чьей ты стороне, и по этой причине она не хотела его больше видеть, потому что никогда не сможет посмотреть ему в глаза.

Обо всем этом она думала, слушая шум дождя и размышляя о побеге. Все будет хорошо, потому что Сара все спланировала. Сара проследит, чтобы ничего не пошло не так.

И все же было очень трудно скрыть свое волнение от Данверс и Басс.

Миссис Басс, бывшая ее нянькой в детстве и считавшая себя особо привилегированной особой, ворвалась в комнату.

— О, дорогая мадам! Сидите у окна на холоде… и без шали на плечах!

— Мне не холодно, Басс.

— Как же не холодно! Да я видела, как вы дрожали.

— Басс, я уже не ваш младенец, знаете ли.

— Вы всегда будете моим младенцем.

— Басс, я бы хотела поскорее лечь в постель. Я немного устала.

— Идемте же, мадам дорогая. Позвольте Басс снять ваши туфли. Данверс, Ее Высочество устала. Постель согрели?

Они суетились вокруг нее, снимая одежду, которую ей придется снова надевать. Но Сара поможет ей одеться. Все было назначено на час ночи, а еще не было и полуночи, так что времени было предостаточно.

Когда они укрыли ее, она сказала:

— Задерните шторы. Я устала.

Они повиновались, и вскоре она осталась одна, лежа в ожидании зова Сары.

В назначенный час полог кровати раздвинулся, и появилась Сара с ее одеждой. Анна поспешно оделась и, взяв Сару за руку, прошла по потайной лестнице в ее покои, так что Данверс и Басс, спавшие в прихожей, не услышали, как они ушли.

Вскоре они были у дверей Кокпита.

— Ваше Высочество. — Это был лорд Дорсет, которому Сара поручила проводить их к наемной карете, что будет ждать их с Генри Комптоном, бывшим епископом Лондонским. Комптон был наставником принцесс Марии и Анны в детстве и был выбран королем Карлом, когда его брат стал настолько непопулярен, что пришлось забрать у него воспитание дочерей. Комптон впал в немилость у Якова, когда тот взошел на трон, и лишился своих должностей, ибо епископ был стойким протестантом, но он поддерживал связь со своей бывшей ученицей и от всего сердца одобрял ее отношение к отцу.

— Ну и ночка! — сказала Сара. — Поспешим к карете, милорд.

— Для этого придется пересечь парк, — ответил Дорсет.

Сара нетерпеливо чмокнула губами, а Дорсет отвернулся от нее, чтобы предложить руку принцессе.

— Если Ваше Высочество окажет мне честь…

Анна взяла его под руку, надеясь,

Больше всего на свете Анне хотелось убраться подальше. Теперь она боялась, что их бегство раскроют и вернут обратно.

— Да, — сказала она, — и давайте поторопимся.

Дождь, ливший весь день, превратил мягкую парковую землю в грязь, а Анна была совсем не приспособлена для ходьбы — развлечения, которого она избегала, если только могла.

Под руку с Дорсетом, в сопровождении Сары и леди Фицхардинг, они двинулись через парк. Но не успели они далеко отойти, как Анна вскрикнула от досады: ее туфелька на высоком каблуке соскользнула, и она по щиколотку увязла в грязи.

— Где туфля Ее Высочества? — властно спросила Сара.

Все уставились в грязь в поисках изящной туфельки, но ночь была темна, и они ничего не видели.

— Я могу только прыгать, — предложила Анна.

Но Дорсет уже снял свою длинную кожаную перчатку и попросил разрешения надеть ее на ногу принцессы.

Так и сделали, и Дорсет почти на руках перенес Анну через парк туда, где, как и было условлено, их ждал Генри Комптон.

— А теперь, — воскликнул Комптон, — в мой дом у собора Святого Павла. — Он повернулся к своей бывшей ученице, которая, смеясь, показала ему ногу, обутую в перчатку Дорсета.

— Мы немного подкрепимся у меня дома, — сказал Комптон, — и найдем туфли для Вашего Высочества. Но до рассвета мы должны уехать.

***

До рассвета вся компания отправилась в Копт-холл, поместье Дорсета в Уолтеме, но по его совету и совету епископа они не стали там задерживаться. Их целью был Ноттингем, и там их принял брат Комптона, граф Нортгемптон.

В Ноттингеме Комптон облачился в военный мундир и, проехав по городу, пронес перед собой знамя.

Он кричал: «Все, кто желает сохранить законы и свободы Англии, сплотитесь вокруг принцессы Анны, протестантской наследницы престола!»

Люди выбегали из домов, стояли на улицах и приветствовали их.

— Нет папизму! — кричали они. — Протестантский государь для протестантского народа!

***

Утром после того, как Анна пробралась сквозь дождь и грязь из Кокпита к ожидавшей ее наемной карете, миссис Данверс пошла будить свою госпожу.

Она постучала в дверь и, не получив приказа войти, растерялась.

Она пошла звать миссис Басс.

— Ее Высочество мне не отвечает, — объяснила она.

— Она крепко спит, — сказала миссис Басс. — Открывай дверь и входи. Я с тобой.

Но когда они попытались открыть дверь, то обнаружили, что она заперта.

— Заперта! — воскликнула миссис Басс. — Никогда такого не слышала. С Ее Высочеством могло случиться что угодно. Мы должны выломать дверь.

— Подождите минутку, — предостерегла миссис Данверс и крикнула: — Ваше Высочество! Вы там?

Ответа не было.

— Я собираюсь выломать дверь, — сказала миссис Басс. — Я беру на себя всю ответственность.

С этими словами она навалилась на дверь всем своим весом, и с помощью миссис Данверс они вскоре ее открыли. Ворвавшись внутрь, они увидели, что постель принцессы пуста.

— Ее похитили! — вскричала миссис Данверс.

— Скорее убили. — Миссис Басс затряслась. — Это сделали священники королевы. Мы не должны медлить. Иди и скажи милорду Кларендону. Он был ее другом. Иди и скажи ему немедленно.

Миссис Данверс побежала исполнять ее приказание, но миссис Басс, считавшая принцессу своим ребенком, выбежала из Кокпита и помчалась в Уайтхолл.

Когда стража спросила, в чем дело, она закричала: «Мне нужна принцесса Анна!». И они, изумленные, отступили и позволили ей прорваться в покои королевы.

Мария Моденская, жившая в ежечасном страхе перед тем, что будет дальше, могла лишь изумленно смотреть на обезумевшую женщину.

— Отдайте мне принцессу Анну! — требовала миссис Басс. — Вы привели ее сюда против ее воли.

— Женщина сошла с ума, — сказала королева. — Уведите ее, прошу.

Стража схватила миссис Басс, которая кричала: «Говорю вам, принцессу похитили! Вы найдете ее спрятанной здесь! Отпустите меня, если вам дорога жизнь. Если вы за принцессу Анну, отпустите меня!»

— Уведите ее, — брезгливо приказала королева. — Отправьте ее туда, откуда она пришла.

Когда ее вытолкали из дворца, миссис Басс начала кричать: «Вы забрали принцессу Анну! Что вы с ней делаете?».

И очень скоро собралась толпа.

— Королева заточила принцессу! — раздались голоса.

— По какой причине?

— Потому что она злая католичка и знает, что принцесса — добрая протестантка.

— Неужели мы будем стоять в стороне и позволим этой итальянке причинить вред нашей английской принцессе?

— Клянусь Богом, нет! Мы разнесем Уайтхолл на куски, чтобы найти, где она спрятана!

Новость разлетелась по Сити, и вскоре со всех сторон к Уайтхоллу стали стекаться люди. Чужестранке нужно было показать, что она не может причинить вред их принцессе.

***

Именно миссис Данверс нашла на столе Анны письмо. Оно было адресовано ее мачехе и гласило:

Мадам,

Прошу прощения, если я так глубоко потрясена ошеломляющей новостью об отъезде моего мужа, что не в силах вас видеть, но оставляю эту записку, дабы выразить мое смиренное почтение королю и вам и дать вам знать, что я уехала, дабы избежать гнева короля, который я не в силах снести, ни против принца, ни против себя самой, и я останусь на таком большом расстоянии, чтобы не возвращаться, пока не услышу радостную весть о примирении; и поскольку я уверена, что принц покинул короля не с иным умыслом, как только использовать все возможные средства для его сохранения, то я надеюсь, вы окажете мне справедливость и поверите, что я неспособна последовать за ним с какой-либо другой целью. Никогда никто не был в столь несчастном положении, так разрываясь между долгом перед отцом и перед мужем, и потому я не знаю, что мне делать, кроме как последовать за одним,

Да дарует Бог счастливый конец этим бедам, и да будет правление короля процветающим, и да смогу я вскоре встретить вас в полном мире и безопасности, а до тех пор позвольте мне просить вас сохранить то же благосклонное мнение, которое вы до сих пор имели о вашей самой послушной дочери и слуге.

Анна.

Это письмо было немедленно опубликовано, чтобы предотвратить беспорядки.

Это было письмо, говорили люди, послушной дочери и преданной жены. Как добра принцесса по сравнению со своим распутным отцом!

Толпа разошлась. Королеву не следовало трогать.

Но народ еще тверже, чем прежде, поддерживал протестантов Вильгельма, Марию и Анну.

***

Яков, больной и разочарованный, вернулся в Лондон. В Солсбери ему пришлось пустить кровь, и он чувствовал себя больным не только душой, но и телом. Он думал о том унылом ужине, когда до него дошли вести, что один за другим его генералы покидают его. Черчилль ушел — Черчилль, которого он считал своим человеком, Черчилль, которому он благоволил, потому что любил его сестру Арабеллу; затем Георг — не то чтобы он был высокого мнения о Георге или считал его большой потерей, — но его собственный зять! Муж Анны!

Анна! Его любимая дочь. Она была единственной, к кому он мог обратиться за утешением. По крайней мере, у него осталась младшая дочь. Он был глубоко уязвлен холодностью Марии, но говорил себе, что это понятно. Она так долго была вдали от дома и полностью находилась под влиянием мужа; ей пришлось выбирать между мужем и отцом, и она выбрала мужа. А ведь когда-то она была его любимым ребенком.

Но оставалась еще Анна. Он нежно улыбнулся. Она всегда будет помнить их близкие отношения. К кому она приходила, когда ей нужна была помощь? Всегда к отцу, потому что знала, что там она ее найдет.

Ее муж покинул его — но он был слабым человеком и никогда многого не значил. С Анной будет по-другому. Когда он будет со своей дочерью, он помолодеет; вместе они выступят против его врагов.

Приближаясь к Лондону, он сказал:

— Сначала я поеду к королеве, а затем в Кокпит.

Мария Моденская пребывала в величайшей тревоге и страхе, что толпа снова поднимется против нее, как в тот раз, когда все поверили, будто она похитила принцессу.

Она бесцеремонно бросилась в объятия мужа и, рыдая, обнимала его, говоря, как счастлива видеть его живым.

— Мы окружены предателями, — сообщила она.

— Все будет хорошо, — ответил он. — Я собираюсь повидать Анну, и мы вместе все обсудим.

— Анну! — воскликнула Мария Моденская. — Так вы не знали?

— Не знал? — В его голосе и глазах был явный страх.

— Она ушла, как и все остальные, — пылко произнесла Мария Моденская. — Она, как и все прочие, против вас. — Он уставился на нее, а она продолжала с жаром: — Вы не верите. Вы ослепили себя. Она и Сара Черчилль давно уже ваши враги. Они за Марию и Оранжа. Она забыла своего отца, потому что не хочет, чтобы мой сын получил корону, которая, как она надеется, однажды достанется ей.

— Этого не может быть, — прошептал Яков.

— Неужели? Она сбежала из Кокпита. Ушла, чтобы присоединиться к мужу, как она говорит. Она ушла, чтобы присоединиться к ним. Она против нас, как и Мария… как и Вильгельм.

Яков опустился на табурет и уставился на свои сапоги; затем на его глазах медленно навернулись слезы.

— Боже, помоги мне, — сказал он, — мои собственные дети покинули меня.

***

Конфликт был окончен. Это была бескровная революция. Победа протестантской Англии над вторжением католицизма.

Вильгельм Оранский въехал в Сент-Джеймсский дворец в закрытой карете. Правда, шел дождь, но толпы собрались в ожидании хоть какого-то зрелища; и вот он, Вильгельм, с его длинным кривым носом, огромным париком, казавшимся слишком большим для его тщедушного тела, сутулыми плечами, бледным холодным лицом. Не тот король, что мог бы понравиться англичанам. Как он отличался от своего веселого дяди Карла, который во время Реставрации казался воплощением веселого монарха веселой страны. Но Вильгельм был протестантом, а религия была важнее веселья; и в любом случае, их королевой должна была стать его жена Мария.

Мария Моденская сбежала во Францию с маленьким мальчиком, которого сторонники Якова, известные как «Джеки», или якобиты, называли принцем Уэльским; но многие предпочитали верить, что ребенка подложили в постель королевы в грелке.

Анна присоединилась к принцу Георгу в Оксфорде, где народ чествовал их и называл Анну наследницей престола. Яков покинул Уайтхолл через потайной ход и добрался до Ширнесса, где намеревался сесть на корабль до Франции и присоединиться к жене и сыну, но был схвачен и возвращен в Уайтхолл.

Положение было деликатным. У Якова были друзья в Лондоне, и даже те, кто был против него, прониклись жалостью из-за того, что его покинули дочери. Он был пленником, но по приказу Оранжа, который стремился избежать прямого конфликта, ему предоставили множество возможностей для побега.

Яков этим воспользовался.

***

Лишь когда Якова выслали из Лондона, Анна вернулась с Сарой и принцем Георгом.

Люди вышли на улицы, чтобы приветствовать принцессу, которая была им куда милее, чем угрюмый Вильгельм. Не имея ни малейшего понятия об интригах, что плелись в Кокпите, они выражали ей свое сочувствие — бедняжка, разрывается между долгом перед отцом и долгом перед верой. Но она сделала правильный выбор, и они были этому рады. Это был конец Якова, и страх перед католицизмом миновал.

Тем временем Якова доставили в Рочестер, но его стража получила тайные инструкции позволить ему бежать, если представится возможность. Его жена и сын были во Франции; Вильгельм Оранский был бы рад, если бы он к ним присоединился, ибо предвидел неловкие осложнения, останься Яков в Англии.

Яков поступил так, как и ожидал Вильгельм: он покинул Рочестер под покровом темноты и через несколько дней благополучно высадился во Франции, где Людовик XIV, непримиримый враг Вильгельма Оранского, с

***

Сара стояла рядом со своей госпожой, и они смотрели на свои отражения в зеркале. Сара выглядела великолепно; ее прекрасные золотистые волосы, ее главное украшение, были убраны оранжевыми лентами.

— А теперь, миссис Морли, — сказала она, — я сделаю то же самое для вас.

Анна, чья детская страсть разделять удовольствия была одной из самых ярких ее черт, выразила свой восторг.

— Эти ленты очень вам идут, — продолжала Сара.

— Они идут моей дорогой миссис Фримен, но боюсь, бедная Морли не так хороша собой.

— Вздор, — сказала Сара, но самодовольно улыбнулась своему отражению.

Сара была в восторге. Это был не конец кампании, а лишь ее начало.

Первая битва была выиграна. Больше не было короля Якова II; скоро будет Мария II, а у Марии нет детей, так что эта полная молодая женщина с кротким выражением лица — предполагаемая наследница престола.

— Так вам нравится, миссис Морли? По-моему, очень к лицу.

— Тогда я уверена, что моя дорогая миссис Фримен права.

И впрямь, это было только начало.

— А теперь пойдемте к карете, — сказала Сара.

Анна послушно поднялась.

И вот, пока Яков II боролся с морской стихией во время своего рискованного побега во Францию, его дочь Анна в компании Сары Черчилль отправилась в театр — обе блистали в оранжевых лентах.

ТРЕВОЖНАЯ КОРОНАЦИЯ

Вильгельм Оранский, проезжая в своей закрытой карете по улицам Лондона, был обеспокоен. Завоевание оказалось слишком простым. Возможно, если бы пришлось сражаться и побеждать в битвах, он не чувствовал бы этой подавленности; но вот он, пришел в Англию, чтобы сохранить эту землю для протестантизма, и даже не уверен, что его примут как короля.

Вильгельм был Стюартом по материнской линии, но унаследовал мало черт этой семьи. Стюарты в целом были, если не красивой, то очаровательной семьей. Вильгельм был лишен этих внешних прелестей и прекрасно это осознавал. Низкорослый, слегка сутулый, страдающий астмой, мучимый надсадным кашлем, который донимал его в самые неподходящие моменты, он знал о своих недостатках. Он чувствовал себя счастливым только верхом на лошади, когда из-за коротких ног казался ближе к нормальному росту. Выражение его лица было угрюмым, нос — длинным и кривым, а огромный парик придавал ему вид человека с непомерно большой головой. Не та фигура, что могла бы снискать расположение англичан, помнивших веселого Карла, который, хоть и был высок, темен и некрасив, обладал таким обаянием, что заставлял подданных любить его недостатки больше, чем добродетели другого. Яков был непопулярен, но представителен; у него было достоинство, а его многочисленные любовные похождения доказывали, что он мужчина.

Как же отличался от них Вильгельм. Он мог бы неприятно напомнить Оливера Кромвеля, если бы не тот факт, что у него была любовница. Ходили кое-какие сплетни об Элизабет Вильерс, которой он был верен много лет. Когда у мужчины одна любовница, это почему-то кажется оскорблением для его жены; другое дело, когда их много, как у Карла и Якова.

Вильгельм гадал, какой прием его ждет. Он знал, что народ отверг Якова и принимает его. Но принимают ли они его, или это Марию?

Он давно положил глаз на эту корону: Англия, Шотландия и Ирландия. Быть правителем этих трех королевств — положение более высокое, чем просто штатгальтер Голландии. Но примут ли они его как своего короля? Им придется, если он хочет остаться, ибо он не будет просто принцем-консортом. Но ведь наследницей престола была Мария.

Так что он не был уверен в своем будущем. Не был он уверен и в своей личной жизни. У него был странный, сложный характер, и, возможно, причина тому — его физические недостатки. Он жаждал быть великим героем, борцом за правое дело, достойным потомком Вильгельма Молчаливого. Он был храбрым солдатом; он был проницательным правителем — это он доказал. Но ему недоставало тех качеств, которыми он больше всего жаждал обладать.

Рядом с ним сейчас был Бентинк, его дражайший Бентинк, его первый министр, который много лет назад, еще до его женитьбы, спас ему жизнь, выходив его во время оспы. Когда болезнь достигла пика, Бентинк спал в его постели, ибо верил, как и многие, что, поспав в постели больного в такое время, непременно заразишься, но тем самым облегчишь тяжесть приступа. Бентинк заразился оспой, сам был на волосок от смерти, и, по милости Божьей, они оба выздоровели. Вот это была преданность, вот это была любовь.

Любовь? Он любил Бентинка, и Бентинк любил его, и ни для одного из них не было другой любви, подобной той, что они питали друг к другу.

Это знание тревожило. Бентинк был женат; его жена умерла всего неделю или около того назад, но Бентинк не был у ее смертного одра, потому что его первейшим долгом был долг перед господином. Она оставила пятерых детей, и Бентинк сейчас горевал, но жена не могла значить для него то же, что его господин, как и никакая женщина не могла занять место Бентинка рядом с Вильгельмом.

Бентинк женился на Анне Вильерс, а Вильгельм взял в любовницы ее старшую сестру Элизабет. Это создавало между ними странное родство. К Элизабет Вильгельм питал любовь, которую не мог дать Марии, и это можно было поставить в один ряд с преданностью Бентинка своей жене. Анна была кроткой, преданной мужу, и Бентинк будет по ней скучать. Элизабет же была проницательна и умна, и косоглазие, казалось, привлекало Вильгельма, потому что в некотором смысле было уродством.

Их отношения были сложны, но в центре всего стояла любовь Вильгельма к Бентинку, его интерес к своему полу, который всегда был сильнее, чем к противоположному, за исключением случая с Элизабет.

Отношения с женой всегда были для него неловкими. Мария во всем отличалась от него; она выросла при веселом и порочном английском дворе, где люди не пытались скрывать своих чувств. В начале их знакомства она привела его в ярость тем, что обильно рыдала, узнав, что он станет ее женихом, — и притом не тайно. Она принимала поздравления с красными глазами и выражением скорби, что сделало его еще более угрюмым и неотесанным, чем обычно, так что англичане говорили, какой он неудовлетворительный любовник, и он знал, что в некоторых кругах его называли Калибаном и голландским чудовищем.

И это была вина Марии, ибо будь она любезна, он был бы таким же, и у английского народа сложилось

И все годы их непростого брака он гадал, каково будет ее положение, когда она станет королевой Англии. Какая роль будет отведена ему? Недавно, благодаря такту доктора Бёрнета, посетившего их в Голландии, он обнаружил, что Мария намерена разделить с ним корону. Подобно послушной жене, какой он заставил ее стать, она заявила, что долг жены — всегда повиноваться мужу.

Очень лестно, но что насчет народа Англии?

***

В Верхней и Нижней палатах Парламента шли ожесточенные дебаты.

Вильгельм знал об этом и злился. Он пришел из Голландии, чтобы спасти эту страну от власти папистов, и благодаря его приходу Яков был свергнут, а они теперь задаются вопросом, примут ли его.

Некоторые предлагали объявить Марию регентом, потому что не хотели, чтобы нарушался порядок престолонаследия. Мария — регент, и надолго ли? Пока принц Уэльский не достигнет совершеннолетия и не вернется?

Другие были за то, чтобы сделать Марию королевой Англии, а Вильгельма — принцем-консортом, на что Вильгельм никогда бы не согласился.

Некоторые предлагали, чтобы королем стал Вильгельм, ведь в конце концов он был следующим мужчиной в линии престолонаследия, но против этого были большие возражения. Несмотря на свою английскую мать, он был голландцем, а перед ним стояли две английские принцессы.

Лорд Данби, надеявшийся, что, если он выкажет свою поддержку Марии, она сделает его своим главным советником по прибытии в Англию, писал ей, сообщая обо всем, что происходит.

«Мое желание, — говорил он ей, — возвести на трон вас одну, и я не сомневаюсь, что сделаю это».

Данби был так уверен, что королева будет в восторге от его стараний, и так убежден, что сможет уговорить остальных министров последовать за ним, что созвал еще одно собрание, на которое пригласил Вильгельма.

Получив приглашение, Вильгельм послал за Бентинком.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он.

— Они собираются сделать вам какое-то предложение.

— Я не намерен идти и слушать его. Я нахожу это крайне унизительным. Я останусь в стороне.

Бентинк кивнул.

— Так будет лучше. Я полагаю, Данби собирается предложить, чтобы принцесса Оранская стала единоличной правительницей.

Губы Вильгельма почти незаметно сжались, но Бентинк, хорошо знавший своего любимого друга и господина, заметил перемену в выражении его лица.

— Я никогда не буду прислужником своей жены! — яростно произнес Вильгельм.

— Можете на меня положиться, я это ясно дам понять.

Так что на собрание от имени своего господина отправился Бентинк, и он ясно дал понять собравшимся, что их условия для Вильгельма неприемлемы.

Данби был в ярости.

— Единственное предложение, которое было бы приемлемо для моего господина, — объяснил Бентинк, — это совместное правление, и то при условии, что ему будет принадлежать единоличное управление делами.

Данби сказал, что нет смысла продолжать собрание.

Но когда он получил ответ Марии, то был ошеломлен.

«Я жена принца, — писала она, — и никогда не буду никем иным, кроме как в союзе с ним; я сочту крайне нелюбезным, если кто-либо под предлогом заботы обо мне станет создавать раздельный интерес между мной и принцем».

Мария послала копию этого письма Вильгельму, и, прочитав его, тот торжествующе улыбнулся. Он знал, что может на нее положиться; он полностью ее подчинил; он превратил ту дрожащую невесту в послушную жену.

Он показал письмо Бентинку.

— Теперь, я думаю, — сказал он, — мы можем позволить себе занять жесткую позицию, и я с ними встречусь. Созови их и скажи, что я ясно изложу им свои чувства.

И когда они пришли, он холодно на них посмотрел, и в его выражении было презрение к тому, что они так ценили и чего, по их мнению, он жаждал. Он собирался показать им обратное.

— Я считаю нужным дать вам знать, — сказал он, — что не приму никакого титула, зависящего от жизни другого. Я не буду противиться праву принцессы; я уважаю ее добродетели; никто не знает их лучше меня. Для других короны могут иметь очарование, но я не приму власти, зависящей от воли женщины. Поэтому, если ваши планы будут приняты, я не смогу оказать вам никакой помощи в устроении нации, но вернусь в свою страну.

Они были ошеломлены. Неужели это чудовищный блеф? Они не могли поверить, что он готов отказаться от столь многого лишь потому, что ему не предложили высший приз. Но что случится, если он вернется в Голландию? Хаос! Друзья Якова могут даже попросить его вернуться.

Они некоторое время совещались и не осмелились проверить его блеф, потому что видели ответ Марии на предложение Данби. Что, если Вильгельм вернется в Голландию, приедет ли Мария в Англию? Оставит ли она мужа, к которому питает такое уважение? Вильгельм Оранский зарекомендовал себя как проницательный правитель. Он укрепил свою страну и сделал ее значимой в мире. Англия нуждалась в голландце Вильгельме, если только они не предпочитали взвалить на себя католика Якова.

«Никто не знает, что с ним делать, — гласило общее мнение, — но никто не знает, что делать без него».

Данби сказал: «Это больной человек. Он долго не проживет. Давайте дадим ему то, чего он хочет. А когда он умрет, Мария станет нашей государыней. Она не будет вмешиваться, ибо если она послушна ему, то будет послушна и нам. Вот ответ. Король и королева… пока он не умрет».

Решение было принято. Король Вильгельм III и королева Мария II должны стать совместными правителями Англии.

Ответ Вильгельма гласил, что это предложение он может принять.

— Осталось уладить один вопрос, — указал Данби. — Он касается принцессы Анны. По праву наследования она должна стать королевой после смерти сестры. Для Вильгельма это неприемлемо. Следовательно, мы должны получить ее согласие. Ей придется признать, что Вильгельм будет королем по собственному праву и что она и ее наследники унаследуют трон лишь в том случае, если у Марии и Вильгельма не будет прямых наследников.

Так дело было решено. Оставалось лишь получить согласие принцессы Анны.

***

— Какая наглость! — в ярости вскричала Сара. — Похоже, этот голландец Вильгельм неплохо устроился в этой истории, и за чей счет? За ваш, миссис Морли! Король… Король по собственному праву! Как такое возможно, когда вы следующая после вашей сестры Марии?

— Я слышала, он отказывается здесь оставаться, если они не согласятся.

— Так пусть уезжает! Мы прекрасно обойдемся без него в Уайтхолле. Пусть возвращается к своим дамбам и

— Дорогая миссис Фримен, вас услышат. А что, если ему донесут?

— Пусть доносят! Мне плевать, если он узнает, что я о нем думаю.

— Не забывайте, он будет королем.

— Мадам, неужели вы думаете, что мне есть дело до королей, когда я вижу, как у моей подруги миссис Морли отнимают ее права?

— Но что же мне делать, дорогая миссис Фримен?

— Отказаться! Принцесса Мария должна быть королевой, а Калибан — ее консортом. А когда Мария умрет, тогда наступит ваш черед.

— Похоже, Парламент готов дать ему то, чего он хочет.

— Парламент! Кому есть дело до Парламента?

— Ох, дорогая, — вздохнула Анна. — Как же утомительна стала жизнь.

***

В супружеской жизни Джона и Сары Черчиллей было много разлук, и всякий раз, когда им удавалось побыть вместе, они пользовались этой возможностью.

Джон теперь был в Уайтхолле и мог часто видеться с женой, и на этот раз ему нужно было сказать ей нечто очень серьезное. Они отправились в свое поместье близ Сент-Олбанса, чтобы провести несколько дней с детьми. Их теперь было пятеро: Генриетта, Анна, Элизабет, Джон и Мэри. Сара считала себя счастливицей, вспоминая принцессу Анну, которая потеряла всех своих детей.

Пока они ехали из Лондона, Джон был задумчив, и, хорошо его зная, она почувствовала, что у него что-то на уме.

— Лучше скажи мне, в чем дело, — мрачно произнесла Сара.

Он одарил ее нежной улыбкой. От нее мало что можно было утаить.

— Мне нужно многое тебе рассказать, — сказал он.

— Хорошие новости?

Он кивнул.

— Тогда говори скорее. Я не люблю, когда меня держат в неведении.

— Мы выбрали верный путь.

— Разумеется, выбрали.

— Бентинк говорил со мной… давал мне обещания.

— Что, Джон, что? Ну что за мучитель! Разве ты не знаешь, что я самая нетерпеливая женщина на свете, когда речь идет о новостях, касающихся моей семьи?

— Как тебе понравится стать графиней?

— Джон! Прекрати эти дразнилки. Я не потерплю этого, говорю тебе.

— Вполне возможно, скоро станешь.

— Графство. Это правда?

— Пока нет, есть одно условие. Бентинк намекнул, что титулы и почести могут стать нашими. О, моя дорогая Сара, какая же ты умная женщина! Они уже поняли, что ты можешь делать с Анной все, что захочешь.

— И каково условие?

— Чтобы она приняла их условия. Совместное правление. Это будет не правление Марии и ее консорта, а правление Вильгельма и Марии. Не так уж много за графский титул.

— А что, если у них родится ребенок?

— Вильгельм бессилен.

— А как же косоглазая Бетти Вильерс?

— Это для отвода глаз. Он хочет, чтобы мир считал его мужчиной, тогда как он мужчина лишь наполовину.

Сара сощурилась.

— Графство, — пробормотала она.

— И это будет не все.

Ее улыбка была торжествующей.

— Ну что, Джон, — сказала она, — ты думаешь о том же, о чем и я?

— Черчилли вершат судьбу Англии.

Она рассмеялась и вложила свою руку в его.

— Я прослежу, чтобы толстушка Морли согласилась уступить дорогу Калибану.

Она любила своих детей; дни, проведенные с ними в деревне, были долгожданной радостью, но все это время она жаждала вернуться в Кокпит, ибо ей не терпелось предпринять шаги, которые приведут ее к графскому титулу.

Играя с детьми, катаясь верхом с Джоном, они не говорили ни о чем другом.

— Граф… — снова и снова повторяла Сара, склонив голову набок и с гордостью глядя на него.

— Что скажешь насчет Мальборо?

— Мальборо. — Сара попробовала имя на вкус. — Звучит величественно.

— Это имя когда-то было в моей семье. Леи были графами Мальборо.

— Мальборо! — воскликнула Сара. — О, мне нравится! — Она обвила его руками. — О, милорд Мальборо, какой это счастливый день!

Джон осторожно напомнил ей, что титул еще не их. Сначала нужно поработать.

Так что в эти дни, которые должны были быть совершенно безмятежными, Сара жаждала вернуться в Кокпит.

***

Принцесса Мария Оранская все больше тревожилась по мере приближения к родной земле. Не лучший повод для возвращения, да и, по правде говоря, возвращаться ей совсем не хотелось. Она помнила, как, в последний раз глядя на удаляющийся берег Англии, видела его сквозь пелену слез и верила, что броситься за борт доставило бы ей больше удовольствия, чем что-либо иное. Казалось невероятным, что теперь она желает, чтобы корабль повернул и увез ее обратно в Голландию.

Но она изменилась со времен своего замужества, когда была рыдающей невестой. Она научилась любить Вильгельма, думать лишь о его благе и его желаниях, сделав их своими.

Она хотела идеального брака и уверяла себя, что нашла его. О, она готова была признать, что другие, возможно, не осознают ценности Вильгельма. Он был великим вождем, великим героем, и если порой он бывал резок, даже груб, то лишь потому, что ненавидел лицемерие и притворство в любом их проявлении; к тому же он жестоко страдал, а это, как всем известно, может испортить характер. Вильгельм был самым замечательным человеком в мире, идеальным мужем, и Мария не позволяла себе думать иначе.

Она послушно ненавидела своего отца, когда этого желал Вильгельм, хотя Яков всегда был к ней добр. Иногда она вспоминала, как он сажал ее на колени и заставлял разговаривать с людьми, приходившими к нему по делам, заявляя, что она все понимает. Она верила дурным слухам, которые слышала о нем, и когда Анна и другие рассказывали ей, на какие злодейства он готов пойти, чтобы вернуть католичество в Англию, — вплоть до того, чтобы подсунуть подложного младенца в грелке в постель своей жены, — она готова была поверить и в это. Она знала, что Элизабет Вильерс — любовница Вильгельма, и старалась в это не верить. Элизабет была с ней и сейчас, и она гадала, продолжатся ли их отношения, когда они окажутся в Англии.

Какое удовольствие было бы вернуться к тихой жизни во Дворце в лесу, в Лоо и Хонселарсдейке, где Вильгельм строил дворцы и разбивал сады. Она могла представить себе такое восхитительное существование. Разбивать сады с Вильгельмом, почтительно слушать его разговоры о государственных делах, играть в карты по

Мария увидит свою старую подругу Фрэнсис Эпсли. «Аурелия», как она ее называла, и «дорогой муж». Глупая фантазия, но любовь между ними была болезненно-страстной, и Мария продолжала считать себя женой Фрэнсис даже после замужества с Вильгельмом. Когда она прибудет в Англию, этому не должно быть места. В жизни Марии не было места ни для чего, кроме как быть послушной женой одному человеку — и этот человек был ее собственный дорогой муж Вильгельм.

Она нахмурилась, думая о дружбе Анны с Сарой Черчилль. «Неразумно! — подумала она. — И я не верю, что Сара Черчилль — лучшая подруга, какую только можно пожелать Анне».

Возможно, когда они снова будут вместе, она сможет сломить это господство. Анна была похожа на нее тем, что находила удовольствие в пылкой дружбе с женщинами. Она, Мария, эту привычку переросла — привычку не только глупую, но и опасную. Возможно, добравшись до Англии, она не станет часто видеться с Фрэнсис. Теперь, когда у нее был такой идеальный муж, у нее не было ни нужды, ни желания заводить подруг, и она, по правде говоря, строго воздерживалась от этого, хотя и не признавалась, что делает это ради самозащиты.

Вдали показалась земля, и ей нужно было собраться с мыслями. Начинался один из самых трудных периодов в ее жизни. Это было не обычное возвращение домой. Она возвращалась в Англию, потому что ее муж изгнал ее отца. Она не говорила Вильгельму, но в Голландии давно молилась о примирении между отцом и мужем. Мария ненавидела любые распри. Она так хорошо знала, чего хочет: быть в добрых отношениях с окружающими, болтать без умолку — не о великих делах, а о картах, танцах, садах и изящном рукоделии, хотя в последнее время глаза ее слишком ослабли, чтобы предаваться последнему. Она хотела слышать вокруг себя смех, и, хотя она была набожна и ее вера, протестантская вера, была одной из двух величайших страстей в ее жизни — второй был ее муж, — это не означало, что она не любила веселиться.

Но Вильгельм хмурился при виде легкомыслия, хотя теперь она получила от него особое указание — не выглядеть по прибытии удрученной. Он знал, что при мыслях о судьбе отца ее охватывает уныние, и предостерегал, что этого нельзя показывать англичанам. У них не должно сложиться впечатление, будто она является к ним кающейся грешницей. Она не должна выказывать скорби по поводу падения своего отца, которое он столь щедро заслужил. Она должна улыбаться и казаться счастливой. Милостиво принять корону. Он требовал от нее улыбок, когда она сойдет на английский берег.

Как странно! Так часто в Голландии ей приходилось сдерживать свое веселье, а теперь она должна изображать радость, ибо, по правде говоря, чем ближе она подплывала к Англии, тем меньше радости чувствовала. Она не могла выбросить из головы воспоминания детства, как отец входил в детскую, подхватывал ее на руки и называл своей дражайшей дочерью. Она не могла перестать думать о своей прекрасной итальянской мачехе, которая не выказывала ей ничего, кроме доброты, и смеясь называла ее своим «милым Лимончиком» за то, что она вышла замуж за принца Оранского.

Вместо этого она должна была помнить о безрассудствах своего отца, его распутстве, его постыдном правлении, когда он изгонял протестантов с главных постов и пытался заменить их католиками, о его жестокости после Седжмура, ибо, хотя вину возлагали на Джеффриса, королем был Яков, а значит, главная ответственность лежала на нем; она не должна забывать о гнусности истории с грелкой. Именно мысли о Седжмуре ожесточали ее сердце; так было всегда. После этого Вильгельму не составило большого труда настроить ее против отца. Когда она думала о Джемми, державшем ее за руку в танце, о его темных глазах, горевших… не то чтобы страстной любовью, но, можно ли сказать, страстной дружбой?.. когда она думала о том, как эту прелестную голову отделили от прекрасного тела по приказу ее отца, тогда она могла его ненавидеть. Яков, герцог Монмут, самый красивый мужчина в мире (ибо, сколь бы ни был восхитителен Вильгельм, даже она не могла назвать его красивым), приезжал в Гаагу, танцевал, как только он умел, учил ее кататься на коньках… и то были дни, не похожие ни на какие другие. Но Джемми был мертв, и Яков убил его.

«Мой отец убил Джемми». Вот что она должна была повторять себе, и тогда яростный гнев сокрушал ее спокойствие, и она знала, что войдет во дворец, где еще недавно жили ее отец и мачеха, и сможет смеяться и быть веселой, и говорить себе: «Он заслуживает своих страданий… за то, что сделал с прекрасным Джемми».

— Ваше Высочество, нам следует готовиться к высадке.

Рядом стояла Элизабет Вильерс, сдержанно улыбаясь, опустив свои странные глаза с тем, что некоторые называли косоглазием.

Мария склонила голову и подумала, заметит ли Вильгельм Элизабет раньше, чем ее, когда они сойдут на берег. О нет, он будет следить за женой, проверяя, то ли выражение на ее лице, какое он ей приказал, не выдает ли она беспокойства из-за того, что приехала забрать корону своего отца. Государственные дела всегда будут важнее любой любовницы.

Но Элизабет была здесь, и в тот миг Мария поверила, что так будет всегда. «Почему? — страстно спросила она себя. — Что она может дать ему, чего не могу я?» Но кто мог постичь странные силы притяжения?

На пристани собралась толпа, но Вильгельма среди них не было. Это было так на него похоже. Он не умел делать красивых жестов. Он будет ждать и примет ее официально в Уайтхолле, возможно, чтобы напомнить, что, хотя она и королева Англии, он — король.

Элизабет сбросила с плеч свой плащ и передала его пажу; казалось, он придавил мальчика к земле, таким объемным был этот плащ с его широкими рукавами и ярким оранжевым цветом. Люди хотели видеть Марию, и она представляла собой великолепное зрелище, ибо была бы очень красивой женщиной, если бы не так растолстела. Она сняла капюшон, чтобы они могли видеть ее лицо, и стояла, высокая, величавая и улыбающаяся. Ее лиф с глубоким вырезом, частично обнажавшим пышную грудь, был задрапирован тонким муслином,

Придворные чины официально приветствовали ее, затем ее шталмейстер, сэр Эдвард Вильерс, подвел ее к ожидавшей лошади, пока юные девушки усыпали ее путь цветами.

Красочное возвращение домой.

***

Анна с Сарой ждали в Гринвичском дворце.

Анна была взволнована предстоящей встречей с сестрой. Сара была начеку. Мария уже проявляла признаки враждебности, и Сара чувствовала, что ей нужно быть осторожной. Анна выглядела огромной — она снова была беременна, — но, не считая тучности, в своем волнении была весьма привлекательна. Рядом с ней стоял ее муж, толстый и добродушный.

Сара думала о том, что теперь, когда сестры будут вместе, жизнь станет сложнее.

Когда королева приблизилась, ее взгляд немедленно отыскал сестру, и, увидев ее, она не смогла сдержать радости.

При такой встрече не могло быть и речи о церемониях. Мария спешилась и протянула руки, и они обнялись.

— Моя дражайшая Анна!

— Ох… Ваше Величество… ведь вы теперь им и являетесь, не так ли? Раз нашего отца не стало…

— Я так рада тебя видеть, — сказала Мария. — Я так долго ждала этой встречи.

— Подумать только, ты снова будешь дома! Это просто чудесно.

— И вы были благоразумны, дорогая сестра. Вильгельм ценит ваше благоразумие.

— Правда? — неопределенно произнесла Анна; упоминание имени Вильгельма на мгновение охладило ее пыл, и Мария вспомнила о своих обязанностях.

Она приняла своего зятя и всех, кто ждал, чтобы ее поприветствовать, и вместе с Анной они вошли в Гринвичский дворец, чтобы освежиться перед поездкой в Уайтхолл.

***

В Уайтхолл! «Слишком много воспоминаний для душевного покоя», — подумала Мария. Она не могла забыть, что совсем недавно здесь держали двор ее отец и мачеха. Именно здесь Мария Моденская совсем недавно ждала, когда будут готовы ее покои в Сент-Джеймсском дворце, чтобы родить принца — или сделать вид, что родила.

Мария еще не видела Вильгельма; она верила, что он будет ждать ее в Уайтхолле, и они вместе войдут во дворец. Она надеялась на это, ибо чувствовала бы себя спокойнее, будь он рядом.

Но когда она добралась до Уайтхолла, Вильгельма там не оказалось, и ей пришлось войти во дворец одной, зная, что все смотрят на нее, гадая, что должна чувствовать дочь, изгнавшая отца из его собственного дома.

Она должна была забыть, что она дочь Якова, и помнить лишь то, что она жена Вильгельма. И потому она весело улыбнулась.

— Уайтхолл, — сказала она. — Я так часто о нем думала. Но он не идет ни в какое сравнение с некоторыми из наших голландских дворцов.

— Ваше Величество пожелает без промедления пройти в свои покои.

Она согласилась.

В королевские покои. Вот опочивальня, в которой лежала Мария Моденская. Теперь она была приготовлена для нее, Марии. Вот стулья, на которых сидел ее отец; его руки касались этих драпировок.

«Убийца Джемми», — пробормотала она, и ей стало легче.

Она весело рассмеялась.

— Как приятно вернуться домой, в Уайтхолл, — сказала она.

***

В ту ночь она не могла уснуть — одна в королевской постели. Слишком много было воспоминаний. Ей снился отец; она была ребенком, а он посадил ее на колени и смотрел на нее печальными, укоризненными глазами, из которых текли слезы. И была Мария Моденская, восклицавшая: «Я не могу поверить… только не наша милая Лимончик».

— Так было нужно, так было нужно… — говорила она во сне. — Вильгельм так сказал, а Вильгельм всегда прав. Это паписты против протестантов. Это твоя собственная вина, отец. И еще Монмут… Как ты мог? Он называл себя королем, я знаю, но он был сыном короля, и он был твоим племянником. Как ты мог?

Она проснулась и услышала, как сама говорит: «Так было нужно. Так было нужно».

Где она? В своей комнате во Дворце в лесу, в ожидании Вильгельма, который не придет, потому что проводит ночь с Элизабет Вильерс? Нет. Она была в Уайтхолле, в постели, которой пользовались ее отец и мачеха.

Это был вздор. Так было нужно. Он сам навлек это на себя. Вильгельм этого не желал. Он пришел лишь потому, что это был его долг.

Утром, пока ее одевали, она весело болтала.

Вильгельм захочет услышать, как она вела себя по прибытии, а она должна была ему угодить. К тому же болтать было приятно. Как она любила посплетничать, и возвращение в Англию напомнило ей те беззаботные, полные сплетен дни детства.

— Я хочу обойти все комнаты, — объявила она. — Хочу посмотреть, как сильно все изменилось.

И как только она оделась, то пошла из комнаты в комнату, открывая дверцы шкафов, откидывая одеяла на кроватях, все время смеясь и болтая.

Даже ее друзья были немного шокированы. Они говорили: «Кажется, она совершенно нечувствительна к трагедии своего отца».

Ее враги свободно переговаривались между собой: «Какое неподобающее поведение! — говорили они. — Какая неблагодарная дочь, ибо, как бы он ни заблуждался, он всегда был ей хорошим отцом».

Что до Марии, то она все время думала о нем, переходя из комнаты в комнату; она изо всех сил противилась желанию разрыдаться, попросить этих людей помочь ей умолить мужа вернуть отца. Пусть правят вместе, пусть Вильгельм изменит политику Якова; конечно, это можно было бы сделать.

Но Вильгельм сказал: «Улыбайся и будь веселой. Не выказывай раскаяния, ибо это навредит нашему делу».

Поэтому она улыбалась и была веселой, а Сара Черчилль, наблюдая за ней, говорила себе: «Она — каменная баба. Ни капли раскаяния по отцу. Это крайне неприлично. Она ведет себя как женщина в трактире, заглядывая в шкафы, шпионя в кроватях…»

Сара не любила держать свое мнение при себе, но на этот раз она промолчит. Вильгельм и Мария вознаградят тех, кто им помог, а славный титул Мальборо еще не был завоеван.

***

Лишь когда Мария обосновалась в Уайтхолле, Вильгельм пришел к ней.

Она ответила на его холодное приветствие сдержанным восторгом. За долгую разлуку она забыла, каким замкнутым он может быть.

— Вильгельм, — сказала она, — я так счастлива быть с тобой. Но

Он нетерпеливо мотнул головой. Неужели она до сих пор не усвоила, как он ненавидит упоминания о своих недугах?

— Ты, кажется, в добром здравии, — коротко бросил он. — Что до меня, то я вполне здоров. Чем скорее нас признают совместными правителями, тем лучше, и я распорядился провести церемонию в Банкетном зале.

— Да, Вильгельм. Скажи мне, ты счастлив теперь, когда все хорошо?

— Мы не можем быть уверены, что все хорошо. Еще слишком рано.

— Но народ хочет нас, Вильгельм. Они ясно это показали. — Она положила руку ему на плечо. — Твоя слава известна по всему миру, — продолжала она. — Англичане знают, что ты будешь править ими хорошо.

— Поначалу они не горели желанием меня принять, предлагая, чтобы правила ты как королева, а я как консорт.

— Я бы никогда этого не допустила, Вильгельм. Я бы заставила их понять, что не потерплю такого положения. Ты мой муж, и я считаю своим долгом повиноваться тебе.

Она смотрела на него почти жалобно, вымаливая хоть каплю нежности. Он злился, потому что она была выше него и ей приходилось смотреть на него сверху вниз; он злился, потому что эти люди хотели ее, а его принимали скрепя сердце. Между ними всегда стояли эти соображения. С Элизабет все было по-другому. С ней он мог обсуждать государственные дела, разыгрывать любовные сценки и при этом всегда чувствовать себя превосходящим мужчиной.

Он жаждал, чтобы церемонии прошли как можно скорее, ибо не чувствовал себя в безопасности, пока его публично не провозгласят и не коронуют королем Англии.

— Я желаю, чтобы церемония была проведена как можно скорее, — сказал он.

— Но конечно, Вильгельм.

— У меня большое желание убраться из этого города. Мне не нравится здешний воздух, и я видел дворец в Хэмптоне, который, думаю, подойдет мне больше.

— Дворец Хэмптон-корт! Ах да, я так хорошо его помню…

— Он безобразен и требует переделки; сады в позорном состоянии…

Она начала улыбаться.

— О, Вильгельм, — воскликнула она, — мы должны спланировать перестройку. Мне не хватает вашего вдохновения в этих вопросах, но я надеюсь, вы позволите мне помочь.

Она обвила руками его руку; он некоторое время стоял неподвижно. Затем его губы скривились в подобии улыбки.

— Возможно, и так, — сказал он.

Затем он стряхнул ее руку и покинул покои.

«Дорогой любимый муж! — подумала она. — Я и забыла, какой он величественный, какой далекий, какой совершенно благородный!»

***

Церемония признания нового короля и королевы состоялась в Банкетном зале Уайтхолла.

Мария, блистающая в парадном платье, заняла свое место рядом с Вильгельмом на креслах под балдахином, их свита выстроилась вокруг.

Затем лорд Галифакс спросил их, согласны ли они принять корону, и они оба заявили о своей готовности.

Не слишком ли они были готовы? Наблюдавшие подумали именно так, ибо они сделали это, не выразив ни малейшего сожаления по поводу несчастных обстоятельств, которые привели их в это положение.

Наблюдавшие не хотели Якова, но им не нравились холодность Вильгельма и явное безразличие Марии. При всех его грехах, Яков был ее отцом. Не было ли безмятежное принятие Марией короны, которая могла достаться ей лишь благодаря падению отца, несколько бессердечным? Им хотелось бы видеть немного нежелания, немного раскаяния. Но, казалось, не было ни того, ни другого.

***

Церемония в Банкетном зале состоялась в феврале, а коронация была назначена на апрель, но Вильгельм не намеревался оставаться в Уайтхолле до этого времени.

Он раздраженно заявил, что не выносит лондонского воздуха и не видит причин для церемоний и банкетов; он считал их расточительством.

Он хотел осмотреть Хэмптон-корт, и туда он и отправился вместе с королевой.

Народ был недоволен. Правление обещало быть очень скучным, если не будет двора. Они помнили Карла, прогуливавшегося по парку со своими собаками и дамами; они помнили его в театре или играющим в пел-мел. Даже Яков держал двор. Но уже через несколько дней Вильгельм удалился в Хэмптон-корт, и королева уехала с ним.

Королева, однако, проявляла признаки веселости, и они были уверены, что, будь ее воля, двор был бы веселым. Все портил голландец. Возможно, после коронации двор все же будет. В любом случае, принцесса Анна не захочет жить в безвестности; она, конечно, продолжит свои карточные вечера, а они слышали, что королева любит танцевать.

Но в те недели король и королева оставались в Хэмптон-корте и приезжали в Лондон лишь по неотложным делам. В Хэмптоне, где было не так много воспоминаний, Мария чувствовала себя счастливее, а Вильгельм, уже начавший планировать перестройку дворца и садов, в эти моменты был к ней более дружелюбен, чем обычно, и даже позволял ей разделять его увлечение.

***

Настал день коронации, и яркое апрельское солнце заливало Уайтхолл и Кокпит.

Снаружи звонили колокола, и народ толпился на улицах, но это была не обычная коронация, ибо редко монархов короновали при жизни их предшественников. Многие качали головами и говорили, что добром это не кончится. Они были против Якова, но когда увидели, как его дочь и ее муж спокойно забирают то, что принадлежало ему, их чувство справедливости возмутилось. Это так противоестественно, заявляли они.

Многие епископы отказались принести присягу на верность, заявив, что уже клялись в верности королю, который еще жив. Даже некоторые из тех епископов, которых Яков отправил в Тауэр, были среди отказавшихся, а архиепископ Кентерберийский и вовсе не согласился их короновать.

Коронация не должна откладываться из-за этих упрямцев, заявил Вильгельм.

Марию облачали в коронационные одеяния; она выглядела очень царственно в пурпурном бархате, отороченном горностаем, а на ее темных волосах сверкал обруч из золота и драгоценных камней.

Присутствовала и Элизабет Вильерс, ее глаза были скрытны; Мария знала, что она по-прежнему любовница Вильгельма.

Вильгельм вошел в ее покои; он уже был одет, и она должна была отправиться из Уайтхолла в Вестминстер-холл через час после него.

Лицо его было белым и застывшим. Он подошел к ней и без церемоний сказал:

— У меня плохие новости.

— О, Вильгельм!

— Ваш отец высадился в Ирландии и овладел ею. Лишь несколько городов, в том числе Лондондерри, не в его руках.

— О, Вильгельм! — Ее лицо стало пепельным, и он с отвращением посмотрел на нее, вспомнив ее детскую привычку повторять его имя в критические моменты.

— У меня для вас

Мария взяла письмо дрожащими руками, и в этот миг представила, как он сидел и писал ей, а по его щекам текли слезы, пока он вспоминал, как когда-то любил свою дорогую дочь.

— Вам следует его прочесть, — холодно приказал Вильгельм.

Слова плясали у нее перед глазами, она не могла сосредоточиться. Казалось, фразы выпрыгивали со страницы, чтобы ранить ее.

Доселе я находил всяческие отеческие оправдания тому, что было сделано. Я приписывал вашу роль в революции повиновению мужу, но акт коронации — в вашей власти, и если вы будете коронованы при жизни меня и принца Уэльского, то проклятия оскорбленного отца падут на вас, как и проклятия Бога, заповедавшего почитать родителей…

Письмо слетело на пол. Мария стояла неподвижно, глядя на него, а Вильгельм с жестом отвращения поднял его и прочел.

— Хорошо рассчитано, — сказал он, но на этот раз не смог скрыть, что потрясен. Яков в Ирландии, намеренный сражаться за одну из трех корон, — это означало, что его положение очень шатко. Архиепископ и епископы отказываются принести присягу! Яков призывает на них проклятия!

Что он наделал? Он изгнал своего тестя с трона, чтобы занять его. Разве не был его взор всегда — с тех самых пор, как повитуха, миссис Таннер, заявила, что видела три короны над его головой при рождении, — устремлен на трон его тестя?

Он увидел, что некоторые из тех, кто вошел с ним в опочивальню, и те, кто уже был там, многозначительно переглядываются.

Он твердо сказал:

— К этому привело дурное поведение короля, а то, что сделали я и моя жена, было нам навязано. Я бы сказал, что не сделал ничего, что не получило бы одобрения моей жены.

Это был один из тех редких моментов, когда Мария отказалась подчиниться мужу. Это был миг истины, когда она увидела в нем не высшее существо, а человека без обаяния, без любви к ней.

Она резко произнесла:

— Если мой отец вернет себе власть, вам винить будет некого, кроме себя. Это вы позволили ему уйти.

Несколько мгновений муж и жена стояли, глядя друг на друга. Холодок коснулся сердца Вильгельма. Именно в такие моменты — а их было всего несколько за всю их супружескую жизнь — до него доходило, что он не уверен в своей жене. Он никогда не мог быть уверен, когда ее покорность спадет с нее, как ее огромный оранжевый плащ, и она ясно покажет, что она — правительница из рода Стюартов.

Именно по этой причине он держался с ней холодно и отчужденно; это был тот самый стержень, вокруг которого вращались их странные отношения.

Он сказал:

— Мне пора в Вестминстер-холл.

И, сделав знак своим слугам, покинул покои.

***

В Кокпите Анну облачали для коронации, хотя она не могла принимать в ней активного участия из-за позднего срока беременности.

Сара давала указания, как следует носить драгоценности принцессы, когда одна из женщин в волнении вбежала в комнату.

— Вы слышали новости? — спросила она.

— Что за новости? — потребовала ответа Сара.

— Король Яков высадился в Ирландии. Говорят, вся страна приветствует его.

В зеркале Анна искала лицо Сары и увидела, что оно так искажено страхом, что сама затрепетала.

— Я не могу в это поверить, — выпалила Сара.

— Это правда, леди Черчилль. Король Яков написал письмо королеве Марии. Я слышала, она ужасно расстроена, получив его, и даже обвинила короля Вильгельма в том, что он позволил ее отцу уйти.

— Это… ужасно! — сказала Сара и пожалела, что не может немедленно найти Джона, чтобы обсудить с ним это дело. Что теперь будет с их прекрасным титулом? Что король Яков даст графу Мальборо, который переметнулся на другую сторону как раз в тот момент, когда мог бы помочь ему больше, чем когда-либо прежде?

Анна думала: «Если он вернется, он простит меня… Он всегда меня прощал».

Она повернулась к миссис Доусон и спросила:

— Вы верите, что ребенок, которого они называют принцем Уэльским, — мой брат?

— Верю, мадам, — довольно резко ответила миссис Доусон, ибо она часто уверяла Анну в лживости истории с грелкой. — Я так же уверена, что он ваш брат, как и в том, что вы — дочь покойной герцогини Йоркской.

В покоях воцарилась глубокая тишина, и на этот раз даже Саре было нечего сказать.

***

Церемония началась с опозданием. Народ проявлял нетерпение. На улицах шептались. Правда ли, что Яков высадился в Ирландии? Что будет дальше? Будет ли кровавая гражданская война?

Королеву Марию несли в ее паланкине в парадный зал Вестминстер-холла; она была бледна и явно потрясена. Какую новость получить в день своей коронации! Как тревожно для дочери слышать в своем сердце проклятия отца, принимая корону, украденную у него!

Когда они стояли вместе — она и Вильгельм, — и был задан вопрос: «Примете ли вы Вильгельма и Марию своими королем и королевой?», им обоим показалось, что перед возгласами одобрения наступила слишком долгая пауза.

Это была тревожная коронация. Когда пришло время делать подношение, Вильгельм обнаружил, что из-за волнения забыл приготовить необходимые деньги, и лорду Данби пришлось отсчитать двадцать гиней, которые он от имени короля положил в золотую чашу.

«Дурное предзнаменование?» — спрашивали те, кто был слишком охоч до дурных предзнаменований.

Мария и Вильгельм пылко обещали поддерживать Священное Писание и протестантскую веру, подняв при этом правые руки; между собой они несли меч. Это было не похоже ни на одну другую коронацию, и постоянно отмечалось отсутствие самых важных фигур Церкви — архиепископа Кентерберийского, епископов Даремского и Батского и Уэллского.

Все главные участники вздохнули с облегчением, когда все закончилось. Но это был не конец, ибо позже, во время банкета в Вестминстер-холле, чемпион короля и королевы не явился, чтобы бросить свою перчатку и вызвать на поединок любого, кто не признает монархов. Они ждали с беспокойством, и уже стемнело, когда появился сэр Чарльз Даймок.

— Отчего так поздно? — пронесся шепот.

— Оттого, что он сын чемпиона Якова II. Он не желает быть чемпионом тех, кто сверг Якова.

Но перчатку бросили, и темная фигура, похожая на старуху, подбежала и подняла ее. Когда ей позволили скрыться в толпе, по залу пронесся вздох ужаса.

Вызов!

Это омрачило банкет, который и без того, в силу одного лишь присутствия Вильгельма, не мог быть особенно веселым.

День коронации завершился.

На следующий день в Гайд-парке, на известном месте для дуэлей, видели высокого мужчину, расхаживавшего взад-вперед. Многие его видели, но сэр Чарльз Даймок так и не вышел ему навстречу.

На улицах больше не кричали «Нет папизму!», но были ли люди довольны? Если бы Мария казалась хоть немного раскаявшейся, если бы Вильгельм не был так угрюм, они бы с большей готовностью их приняли.

«Что же мы наделали?» — спрашивали они себя. Да, они не хотели папизма, но неужели вернутся дни Оливера Кромвеля? Им не нравились кислые голландцы, им не нравились неблагодарные дочери. Кто-то сочинил стишок, который пришелся многим по душе, и его цитировали по всему городу. Он был написан после коронации и гласил:

Там, меж башен багровых, сквозь сумрачный свет,

В кольце минхеров въехал голландский король.

И Англии Гонерилья, дрожа, шлет привет

Толпе, что приветствует новую роль,

Презрев безутешного Лира и боль.

БЛЮДО ЗЕЛЕНОГО ГОРОШКА

Теперь было мало времени для праздных прогулок по Хэмптон-корту и увлекательных планов по его перестройке. Ирландия почти полностью была в руках Якова, а некоторые области Шотландии объявили о своей поддержке. В Парламенте шли раздоры между вигами и тори; Вильгельм был непопулярен у англичан, которые восхищались яркими королями вроде Карла II; Франция воспользовалась возможностью, чтобы усилить действия против Голландии.

— Хотел бы я, — сказал Вильгельм своему дорогому другу Бентинку, — быть за тысячу миль отсюда. Я здесь не нужен. Королеву считают правительницей, так что я намерен вернуться в Голландию и оставить ее здесь управлять.

Бентинк печально посмотрел на него. Вильгельм так страстно желал этой короны и женился на Марии ради нее, что казалось невозможным, чтобы теперь, достигнув цели, он вернулся в Голландию.

Сам Бентинк был бы рад вернуться домой, но не верил, что Вильгельм так легко откажется от дела всей своей жизни.

Тем не менее Вильгельм созвал Совет министров.

— Я совершил ошибку, приняв эту корону, — сказал он. — Я больше ничего не могу для вас сделать, когда вы воюете друг с другом и недовольны мной. Королева вам нравится, так что я оставлю правление в ее руках и уеду в Голландию.

Совет немедленно запротестовал.

— Со мной обошлись дурно, — напомнил им Вильгельм, — и при таких обстоятельствах у меня нет желания оставаться. Когда я принимал корону, я говорил вам, что не придаю ей такого значения, как некоторые.

Протесты были столь бурными, что Вильгельм понял, насколько прочна его позиция.

— Если бы я оставался у власти в этом королевстве, я бы немедленно отправился в Ирландию, — сказал он, но и это его предложение вызвало протест, ибо они заявили, что нуждаются в его услугах в Англии, и умоляли его остаться.

Он пожал плечами.

— Я протестант, — сказал он, — поэтому должен исполнять свой долг, ибо эта страна так легко может быть потеряна для папистов.

***

Когда Мария услышала, что Вильгельм угрожает уехать в Голландию, она пришла в отчаяние, со слезами на глазах подошла к нему и умоляла не оставлять ее.

— Вам удалось снискать популярность у народа, — сказал он ей. — Они хотят вас, но не склонны принимать меня.

— Они так глупы, Вильгельм.

— Совет министров умолял меня остаться. Так что, похоже, они считают, что я могу быть им полезен.

— Тогда я присоединяю свои мольбы к их мольбам, Вильгельм.

Он холодно посмотрел на нее, вспомнив ее вспышку утром в день коронации. Глубоко внутри нее жила великая гордость, и время от времени она давала о себе знать. Он не мог забыть, как она упрекнула его за то, что он позволил Якову уйти. Чего она хотела? Чтобы он убил ее отца? Держал его в плену? Предал суду?

Она посмела его критиковать! Именно по этой причине он и пригрозил вернуться в Голландию, хотя в глубине души и не собирался уезжать. Мальборо был отправлен во Фландрию, а Мальборо был одним из самых блестящих его солдат, хоть и человеком, полностью одержимым корыстью, и, пользуясь его услугами, нельзя было забывать об этом и следовало быть с ним настороже.

Поэтому у Вильгельма не было нужды ехать в Голландию, и он не собирался этого делать. Он хотел, чтобы жена униженно молила его остаться рядом, чтобы заплатила за свою дерзость в утро коронации; он хотел, чтобы министры признали, что он, и только он, — тот человек, который избавит их страну от угрозы папизма. Как только они это признают, он отдаст всего себя их делу — которое было и его собственным. Но ему требовалось постоянное признание, потому что временами его физические недостатки становились почти невыносимыми. И без того было плохо быть ниже ростом, чем большинство мужчин, слегка горбатым, далеко не привлекательным, но когда вдобавок ко всему он был проклят астмой, которую облегчали прогулки верхом, и геморроем, который часто превращал верховую езду в мучение, он должен был постоянно напоминать окружающим, что в вопросах ума он возвышается над ними, несмотря на их физические преимущества.

Он высвободился из объятий королевы.

— Очень хорошо, — сказал он. — Но я думал, что раз вы выразили неодобрение тем, как я веду дела, то, возможно, пожелаете править в одиночку.

— О, Вильгельм, вы думаете о том моем глупом, глупом замечании. Я была так расстроена. Это письмо от отца, пришедшее в такой момент. Я должна умолять вас простить меня. Я должна заверить вас, что не вынесу жизни здесь, пока вы в Голландии. Вы же знаете, я живу только для вас.

Этого было достаточно.

Он холодно произнес:

— Хорошо, я останусь. Но, прошу, впредь помните, что я не терплю неуважительного обращения ни при каких обстоятельствах, а особенно в присутствии моих подданных.

— Я буду помнить и молю вас о прощении, Вильгельм, на коленях…

— Довольно. Я останусь.

Он оставил ее, и она тихо плакала, гадая, ушел ли он к Элизабет Вильерс или к Бентинку.

***

Принцесса Анна становилась все более недовольной. Оглядываясь вокруг, ей казалось, что все извлекают выгоду из нового правления, кроме нее самой.

Сара и Джон Черчилли получили свой новый титул и доходы, которые он приносил. Мария была королевой Англии, а Вильгельм — королем на всю свою жизнь, что означало, что Анну отодвинули на

Она бы смирилась с этим, если бы новые король и королева относились к ней добрее. Все годы разлуки они с Марией переписывались и сокрушались о своем расставании, но теперь, когда они снова были вместе, они обнаружили, что за эти годы изменились. Они не были теми неразлучными подругами, какими были в детстве. Мария стала полной рабыней того голландского чудовища, которого никто не мог любить за его дурной нрав и грубость; Мария была просто не в себе. Она хотела без умолку болтать, играть в карты и танцевать — что было очень хорошо, но в то же время она должна была делать в точности то, чего хотел от нее голландец Вильгельм. Мария, казалось Анне, была тенью Калибана, несмотря на свои легкие манеры и любовь к удовольствиям. Все, что он говорил, было, по ее мнению, правильным, тогда как все, что говорила и делала Анна, было неправильным.

Анна больше всего на свете любила карты; она любила и посплетничать, но обнаружила, что ей почти не о чем говорить с Марией, которой, казалось, не нравилась Сара.

Анна была беременна и начинала беспокоиться, потому что у нее было так много разочарований. На этот раз она желала сына еще более страстно, чем обычно, чтобы утереть нос сестре, которая, очевидно, не могла его родить.

Георг был мил, но скучен; он не привносил в ее жизнь ни капли азарта. На все, что бы ему ни говорили, какой бы захватывающей ни была сплетня, он бормотал: «Est-il possible?» — и сонно кивал. Он все больше полнел и большую часть времени спал, и хотя Анна была уверена, что лучшего мужа ей и не найти, общество его не бодрило.

Оставалась Сара. Что бы она делала без Сары — дорогой, неистовой, остроумной Сары, которая умела расшевелить ее даже в самые сонные, ленивые дни!

Сара вечно была зачинщицей каких-нибудь смут, а теперь, получив свой титул Мальборо, она совершенно открыто выказывала свою неприязнь к королеве.

Она вошла в покои Анны и застала свою госпожу дремлющей, но, едва увидев ее, Анна тут же встрепенулась. Случилось что-то, что привело Сару в негодование.

— Моя дорогая миссис Морли, — вскричала она, — что вы теперь скажете? Я узнала это от самого Диллона, а тот услышал от Кеппела.

Диллон был пажом в доме Мальборо, а Кеппел — одним из пажей короля.

— Прошу, садитесь, дорогая миссис Фримен, и скажите, что вас так волнует.

— Как вы можете догадаться, это касается моей дорогой миссис Морли, ибо я выхожу из себя, лишь когда вижу несправедливость по отношению к ней.

— Ох, боже, — вздохнула Анна. — Что за несправедливость?

— Калибан вызвал Годольфина. Он такой мелочный, этот наш король. Он не выносит, когда деньги тратятся на что-либо, кроме строительства, садов и войн, которые должны еще крепче усадить его на трон. Он спросил Годольфина, как это возможно, чтобы вы тратили тридцать тысяч фунтов в год.

— Как возможно?! — взвизгнула Анна.

— О да, для скаредного Вильгельма это кажется огромной суммой.

Лицо Анны сморщилось.

— Но как же мне на них прожить?

«И в самом деле, как?» — подумала Сара, когда та дарит такие великолепные подарки своим друзьям и столько проигрывает в карты. Пустая трата денег на карты была даже на руку: будь у Анны поменьше способов их тратить, кто-нибудь мог бы и поинтересоваться, куда они уходят. Подарки Черчиллям составляли довольно значительную часть этой суммы, но деньги не пропадали зря, заверила себя Сара; Черчилли были не из тех, кто сорит деньгами. Джон был человеком до крайности осторожным — кто-то назвал бы его скупым — да и Сара не была мотовкой. Они хотели с каждым годом становиться все богаче, а небеса знают, начинали они достаточно бедно.

Нет, доход Анны ни в коем случае нельзя было урезать, ибо это означало бы меньше подарков для Черчиллей.

— Одного я не потерплю, — сказала Сара, — это видеть, как с моей дорогой миссис Морли так обращаются. Где бы они были, если бы не вы? Кто снабжал их сведениями? Кто расчищал им путь?

— Вы, дорогая миссис Фримен.

— О нет, нет! Это была моя дорогая, добрая, милая миссис Морли. И как они ей платят? Неужели они забыли, что она уступила, отдав ему верховную власть, которой он так жадно домогался? Да, забыли. Будьте уверены, миссис Морли, если вы не проявите твердость, Вильгельм урежет ваше содержание, а я не позволю вам с этим смириться.

— Разумеется, нет. Мой отец был так добр ко мне, не правда ли? Помните, когда у меня были долги, он всегда мне помогал.

— Помню.

Анна со слезами на глазах посмотрела на подругу. Право же, жизнь была куда уютнее, когда на троне сидел ее отец. Мария и Вильгельм были далеко не так ласковы. Когда Анна думала о письме, которое отец послал Марии в день коронации и в котором говорил о проклятиях, ей хотелось плакать — не столько от раскаяния, сколько от ужаса, ибо она чувствовала, что эти проклятия касаются и ее. Отцовское проклятие — страшная вещь, особенно когда ждешь ребенка.

Она начала жалеть, что не была более послушной дочерью, что позволила своей любви к сплетням втянуть ее в это дело, которое, начавшись как захватывающая тема для разговоров, переросло в революцию.

Сара, уловив ход мыслей Анны, немедленно их пресекла.

— Все будет хорошо, пока вы отстаиваете свои права. Они не должны вас запугивать, а они именно это и сделают, если смогут.

— Мария так изменилась. Она так много говорит, а мне нечего… просто нечего… ей сказать.

— Я придумала, что вы можете ей сказать. Это место недостойно наследницы престола, а вы, что бы там ни говорили, именно она и есть.

— Если только у них не родится ребенок.

Сара грубовато рассмеялась.

— Моя дорогая миссис Морли ждет невозможного. Вильгельм бы и рад, да не может. Потому-то он и делает вид, что проводит столько времени со своей любовницей. Говорю вам, Бентинк ему больше по вкусу, чем даже косоглазая Бетти, и между ней и Бентинком у него не остается сил на королеву.

Анна рассмеялась. Сара всегда умела ее развеселить.

— Но, миссис Морли, вернемся к важным делам. Разве годится наследнице престола жить… в таком убожестве!

Анна удивленно посмотрела на нее. Кокпит был восхитительным местом, и она всегда

— Нет, в Уайтхолле есть несколько чудесных покоев, те, что ваш дядя Карл перестроил для герцогини Портсмутской. Они самые великолепные во дворце, и если Карл считал, что только они достойны Портсмут, то я считаю, что только они и достойны наследницы престола.

— Я знаю эти покои, миссис Фримен. Они прекрасны.

— Тогда вы должны немедленно попросить их у вашей сестры. Это покажет им, что вы осознаете свое положение, все, чем вы ради них пожертвовали, и что им пора начать относиться к вам с должным уважением. Это заставит их понять, что нечего придираться к вашим расходам.

— Я думаю, вы правы, дорогая Сара.

— Я знаю, что права.

***

Королева холодно взглянула на сестру. До чего же она огромна! Должно быть, ребенок будет крупным. Мария надеялась, что это будет мальчик, ибо ей не терпелось увидеть дитя, которое однажды продолжит их род.

Анна ела слишком много сладостей. Мария признавала, что и сама склонна к полноте; эту черту они обе унаследовали от матери. Мария обожала чашечку шоколада и, хотя знала, что с каждым днем полнеет, не могла устоять ни перед ним, ни перед другими лакомствами. Но Анна была еще толще и еще больше преданна еде.

Анна была разочарованием. Это нелепое обожание Сары Черчилль привело к тому, что та принимала важные решения, на которые никогда не должна была иметь права. Если не проявить осторожность, эти Черчилли будут управлять страной. Вильгельм сказал, что за этим делом нужно следить, и Вильгельм, естественно, был прав.

Даже такое глупое создание, как Анна, могло оказать огромное влияние на дела страны; это была отрезвляющая мысль.

«Мы так отдалились друг от друга, — подумала Мария, — хотя я всегда считала ее глупой и жадной. Она во всем мне подражала; хотела бы я, чтобы теперь она больше времени посвящала Георгу — хотя, надо признать, он глупец и ничуть не похож на Вильгельма — вместо того чтобы постоянно уступать этой женщине Черчилль».

— Я хочу покинуть Кокпит, — сказала Анна.

— Покинуть Кокпит! Но я думала, вам там так удобно.

— Возможно, не покидать его совсем, но я считаю, что ввиду моего положения у меня должны быть покои в Уайтхолле.

— Если желаете… но ведь это так близко…

— Я думаю, что наследница престола имеет право на очень хорошие покои в Уайтхолле, и я уже сделала свой выбор.

«Иногда, — подумала Мария, — когда Анна проявляет настойчивость, кажется, будто говорит Сара Черчилль».

— О, и какие же?

— Те, что когда-то принадлежали герцогине Портсмутской.

— Странно, что вы просите именно их, — сказала Мария, — ибо граф Девонширский просил их у меня, и я обещала, что он их получит.

— Значит, я должна уступить Девонширу?

— Вы знаете, что это не так. Но раз я ему обещала, я должна поговорить с ним об этом.

Анна склонила голову.

— Прошу Ваше Величество позволить мне удалиться.

И Анна отправилась назад, к Саре.

— Так вы должны ждать, пока Девоншир соизволит уступить?

— Она ему обещала.

— И что же, наследнице престола отказывают в покоях, потому что какой-то Девоншир заявил на них права раньше? Подумать только!

— Несомненно, он от них откажется, когда узнает, что их хочу я.

— Стало быть, наследница престола должна подбирать за ним остатки? Вы должны немедленно написать сестре. Только так вы сможете сохранить свое достоинство.

***

Письмо Анны так встревожило Марию, что она отправилась к Вильгельму. Он холодно выслушал ее.

— Видишь ли, Вильгельм, — продолжала Мария, — я обещала их Девонширу, и мне трудно теперь отказаться от своего слова.

Вильгельм сощурился.

— Ее содержание огромно, — сказал он. — Я как раз изучал эти дела. Зачем ей столько денег? С какой стати она держит отдельный стол? Королевская семья должна обедать вместе. Нам нужны деньги на дела посерьезнее, чем карты и фавориты. Анне придется изменить свой образ жизни, и очень скоро. Но пока пусть получает покои, которых так жаждет, и сохраняет за собой Кокпит. А потом я займусь ее доходами.

— Но Девоншир, Вильгельм…

Вильгельм удивленно взглянул на нее.

— Разумеется, вы скажете ему уступить.

Мария склонила голову. Она, как всегда, сделает в точности то, что приказал Вильгельм.

***

— Вот видите, — сказала Сара, — нужно лишь проявить твердость. Они давили на вас, потому что верили, что вы это позволите. Но скажу вам вот что: если моя дорогая миссис Морли и позволит другим пользоваться своей добротой, то миссис Фримен — никогда.

— Вы правы, конечно, Сара.

— И мне кажется, что покоев в Уайтхолле, какими бы прекрасными они ни были, и такого места, как Кокпит, недостаточно для будущей королевы Англии. Я никогда не забуду Ричмонд, а вы?

— Никогда. Мы были там так счастливы, и именно в Ричмондском дворце я по-настоящему узнала мою дорогую миссис Фримен.

— Это всегда был королевский дворец, и хоть убей, не пойму, почему он не должен принадлежать вам.

— Ричмонд! О, как бы я хотела снова там оказаться! Тамошний воздух всегда так хорошо на меня действовал.

— Тогда вы должны его попросить, потому что по праву он ваш.

— Кажется, Вильерсы арендуют его.

— Вильерсы! Косоглазая Бетти и ее семейка! Мало того, что Калибан проводит ночи с Косоглазкой вместо королевы, так еще и другие члены этого гнусного семейства могут отнять у вас ваш законный дом, как их сестра отнимает короля у королевы.

— Я думаю, Ричмонд должен быть моим.

— Тогда попросите его.

***

Но Вильерсы были в куда большей милости, чем Девоншир, и Вильгельм не собирался заставлять семью Элизабет отказываться от того, что они хотели сохранить. Леди Фрэнсис Вильерс, покойная гувернантка Марии и Анны, арендовала дворец, и право аренды перешло к одной из ее дочерей, мадам Пюиссар, которая и не думала от него отказываться лишь потому, что Сара Черчилль захотела, чтобы он достался принцессе Анне.

— Вы ведь понимаете, что это значит, — указала Сара Анне. — Это указ Калибана, и ваша сестра, конечно, рабски ему повинуется, даже когда дело касается его любовницы. Я ненавижу все отродье Вильерсов, и, признаться, невысокого мнения о королеве, раз она позволяет им иметь такое влияние на ее мужа.

—

У Анны был жалобный вид. Придется смириться с тем, что Ричмонда им не видать, но Анну это не сильно заботило, и это было скорее поражение Сары, чем ее собственное. К тому же приближались роды, и все ее мысли были заняты предстоящим событием.

***

Сара была задумчива. С самой коронации ее не покидало беспокойство. Революция произошла так легко, и она воображала, что, как только Якова свергнут, с ним будет покончено, но, похоже, это было не так. У Якова были друзья, среди них — король Франции, один из самых могущественных монархов Европы. Яков владел почти всей Ирландией и частью Шотландии, своим своевременным письмом он вселил ужас в души дочерей, и не было ничего невероятного в том, что он может вернуться.

Вильгельм не был популярен и никогда не будет, потому что был лишен обаяния, и, хотя у него были свои добродетели, святым он не был. Манеры его были дурны, он был неотесан, и, хотя обычно спокоен и сдержан, порой, казалось, намеренно давал волю своему нраву, как в тот раз, когда ударил джентльмена хлыстом за то, что тот обогнал его на скачках. Англичане сочли это дурным тоном — так просто не поступали, — и историю эту пересказывали и приукрашивали, а те, кто любил сопровождать подобные случаи мудрыми изречениями, заявляли, что это был единственный удар, который он нанес в борьбе за власть в своих королевствах. Это был век памфлетов; за королевской семьей шпионили, и каждая оплошность становилась поводом для едкой насмешки.

Вильгельм так часто болел, что лишь великая сила духа позволяла ему держаться; он не мог скрыть своего ужасного кашля, и все были уверены, что он долго не проживет. «А после него, — размышляла Сара, — сможет ли Мария удержать страну? Несмотря на свою преданность Вильгельму, она была весела, и совершенно очевидно, что, вырвись она из-под его сурового взгляда, в одном из дворцов каждую ночь были бы танцы. А так — игра в карты. Игра в карты, как сказал Вильгельм, — безопасное занятие для его королевы, потому что мешает ей разговаривать. Мария была приветлива; она была красива, и, несмотря на растущую тучность, величава; и она унаследовала часть обаяния своего дяди. Но ее явное безразличие к судьбе отца не понравилось народу, и постоянно проводились сравнения с трагедией Лира, а в некоторых кругах ее называли Гонерильей».

Поэтому Саре не казалось немыслимым, что однажды Яков может вернуться. Если это произойдет, Анна должна быть им прощена. Марию ему будет трудно простить, ибо она совершила великий грех, позволив себя короновать. Но не Анну. Возможно, удастся убедить Якова, что Анну сбили с пути ее злая сестра и зять. Анна теперь была встревожена; она не могла избавиться от чувства вины, которое пробудило в ней то коронационное письмо. Мария чувствовала то же самое, но не смела в этом признаться.

Эта ситуация требовала деликатного подхода, а Сара деликатностью не славилась. Она всегда пробивала себе дорогу к победе напролом и не знала иных методов. Но здесь нужна была тонкость. Уже поговаривали, что некоторые начали пить за «Короля за морем»; была и невинная с виду уловка, известная как «выжимание апельсина», но имевшая свой особый смысл.

Народ был непостоянен. Они кричали «Нет папизму!», но если бы Яков вернулся и пообещал, что папизма не будет, приняли бы они его? По крайней мере, он был законным королем; по крайней мере, он не был полугорбуном с голландским акцентом, который, стоя, доставал жене лишь до плеча и вечно кривил в усмешке свое бледное лицо.

Сара решила, что должно произойти. Между Анной и королем с королевой должен возникнуть разлад. Лишить ее наследства они не могли — это вызвало бы революцию. Но натянутые отношения, по крайней мере, показали бы якобитам и самому Якову, если он вернется, что Анна не на стороне новых монархов.

Лучший способ вывести их из себя, решила Сара, — это потребовать увеличения ее годового содержания.

***

Сара была неутомима; она твердо решила, что содержание принцессы должно быть увеличено. У Сары были свои друзья в Парламенте, и они хорошо знали, какую важную роль играют Мальборо в делах страны. Анна, указывала Сара, — наследница престола, а с ней обращаются как с нищенкой. Посмотрите на ее мужа. Король на каждом шагу его унижает, а что бы ни делал король, королева с ним соглашается. Неужели они забыли, что принц Георг — супруг наследницы престола? Единственный способ исправить эти несправедливости — это проголосовать за выделение Анне годового содержания в девяносто тысяч фунтов. Это было, конечно, нелепо, но, как сказала Сара Анне, целясь высоко, попадешь ближе к цели, чем целясь низко.

Вильгельма, который как раз подумывал урезать содержание Анны, не было в Парламенте, когда палата общин проголосовала за выделение ей годового содержания в сорок тысяч фунтов.

С Вильгельмом и Марией не посоветовались, и когда Мария узнала о случившемся, она пришла в ужас. Вильгельм тоже, но он скрыл свою досаду, немедленно распустил Парламент, прежде чем дело было окончательно решено, а Мария послала за Анной и потребовала ответа, какую роль та сыграла в этом деле.

Анна, оставшись без совета Сары, пробормотала, что, по мнению ее друзей, она должна иметь содержание, соответствующее ее положению.

— Ваши друзья? — с горечью воскликнула Мария. — Какие у вас могут быть друзья, кроме короля и меня? Другие могут называть себя вашими друзьями, но их поступки говорят об обратном.

Анне нечего было сказать, и она как можно скорее откланялась и отправилась к Саре. Ей доставляло истинное удовольствие слушать, как Сара негодует по поводу чинимых ей несправедливостей. Анна упивалась жалостью к себе и наслаждалась тем, что ее обожаемая подруга так яростно вступается за нее.

— О, — драматично воскликнула Сара, — как вас предали! Кто оказал им помощь, когда они в ней нуждались? Кто пригласил его в Англию? Кто держал его в курсе того, что творится при дворе? Кто бросил вызов собственному отцу ради него? И за все это вам предлагают сорок тысяч фунтов, да и тех нет, потому что Парламент распущен, прежде чем успел их вам выделить.

— Они обошлись со мной крайне несправедливо, — воскликнула Анна.

— Моя

— О, дорогая миссис Фримен, ради этого стоит стерпеть такое обращение.

— Не думайте, что я позволю им и дальше так с вами обращаться. Мы будем бороться, пока не добьемся… хоть чего-нибудь.

Когда Мария и Анна встретились, королева была холодна с сестрой, и Анна ответила ей тем же.

Разлад, которого добивалась Сара, начался.

***

Вильгельм терпеть не мог Анну, считая ее пустой и нелепой; он как-то заметил Элизабет Вильерс, что счастлив, что ему не пришлось на ней жениться, иначе он был бы самым несчастным человеком на земле. Но он понимал, что семейных ссор допускать нельзя, и, как бы ни осуждал ее расточительность, должен был сделать все, чтобы предотвратить открытый разрыв.

Элизабет была для него отрадой; она была серьезна, когда он этого хотел, и так хорошо разбиралась в делах, что ему не приходилось в деталях объяснять, что его тревожит.

— Конечно, — сказала она по этому поводу, — за этой ссорой стоят Мальборо. Сара Черчилль убедила Анну попросить большее содержание. И вы знаете почему — чтобы большая часть денег перекочевала в кошелек Мальборо. Я знаю от своей сестры, что творится в их доме.

— Нам придется пойти на соглашение, и с наименьшими хлопотами. Хотя и досадно видеть, как хорошие деньги выбрасываются на ветер, я бы согласился на пятьдесят тысяч фунтов, лишь бы она замолчала, а замолчать она должна.

— Сара это знает, и я сомневаюсь, что она согласится на пятьдесят тысяч.

— Ей придется, потому что страна не может позволить себе большего.

— Я попрошу свою сестру Барбару переговорить с Сарой Черчилль и сказать ей, что было бы разумно согласиться на пятьдесят тысяч, а если нет, она погубит свои собственные шансы. Ибо если Анна не примет пятьдесят тысяч, ее могут заставить взять гораздо меньше, а в этом случае и пожалования Черчиллям непременно урежут.

— До чего дошло, — сердито произнес Вильгельм, — когда муж и жена вот так шантажируют страну.

— Как это вообще случилось?

— Умная пара, надо признать. Он — блестящий солдат-авантюрист, она — кукловод предполагаемой наследницы.

— Барбара поговорит с ней без промедления, — сказала Элизабет, одарив его своей медленной, чарующей улыбкой. — Нелепо, что при всех ваших заботах вас беспокоят по таким пустякам.

***

— Так что, видишь ли, — сказала леди Фицхардинг, — было бы глупо не брать то, что предлагают, потому что, если предложение отзовут, такой суммы могут больше и не предложить.

— Жалкие пятьдесят тысяч фунтов! — с отвращением воскликнула Сара.

— Ты называешь это жалкими?

— Да, Барбара Фицхардинг, называю, когда их предлагают наследнице Англии.

— Не глупи, Сара. Разве ты не видишь, в какие неприятности можешь попасть, если будешь упорствовать в этой ссоре? Ведь мы все знаем, что это скорее твоя ссора, чем принцессы Анны. Не забывай, что ты идешь против короля и королевы.

— Я скорее умру, чем предам принцессу! — заявила Сара.

Барбара улыбнулась, и, хотя Саре захотелось сбить эту улыбку с глупого лица Вильерс, она сдержалась.

— Шрусбери придет к принцессе, чтобы сделать официальное предложение от короля в пятьдесят тысяч фунтов, — продолжала Барбара.

— А я буду рядом с принцессой, чтобы поддержать ее, когда он придет.

Она сдержала слово и, когда прибыл граф Шрусбери, находилась в обществе своей госпожи.

— Это частное дело, Ваше Высочество.

— Все мои дела известны графине Мальборо, — ответила Анна.

У Шрусбери не было иного выбора, кроме как смириться с присутствием Сары.

— Его Величество говорит, что если Ваше Высочество воздержится от обращений к Парламенту, он лично гарантирует вам пятьдесят тысяч фунтов в год.

Анна посмотрела на Сару, которая выпалила:

— А что, если король не сдержит своего слова?

Шрусбери изумленно посмотрел на нее, в то время как восхищение Анны смелостью подруги было очевидно.

Анна знала, что должна сказать, и сказала:

— Дело уже передано в Парламент, и события должны идти своим чередом.

Когда Вильгельм услышал об исходе встречи, он пришел в ярость на Анну, но не показал этого. Вместо этого он созвал своих министров и сказал, что будет счастлив принять их волю в вопросе содержания принцессы Анны, после чего Анне проголосовали за ее пятьдесят тысяч фунтов.

— Пусть на этом досадное дело будет закончено, — сказал Вильгельм.

***

Мария, которая не могла оставить дело просто так, послала за сестрой.

Когда они остались одни, она не выдержала:

— Я не понимаю, как вы могли так вести себя с королем!

— Чего вы не можете понять? — спросила Анна.

— Я знаю, что произошло на той встрече со Шрусбери. Вы намекнули, что не доверяете Вильгельму. Полагаю, за этим стоит эта ваша гарпия.

— Я не знаю никакой гарпии.

— Тогда жаль, что вы не видите того, что очевидно всем остальным. Хотела бы я знать, когда король выказывал вам что-либо, кроме доброты?

Анна молчала.

— Отвечайте, — настаивала Мария.

— Я не знаю, что вы хотите, чтобы я сказала. Я знаю лишь, что стала менее счастлива с тех пор, как наш отец уехал.

— Вы еще смеете так говорить! Вы забыли, что писали мне, когда я была в Голландии?

— Я знаю лишь, что наш отец так со мной не обращался.

— Мне стыдно за вас… стыдно и горько.

Анна не ответила.

Ее молчание взбесило Марию, но, когда Анна ушла, королева немного поплакала. Она так надеялась на возвращение былой дружбы. Что случилось с ее милой младшей сестренкой, которая так смотрела на нее снизу вверх и восхищалась ею?

Она сердито подумала: «С ней случилась Сара Черчилль. Как я ненавижу эту женщину!»

***

Анна обедала за королевским столом. Это была одна из мер экономии, введенных Вильгельмом: он постановил, что принцесса Анна, королева и король не должны держать отдельные столы — это было расточительством.

Обеды за королевским столом не доставляли особого удовольствия. Король говорил мало и не обращался ни словом даже к тем, кто ему прислуживал. Королева хотела бы немного веселья — забавной беседы, тихой музыки, а после — танцев. Но она во всем подчинялась желанию короля и была почти так же молчалива, как и он.

«Как все было по-другому во времена дяди Карла!

И тут ее глаза сверкнули: слуга поставил на стол блюдо с зеленым горошком. Зеленый горошек! Первый в этом году, самый вкусный.

У Анны потекли слюнки. Она любила поесть, а во время беременности — особенно.

Она не могла отвести глаз от горошка. Марии его было нельзя — он был ей вреден, а Вильгельм ел мало. Горошка на блюде было не так уж и много; она бы съела все, и просить добавки было бы бесполезно: еще слишком рано, и это все, что поспело к столу.

Королева покачала головой, отказываясь от блюда. Теперь была очередь Анны. Анна наклонилась вперед, но в тот же миг Вильгельм протянул руку, придвинул блюдо к себе и на глазах у мучительно страдавшей Анны съел все до последней горошины, даже не предложив ей отведать.

«Скотина! — подумала Анна. — Неотесанная свинья! Голландский выкидыш. Калибан! Виданное ли дело — такой король? Ему место в свинарнике, а не во дворце».

Она дрожала от ярости, вернувшись в свои покои, ибо, хотя мало что могло вывести ее из сонной вялости, еда — могла.

К ней пришла Сара и потребовала рассказать, какое новое оскорбление ей пришлось снести.

Анна поведала ей эту историю; глаза ее блестели. Она видела этот горошек, чувствовала его запах, помнила вкус прошлогоднего; она видела, как он исчезает в этом уродливом, искривленном рту.

— И он ел так, будто ему все равно, что он ест.

— Конечно, ему было все равно. Он просто хотел, чтобы горошек не достался вам.

— Я его ненавижу! — яростно произнесла Анна.

— О, дорогая миссис Морли, он не вечно будет с нами. Давайте думать о светлом будущем, когда его не станет. Это будет величайший день в моей жизни, когда мы коронуем королеву Анну.

Размышлять об этом было приятно, но разум Анны все еще был затуманен мыслями о зеленом горошке.

Сара, видя это, приказала обыскать сады и оранжереи в надежде найти еще хоть немного, чтобы приготовить для принцессы, но ничего не нашлось.

Анна могла лишь унять разочарование, снова и снова перебирая с Сарой список его грехов, и с того дня она возненавидела его и была готова всей душой поддержать любой заговор против него.

В ТЕАТРЕ

Сара Черчилль, думала Элизабет Вильерс, стала одной из самых влиятельных фигур при дворе, и все потому, что так очаровала принцессу Анну, что та позволила ей полностью управлять своими делами. С кем-нибудь другим, кроме Анны, Саре пришлось бы применять более тонкие методы; эту властную манеру всезнайки пришлось бы значительно умерить. Но Анна была глупой женщиной с противоестественной страстью к подруге, которая ни в чем на нее не походила. Сара не была красавицей в строгом смысле слова, но была хороша собой, с великолепными светлыми волосами и необыкновенной жизненной силой. Анна в свое время была достаточно миловидна, хоть и пресновата, но теперь так растолстела, что выглядела гораздо старше своих лет, да и постоянные беременности ей не помогли. Она тянулась к Саре как к своей полной противоположности; да и в детстве обе сестры питали большую привязанность к представительницам своего пола.

За Сарой Черчилль нужно было внимательно следить.

Методы самой Элизабет Вильерс разительно отличались от методов Сары, и все же было в них нечто общее: как Сара желала влиять на Анну, так Элизабет желала влиять на Вильгельма.

Сохранять его внимание все эти годы было выдающимся достижением; он был холодным человеком, но между ними существовала прочная связь. Они нуждались друг в друге, и быть той женщиной в жизни Вильгельма, которая могла дать ему именно то, что ему нужно, было данью ее блестящему уму.

Она гадала, каково будет ее положение при дворе, когда она сопровождала Марию, неохотно ставшую невестой, в Голландию, ибо Мария не питала к ней большой любви. Они провели вместе большую часть детства, но она никогда не входила в круг избранных подруг Марии. А потом… она увидела возможности, которые открывались рядом с Вильгельмом, и чудом преуспела.

Однако ей следовало всегда остерегаться соперниц, хотя Мария соперницей не была. Она никогда не боялась королевы, которая так поспешно во всем соглашалась с мужем, — пусть даже однажды, в отсутствие Вильгельма, она и выслала ее, Элизабет, из Голландии с письмом к своему отцу, королю, с просьбой удержать ее врага там. Элизабет с трудом удалось вернуться в Голландию, но она вернулась; и после этого всплеска независимости Мария снова стала послушной женой.

И все же ей не стоило опасаться Марии, когда она искала соперницу в борьбе за расположение Вильгельма; она прекрасно знала, где таится опасность.

Опасность исходила от Бентинка, преданного друга Вильгельма и собственного зятя Элизабет, ибо он был женат на ее сестре Анне, которая умерла незадолго до их отъезда из Голландии.

Элизабет сейчас вспомнила ту сцену у смертного одра, когда Мария пыталась примирить сестер. Как это было характерно для Марии, которой нужно было, чтобы все было гладко и благопристойно.

Анна была такой же послушной женой Бентинку, как Мария — Вильгельму, ибо в некотором роде Бентинк и Вильгельм были одного поля ягоды, хотя Бентинк обладал обаянием, которого недоставало Вильгельму. Он был более изыскан в манерах, более дипломатичен в отношениях с другими, но, возможно, он просто не мог позволить себе быть таким же резким, как Вильгельм.

«Одного поля ягоды! — подумала Элизабет. — И женщины для обоих не имеют большого значения».

Бентинк никогда не был большим другом Элизабет; он даже делал вид, что жалеет королеву, и однажды осмелился критиковать Вильгельма за его обращение с Марией. Это вызвало разлад в их страстной дружбе, который, правда, продлился недолго, но это была атака на нее, Элизабет Вильерс, любовницу короля.

Элизабет полагала, что знает, почему Бентинк предпринял эту атаку, почему он ее не любит. Это имело мало общего с сочувствием к королеве. Он просто ревновал к женщине, которая отнимала так много времени у его господина.

Элизабет должна была следить за Бентинком. Откуда ей знать, что он говорит о ней, когда они с Вильгельмом остаются наедине? Бентинк был честолюбив, но он также любил своего принца, как и Вильгельм любил его; и с тех пор, как Вильгельм стал королем Англии, он не забывал своего фаворита.

Бентинк теперь был бароном Сайренсестером, виконтом Вудстоком и графом Портлендом, первым камер-юнкером, смотрителем гардероба и членом Тайного совета, и

Это было неважно. Элизабет позаботится о себе, но для этого ей нужно было не спускать глаз с Бентинка.

Она была слишком умна, чтобы пытаться критиковать Бентинка. Она удерживала свое место тем утешением, которое могла дать Вильгельму; она никогда не пыталась втягивать его в интриги ради собственной выгоды. Нет, единственный способ подорвать влияние Бентинка на короля — это найти ему соперника в королевской привязанности.

Она наблюдала за этим весьма представительным молодым человеком, Арнольдом Йостом ван Кеппелом, который, хотя и был пока лишь пажом на службе у Вильгельма, уже привлек внимание своего господина. Вильгельм едва ли не улыбался от удовольствия, глядя на это свежее юное лицо, и уже было ясно, что ему нравится иметь мальчика при себе.

Кеппел был сообразителен, и, несомненно, честолюбив. Бедный Бентинк старел и выказывал признаки усталости, ибо был так же глубоко погружен в государственные дела, как и его господин. Не то чтобы Элизабет надеялась вытеснить Бентинка из сердца Вильгельма. Это было бы невозможно; они останутся друзьями до самой смерти. Но не было причин, почему кто-то моложе, веселее и красивее не мог бы занять часть внимания короля.

При следующей встрече с королем она упомянула Кеппела.

— Очаровательный мальчик, — заметила она, — и, я думаю, очень стремящийся вам служить.

— Я заметил его, — сказал Вильгельм, и, несмотря на его попытку скрыть это, в его голосе прозвучала нежная нотка.

— И хорошего рода, и воспитания, — добавила Элизабет. — Такому юноше пристало бы занять место повыше, чем паж.

— Эта мысль приходила мне в голову, — признался Вильгельм.

— Скоро освободится место в опочивальне.

— Он его получит, — сказал Вильгельм и с нежностью улыбнулся своей любовнице, обладавшей счастливым даром угадывать его желания.

Вскоре после этого Арнольд Йост ван Кеппел стал камер-юнкером и смотрителем гардероба.

***

В начале того лета город полнился слухами. В Ирландии армия Вильгельма сражалась с армией Якова. Постоянно сообщалось, что Яков умер, что он высадился в Англии, что он разбит, что он разгромил войска короля.

Часто втайне пили за «Короля за морем», раздавались зловещие «выжимания апельсина».

Вильгельм устроил свою штаб-квартиру в Хэмптон-корте; он полагал, что ему скоро придется отправиться в Ирландию, и уже был бы там, если бы министры не умоляли его остаться.

Мария жаждала хоть немного веселья, и хотя в Хэмптон-корте это было невозможно, когда Вильгельму приходилось приезжать в Лондон и останавливаться в Сент-Джеймсском дворце, она сопровождала его и в этих случаях пыталась устраивать там подобие двора.

Вильгельм отворачивался от подобных суетных забав, но понимал, что в них нет ничего дурного. Он был так непопулярен во многом из-за своих грубых и нелюдимых манер; народ, который жаловался на расточительность двора, но в то же время хотел двора расточительного, говорил, что он — зануда, и что с королем Вильгельмом, что без короля — все едино. Но всякий раз, когда появлялась королева, толпа ликовала, ибо она явно любила веселье. Ее воспитали правильно: смеяться, танцевать и радоваться жизни.

Мария объявила, что во время одного из своих пребываний в Сент-Джеймсском дворце она посмотрит пьесу в театре.

Пьесу следовало выбирать очень тщательно, ибо многие из них были историческими, и в них не должно было быть намеков, которые могли бы относиться к нынешней щекотливой ситуации. Одной из тех, что были под строжайшим запретом, был, конечно, «Король Лир». Эту пьесу никогда не поставят в правление Вильгельма и Марии.

Мария взволнованно обсуждала этот вопрос со своими придворными дамами. Графиня Дерби, ее первая дама и смотрительница гардероба, упомянула пьесу, которая была запрещена при Якове.

— Одна из пьес мистера Драйдена, — сказала она. — Полагаю, весьма занимательная.

— А почему ее запретили? — спросила миссис Мордаунт, еще одна из фрейлин королевы.

— Считалось, что она содержит пренебрежительные намеки на католиков, насколько я помню, — ответила графиня.

— В таком случае, — сказала Мария, — она может подойти. Я всегда восхищалась творчеством мистера Драйдена. Как она называется?

— «Испанский монах», кажется, Ваше Величество. Мне навести справки?

— Прошу вас, — сказала королева. — Мне не терпится ее увидеть. Я всегда любила театр. Помню, во времена моего дяди, как он постоянно бывал в театре.

Все они с некоторой тоской вспомнили золотые дни веселого монарха. Теперь все было иначе. Так много людей сравнивали Вильгельма с Оливером Кромвелем, и, будь его воля, они были уверены, пуританство бы вернулось.

Но королева была другой; все надежды возлагались на королеву.

***

В жизни Марии была сотня мелких неприятностей. Анна, которая держалась отчужденно и редко с ней говорила; Сара Черчилль, дерзкая настолько, насколько осмеливалась; Элизабет Вильерс, хитрая и скрытная, но тем не менее удерживавшая в своих руках сердце Вильгельма, и, словно этого было мало, еще и Кэтрин Седли.

Мария всегда не любила эту женщину — не красавицу, но, подобно своему отцу, повесе и поэту, любимцу дяди Карла, полную дикой радости жизни и желания поступать так, чтобы привлекать к себе внимание.

Она была одной из самых успешных любовниц Якова, и, хотя он несколько раз пытался от нее избавиться, ему это так и не удалось. Он сделал ее графиней Дорчестер и подарил прекрасный особняк в городе, который она теперь занимала, и она часто бывала при дворе, что Мария считала оскорблением для себя. Такие люди должны иметь порядочность держаться подальше. Говорили даже, что она работает на якобитов, чтобы вернуть Якова, и ей все равно, кто об этом знает.

Она была остроумна и принимала у себя в модном доме большие компании. Там она говорила о своем любовнике с нежностью и пренебрежением и пила за здоровье короля за морем.

Она была почти уродлива и знала это. «Одно из его покаяний», — называла она себя. «Он, кажется, выбирал нас за наше уродство, — добавляла она. — Ну что ж, мы ему такими нравились. А что до ума, то если

Эти замечания доносили до Марии. Ее чувство приличия было оскорблено тем, что бывшая любовница ее отца так открыто говорит об их отношениях.

— Графиня Дорчестер, подумать только! — возмущалась Мария. — Если она явится ко двору, я буду обращаться с ней не иначе как с дочерью ее отца.

Когда об этом доложили Кэтрин Седли, та рассмеялась и сказала: «Тогда я буду обращаться с королевой как с дочерью ее матери». Оскорбление, ибо мать Марии, Анна Хайд, была не такого высокого рода, как отец Кэтрин.

Это были мелкие неприятности, с которыми приходилось мириться; совета Вильгельма о том, как с ними поступать, спросить было нельзя, ибо он не позволял втягивать себя в подобные пустяки, и Марии приходилось разбираться самой.

В этот вечер она с радостью готовилась отправиться в Королевский театр на «Испанского монаха» Драйдена. Когда ее несут в паланкине в театр, когда она сидит в королевской ложе и принимает восторги народа, она чувствует себя довольной, более похожей на королеву; и, возможно, со временем она уговорит Вильгельма ходить в театр, больше общаться с народом. Тогда, быть может, ей удастся показать им, какой он благородный герой, а ему — понять, как необходимо порой сходить с пьедестала и быть народным героем.

Анна тоже будет там, на последнем сроке беременности. Ребенок должен вот-вот родиться! И, к несчастью, с ней будет эта гнусная Черчилль. Что ж, это, безусловно, было королевское событие, ибо весь модный Лондон собрался посмотреть пьесу, и все было как в старые добрые времена. Мария, сверкающая драгоценностями, высокая, величавая и по-королевски внушительно-полная. Народ приветствовал ее, и она отвечала улыбкой. Ей приходилось быть вдвойне обаятельной, чтобы скрасить угрюмость Вильгельма. Но Вильгельма сегодня здесь не было, и она должна была дать им понять, что он занят серьезными государственными делами, планирует, как выиграть войну в Ирландии. О нет, неудачная тема! Он усердно трудится на благо всех, чтобы принести им мир и процветание.

Темноволосая худая женщина сделала перед ней реверанс, и Мария уже собиралась улыбнуться, как узнала Кэтрин Седли; тогда она отвернулась и посмотрела в другую сторону.

Злобное лицо Кэтрин исказилось в усмешке.

— Ваше Величество холодны ко мне, — сказала она очень громко. — Мне тяжело это переносить. Ибо хоть я и нарушила с вашим отцом одну заповедь, вы нарушили другую.

Когда Кэтрин прошла дальше, Мария побледнела от гнева, смешанного с тревогой. Как смеет эта женщина! Да еще в общественном месте! Это замечание будет повторяться по всему двору, по всему городу, а может, и по всей стране.

Это была правда… жестокая правда. Кэтрин Седли совершила прелюбодеяние — но по воле ее отца.

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».

Неужели нет спасения… даже в театре?

Она повернулась к графине Дерби.

— Идемте, — раздраженно сказала она. — Чего мы ждем?

Мария заняла свое место в королевской ложе, и, хотя она милостиво улыбалась публике, все время она думала о словах Кэтрин Седли; и вместо сцены и актеров она видела, как Яков входит в детскую, подхватывает ее, сажает на колени; она слышала шепот: «Герцог души не чает в своих дочерях, а его любимица — леди Мария». Она представила его смятение, когда он узнал, что она заодно с его врагами, в самом центре заговора, что лишил его трона и родины.

Что там говорили актеры?

— Как так! Что значит это действо?

— То процессия. Королева идет в великий собор! Молиться за наш успех в войне против мавров.

— Прекрасно! Она узурпирует трон, держит старого короля в темнице и в то же время молится о благословении. О, как же дружны религия и плутовство!

Все смотрели на королевскую ложу, а не на сцену. Она с ужасом ощутила на себе злорадный взгляд Кэтрин Седли и почувствовала, как щеки заливает горячий румянец. Королева Англии в своей ложе, не в силах скрыть смущения, своей вины, от глаз театральной публики! Завтра это станет главной темой для разговоров во всем городе.

Она поспешно прикрылась веером. По залу пронесся тихий ропот. Не был ли это сдержанный смешок?

Какой же дурой она была, не прочитав эту пьесу, прежде чем идти на нее. Теперь уже ничего не поделаешь; нужно было досидеть до конца и молиться, чтобы больше не было подобных намеков. На сцену вышла миссис Беттертон. Дорогая миссис Беттертон, которая в юности учила ее и Анну сценической речи. Она мысленно вернулась в детские комнаты в Ричмонде. Там был Джемми, чтобы показать им, как танцевать в балете «Калиста», написанном специально для ее дебюта. Красавец Джемми, который хотел стать королем и поплатился за это головой… по приказу ее отца.

Неужели эта пьеса никогда не кончится? Публику куда больше занимала драма в королевской ложе, чем на сцене. Ее фрейлины были встревожены; они напряженно вслушивались, ожидая еще одного намека, который мог бы усилить напряжение в зале.

И он прозвучал:

— Могу ли я радоваться, видя, как убит мой господин, как трон его захвачен, а на троне — прялка?

В зале воцарилась тишина. Совсем недавно ходили слухи, что Яков убит в Ирландии. Мария повернулась к графине Дерби.

— Ваше Величество немного озябли?

— Мой плащ.

Ей накинули его на плечи. Публика наблюдала; Кэтрин Седли улыбалась: королева была не в своей тарелке и не могла этого скрыть.

— Какой у этой королевы титул, кроме беззаконной силы? — донеслось со сцены.

Теперь она знала, что чувствовали виновные король и королева в «Гамлете», глядя на пьесу, поставленную для их вразумления. Она дрожала, напряженно ожидая конца, и ей казалось, что до него пройдут часы.

Когда все закончилось, она с облегчением поднялась. Публика молчала. Никто не кричал ей приветствий. С наименьшей суетой она покинула театр.

***

На следующий день все только и говорили, что о визите королевы на «Испанского монаха», и театр предвкушал хороший сбор. Зал будет полон, и когда прозвучат хлесткие реплики, раздадутся либо крики одобрения, либо свист, в зависимости от того, чью сторону занимает публика. Скучный король и двор, которого чаще всего и вовсе не было, не нравились народу, ожидавшему от своих монархов зрелищ; поэтому небольшая битва в театре стала бы развлечением.

Мария, понимая, что происходит, приказала

Те, кто надеялся на забаву, были разочарованы, но все равно толпой повалили в театр на новую пьесу, и когда приехала королева, было забавно вслушиваться и надеяться на новые намеки, которые могли бы смутить ее, хотя было ясно, что текст пьесы на этот раз тщательно изучат.

Поразительно, как трудно было найти пьесу, в которой не было бы намеков, применимых к нынешней ситуации. Но наконец что-то нашлось, и королева объявила о своем намерении посетить представление.

Ее как раз облачали для выхода, когда в покои вошел Вильгельм. Одного его вида было достаточно, чтобы ее фрейлины разбежались, так что ему не пришлось приказывать им удалиться.

— Я так понимаю, — сказал он, — вы собираетесь в театр.

— Да, Вильгельм.

— Я только что узнал, что произошло на «Испанском монахе».

— Я не говорила вам раньше, Вильгельм, не желая беспокоить вас по такому пустяковому поводу.

— Я не считаю это пустяком.

— Это было, безусловно, очень неприятно.

— И поэтому вы намерены пойти снова и, возможно, подвергнуть корону новому унижению?

— Я сочла, что лучше всего не показывать, будто я боюсь ходить в театр из страха услышать что-то неприятное.

— Я не считаю, что вы вели себя достойно королевы. Прятаться за веером, выставляя на всеобщее обозрение свое смущение.

Глаза Марии наполнились слезами.

— Я… я не могла с собой совладать.

— А теперь вы намерены снова стать посмешищем, если им заблагорассудится сделать вас таковой!

— Я думаю, мне следует пойти в театр, чтобы показать им, что я не боюсь.

— Вы не пойдете в театр.

— Но, Вильгельм…

Он изумленно посмотрел на нее. Неужели она ослушается? Он испугался; всегда одно и то же. Покорность, которая казалась вечной, а затем — внезапная искра бунта, которой он должен был всегда опасаться, ибо ему приходилось помнить, что она — королева, и он правит через нее; и случись между ними разлад — чего, разумеется, никогда не будет, — народ этой страны встанет на ее сторону, на сторону той, кого они считают своей законной королевой.

Страх заставил его лицо окаменеть.

— Повторяю, — холодно произнес он, — вы не пойдете в театр. Я запрещаю.

— Вильгельм, я сказала, что пойду. Меня ждут. Я готова.

— Долг жены — повиноваться мужу. Вы это знаете.

— Да, Вильгельм, но…

— Тогда прошу вас помнить об этом.

Бунт зрел. Он приближался. Она верила, что поступит правильно, если пойдет в театр. Она была англичанкой; она выросла среди этих людей и понимала их так, как он не мог.

Ее унизили в театре, и она не могла отказаться идти снова, потому что они подумают, что она боится.

Она уже собиралась все объяснить, но он отвернулся. Она смотрела, как он выходит из комнаты — маленький человечек, слегка горбатый, хрипящий при ходьбе, — но человек, как она знала, гениальный, великий вождь, величайший из ныне живущих героев.

***

«Что она сделает?» — думал Вильгельм. Ему хотелось побыть одному, подумать. От этого зависело очень многое. Он верил, что, ослушавшись его однажды, она будет ослушиваться и впредь. Народ любил ее, а его ненавидел. Они не хотели его. Лишь министры, знавшие его как проницательного правителя, имевшие некоторое представление о его гении, видевшие, что он сделал для Голландии, верили, что он необходим им в это трудное время. Позже, когда дела в стране улягутся, он отправится в Ирландию и разберется с тамошними бедами. Для этого он им был нужен. Им нужен был деятельный король, который мог бы вести их в бой, который планировал бы за столом Совета. И им нужна была декоративная королева, которая могла бы выглядеть царственно и величаво и ходить в народе как символ.

Но в конечном счете решал народ — толпа, которая хотела смеяться и кричать, любить или ненавидеть. Они хотели Марию, а не Вильгельма.

Неужели она не знала — или знала? — какой властью обладает над ним?

Речь шла о большем, чем просто визит в театр.

***

Что делать? Мария была в растерянности. В театре ее будут ждать. Переполненный зал пришел туда, чтобы смотреть скорее на королевскую ложу, чем на сцену. Они будут пытаться найти скрытый смысл в любой двусмысленной фразе; и она хотела быть там, спокойная и царственная; она должна была показать им, что не боится. Ее отец был свергнут, это правда, но они забыли, что сами помогли его свергнуть. Разве не ополчились они умом и сердцем против папизма? Она была лишь символом; ее и Вильгельма призвали. Они пришли не по своей воле — или, по крайней мере, не она.

Ее фрейлины вернулись в покои; они, конечно, уже знали, что произошло, ибо всегда найдется тот, кто подслушивает у дверей и доносит.

«Он — хозяин, — скажут они. — Она должна делать, как он велит».

— Ваше Величество, не пора ли нам выезжать? — спросила графиня Дерби.

Мария помедлила, а затем сказала:

— У меня сегодня нет настроения для театра.

Она знала, что за ее спиной они переглядываются. «Не смеет, — скажут они, — потому что он запретил».

Но она была королевой, и ей хотелось внести в свою жизнь хоть немного веселья. Искра бунта вспыхнула.

— Я слышала, — сказала она, — что некая миссис Уайз предсказала возвращение моего отца. Мне пришло в голову пойти к ней и попросить погадать.

Все были поражены. Королева — и к гадалке! Она рассмеялась, и глаза ее заблестели при мысли о предстоящем приключении. Она не ослушается Вильгельма и не пойдет в театр, но в то же время совершит нечто куда более дерзкое.

В покоях воцарилось оживление: придворная жизнь казалась ее дамам скучной, и они были готовы пуститься в авантюру.

Ей вспомнились детские годы, когда ее дядя Карл инкогнито предавался множеству приключений, обычно связанных с женщинами; но как же народ любил эти его похождения! Король и королева должны бывать среди людей — именно этого народ и хотел. Нельзя же ожидать, что каждый монарх будет холодным, отстраненным героем, думающим лишь о благе своей страны… за исключением, конечно, тех моментов, когда он наслаждается обществом своей любовницы или своего обожаемого Бентинка. Эти мысли Мария старалась гнать, но они таились в глубине ее души, как и знание того, что она — королева, первая наследница, что именно

***

Когда королевская процессия прибыла к дому миссис Уайз на берегу реки, та с некоторой неохотой пригласила их войти. Королева в роскошном платье, которое она собиралась надеть в театр, в сопровождении почти столь же пышно одетых дам, выглядела нелепо в маленькой комнатке.

Миссис Уайз, казалось, полагавшая, что ее мудрость ставит ее на один уровень с королевскими особами, сделала небрежный реверанс и грубовато сказала, что не понимает цели визита Ее Величества.

— Но, миссис Уайз, я слышала о ваших пророчествах. Я хочу новостей о моем отце. Я хочу знать, правда ли, что он убит. Я хочу знать, вернется ли он. Я хочу знать, что ждет меня в будущем.

— Я не стану читать по руке Вашего Величества, — сказала женщина, — ибо ничего хорошего вам не скажу.

— Откуда вы можете это знать, пока не погадаете?

— Король был изгнан с трона. Я не вижу ничего хорошего для тех, кто его изгнал.

Леди Дерби прошептала:

— Она известная якобитка, Ваше Величество.

— И мне все равно, кто об этом знает, — добавила миссис Уайз.

— Тогда предскажите будущее Ее Величества. Это все, о чем она вас просит, — предложила одна из дам.

Но миссис Уайз отказалась.

Мария, восхищенная явной преданностью женщины ее отцу, легко рассмеялась и сказала:

— Похоже, наш визит напрасен. Идемте, заглянем в одну из лавок диковин. Говорят, они стоят того, чтобы их посетить.

Они покинули миссис Уайз и направились в известную лавку, где продавались необычайные диковины; это была одна из многих, появившихся после Реставрации. На нижнем этаже выставлялись товары на продажу, а наверху были комнаты, где кавалеры могли развлекать дам или наоборот. Распущенность нравов, ставшая привычной частью жизни после годов пуританского правления, сделала такие лавки обыденностью, и самой известной из них была лавка миссис Грейден.

Сюда и привели Марию, и миссис Грейден с великой радостью вышла приветствовать Ее Величество. Было довольно приятно встретить такое обращение после грубости миссис Уайз, и когда миссис Грейден приказала слугам приготовить ужин и на коленях умоляла королеву отведать его, Мария согласилась.

Это был веселый маленький ужин с хорошей едой и музыкой.

Вечернее развлечение успокоило Марию, особенно потому, что, не ослушавшись Вильгельма, она все же сделала то, чего он бы не одобрил.

***

Так начался новый вид развлечений.

Визиты королевы на базары нравились народу. Им нравилось, что она бывает среди них, показывает, что, хоть и замужем за голландцем Вильгельмом, она на него не похожа.

Побывав у миссис Грейден, она должна была посетить и миссис Фергюсон, и миссис Де Ветт; она покупала ленты, головные уборы и безделушки, которые они продавали. Это было так хорошо для торговли.

Но угодить всем было невозможно. Миссис Поттер, державшая лавку в Эксетер-Чейндж, хотела знать, почему королева не заходит к ней. Будучи женщиной болтливой, она не держала свои соображения при себе.

— Почему не меня выбрали? — вопрошала она однажды, стоя в дверях своей лавки. — Чем миссис Грейден лучше меня? Разве она продает ленты тоньше? Разве в ее задних комнатах развлекается знать выше моей? Скажу вам вот что. У королевы больше причин приходить ко мне, чем к миссис Грейден, потому что заговор, приведший Вильгельма и Марию на трон и изгнавший Якова, был состряпан в моем доме.

Леди Фицхардинг, покупавшая в то время шелка для принцессы Анны, услышала эту тираду и немедленно отправилась к своей сестре Элизабет Вильерс, чтобы доложить о том, что говорят, и Элизабет поняла, что это дело следует немедленно передать ее любовнику.

***

Когда Вильгельм узнал, он пришел в ярость. Она сделала это, чтобы бросить ему вызов, конечно. Он был доволен, когда она воздержалась от посещения театра, но тогда он не знал, что она совершила глупость, посетив эти низкопробные лавки, которые были немногим лучше борделей. Она, возможно, и не видела в этом ничего дурного, выросши при одном из самых распутных дворов в Европе, с правящим королем, который не довольствовался одной — или даже двумя — любовницами, а держал их дюжину одновременно. Его голландскую душу тошнило от мысли об этих безнравственных домах; будь его воля, он бы их все упразднил. И мысль о том, что королева была настолько глупа, чтобы посещать их, приводила его в бешенство.

Было недостаточно просто пойти к ней и выразить свое недовольство. Он хотел, чтобы вся страна знала, что он осуждает существование этих мест, поэтому дождался, когда они будут обедать на публике.

— Я слышал, — сказал он, — что вы завели обыкновение обедать в заведениях с дурной репутацией.

Мария ответила:

— Я посетила дома нескольких женщин в Холле.

Он знал, что названием «Холл» обозначали как Вестминстер-холл, так и Эксетер-Чейндж, где располагалось большинство подобных базаров.

— Странный выбор, как мне кажется.

— Вы так думаете? Мы нашли эти визиты забавными.

Он сардонически посмотрел на нее.

— Было бы правильно, — сказал он, — чтобы, когда вы посещаете такие места, я сопровождал вас.

Она ненавидела злить его и знала, что он очень зол, тем более что он решил отчитать ее публично. Она, конечно, понимала почему. Он настоит на том, чтобы она никогда больше не посещала такие места, и хотел, чтобы все знали, что это его приказ и что она ему подчинится.

Она довольно угрюмо сказала:

— Прежняя королева посещала эти места.

— Умоляю вас, не берите с нее пример, — резко возразил Вильгельм.

Он редко бывал так разговорчив за едой; обычно он ел в молчании, хотя Кеппел докладывал, что, когда он бывал со своими голландскими друзьями и пил голландский джин, он часто говорил без удержу, и за столом раздавался смех.

К этому разговору прислушивались с жадностью. Он говорил об этих местах, которые, по его мнению, не должны существовать, и выражал удивление, что королева находит в них удовольствие.

Мария была готова разрыдаться, что всегда давалось ей так легко.

Она знала, что Вильгельм очень недоволен и что это конец ее попыткам развлекаться на старый веселый манер.

Она была права. Очень скоро они с Вильгельмом вернулись в Хэмптон-корт, и там от нее ожидалось, что она будет жить тихо, гулять по шесть-семь миль в день, планировать новое строительство и сады, много молиться и иногда слушать тихую музыку,

Если бы не удовольствие жить рядом с мужем, Хэмптон-корт после Уайтхолла показался бы ей скучным. Новости не были ни хорошими, ни плохими, а оставались неопределенными, но, по крайней мере, в Хэмптоне Мария была защищена от критики; здесь было меньше опасности услышать одну из гнусных пасквильных песенок, к которым она с той ночи в театре стала прислушиваться.

Летом Хэмптон был восхитителен, и Вильгельм чувствовал себя здесь лучше; ему легче дышалось, и, без сомнения, он был в восторге от перспективы благоустройства дворца. Это сблизило их.

С момента приезда в Англию Мария пополнела, и врачи велели ей больше двигаться, поэтому, обильно питаясь калорийной пищей, она пыталась сбросить вес ходьбой.

Ее часто видели шагающей со своими дамами, и, поскольку некоторые из них были из Голландии, они любили носить платья на родной манер, что вызывало некоторое удивление у английских наблюдателей. Видеть Марию и ее голландских фрейлин, гуляющих по парку Хэмптона, было одним из зрелищ того времени. Мария шла довольно быстро, дамы порхали за ней, а ее любимым местом была длинная аллея вдоль дворцовых стен. Ее стали называть «Прогулкой фро».

Случалось, Вильгельм гулял с ней, обсуждая свои планы по строительству и разбивке садов; иногда он даже говорил о государственных делах. Она дорожила этими прогулками и радовалась его обществу, хотя он и замедлял ее шаг, повисая на ее руке, и они составляли нелепую пару — она, такая высокая, полная, но величавая, и он, маленький, тянущий ее за руку так, что казалось, будто она тащит его за собой, пока он с трудом хрипит, и она вечно боялась, что у него вот-вот начнется приступ астмы.

Однажды он сказал ей:

— Ваша сестра, несомненно, скоро разрешится от бремени.

— Я ожидаю этого через неделю или около того, — ответила Мария.

— В таком случае, — продолжал Вильгельм, — поскольку дитя, если выживет, может стать наследником престола, оно должно родиться под той крышей, где мы в это время находимся. Мы должны присутствовать при рождении.

— Обычно наследники рождаются в Сент-Джеймсском дворце, — начала Мария. — Возможно, нам следует отправиться туда.

Она подумала о пиршествах, которые они устроят, если ребенок выживет и окажется здоровым. Королевское рождение должно быть таким радостным событием.

Но Вильгельм нахмурился.

— Я не желаю покидать Хэмптон. Здешний воздух подходит мне больше, чем лондонский, который я нахожу весьма отвратительным.

Мария виновато потупилась, словно в загрязнении лондонского воздуха была ее вина.

— Вам следует без промедления пригласить их в Хэмптон, — приказал Вильгельм. — Ребенок должен родиться здесь.

***

К концу июня Анна и Георг прибыли в Хэмптон-корт. Анна была так огромна, что за ее безопасность начали беспокоиться. Но сама она была невозмутима. Она рожала уже столько раз, что это, казалось, становилось все меньшим испытанием, и каждый раз врожденный оптимизм убеждал ее, что родится мальчик и что на этот раз он выживет.

С ней была Сара, что не радовало королеву, но Мария была слишком добра, чтобы в такое время выказывать свое неудовольствие. Анна уютно устроилась в своих покоях и каждый день сидела и играла в карты с Сарой, леди Фицхардинг и другими своими дамами или сплетничала с ними, глядя из окон на реку, или на Марию с ее фрейлинами в голландских костюмах, или на саму Марию, похожую, по словам Сары, на галеон под всеми парусами, за который цепляется Вильгельм, словно рыбацкая лодчонка.

Анна потакала своим прихотям, обычно связанным с едой, и что бы она ни попросила, Сара ухитрялась это для нее достать. Мария навещала ее и нежно расспрашивала о здоровье, словно вся вражда между ними была забыта.

Первые недели июля прошли так приятно, и двадцать четвертого числа у Анны начались схватки. Мария вошла в покои и сказала, что останется до рождения ребенка. Пришли также Вильгельм и чиновники, но через час или около того, когда схватки участились, они удалились.

После трехчасовых родов у Анны родился ребенок.

В родильной палате царило ликование, ибо это был мальчик.

***

Мария была почти так же счастлива, как если бы ребенок был ее собственным. Она носила его по комнате, дивясь ему, пока Анна лежала в постели, безмятежно улыбаясь.

Принц Георг не мог сдержать восторга. Наконец-то сын, и сын, который, похоже, будет жить! Он все осматривал ручки и ножки младенца и бормотал: «Est-il possible? Est-il possible?».

Даже Вильгельм выразил свое одобрение.

Мария сказала мужу:

— Я думаю, его следует назвать Уильямом.

Одобрила ли Анна выбор имени? Сары в тот момент рядом не было, и она, улыбаясь, согласилась, что счастлива такому выбору.

Его должны были крестить в часовне, и король с королевой без промедления провозгласят его герцогом Глостерским.

— Я чувствую, — сказала Мария, — что он мой собственный маленький сын.

Сестры улыбнулись друг другу; казалось, все недоразумения были сметены этим ребенком, которого они обе обожали.

ПРИБЫТИЕ МИССИС ПЭК И ОТЪЕЗД ВИЛЬГЕЛЬМА

В Хэмптон-корте царило отчаяние, ибо казалось, что маленькому Глостеру, как и его предшественникам, суждена ранняя смерть.

Мария и Анна сидели вместе у его колыбели, с тревогой наблюдая за ним.

— Почему так? — восклицала Анна. — Как жизнь может быть так жестока? О, Мария, я не вынесу, если он умрет.

Мария не могла ответить; она бы разрыдалась, если бы попыталась заговорить, а ей нужно было как-то утешить бедную Анну.

— Мне кажется, ему немного лучше, чем вчера.

— Ты и вправду так думаешь, сестра?

— Я чувствую, что это так.

Но она так не думала, и они обе знали, что она говорит это лишь для утешения.

Сара была в комнате, молча негодуя на присутствие королевы. Анна изменилась, забыла о ссорах с сестрой и лишь потому, что королева могла агукать над младенцем и лепетать всякие глупости, снова готова была называть ее «дорогой сестрой». Такое положение дел долго не продлится, решила Сара.

Между тем младенец не поправлялся. Он был жалко худ, не брал никакой пищи и молча лежал в колыбели.

На улицах говорили, что это из-за проклятия, павшего на неблагодарных дочерей. Одна была бесплодна, а другая, постоянно терпя муки родов, могла рожать лишь детей, которые жили неделю или около того.

Все ждали объявления

***

Однажды утром, когда Анна и Мария сидели у постели маленького мальчика, выглядевшего еще более хрупким, чем когда-либо, за дверью послышались голоса.

— Говорю вам, я должна видеть принцессу.

— Вы должны сначала просить аудиенции.

— Это срочное дело… дело жизни и смерти… для ребенка.

Королева поднялась, Анна тоже.

Мария распахнула дверь.

— Что здесь?.. — начала она, и в тот же миг крупная, дородная женщина почти оттолкнула ее и вошла в комнату.

— Я хочу видеть принцессу Анну.

— По поводу моего ребенка… — начала Анна.

Женщина проницательно посмотрела на нее и сказала:

— Так это вы? — Затем она подошла к колыбели и взглянула на ребенка. — А это юный принц?

Мария была рядом с ней.

— Кто вы и что вам здесь нужно?

— Я мать, — ответила женщина, — и я не потеряла ни одного ребенка. У меня в груди молока хватит на двоих, а у меня только один. Я могу спасти этого ребенка.

Королева и принцесса переглянулись.

— Откуда у вас такая уверенность? — спросила Мария.

— Я буду отвечать матери ребенка и никому другому.

— Вы говорите с королевой, — сказала ей Анна.

— Что ж, мадам, — произнесла женщина, — я миссис Пэк, квакерша, и я пришла сказать вам, что этот ребенок умирает от недостатка хорошего молока, которого у меня в избытке.

Шум привлек в комнату принца Георга. Он был бледен от недосыпания, ибо почти всю ночь не спал вместе с Анной, время от времени наблюдая за младенцем и обсуждая, что можно сделать, чтобы спасти его жизнь.

Он посмотрел на женщину, на ее розовое здоровое лицо и полную грудь.

Он пробормотал:

— Est-il possible?

Глаза его заблестели от слез, и он обнял жену.

— Мы не можем упустить такой шанс, дорогая, — прошептал он.

— Возьмите ребенка, — сказала Анна, — и посмотрите, будет ли он у вас есть.

Миссис Пэк взяла принца в свои крепкие, но нежные руки, и он не захныкал, как бывало с другими кормилицами. Она села на табурет, который подставил ей Георг, и, расстегнув кофту, приложила губы ребенка к своей груди.

На мгновение он всхлипнул, а затем начал сосать.

Анна повернулась к Георгу, и он обнял ее. Мария беззвучно плакала. Быть может, еще не поздно.

Наконец-то появилась надежда.

***

Миссис Пэк, квакерша, спасла жизнь младенцу. Теперь он регулярно ел и кричал, если не получал еду вовремя.

Анна была в восторге; Георг не мог налюбоваться на младенца и напоминал всем, как тот выглядел еще совсем недавно.

— Est-il possible? — улыбаясь, спрашивали его, и он улыбался в ответ, не зная, что его прозвали «Старина Эстильпосибль».

Мария была так счастлива, что говорила Анне, будто считает младенца своим приемным сыном, и Анна в то время была готова его с ней разделить. Было так приятно снова ладить с Марией. Она даже находила Вильгельма сносным.

Что же до миссис Пэк, то с ней обращались как с королевой. Для нее ничего не было жаль. Королева и принцесса не находили слов, чтобы выразить свою благодарность, и заявляли, что никогда не забудут, чем обязаны молодой квакерше.

Миссис Пэк было наплевать на чины, и она считала младенца единственной важной персоной в детской; следовательно, его кормилица была важнее любой фрейлины.

Казалось, назревает беда, когда она приказала Саре отойти от колыбели.

— Если я захочу взять ребенка, я его возьму, — сказала Сара, и глаза ее сверкнули.

— Ничего подобного вы не сделаете, — заявила миссис Пэк.

— По-моему, кормилица, вы забываетесь.

— Это вы забываете, что дитя поручено моим заботам и моим заботам оно и останется.

— Послушайте, милочка, раз уж вы кормили герцога Глостерского, то возомнили себя важной персоной при дворе.

— Поскольку им нужна была жизнь этого ребенка, а я им ее дала, то да, милочка, я — важная персона при дворе.

— Какая наглость! — вскричала Сара.

— Можете чесать языком, как вам угодно, но руки прочь от моего ребенка.

— Я доложу о вашем поведении принцессе.

— Делайте что хотите, мне все равно.

Сара посмотрела на младенца, и на миг показалось, что две женщины вот-вот сцепятся над ним в борьбе. Но Сара передумала и вместо этого пошла искать Анну.

— Миссис Морли, — вскричала она, — эта кормилица — невыносимое создание!

— Вы о нашей доброй миссис Пэк?

— Доброй миссис Пэк! Право слово, она, кажется, считает себя достойной короны лишь потому, что ей случилось кормить герцога Глостерского.

— Я никогда не смогу ей отплатить, как и мистер Морли. Он только на днях вспоминал, каким хилым был наш маленький ангел, и говорил…

— «Est-il possible?». Знаю. Но на самом деле она всего лишь кормилица. Такую мы могли найти в любое время.

— Но мы не могли. Мы пробовали разных, и ни одна не годилась, пока не пришла миссис Пэк.

— Принц скоро подрастет и сможет обходиться без нее.

— Мы с мистером Морли побоимся ее отпустить. Мы чувствуем, что она — своего рода талисман.

— Она была очень дерзка со мной.

— С моей дорогой миссис Фримен? О, мне жаль. Но помните, она не то чтобы благовоспитанная дама. Она резка и с королевой, но та прощает ей все из-за того, что она сделала для нашего ангелочка. И со мной тоже… и с мистером Морли.

— Мне нелегко прощать оскорбления, нанесенные моей дорогой миссис Морли.

Анна улыбнулась.

— Съешьте одну из этих сладостей, дорогая миссис Фримен. Они особенно хороши. Надо будет заказать еще. А теперь сядьте и забудьте о миссис Пэк. Расскажите мне что-нибудь интересное.

Значит, она устала от нападок на эту женщину. Более того, она была на ее стороне… против Сары.

И что Сара могла с этим поделать? Было ясно, что, сколько бы она ни плела интриг против миссис Пэк, ей никогда не удастся ее убрать, потому что королева и Анна верили, что ребенок все еще в ней нуждается.

Сара Черчилль, графиня Мальборо, оскорблена какой-то кормилицей!

И это было не все. Сестры снова были вместе.

— Дорогая Анна, как сегодня мой маленький ангел? Я не могла успокоиться, пока не увидела его.

— Дорогая Мария, я уверена, он тебя узнает. Видишь, как он улыбается?

Тьфу!

— Теперь, когда вы подарили им наследника престола,

— О? — пробормотала Анна.

— Это позор. Вы здесь, в Хэмптоне, зависите от короля и королевы. Разве у вас не должно быть собственного двора? А вас заставляют жить на жалкие гроши.

Анна не слушала; она мечтательно потянулась за сладостями и думала о том, чтобы пойти в детскую, гадая, позволит ли ей миссис Пэк подержать герцога Глостерского полчасика.

Сара в гневе заскрипела зубами.

Нужно набраться терпения, подумала она, но так не должно продолжаться.

***

Поскольку ее ребенок был здоров, Анна была счастлива; ей хотелось только говорить о нем. Они с Сарой болтали о детях Сары и решили, что, когда маленький герцог Глостерский подрастет, сын Сары, Джон, станет его компаньоном. Но Сара продолжала твердить о несправедливостях по отношению к Анне и убедила ее, что нужно что-то предпринять для их исправления. Вследствие этого, с позволения Анны, Сара прощупала почву у некоторых министров на предмет увеличения содержания Анны.

Когда Вильгельм обнаружил это, он в гневе обсудил это с королевой, и Мария отправилась к сестре, чтобы упрекнуть ее в двуличии.

— А я-то думала, мы снова стали добрыми подругами, — пожаловалась Мария.

— Я тоже так думала, — ответила Анна.

— И все это время вы действовали у нас за спиной… пытаясь выбить больше денег. Неужели вы не понимаете, как щедро с вами обошлись?

— Теперь у меня есть сын… — заметила Анна.

— Анна, в Ирландии идет война, которая истощает наши ресурсы.

Анна смахнула слезу.

— Война против нашего собственного отца, — сказала она.

— Сейчас не время все это обсуждать. Вы должны быть благоразумны. Мы все вместе, на одной стороне…

Анна смутно понимала, что именно этого Сара и не хотела. Анна не была на их стороне, но не была и на стороне отца; она была где-то посередине, готовая прыгнуть в любую сторону, в зависимости от того, что произойдет.

— Я думаю, мне положены эти деньги, — сказала она.

— Вы… глупы! — вскричала Мария.

И ушла.

Сара, которая все слышала, вошла в комнату.

— Поздравляю, миссис Морли. Вы великолепно справились с миссис Голландский выкидыш.

— О, Сара, вы меня доконаете. Что за имя вы ей придумали!

— Я не думаю, что нам следует оставаться здесь, в Хэмптон-корте, — продолжала Сара. — У герцога Глостерского, как у наследника престола, должен быть свой собственный двор. Я говорила с лордом Крейвеном, и он будет рад одолжить свой дом в Кенсингтонских гравийных карьерах. Это будет превосходная детская для принца, потому что это очень хороший дом.

— Я должна немедленно повидаться с лордом Крейвеном.

— Полагаю, миссис Г-В будет не очень-то рада, что у нее забирают ее маленького ангелочка, но те, кто не желает нам угождать, не могут рассчитывать на ответную любезность.

Очень скоро маленький герцог Глостерский был устроен в своей детской в Кенсингтонских гравийных карьерах.

***

Пока Мария беспокоилась о здоровье своего маленького племянника и радовалась успехам миссис Пэк, становилось очевидно, что конфликт между правящим монархом и якобитами так просто не разрешится.

Произошла битва в заливе Бантри против французов, поддерживавших якобитов, и она закончилась поражением британского флота.

Кларендон приходил к Вильгельму и Марии и умолял позволить ему отправиться в Ирландию, где, как он верил, мог бы им пригодиться, но Анна в своих письмах так настроила сестру против их дяди, что ни Вильгельм, ни Мария не смогли разглядеть, что сама его поддержка Якова указывала на его верность, и отнеслись к нему с подозрением.

Главным желанием Кларендона было спасти протестантскую общину в Ирландии, которой грозило истребление, и как бы он ни невзлюбил Вильгельма, как бы ни презирал то, как тот — а винил он скорее его, чем свою племянницу Марию — обошелся с Яковом, он считал, что сейчас не время для партийных распрей. Мир в Ирландии был необходим, и он был уверен, что, как бывший лорд-наместник, сможет убедить нынешнего лорда-наместника, лорда Тирконнелла, присягнуть на верность Вильгельму.

Но Вильгельм и Мария отвернулись от него и стали искать другого посланника, которому могли бы доверять. Они оказали предпочтение графу Гамильтону, и когда Джон Темпл, сын сэра Уильяма, назначенный военным министром, порекомендовал отправить в Ирландию Гамильтона, поручение было дано ему, а не Кларендону.

Гамильтон был братом первого мужа Фрэнсис Дженнингс, а Тирконнелл теперь был мужем этой леди, так что родство, казалось, должно было помочь.

Результат, однако, оказался губительным, ибо Гамильтон убедил Тирконнелла твердо стоять за Якова. Они послали не того человека, но теперь было слишком поздно что-либо менять.

Положение в Ирландии ухудшалось; Джон Темпл, совершив столь роковую ошибку в суждениях, посоветовав отправить Гамильтона, набил карманы камнями и бросился в Темзу у Лондонского моста. Когда его тело нашли и стала известна причина, это вызвало большой общественный интерес.

— Нас преследуют одни несчастья, — говорил народ. — Это отцовское проклятие, павшее на неблагодарную дочь.

— Остается одно, — сказал Вильгельм. — Я сам должен отправиться в Ирландию.

***

Маленький герцог Глостерский, хоть и хрупкий, продолжал цепляться за жизнь. Толпы собирались поглядеть, как его каждый день вывозят на прогулку в крошечной карете, сделанной специально для него. Для нее подобрали четырех самых маленьких лошадок, каких только смогли найти; кучер принца Георга держал вожжи и вел ее. Когда младенец со своей маленькой свитой проезжал мимо, раздавались крики «ура», и, какой бы холодной ни была погода, он всегда выезжал на улицу. Миссис Пэк растила своих детей, не боясь никакой погоды, так что и маленький Глостер должен был делать то же самое.

Какие бы упреки ни сыпались на короля и королеву и даже на принцессу Анну, королевским младенцам всегда был обеспечен восторг публики, а этот малыш, выживший там, где столько его братьев и сестер не смогли уцепиться за жизнь, считался своего рода чудом.

Он был хорошим младенцем, довольно серьезным, но очень всем интересовался, и уже в раннем возрасте его глаза загорались при виде солдат.

Королева присылала гонцов с расспросами о его здоровье, а также подарки. Даже Вильгельм интересовался его успехами. Что до Георга и Анны, то они не могли думать ни о чем другом, и Анна пренебрегала даже Сарой, лишь бы побыть с младенцем и подивиться его уму.

Все это крайне раздражало Сару, а поскольку Мальборо был в отъезде, она не могла никому поведать о своей ярости.

«Это, — думала

Но это не могло длиться вечно. Скоро надменной Пэк велят паковать вещи и убираться прочь со двора. Когда от нее не будет пользы, о ней быстро забудут, и Сара снова вернется в свое королевство, верховной правительницей дома принцессы Анны.

***

Мария была в отчаянии. Мысль об отъезде Вильгельма приводила ее в ужас. Ее неотступно преследовал страх, что отец и муж встретятся и один убьет другого.

Он говорил с ней о своих планах, когда они гуляли по садам Хэмптон-корта. Он купил дом графа Ноттингема в Кенсингтоне и собирался построить там дворец. Некоторым казалось поразительным, что, будучи так озабочен войной, которую ему предстояло вести в Ирландии, он в то же время мог планировать Кенсингтонский дворец, но Мария понимала, что строительство было его отдушиной и отдыхом, и, пока он мысленно проектировал покои Кенсингтонского дворца и сады, которые там разобьет, он давал своему уму тот отдых, который был необходим для успеха в предстоящих трудных задачах.

Пока он будет в отъезде, правление страной будет в ее руках, мрачно напомнил он ей.

— О, Вильгельм, как я смогу править без вас?

— Этому вам придется научиться. Если вы и сомневаетесь в себе, то народ — нет. Они ясно показали, что предпочитают вас мне.

— Только из-за своего невежества, дорогой Вильгельм. О, это великая трагедия. Остаться здесь одной… без возможности попросить вашей помощи!

— Вы королева и потому обязаны нести свое бремя.

— Если бы вы только могли остаться дома…

— Я и так слишком долго оставался. Вспомните залив Бантри. Гамильтона и Тирконнелла. Кто знает, что будет дальше.

Она с грустью думала о грядущих днях, когда его не будет рядом. Те, кто видел их, улыбались, глядя на эту пару. Она — такая большая, он — такой маленький. И цитировали стишки, которые так веселили всю страну:

Муж с женой — едины в теле,

В том и кроется разгадка:

Королева пьет какао,

Чтобы мужа раздувало,

А король охоте рад,

Чтоб жена его схудала.

Ни один из них не знал, что о них пишут, а если бы и знали, вряд ли бы придали этому большое значение.

Вильгельм видел себя великим героем, и Мария смотрела на мир его глазами.

И все, о чем она могла думать в это время, — это то, что скоро ей придется обходиться без него, а он мог лишь размышлять, что разумнее: остаться в Англии или отправиться в Ирландию и покончить с якобитами раз и навсегда. Это нужно было сделать, он был в этом уверен, но для этого ему пришлось бы оставить бразды правления в пухлых белых руках своей жены.

Как она справится без него? И даже если он уладит дела в Ирландии, что случится в Англии за время его отсутствия?

***

Гилберт Бёрнет, епископ Солсберийский, этот верный сторонник Вильгельма и Марии, гостивший у них в Голландии до их приезда в Англию и так часто делившийся с ними своей мудростью, теперь явился к королю и королеве.

Встреча была назначена только для них троих, и, когда Мария приветствовала его, в ее глазах стояли слезы, ибо этот момент напомнил ей те счастливые мгновения в Голландии, когда они с Бёрнетом болтали, пока она завязывала узелки на бахроме, придвинувшись поближе к свечам, чтобы лучше видеть, а Вильгельм сидел чуть в стороне, прислушиваясь к их разговору. Какие счастливые дни! — думала Мария. Возможно, им никогда не будет равных, ибо в те дни ее отец был королем Англии, и, хотя они и говорили о его свержении, пока дело не было сделано, чувство вины не было столь мучительным.

— То, что я должен сказать, — только для наших ушей, — произнес Бёрнет, говоря тише обычного. — Это не должно выйти за пределы этих стен.

— Говорите, — приказал Вильгельм.

— Никогда не будет мира, пока Ирландия против нас, — продолжал Бёрнет. — И когда я думаю о протестантах там, меня охватывает глубокая печаль. Вот почему я доношу это до сведения Ваших Величеств. Ко мне обратился некий капитан, и я обещал передать вам его предложение. Он верный и преданный подданный. За это я могу поручиться.

Вильгельм кивнул, а Мария почувствовала, что ее сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук будет слышен.

— В чем его предложение? — холодно спросил Вильгельм.

— Он отведет корабль в Ирландию. На борту будут люди, которым мы можем доверять. Их придется очень тщательно отобрать. Больше никаких Гамильтонов. Они поплывут в Ирландию и, достигнув Дублина, объявят о своей верности Якову. Капитан пригласит его на борт. Он пойдет, не подозревая ловушки…

Мария испустила возглас ужаса, отчего Бёрнет замолчал, а Вильгельм нахмурился, глядя на нее.

— Прошу, продолжайте, — раздраженно сказал Вильгельм.

— Когда он будет на борту, корабль поднимет паруса, и Якова увезут из Ирландии.

— Куда? — резко спросила Мария.

— Возможно, в Испанию.

— А затем? — сказала Мария.

— Затем, Ваше Величество, его высадят на берег, скажем, с двадцатью тысячами фунтов.

Вильгельм покачал головой.

— О, Вильгельм! — прошептала Мария, и в голосе ее прозвучало рыдание.

— Вашему Величеству не по душе этот план? — спросил Бёрнет.

— Яков был человеком заблудшим, но он был королем и моим тестем. Я не могу на это пойти.

Бёрнет медленно кивнул.

— Я понимаю, Ваше Величество. Я лишь думал, что положить конец этой несчастной войне… спасти жизни и деньги и восстановить мир…

— В ваших словах много правды, — сказал Вильгельм. — Думаю, план вполне мог бы удаться. Но я не желаю марать руки предательством.

— Никакого вреда королю не замышлялось, — сказал Бёрнет.

— Представьте себе, — прервал его Вильгельм. — Яков ступает на борт — возможно, с несколькими сопровождающими. Поняв, что он в плену, он попытается бежать. Что, если его убьют в схватке? Нет, нет. Мне это не по нраву.

— Я вижу, что этот замысел несовместим с честью Вашего Величества.

— Именно так я и полагаю.

— Тогда я передам капитану решение Вашего Величества.

— Да, — сказал Вильгельм. — Но пришлите его ко мне, я хочу выразить ему свою признательность. Хотя я и не желаю следовать этому плану, этого капитана следует поблагодарить за службу. Очевидно, он хочет нам добра.

— Я пришлю его к Вашему Величеству.

Когда Бёрнет их покинул, Мария бросилась на колени и, схватив руку Вильгельма, поцеловала ее.

Вильгельм, не терпевший театральности, посмотрел на нее с неприязнью, но она не заметила, ибо глаза ее застилали слезы.

— Вильгельм, — вскричала она, — не диво, что я вас обожаю. Вы — благороднейший из живущих людей. О, как повезло моему отцу, что именно вы противостоите ему. Кто еще был бы столь добр и честен, чтобы отвергнуть такое предложение? Мы поступили правильно, приехав сюда. Англии были нужны вы, Вильгельм. О, как я счастлива!

— Встаньте, — сказал Вильгельм. — Вы слишком велики, чтобы ползать по полу.

Она смущенно поднялась, и он сардонически на нее посмотрел.

— Испания! — пробормотал он. — Двадцать тысяч фунтов! Что за вздор! Его следовало бы отдать голландским матросам. Они-то помнят, как часто он сражался против них. — Вильгельм почти улыбнулся, тихо добавив: — Да, голландским матросам, чтобы они распорядились им, как сочтут нужным.

Мария в ужасе уставилась на него, но он, казалось, ее почти не видел; он сел за стол и начал писать.

***

Вильгельм готовился к отъезду. Он был разочарован: замысел похитить Якова провалился. Яков был слишком осторожен, чтобы попасться в такую ловушку. Он, очевидно, был полон надежд, ибо кампания до сих пор складывалась в его пользу. За его спиной стояли французы, что и показала битва в заливе Бантри; если бы не то, что он был болен телом, ибо уже немолод, и болен душой из-за предательства дочерей, которых он любил, он был бы куда более грозным противником.

Герцог Шомберг, друг и любимец Вильгельма, был отправлен в Ирландию с небольшой армией, плохо вооруженной и плохо обеспеченной провизией, в то время как за Яковом стояли сто тысяч ирландских католиков.

Было решено, что принц Георг будет сопровождать Вильгельма в Ирландию, и это радовало Анну, хотя она и постоянно твердила, как будет скучать по мужу. Они с Сарой обсуждали кампанию. Мальборо вернулся в Лондон, но в Ирландию не ехал, а оставался в Англии в качестве члена Совещательного совета при Марии и командующего остатками армии, которые останутся в стране.

Сара была рада, что он рядом, и в то же время увидела новый способ посеять еще больший раздор между Анной и Марией.

— Мистер Морли должен получить высокий пост в армии, — сказала она. — Да что там, он должен иметь первенство перед всеми — после короля; и он должен сопровождать Вильгельма, куда бы тот ни отправился. Это его право.

— Да, но я не верю, что ему предоставят эти привилегии.

— О нет! Калибан будет окружен голландцами. Помяните мое слово. Если только, конечно, королю не укажут на его долг.

— Кто же это сделает?

— Королева, разумеется.

— Думаете, она это сделает?

— Дорогая миссис Морли, это ее долг, и если ей на это указать, она вполне может это осознать.

Так между сестрами возник новый разлад.

Георгу — ответственный пост! — воскликнул Вильгельм. Они что, с ума сошли? Какая польза от Георга в походе, кроме как развлекать всех своим вечным блеянием: «Est-il possible?».

Анна надулась и отказывалась говорить с королевой, кроме как на людях.

Сара наблюдала за этим с усмешкой.

***

Настал день отъезда Вильгельма.

Мария открыто плакала.

— Вы должны очень беречь себя, — вскричала она. — Я боюсь климата. Говорят, там очень сыро. Это будет вредно для вашей груди. Я буду молиться за вас…

— Молитесь лучше за себя, — предложил Вильгельм. — Вам молитвы понадобятся, ибо перед вами стоит великая задача.

— О, Вильгельм, неужели слишком поздно умолять вас остаться?

— Слишком поздно и совершенно глупо, — сказал Вильгельм, но не без доброты, ибо ему было приятно видеть ее горе. — Отправиться в поход — сущий пустяк по сравнению с управлением этой страной, уверяю вас. Мне жаль вас. Искренне жаль.

— Вильгельм! — она бросилась в его объятия, и он поцеловал ее почти нежно.

С годами его привязанность к ней росла.

— Те, кто к вам хоть немного расположен, должны помогать вам всем, чем могут. Я должен поговорить с ними… внушить им… всю трудность вашей задачи.

— Вильгельм, я верю, что буду поступать так, как поступили бы вы. Именно так я и буду стараться.

— Я уверен, вы будете править мудро.

Она была вне себя от радости от такой похвалы и тут же впала в отчаяние из-за его отъезда.

— Берегите себя, дорогой Вильгельм. Не подвергайте себя опасности. Я верю, что вы… и мой отец… никогда не встретитесь лицом к лицу.

— Молитесь об этом, — сказал он.

БИЧИ-ХЕД И БОЙН

Наутро после отъезда Вильгельма Мария проснулась с отекшим лицом.

Она потребовала зеркало и с ужасом посмотрела на себя. Вид у нее был унылый, ее охватило дурное предчувствие. Вильгельм уехал, а она осталась — с опухшим лицом, беспомощная без него! Она откинулась на подушки, осторожно касаясь лица. Она надеялась, что это не возвращение лихорадки. Однако нельзя было предаваться унынию из-за своего недуга, нужно было немедленно созвать Совет; и ей придется произвести на них впечатление своим знанием дел. Вильгельм в последнее время был так добр и так подробно с ней все обсуждал, что она хорошо понимала, что происходит. Дорогой Вильгельм, он действительно о ней беспокоился. Люди не понимали, что за этой довольно суровой внешностью скрывается великая доброта.

«Он великий, добрый человек, лучший в мире, — заверила она себя. — И я должна быть его достойна». Вот что ее пугало — осознание собственного недостоинства.

Она подумала о своих девяти советниках и пожалела, что среди них нет Шрусбери. Обаятельный Шрусбери, с его мягким голосом и благородным видом, напоминал ей Монмута; не то чтобы они были похожи, но Шрусбери был привлекателен, как когда-то Джемми, а из девяти советников ей по-настоящему не нравился ни один. Четверо из них были виги, пятеро — тори. Как умно со стороны Вильгельма было обеспечить такое разделение!

Она будет говорить с ними серьезно и искренне, и будет молиться, чтобы не возникло ситуации, с которой ей будет слишком трудно справиться.

Когда к ней вошла графиня Дерби, она в ужасе вскрикнула при виде лица королевы.

— Но Ваше Величество больны.

— Это пройдет, —

— Я должна позвать врачей, а вы пока отдохните в постели.

— Дорогая моя, — твердо настояла Мария, — я не могу сейчас лежать в постели. Король на пути в Ирландию, и на мне лежит вся ответственность за правление в его отсутствие. Разве вы не знаете, что он почти всегда испытывает боль? Разве вы не знаете, что он большую часть времени борется за каждый вздох, но разве он лежит в постели? Разве он жалуется?

Графиня не ответила.

— Одно я знаю точно, — продолжала Мария, — я должна следовать его примеру. Тогда я не потерплю неудачи.

— Я уверена, никто и никогда не исполнял королевские обязанности с большим изяществом, чем Ваше Величество.

Мария печально улыбнулась. Она поняла намек. Было что-то упрямое в том, как ее окружение постоянно защищало ее от Вильгельма.

— Изящество — не обязательная часть величия, — мягко укорила она.

И графиня Дерби в порыве внезапной нежности поцеловала ей руку. Ей хотелось сказать, что это большое достоинство, когда монарх умеет завоевывать любовь народа. У Марии это достоинство было, а у Вильгельма — никогда не будет.

— Первое, что я сделаю, — это помолюсь о безопасности и успехе короля, — сказала Мария. — А затем о том, чтобы мне была дарована помощь, в которой я, несомненно, буду нуждаться.

***

Заседание Совета проходило в покоях Ноттингема в Уайтхолле. Мария сидела во главе стола, окруженная девятью членами Совета. Пятеро тори: Мальборо, Данби, Ноттингем, Пембрук и Лоутер; и четверо вигов: Дорсет, Девоншир, Мордаунт и Рассел.

Они выразили беспокойство по поводу вида королевы, на что она ответила, что считает опухоль незначительной.

— Король трудился и в худших обстоятельствах, — сказала она им с улыбкой.

Граф Девонширский заметил, что напряжение последних дней было велико, и если Ее Величество желает лечь в постель, они будут работать без нее и присылать в ее опочивальню любые важные документы, которые она пожелает видеть.

Голос его был ласков. «Дамский угодник», — мысленно отметила она; она считала его слабым и негодным для поста, который он занимал.

— Я останусь, — любезно сказала она ему, — и прошу вас перестать думать об этом недуге, который, я знаю, пустяковый.

В ее голосе прозвучали властные нотки, которые они тотчас отметили; Мария без Вильгельма была совсем не той женщиной, что Мария рядом с ним. За одну ночь она стала королевой, а не просто его тенью.

— Теперь мы должны быть вдвойне начеку, — сказала она. — Я верю, что мы готовы к возможному удару со стороны Франции. Теперь, когда короля нет, мы очень уязвимы.

— Король в своей мудрости не забрал с собой всех лучших людей, Ваше Величество. Нас осталось немного, но некоторым из нас не занимать опыта.

Это был Мордаунт. Она никогда его не любила и считала немного сумасшедшим. Он навещал Вильгельма в Голландии еще до революции и заявлял о своей готовности помочь спасти Англию от папизма. Он представил на рассмотрение Вильгельма несколько планов. Вильгельм посмеялся над большинством из них и сказал Марии и Бёрнету: «Этот малый хочет быть в центре всех авантюр, затеянных не ради утверждения протестантской религии в Англии, а ради прославления самого Мордаунта. Такой человек, клянусь, скоро сам себя провозгласит королем».

Мальборо одобрительно кивнул в ответ на эту речь. Мальборо, муж Сары. Тот, кому она доверяла меньше всех. Насколько он был заодно со своей женой в попытках настроить Анну против нее и Вильгельма? Каков был их замысел? Избавиться от Вильгельма и Марии и возвести на трон Анну — как Вильгельм и Мария избавились от Якова, — чтобы самим стать властью за троном?

Красивый мужчина, этот Мальборо, — с точеными чертами лица, живым взглядом, мягким и вкрадчивым голосом, совсем не похожим на резковатый тон его жены, — но из всех этих людей, избранных в ее советники, за Мальборо следовало следить особенно зорко.

— Чего нам следует ожидать, — сказал Мальборо, — так это нападения французов. Они вполне могут воспользоваться этой возможностью, пока армия короля в Ирландии.

— Торрингтон о них позаботится, — самодовольно произнес Ноттингем.

Мария бросила на него острый взгляд. Она не была уверена в Ноттингеме и слышала, что он тайный якобит. Вид у него и вправду был зловещий; может, потому, что он был смугл, как испанец? Он держался отчужденно, и лицо его было печально; неудивительно, что его прозвали Дон Дисмалло.

— Я считаю графа Торрингтона хорошим и опытным адмиралом, но также полагаю, что он чрезмерно любит праздную жизнь, — проворчал Данби.

Данби! — подумала Мария. Он старел, уже сейчас походил на мертвеца, но был опытен и был одним из немногих за этим столом, на кого, как ей казалось, она могла положиться. Рассел, Пембрук и Лоутер были порядочными людьми, как она полагала, но они были незначительны по сравнению с чудаками вроде Мордаунта и карьеристами вроде Мальборо.

— Будем надеяться на скорый успех в Ирландии, — сказала Мария, — и на скорое возвращение короля. А теперь за работу.

Они были поглощены обсуждением, когда прибыл гонец, и из-за характера принесенных им вестей его немедленно провели в зал совета.

У берегов Плимута был замечен французский флот.

***

Вильгельм на пути в Ирландию! Французский флот готов к атаке! А вокруг нее — люди, в верности которых она не была уверена. Не прошло и нескольких часов, как она заняла место правительницы — чего Вильгельм никогда не позволял ей раньше, — и Мария столкнулась с этой опасной ситуацией.

Кому она могла доверять среди всех этих людей? И все же она должна была преуспеть — ради Вильгельма. Она никогда не сможет посмотреть ему в глаза, если сейчас потерпит неудачу. Она должна была подозревать всех.

Она узнала, что вдова ее дяди Карла, Екатерина, отказалась разрешить в своей часовне молитвы за безопасность Вильгельма. Следовательно, Екатерина, католичка с рождения, была под подозрением. Какие заговоры плелись в ее покоях? Ее камергер Февершем был французом, а французы были врагами.

Февершему сделали выговор. О, как легко было вселить ужас в сердца этих людей! В слезах он заверил ее, что не замышлял никакого вреда ни ей, ни Вильгельму.

— И все же вы не молились о безопасности короля, — возразила Мария. — Я могла бы простить вам оскорбления в мой адрес, но я не могу простить оскорбления в адрес короля, который пожертвовал

Сама Екатерина пришла и нежно расспрашивала об опухоли на лице Марии; трудно было поверить, что эта кроткая дама — интриганка. Она старела и никогда не была бойцом.

Мария приняла ее соболезнования, но приказала установить за ней пристальное наблюдение.

Ее дядю, графа Кларендона, отправили в Тауэр. Он был менее корыстен, чем многие, она это знала, но он никогда не одобрял революцию. Он был суровым протестантом, но он давал клятву Якову и был не из тех, кто легко нарушает клятвы. Она знала, что он человек чести, но люди чести так же готовы были затеять смуту, как и другие, если верили в свою правоту.

Она не хотела отправлять дядю в Тауэр, но должна была поступить так, как поступил бы на ее месте Вильгельм; она всегда должна была думать о Вильгельме и делать то, что заслужит его одобрение.

Она написала Вильгельму, заверяя его в своей преданности и сообщая об опасности. Она верила, что поступает так, как он бы того желал, что и было ее намерением во все времена.

Новости становились все тревожнее. Французский флот, насчитывавший более двухсот кораблей, стоял у южного побережья.

***

Артур Герберт, лорд Торрингтон, был в смятении. Он был человеком, который, будучи хорошим моряком, так любил удовольствия, что в этот век пародий быстро заслужил прозвище Лорд Остаюсь-в-городе.

Несколько месяцев назад он предвидел нападение французов и, считая себя недостаточно подготовленным к нему, написал Ноттингему, умоляя о подкреплении, но Ноттингем лишь ответил, что ему нечего бояться, ибо он будет достаточно силен для французов.

Тогда он ответил: «Я боюсь сейчас, зимой, когда беду еще можно исправить, а вы будете бояться летом, когда исправлять будет уже поздно».

Что ж, теперь было лето, и если Ноттингем пекся о благе своей страны, он должен был принять слова Торрингтона близко к сердцу.

Битва в заливе Бантри была проиграна; Торрингтон любой ценой хотел избежать еще одного поражения — а тут французы… ждали момента, чтобы начать сражение.

— А вот и мы, — воскликнул Торрингтон, — не готовы. Я не пойду против них в бой.

Но едва он сделал это заявление, как получил записку от королевы, напоминавшую ему, что в его распоряжении находится голландская эскадра под командованием адмирала Эвертсена, и приказывавшую без промедления вступить в бой.

Торрингтон ослушался приказа, ибо считал, что исполнить его — значит потерпеть сокрушительное поражение.

***

Мария председательствовала за столом Совета. Ей было дурно, но мысль об опасности будоражила; она столкнулась с великим кризисом, а Вильгельма, который мог бы дать совет, не было рядом. Она должна была справиться.

Ноттингем говорил, что Торрингтон намеренно проигнорировал приказы и что французы все еще у южного побережья, хотя битва еще не началась. Торрингтон не предпринял ничего, несмотря на приказы.

— Это мятеж, — вскричал Мордаунт.

— Его следует отдать под трибунал, — прорычал Данби.

— На данном этапе, — вмешалась Мария, — трибунал над столь высокопоставленным лицом лишь усугубит нашу опасность. Кто знает, какие это может иметь последствия!

Мальборо поддержал ее в этом.

— Я отправлюсь в Портсмут, — предложил Мордаунт. — Там я поднимусь на борт флагмана, арестую Торрингтона и сам поведу флот.

Мария посмотрела на него с тенью презрения. Как это было похоже на Мордаунта — спланировать операцию, где он — герой, идущий к славе!

— Невозможно, — холодно сказала она.

Ноттингем вставил:

— Перед отъездом король приказал мне принять командование, если Торрингтон окажется неспособен.

Мордаунт свирепо посмотрел на Ноттингема.

— Милорд, разве это будет мудро?

— И почему вы считаете, что вы сможете привести флот к победе, а я потерплю неудачу?

«Помоги мне, Боже, — подумала Мария, — они соперничают за власть. Что хорошего это нам принесет? Мы должны держаться вместе».

— Король не давал мне указаний о том, что вы должны отправиться к флоту, милорд, — сказала она Ноттингему. — И я не могу этого позволить. Вы слишком нужны здесь.

Ноттингем смягчился и милостиво поблагодарил Ее Величество за комплименты.

— Кто же тогда должен ехать? — резко спросил Данби, и она увидела блеск в его глазах. «Неужели и он ищет морской славы, — подумала Мария, — в его-то годы?»

— Вы все нужны мне здесь, — сказала она после минутного колебания. — Я немедленно отправлю депешу лорду Торрингтону, в которой прикажу ему атаковать.

***

Она была измучена. Если бы только Вильгельм был здесь! Не то чтобы она боялась, что не справится с ситуацией, а лишь то, что Вильгельм может не одобрить ее действия. Откуда ей было знать, как он поступил бы в подобных обстоятельствах?

Фрейлины помогали ей лечь в постель, и она молчала, что было для нее необычно. Обычно она любила поболтать, ибо для нее разговор был одним из удовольствий жизни, и, поскольку она никогда не могла вдоволь им насладиться с Вильгельмом, она делала это при любой возможности со всеми остальными.

— Лицо Вашего Величества немного меньше опухло, — сказала графиня Дерби.

— Думаете? Мне кажется, оно меньше болит.

Затем наступила тишина. Они думали о перемене в ней, ибо надеялись, что, как только Вильгельм уедет, при дворе начнется хоть какое-то веселье. Танцы, возможно, визиты в театр, может быть, небольшие вылазки в лавки на базарах.

Но все оказалось совсем иначе. Отсутствие Вильгельма сделало из Марии королеву с серьезными обязанностями.

Даже в такой час не было передышки. У двери уже стоял гонец со срочным письмом для королевы.

Мария схватила его и задрожала, читая, что французы заняли побережье острова Уайт.

***

Заседание Совета было бурным.

Что сделал Торрингтон? Ничего! Он проигнорировал Совет в Лондоне, ответив, что его совет на месте пока не рекомендует предпринимать активные действия.

Девоншир требовал действий.

— Понимает ли Торрингтон, что в его руках судьба трех королевств? Торрингтона нужно заменить.

— Взять его под стражу, — вскричал Рассел.

— Нет-нет, — вставил Мальборо. — Это слишком обрадует врага и придаст ему смелости.

Мордаунт сказал:

— Позвольте мне поехать к нему. Я вступлю в бой с французами и прогоню их… или умру в этой попытке.

В конце концов Совет согласился, что кто-то должен ехать, и Мордаунт с Расселом отправились в путь.

В уединении своих покоев Мария с трепетом ждала новостей, чувствуя, что беда совсем близко. Она была не уверена в себе и могла лишь молиться, чтобы ее действия были правильными.

Она не

Утешение она находила лишь в письмах к Вильгельму, сообщая ему, что дома ее ждут ужасные беды, как, несомненно, и его в Ирландии. Но она гораздо больше беспокоилась, как она хотела, чтобы он знал, о его драгоценной особе, чем о своей жалкой туше.

«Я ничего не могу сказать, лишь молить Бога за вас, и мое нетерпение в ожидании письма от вас так же велико, как моя любовь, которая не кончится, пока я жива».

***

Прежде чем Мордаунт и Рассел отправились в путь, Мария послала Торрингтону приказ атаковать неприятеля, что он и сделал, по-своему, прежде чем два министра смогли до него добраться.

Он атаковал, вернее, приказал атаковать голландцам, что те и сделали доблестно, но их численность была так мала, что они не могли надеяться на успех. Многие корабли были выведены из строя, и вклад Торрингтона заключался в том, что он оставил голландцев на растерзание врагу, а сам отбуксировал поврежденные корабли в устье Темзы, чтобы заблокировать его.

Это было полное поражение. Флот — гордость Британии — позорно подвел ее, и Англия оказалась во власти захватчика. Французы стояли у ее берегов. Торрингтон был заперт с флотом в устье Темзы, и пока король был в Ирландии, якобиты, которые, вполне возможно, ждали этой возможности, могли теперь поднять мятеж — и кто знает, кто их поддержит? — и вернуть Якова.

Мальборо, слава Богу, был под рукой. Он, лучше любого другого, мог бы защитить свою страну в случае вторжения — если бы захотел. Но как быть с Мальборо, который, Мария была уверена, мог с ловкостью метнуться в любую сторону? Все, конечно, зависело от того, какая позиция будет наиболее выгодна самому Мальборо.

Ей казалось, что она достигла самого дна отчаяния, но два события, последовавшие одно за другим, принесли новую надежду, и она поверила, что это ответ на ее молитву.

Она была в своих покоях и писала письмо Вильгельму — ибо только в письмах к нему она находила утешение, — когда вошла графиня Дерби и сообщила, что граф Шрусбери просит ее видеть.

Когда Чарльз Толбот, граф Шрусбери, вошел в комнату, дух Марии воспрянул. Он был бы чрезвычайно красив — возможно, самый красивый мужчина при дворе теперь, когда не стало Монмута, — если бы не изъян в одном глазу. И все же его называли «Королем сердец»; говорили, что женщины влюбляются в него с первого взгляда, но он никогда этим не пользовался, будучи кротким и скромным. Он будет верен, была уверена Мария, женщине… или делу.

Его характер начал проявляться в его лице, ибо ему было уже почти тридцать; кротость хорошо сочеталась с чертами, которые можно было бы назвать почти прекрасными; в них была утонченность, которую его враги могли бы счесть нервозностью.

Он не отличался крепким здоровьем, и именно по этой причине не был членом Совета. Странно, что старик вроде Данби цеплялся за должность, а молодой человек вроде Шрусбери ссылался на плохое здоровье, чтобы держаться от нее подальше.

Они были детьми вместе, ибо он был всего на несколько лет старше Марии, но их связывало нечто более сильное, чем возраст и схожее окружение. В детстве Мария постоянно слышала скандалы о любовных похождениях своего отца, и один из них — дело Маргарет Денем, чей муж убил ее из-за связи с Яковом, — глубоко ее потряс. Шрусбери пережил подобный шок, когда любовник его матери, герцог Бекингем, убил его отца на дуэли из-за нее, а затем устроил скандал, открыто с ней сожительствуя.

И Шрусбери, и Мария были глубоко травмированы адюльтерами своих родителей. Мария искала общества женщин до тех пор, пока брак с Вильгельмом не заставил ее создать себе идеал, так что она убедила себя, что обожает мужа. Шрусбери же хотел укрыться от мира интриг и ответственности, что было трудно для человека в его положении. Он стал ненормально интересоваться своим здоровьем, и всякий раз, когда возникала ситуация, от которой он хотел уклониться, он неизменно заболевал и использовал это как предлог для отстранения.

Это и случилось, когда Вильгельм объявил о своем намерении отправиться из Англии в Ирландию. Шрусбери, глядя на тех, кто должен был стать его коллегами по Совету, не испытывал никакого желания занимать должность; и, к досаде Вильгельма и разочарованию Марии, сослался на «безутешную перспективу очень плохого здоровья».

И вот теперь он стоял здесь, серьезный, но решительный; и самый привлекательный мужчина, какого Мария видела — с тех пор, как видела его в последний раз.

— Чарльз! — нежно воскликнула она.

Он преклонил колено.

— Ваше Величество.

— Встаньте, я вам рада. Вы лучше себя чувствуете?

— Ваше Величество, я не мог лежать в постели, пока вы в таком стесненном положении. Я пришел предложить вам свои услуги в любом качестве, в каком вы пожелаете их использовать.

Она начала улыбаться; когда она оживлялась, то становилась красивой, и, по мере того как напряжение последних дней спадало, она снова молодела.

— Это делает меня очень счастливой, — сказала она. — Я очень нуждаюсь в друзьях, которым могу доверять.

***

Тем временем Вильгельм прибыл в Ирландию. Он был мрачнее обычного, ибо климат не подходил его здоровью, будучи еще более сырым, чем в Англии. Он угрюмо сказал графу Портленду, бывшему Бентинку, что многое бы отдал, чтобы вернуться в Лондон, даже в Уайтхолл, и, отведав здешнего климата, удивлялся, зачем когда-либо проклинал другой.

Портленд ответил, что он должен беречь свое здоровье; крайне важно, чтобы он не заболел в этот решающий момент.

Вильгельм мрачно кивнул; его геморрой сильно болел после стольких часов в седле, но верховая езда была полезна для его астмы — или была бы полезна в лучшем климате.

— Вам следует чаще отдыхать, — укорил его Портленд.

— Нет времени для отдыха. Вы это прекрасно знаете, Бентинк. Мы должны со всей скоростью двигаться в Белфаст, чтобы принять командование у Шомберга. Как вы думаете, долго ли продержится армия с недостаточным продовольствием и со всеми болезнями, что свирепствуют среди них? Как вы думаете, что они говорят о короле, который сидит в Лондоне, пока они сражаются за него? Они могут меня не любить — эти англичане, но видеть меня здесь, сражающегося с

Портленд с нежностью улыбнулся ему. Многие бы удивились, узнав, что Вильгельм в его обществе мог быть почти болтлив, в то время как с почти всеми остальными он лишь отрывисто бросал слово-другое.

— Вы это сделаете, — сказал он. — Более того, вы завоюете Ирландию.

— Я должен. Если нет, Яков вернется в Англию. Многие его не примут, но многие и примут. Это будет означать кровопролитие, Бентинк. Мы этого не хотим. Вот почему я приехал в Ирландию — чтобы лишить его шанса когда-либо создать отсюда плацдарм для вторжения в Англию. Я могу погибнуть в этой попытке, но, по крайней мере, я собираюсь вложить все, что у меня есть, чтобы выгнать его с этого острова.

Он начал кашлять и поспешно поднес платок ко рту. Он пытался это скрыть, но не раньше, чем Портленд увидел кровь. Портленд выхватил у него платок, и в глазах его вспыхнул гнев.

— Опять? — потребовал он ответа.

— Полно, — легкомысленно сказал Вильгельм, — вы забываете о манерах, Портленд.

Портленд посмотрел на него, и гнев скрывал слезы. Вся любовь, что была между ними, стала видна в этот миг, и ни один не пытался ее скрыть, ибо это было бы бесполезно. Это был Бентинк, друг детства, который останется другом до самой смерти; который выхаживал своего принца во время оспы и сам заразился, спя в его постели в надежде отвести часть болезни от принца на себя, как если бы он встал между ним и нападающим львом.

Портленд пожалел, что проявил мелочную ревность к юному Кеппелу, которому Вильгельм все больше благоволил с тех пор, как Элизабет Вильерс попросила для мальчика место; Вильгельм пожалел, что часто пренебрегал Портлендом ради молодого пажа.

— Я буду настаивать, чтобы вы отдохнули, прежде чем двигаться дальше. Вы должны хотя бы это сделать.

— Дорогой Бентинк, — мягко сказал Вильгельм, — я буду настаивать на том, чтобы не было никаких задержек. Не горюйте о моих недугах. Боже, да они со мной всю жизнь. Когда я был в колыбели, они отчаялись спасти мне жизнь, но я ее сохранил. Те, кто меня любил, с тех пор отчаиваются, а те, кто ненавидит, — надеются, но я еще не ухожу. Я решил остаться в живых.

Он наклонился вперед и коснулся руки Бентинка.

Они снова посмотрели друг на друга, беззащитные. Пока они живы, между ними будет любовь. Бентинк это знал, Вильгельм это знал.

«Пусть это будет долго», — молился Бентинк.

***

Ольстер кричал от радости и облегчения.

Он был маленьким человеком с длинным крючковатым носом, доминировавшим на бледном лице; он был лишен личной привлекательности, страдал от недостойных болезней, был неучтив в манерах, но, когда он вел кампанию, он был великим полководцем; и эти люди, так нуждавшиеся во вдохновении, увидели в Вильгельме то благородство, которое открыла для себя Мария и которое заставило ее принять свой брак как идеальный.

В Лохбрикленде Вильгельм сосредоточил свои войска, и оттуда они двинулись на юг с ним во главе.

И они пели на ходу, и ноги их отбивали такт музыке, и глаза их были устремлены на эту маленькую, но вдохновляющую фигуру на коне, которая, они были уверены, приведет их к победе.

— Лиллабулеро буллен а-ла![1] — пели они.

***

В бою он был бесстрашен; поскольку его тело всегда плохо ему служило, он относился к нему с некоторым презрением. Смерть не страшила его. Бентинк бранил его за то, что он идет на ненужный риск, но он лишь пожимал плечами и продолжал рисковать. Он не был человеком, который наслаждался бы жизнью так беззаветно, чтобы дорожить ею, говорил он, и он приехал в Ирландию не для того, чтобы сидеть сложа руки; он собирался решить этот вопрос раз и навсегда.

Он все больше и больше был уверен в успехе.

— У них есть несколько хороших французов на той стороне, — сказал он Портленду, — но их мало, а большинство армии Якова — ирландцы, необученные и слишком эмоциональные. Мы заставим их бежать, не сомневайтесь.

К вечеру они подошли к реке Бойн, на противоположном берегу которой Лозен, французский командующий, занял позицию. Его позиция была сильна: он вырыл окопы, и между ним и врагом была река.

Шомберг был обеспокоен, считая, что следует подождать перед атакой, но Вильгельм хотел немедленно ринуться в бой.

Они остановились на ночлег, и на следующее утро, когда Вильгельм завтракал на берегу, его заметили ирландские часовые и, предположив, что это важная персона, открыли огонь по нему и его свите.

Один человек и две лошади были убиты. В смятении друзья Вильгельма окружили его, но не раньше, чем пуля задела его правую лопатку.

Портленд был рядом, бледный и дрожащий.

— Мое время еще не пришло, — заверил его Вильгельм. — Это нужно быстро перевязать, я тороплюсь.

Рану перевязали, и когда Портленд с тревогой спросил, больно ли, Вильгельм возразил:

— Я много страдал в своей жизни, могу потерпеть еще немного.

— Отложите битву. Отдохните немного. Шомберг считает, что нам еще не следует вступать в бой.

— Битвы редко выигрываются отсрочкой, Бентинк. У нас превосходящие силы. Давайте используем их сейчас, пока у врага нет времени укрепиться.

Как только его рана была перевязана, он сел на коня и до конца дня занимался своими делами, как будто ничего не случилось. Он был полон решимости подготовить все к битве на следующий день.

В тот вечер в девять часов он созвал своих генералов, и состоялся военный совет. Его план состоял в том, чтобы на следующий день переправиться через реку и атаковать. Были возражения, но он их отклонил, и, как только рассвело 1 июля, Шомберг с Портлендом рядом с ним переправились через реку и у моста Слейн обнаружили полк ирландских гвардейцев, которых они быстро разбили. Лозен разместил своих соотечественников у перевала Дулик, чтобы помешать правому крылу английской армии переправиться, так что левому и центральному крылу пришлось столкнуться только с ирландскими католиками.

Переправляясь, Вильгельм крикнул своим людям, чтобы они помнили, что сражаются за протестантскую веру, и они ринулись в ожесточенный бой.

Ирландцы не выстояли. Шомберг пал, сраженный по ошибке пулей одного из своих, но Вильгельм продолжал бой, а Яков, наблюдавший с холма Донор, начал понимать, что этот зять, которого он так не любил, был одним из величайших полководцев своего времени;

— Ваше Величество. — Голос раздался у самого его локтя, и он понял, что сейчас будет сказано, еще до того, как слова прозвучали.

— Пора? — спросил Яков.

— Нельзя терять ни мгновения, — был ответ.

Яков отвернулся. Он проиграл битву, теперь оставалось спасти жизнь.

Лошадь уже ждала.

— В Дублин, Ваше Величество.

— В Дублин, — повторил он.

Он бросил последний взгляд на поле битвы. Горькая правда с каждым мгновением становилась все яснее.

Битва на реке Бойн скоро закончится победой оранжистов.

Это было больше чем кровавое сражение; это мог быть конец надежды. Вильгельм Оранский пришел в Ирландию, чтобы изгнать Якова II, и он не успокоится, пока не сделает этого.

Единственной надеждой теперь оставалась помощь Франции.

Но сначала нужно было думать о спасении собственной жизни.

***

Шрусбери рядом с ней, Вильгельм одержал победу в решающей битве на реке Бойн, Яков бежал в Дублин, а оттуда во Францию!

«Слава Богу, — молилась Мария, — он в безопасности. Слава Богу, они оба в безопасности». Если бы только ее отец остался во Франции и жил там мирно, если бы только Вильгельм вернулся и взял на себя бремя хлопотного правления. Но это случится, ибо фортуна переменилась.

Вильгельму больше не грозила опасность в бою, но как его здоровье? Портленд был там, чтобы о нем заботиться, и она верила, что Портленд справится с этим хорошо, хотя ее часто задевало то, что он, казалось, считал, будто исполняет этот долг лучше, чем жена.

Торрингтона отозвали, чтобы в конечном счете предать суду, и теперь стояла задача назначить нового адмирала, с чем никто не собирался соглашаться. Возможно, величайшей удачей из всех была глупость французов, которые после битвы при Бичи-Хед, имея Англию в своей власти, могли бы высадиться, но не сделали этого. Мальборо сделал бы все возможное, чтобы с ними справиться, но цвет армии был в Ирландии, и даже блестящий полководческий талант Мальборо не мог добиться успеха без солдат.

Вторжение в Англию всегда вселяло ужас в чужеземцев; оно считалось почти невозможным, ибо англичане верили в особое покровительство Провидения — ведь их землю никогда не завоевывали. Где-то в глубине души любого захватчика таился страх, что и не завоюют никогда.

Французский адмирал Турвиль медлил. Стоя на якоре у Торбея, он отправил небольшой разведывательный отряд в Тинмут. Деревушку разграбили, и со своего флагмана Турвиль с удовлетворением созерцал пламя. В Англии было много католиков, и он полагал, что теперь, когда он рядом, они будут готовы восстать против новых правителей, выступить за Якова и облегчить ему высадку.

Но его солдаты сожгли церковь, и жители Девона, потрясенные тем, что их флот не смог их защитить, пришли в ярость оттого, что враг осмелился ступить на их землю.

Все прочие обиды были забыты. Если чужеземцы пытаются высадиться в Англии, есть только один враг. Кто должен править — Яков или Вильгельм с Марией, — это дело внутреннее. Но чужакам всегда нужно показывать, что Англия принадлежит англичанам и ни одна вражеская нога не должна ступать на ее землю без спроса.

К черту «выжимание апельсина» и тосты за короля за морем. Теперь было: «Проклятье захватчику! Мы покажем ему, чего ждать, если он ступит на девонские берега!»

Весь запад страны поднимался против французов. Вдоль побережья запылали сигнальные костры; люди Запада были готовы и ждали.

Это была правда, понял Турвиль, они непобедимы. Небольшой успех на море не означал, что можно завоевать сушу.

Он добился этого успеха; неужели он будет забыт в бесславной неудаче при попытке невозможного?

Турвиль был уверен, что есть только один выход; он его принял и отплыл обратно во Францию.

***

Было крайне необходимо отстранить Торрингтона от командования, и на его место были предложены две кандидатуры. Это были сэр Джон Эшби и сэр Ричард Хэддок, оба превосходные, опытные люди, вполне способные принять командование флотом.

Мария полагала, что дело можно будет быстро уладить, но забыла о ревности окружающих. Адмиралтейство было возмущено тем, что с ним не посоветовались. Почему Кабинет должен решать, кому командовать флотом? Разве это не прерогатива Адмиралтейства?

Кабинет заявил, что они должны обсудить этот вопрос вместе с Адмиралтейством, но Адмиралтейство не искало легких решений. Королева изначально обсуждала этот вопрос с Кабинетом, так почему же, когда Адмиралтейство было представлено, она должна была отсутствовать?

Мария, разгневанная всей этой мелочностью, отказалась их принимать, и лорд Линкольн, один из членов Тайного совета, ворвался в ее покои, ведя себя, по ее словам, как сумасшедший, крича на нее и требуя то одного, то другого. Она выставила его вон, но, устав от нелепого конфликта, согласилась появиться на заседании.

Заседание было бурным. Адмиралтейство отвергло Хэддока и Эшби не по их достоинствам, ибо не смогло найти в их послужных списках ни одного изъяна, а просто потому, что их выбрал Кабинет.

Именно Рассел предложил, чтобы эти двое разделили ответственность с третьим, знатным человеком, которому все могли бы доверять. Граф Шрусбери теперь оправился от болезни, и все были о нем высокого мнения.

Это порадовало Марию, ибо если бы Шрусбери занимал высокий пост, она чувствовала бы, что у нее есть надежный человек на важном месте.

Ее предложение состояло в том, чтобы дать командование Хэддоку и Эшби, а Вильгельм назначил бы третьего человека по своему выбору. Она была уверена, что Вильгельм выберет Шрусбери, ибо он так же, как и она, сожалел об уходе графа от дел.

Сэр Томас Ли отрезал ей, что выбор сделает он и его комиссия.

— Мы отказываемся, — добавил он, — принимать Хэддока.

— Похоже, — сказала Мария, которую любая критика в адрес Вильгельма всегда побуждала к действию, — что король отдал свою власть и не может назначить адмирала, который не нравится Адмиралтейству.

— Нет, — отрезал Ли. — Не может.

Все присутствующие были шокированы этой вспышкой, и Данби немедленно закрыл заседание.

Теперь Данби показал свою силу и посоветовал, что если королева будет настаивать на кандидатуре Хэддока, который был лучшим человеком для этой работы, ее министры позаботятся о том, чтобы ее приказ был исполнен.

— Ваше Величество, — указал Данби, — они не смогли высказать ни одного упрека в адрес Хэддока. Единственная причина их отказа в том, что не они его выбрали.

Мария ответила:

— Я очень зла на Ли

Адмиралтейство, само потрясенное выходкой Ли, теперь поняло, что им придется принять Хэддока и Эшби; и в качестве знатного человека, который должен был им помогать, были выдвинуты четыре кандидатуры: Шрусбери, Рассел, герцог Графтон и Генри Киллигрю.

Рассел не собирался покидать Кабинет, так что выбор стоял между тремя остальными. Графтон имел репутацию садиста, и моряки не захотели бы служить под его началом. Генри Киллигрю подозревали в якобитстве, а Шрусбери был человеком королевы.

Адмиралтейство предпочло выбрать Киллигрю, и ему, вместе с Эшби и Хэддоком, было дано командование.

Шрусбери, надеявшийся получить командование, тотчас занемог, едва услышав, что оно досталось Киллигрю.

Он пришел к королеве, и лицо его застыло в покорном выражении.

— Я слишком поспешно вернулся из уединения, — сказал он ей. — Боюсь, мне придется немедленно отправиться в Танбридж-Уэллс.

Мария была в отчаянии, но, очевидно, обаятельному графу следовало подумать о своем здоровье.

***

Для Сары это было время ожидания — всегда столь утомительного. Джон был в Англии, и за это она была благодарна. Как же она наслаждалась теми моментами, когда они могли побыть наедине, строя планы, вечно строя планы на великое будущее. Он не всегда с ней соглашался, и они часто ссорились, но он был так же честолюбив, как и она, и они работали ради одной цели, хотя и не всегда хотели идти одной дорогой. Он говорил ей, что она слишком властна, что наживает слишком много врагов; она возражала, что он тратит время на попытки дипломатии. Но они всегда мирились; они знали, что связаны воедино во славу Мальборо. Если он сможет получить командование армией, а она — командование королевой, которой однажды станет Анна, они, по сути, станут королем и королевой Англии. Это была дивно волнующая перспектива, стоившая целой жизни интриг, планов и редких разногласий.

Мальборо почти надеялся на вторжение в Англию, которое дало бы ему возможность показать свое мастерство. Он надеялся, что это может случиться, ибо в Диле, Рае и даже на севере, в Бервике, вспыхивали мятежи. Шотландию всегда подозревали в твердой поддержке Стюартов, а следовательно, Якова против Вильгельма. Но глупость французов, совершивших молниеносный налет на Тинмут, подавила все мысли о восстании против Вильгельма и Марии из-за необходимости противостоять врагу Англии — Франции.

Нужно терпеливо ждать, говорил Мальборо, но терпение не входило в число добродетелей Сары.

Она поискала, чем бы развлечься, и нашла.

Она играла в карты с Анной и несколькими фрейлинами принцессы, когда они начали обсуждать последствия победы в Ирландии.

Сара заметила, что это, вероятно, означает, что в Ирландии появятся поместья, которые достанутся верным сторонникам короля. Затем она заметила, что леди Фицхардинг выглядит немного самодовольной.

Сара догадалась, что это значит.

Поразительно, что Элизабет Вильерс так мало получила от короля. Сара полагала, это потому, что он надеялся сохранить их отношения в тайне. Какая дура эта Элизабет — не набивать себе карманы, пока есть возможность. Маленький Крючконосый не вечен, и если верить ее шпионам — а им можно было верить, ибо они не посмели бы ее обмануть, — он харкал кровью. И что останется у Элизабет Вильерс, когда его не станет? Неужели королева Мария предложит пенсию даме, которая так хорошо служила ее мужу?

Сара фыркнула от смеха.

Она нетерпеливо разыграла свои карты, быстро закончив партию, а затем нашла возможность загнать Барбару Фицхардинг в угол.

— Я не удивлюсь, — сказала она, — если ваша сестра неплохо наживется на этом ирландском деле.

Губы Барбары заметно поджались.

«Неужели она думает, что я слепая!» — подумала Сара.

— Ну, — сказала Сара, — вы что, язык проглотили?

— Его Величество не посвящал меня в свои тайны, — ответила Барбара.

— Я и не думала, что посвящал. Но бесполезно притворяться, будто ваша сестра не его любовница, когда мы все это знаем. Я думаю, она была бы дурой, не возьми она от Ирландии все, что можно, а я не думаю, что она такая уж дура.

— В этом я с вами согласна. Я тоже не считаю мою сестру дурой.

— Скоро она разбогатеет. Не удивлюсь, если и графу Портленду кое-что перепадет.

— Очень может быть, — ответила Барбара.

«Очень может быть! — подумала Сара. — Так и есть».

Она рассказала об этом Анне.

— Это довольно забавно. Этот голландский выродок. Такой гениальный полководец, моя дорогая! Почему не послали в Ирландию Мальборо? Он бы давно с ними разобрался. Нет, Калибан должен ехать! Он должен быть великим героем.

— Говорят, он великий солдат.

— Великий солдат, как же! Ха! Великий солдат и великий любовник! Знаете, что ирландские поместья теперь в его распоряжении? Он собирается осыпать ими… кого бы вы думали? Две попытки, миссис Морли. Я-то думала, он бесполый. Но его качает то в одну, то в другую сторону. С одной стороны — Косоглазая Бетти, с другой — его дорогой Бентинк, а Кеппел ждет своей очереди. Лакомые кусочки достанутся Бетти и Бентинку.

— Моей сестре это не понравится, — сказала Анна.

— Они надеются скрыть это от нее. Я думаю, ей следует сказать. В конце концов, подумайте, как хорошо она могла бы распорядиться ирландскими поместьями.

***

Мария сидела одна в своих покоях и плакала.

Жизнь была слишком трудна. Сначала ужасное дело Торрингтона и катастрофа при Бичи-Хед, затем все эти хлопоты из-за Хэддока и Эшби, и она знала, что Киллигрю был крайне неудачным выбором; дорогой Шрусбери так расстроился из-за этого, что уехал в Танбридж-Уэллс; она сходила с ума от беспокойства о том, что происходит с Вильгельмом в Ирландии; а когда она для утешения навестила своего дорогого маленького племянника, там была ее сестра Анна и намекнула, что Вильгельм собирается пожаловать ирландские поместья Элизабет Вильерс.

Часто ей удавалось выбросить эту женщину из головы. «Этого нет, — говорила она себе. — Раньше было, но больше нет». Но несмотря на это, она знала, что Элизабет по-прежнему его любовница.

«Почему? — спрашивала она себя. — Почему?»

Вильгельм не был чувственным мужчиной, как ее дядя Карл или ее отец. Для них женщины были необходимостью, но не для Вильгельма. Почему же тогда он не мог довольствоваться своей женой?

Она понимала его привязанность к Портленду. Она сама когда-то любила Фрэнсис Эпсли больше всех на свете; по этой причине она

Она смирилась с влиянием Портленда на Вильгельма. Она могла сказать себе, что для мужчины хорошо иметь министров, на верность которых можно положиться.

Но Элизабет Вильерс была его любовницей, и, находясь в Ирландии, он думал о ней.

Она не позволит этого. В конце концов, она была королевой и должна была иметь право голоса.

Она подумала о кротком Шрусбери и задалась вопросом, был бы он верным мужем.

Какая странная мысль! Затем ее мысли перескочили на визит Монмута в Гаагу. Как они танцевали и катались на коньках, и если бы Монмут не был в то время так предан Генриетте Уэнтворт, а она не была замужем за Вильгельмом, о них могли бы пойти сплетни. Возможно, они и ходили, ибо кто знает, где рождаются сплетни? Знал ли Вильгельм, что всегда найдутся мужчины и женщины, готовые обсуждать его отношения с… той женщиной.

Она взяла перо и написала:

«В вашем распоряжении будут ирландские поместья. Я считаю, было бы превосходной идеей основать в этих поместьях школы и обучать ирландцев. С вашего позволения, я должна сказать вам, что, по моему мнению, ваш чудесный успех и избавление должны обязать вас подумать о том, что вы можете сделать для продвижения истинной религии и распространения Евангелия…»

Она перечитала написанное. Рассердится ли он, что она пытается ему диктовать? Ей хотелось закричать: «Вы должны сделать это, а не осыпать такими дарами свою любовницу, пока весь Лондон, весь двор, вся страна хихикают у вас за спиной!»

— Я не потерплю этого, — сказала она вслух.

Но она знала, что, оказавшись с ним лицом к лицу, сделает в точности так, как он пожелает.

***

Он скоро вернется домой. Ее главным планом теперь было подготовить для него Кенсингтонский дворец. В своих частых письмах она рассказывала ему о ходе работ и знала, что он сочтет ее весьма некомпетентной, если дворец не будет готов к его приезду.

Но нужно было сделать так много; она с ужасом смотрела на еще не окрашенные покои. Каждый день она бывала в Кенсингтоне, поторапливая рабочих, но в то же время следя, чтобы они применяли все свое мастерство.

— Возвращение короля будет испорчено, если Кенсингтонский дворец не будет готов для него, — жаловалась она.

Она сама с лихорадочной деятельностью планировала сады. Она жаждала возвращения Вильгельма и в то же время ужасно боялась, что он приедет слишком скоро.

Она была в Кенсингтоне, когда до нее дошли вести о новых бедах. В Шотландии поднимались якобиты.

Приятные поездки в Кенсингтон закончились; теперь вопрос был не в том, «закончат ли вовремя?», а в том, «кто эти шотландские предатели?».

В Лондоне были шотландцы, и на улицах пели шотландские песни.

Знаешь ли рифму к слову «квочка»?

Знаешь ли рифму к слову «квочка»?

У Якова Седьмого была дочка,

И он подарил ее Оранжу.

Знаешь, как тот ему отплатил?

Знаешь, как тот ему отплатил?

Пес в Англию прискакал

И корону у короля отнял.

Недолго плуту ей наслаждаться,

Заставим его отсюда убраться.

Будет высоко на суку он качаться,

И Яков станет опять королем!

Неужели этому не будет конца? Неужели эти «Джеки» всегда будут таиться за каждым углом? И как она могла спокойно спать по ночам, слыша угрозы в адрес Вильгельма?

Поднялась тревога, когда в Бердкейдж-Уок подслушали мужчину и женщину, замышлявших ее убийство. Женщиной посчитали Кэтрин Седли, хотя реальных доказательств этому не было. Королеву охраняли, но покушения на ее жизнь не последовало, а мятеж в Шотландии закончился поимкой зачинщиков. Кэтрин Седли была в это вовлечена, но Мария не могла позволить наказать ее слишком сурово, ведь, в конце концов, она была любовницей Якова и, должно быть, питала к нему некоторую привязанность. Как же трудно было наказывать тех, чье преступление заключалось в верности ее собственному отцу!

Несколько из них сидели в Тауэре. Она не хотела о них думать. Как же она жаждала вернуться в Голландию, ухаживать за своими садами, жить тихо и мирно. Как же она хотела, чтобы ее никогда не втягивали в этот конфликт между отцом и мужем.

Каждый день она просыпалась, гадая, какой новый кризис обнаружится. Она всегда была человеком привычки, и ее дни шли по заведенному порядку: она просыпалась в шесть, ей приносили чай, и она работала с бумагами до восьми, когда шла на молитву; затем она снова работала весь день до вечера, когда, если не было публичных мероприятий, она расслаблялась за любимыми картами; она редко ложилась спать раньше двух часов ночи. Каждый день она писала Вильгельму; она всегда любила писать письма и находила, что писать ему гораздо легче, чем говорить.

Она не получила ответа на свое письмо об ирландских поместьях, но Вильгельм не был любителем эпистолярного жанра. Он был солдатом, занятым серьезными делами, а она, хоть и проявила себя хорошей правительницей, была в первую очередь женщиной эмоциональной.

Ее успех в качестве правительницы ничего бы для нее не значил, если бы кампания Вильгельма провалилась. Она постоянно отвлекала внимание от собственных достижений, чтобы указать на его. Если бы народ приветствовал Вильгельма, чего никогда не случалось, это доставило бы ей большее удовольствие, чем приветствия в ее собственный адрес. Она жаждала, чтобы народ ценил его, чтобы понял, почему он взял корону. Не ради собственной славы, хотела она донести до них, а чтобы спасти Англию для протестантизма.

Теперь он скоро вернется домой. Она слышала, что он уже в пути.

Она возвращалась из Кенсингтона, где смотрела, как продвигается строительство, и между ее бровями залегла тревожная морщинка. Дворец не будет готов — теперь она была в этом уверена, — и он будет очень разочарован.

«Надо было убедиться», — корила она себя.

Когда ее карета свернула во двор, лошади внезапно шарахнулись в сторону; они взвились на дыбы и рванулись… прямо на статую Якова II.

Прижав руку к горлу, она вышла. Мгновение она стояла, глядя на обломки изваяния своего отца, которое разрушила ее карета. Она дрожала, видя во всем происходящем дурной знак.

***

Вильгельм вернулся домой, и, поскольку Кенсингтонский дворец не был готов, встреча состоялась в Хэмптон-корте.

Она улыбнулась ему, и лицо ее озарилось великой радостью.

Звонили колокола, и народ приветствовал его. Он был груб и голландцем, с крючковатым носом и кривой спиной, но все же он был завоевателем. Он взял руку Марии и сумел

— Вы видите меня в самом счастливом расположении духа, — сказала она ему. — Вы дома и здоровы. Народ признает в вас вождя, и это меня радует.

Он ответил:

— Вы хорошо справились в мое отсутствие.

Уголки его рта слегка дрогнули. Она показала себя способной править. Ее популярность, должно быть, возросла. Неужели народ теперь захочет, чтобы она была единственной правительницей? Неужели они скажут, что вполне могут обойтись без него?

Она сказала:

— Теперь я избавлюсь от всех этих хлопотных дел, для которых я так мало годилась.

— Вы показали, что годились, — сказал он ей.

— Возможно, я хотела вам угодить и всегда говорила себе: «А как бы он поступил?».

Снова та же полуулыбка. Он был весьма доволен.

Она не могла показать ему достроенный Кенсингтонский дворец, но могла заверить его, что она его преданная и покорная жена.

Это было счастливое возвращение домой.

ПОРАЖЕНИЕ МАЛЬБОРО

Мальборо не мог приумножить свое состояние в Англии и не собирался терять времени.

Жизнь слишком коротка, объяснил он Саре.

Они взяли несколько дней отпуска, чтобы побыть вместе с семьей. Старшей, Генриетте, было уже девять лет, а четырехлетний Джон был гордостью их обоих. Был еще один мальчик — маленький Чарльз. У Сары были большие планы на своих четырех дочерей, но для сыновей она хотела весь мир.

Волнующие дни. Она жалела, что они не могли длиться дольше. Каждый из них был до последней минуты наполнен смешанными радостями семейной жизни и мечтами — практическими мечтами. Сара всегда была практична.

— Успешная кампания в Ирландии, — прошептал ей Мальборо, — и я получу командование армией.

— Не забывай, голландец Вильгельм хочет всю славу себе.

— Ему нужно править своими королевствами.

— Он предпочитает вести свои армии. Да если бы у него хватило ума послать тебя на Бойн, ирландские беды были бы уже давно позади.

Мальборо с нежностью улыбнулся ей.

Она продолжала:

— Он харкает кровью, и я не верю, что он долго протянет. Что до Марии, то она с каждым днем все толстеет и выглядит здоровой. Боже, если бы она только вернулась с ним в Голландию и оставила место для Анны.

— Ты всегда хочешь двигаться слишком быстро.

— А вы, милорд, слишком медлительны.

— Говорят, поспешишь — людей насмешишь.

— Вздор. Я постоянно двигаюсь быстро. Анна у меня в полном подчинении. Она не выносит, когда меня нет рядом. Как только Глостер немного подрастет, я приведу Джона ко двору. Он будет компаньоном Глостера, как я была компаньоном Анны. Начинать нужно как можно раньше.

Он положил свою руку на ее.

— Как я уже говорил, будь осторожна.

Она нетерпеливо отбросила его руку.

— Джон Черчилль, я знаю, что делаю. Надеюсь, вы тоже.

Они понимали друг друга. Они были близки; она была деятельной, так что естественно, что иногда ее переполняли эмоции; он верил в дипломатию; он родился с природным обаянием, не использовать которое было бы грешно. У Сары такого обаяния не было; она не терпела уловок. Она верила в то, что нужно говорить то, что думаешь, хотя не терпела, когда другие были так же откровенны с ней.

Они были убеждены, что добьются успеха.

***

Но события развивались не совсем так, как они надеялись.

Кабинет не хотел, чтобы Мальборо ехал в Ирландию, но Вильгельм хотел; поэтому король убедил Кабинет в мудрости этого шага. Но, думал Вильгельм, кто такой Мальборо? Он был хорошим солдатом, но до сих пор сделал немного. Если бы не его властная жена — отвратительная женщина, которую он, Вильгельм, лично терпеть не мог и предпочел бы изгнать со двора, — которая выпрашивала у принцессы Анны богатые подарки, где бы он был? Вокруг Мальборо было много шума, но что они сделали?

И все же Вильгельм обладал чутьем на солдат и верил, что у Мальборо есть талант. Более того, тот перешел на его сторону в самом начале революции, и такой поступок заслуживал награды.

Так Мальборо позволили отправиться в Ирландию — но не с английскими солдатами, обученными им самим, а с отрядом, состоявшим из датчан, гугенотов и голландцев. Это было первое разочарование для Мальборо. Второе заключалось в том, что его поставили под начало герцога Вюртембергского, а не назначили верховным главнокомандующим. Это был ужасный удар, от которого Сара едва не плясала от ярости. Но Мальборо проявил свою дипломатичность, был обходителен с Вюртембергом, и тот очень скоро с готовностью передал командование этому способному генералу.

Результатом стала великая победа, одержанная целиком благодаря Мальборо. Он сражался против своего свояка, герцога Тирконнелла, второго мужа сестры Сары, Фрэнсис, и был так успешен, что Тирконнелл был вынужден бежать во Францию. Его место занял герцог Бервик, сын его сестры Арабеллы. Он завоевал города Корк и Кинсейл, а затем вернулся в Англию.

Теперь он был уверен — как и Сара, — что после столь блестящей службы Вильгельм должен его вознаградить: возможно, сделать герцогом, возможно, дать какой-нибудь высокий пост при дворе.

Вильгельм принял его милостиво. Он даже поздравил его с успехом.

— Я никогда не знал никого, кто, имея за плечами столь малый опыт, был бы так годен к великим свершениям, — сказал он.

Хороший комплимент из уст Вильгельма. Но, конечно, он не думал, что Мальборо можно вознаградить словами.

Шли недели, и казалось, что именно так он и думал.

— Мы не будем терпеть такое обращение… вечно, — зловеще произнесла Сара.

***

После битвы на реке Бойн и южной кампании Мальборо Ирландия перестала быть серьезной угрозой, но французы, укрывавшие его врагов, представляли постоянную опасность для мира, и Вильгельм решил, что должен отправиться в Голландию и занять свое место командующего войсками; а Мальборо, доказавший свою ценность в Ирландии, должен поехать с ним.

— Это еще один шанс, — сказал Мальборо жене.

— Если и это не принесет плодов, — сказала она, — тогда нам придется обдумать новые планы.

Мальборо был склонен с ней согласиться.

Она рассказала ему, что принц Георг чуть не плакал из-за того, как с ним обошелся король. Анна поведала ей, как он расстроен и как несправедлив, по его мнению,

— Он обращается с ним как с лакеем, — сказала Сара. — Конечно, мы все знаем, что он не лучше лакея, но Калибан мог бы проявить немного вежливости. В конце концов, Георг — муж принцессы Анны. Она говорит, что с ним обращаются так, будто он не лучше пажа с черной лестницы.

— Вильгельму следовало бы быть осторожнее, — согласился Мальборо. — У него не так уж много друзей. Ему следует быть более дипломатичным.

— Как вы, любовь моя?

— С Вюртембергом это сработало.

— С Вильгельмом это никогда не сработает, дорогой мой. У него нет ни вашего красивого лица, ни вашего мягкого голоса, ни вашего очарования в манерах. Вильгельм никогда не сможет быть никем иным, кроме того, кто он есть, как бы ни старался. Крючконосый — голландский выкидыш, и я не понимаю, как Элизабет Вильерс его терпит, ведь эта дурочка мало что получает за свои труды.

— А Георг? — спросил Мальборо, ибо она повысила голос, и он всегда боялся, что ее брань в адрес Вильгельма могут подслушать.

— Он не хочет ехать во Фландрию с Вильгельмом, чтобы с ним обращались как с пажом с черной лестницы. Он хочет выйти в море и собирается просить у Вильгельма на это разрешения.

— Он не даст.

— Тем лучше, — отрезала Сара. — Тогда между нашими сестрами будет большая жирная ссора. Ну, милорд, не пугайтесь. Что, если меня кто-нибудь и подслушал?

— Они могут рассказать Анне, как вы обо всех отзываетесь.

— Тьфу! — вскричала Сара. — Прекрасное семейство, все до единого. — Она громко рассмеялась и начала цитировать один из якобитских куплетов:

Есть дочка Мария, есть Вилли-плутишка,

Есть Джорди-пьянчужка и Энни-пышка.

— Ну, не тревожьтесь, милорд. Да если бы кто и донес на меня Энни-пышке, я бы все объяснила за минуту и заставила бы ее пасть на колени и просить прощения за то, что заподозрила меня.

— Никогда не бывает мудро, — предостерег он ее, — быть слишком уверенной.

Но она лишь рассмеялась в ответ и сказала, что он бережет свою смелость для битв. Ему следовало бы быть больше похожим на свою любящую жену. Смелую и предприимчивую каждую минуту своей жизни.

***

Вильгельм, собиравшийся уезжать в Голландию, пришел в покои королевы для личного разговора.

— Георгу взбрело в голову, что он хочет выйти в море, — сказал он. Он фыркнул, что должно было выражать насмешку. — Георг! — сказал он. — Скоро у нас будет еще один трибунал, как над Торрингтоном.

— О, Вильгельм, что вы ему скажете?

— Я отказываюсь обсуждать с ним этот вопрос. Вы должны помешать ему.

— Вы хотите сказать, Вильгельм, что я должна запретить Георгу выходить в море?

— На вашем месте я бы постарался устроить это более дипломатично.

— Но если он хочет ехать?

— Я сказал, что он не поедет.

— Тогда я…

— Вы используете методы убеждения. Если они не сработают, вам, конечно, придется ему запретить.

— Это будет очень трудно.

— Вы — королева, — сказал Вильгельм. — В мое отсутствие вы принимаете единоличное командование.

— Вильгельм, если бы вы могли ему объяснить.

Вильгельм не ответил. Это была щекотливая задача, он согласен, а потому более подходящая для женского умения.

На одном он должен был настоять: Георг не должен выходить в море.

***

Экспедиция отбыла в Голландию, и Мария снова стала единоличной правительницей.

Ей пришла в голову мысль, что если бы Анна убедила Георга, что хочет, чтобы он был с ней, ибо она, как обычно, была беременна, он бы отказался от идеи выйти в море. Но он уже вовсю готовился, так как, прощаясь с Вильгельмом, упомянул об этом. Вильгельм ничего не ответил, а лишь попрощался, и Георг счел это за согласие. К несчастью, она была не в лучших отношениях с Анной, поэтому не могла к ней обратиться; тогда она подумала о Саре и вызвала ее к себе.

Сара была поражена, ибо знала, что королева ее не любит и даже пыталась разрушить ее дружбу с Анной. Поэтому она была очень взволнована, когда пришло послание.

Королева была любезна.

— Прошу, садитесь, леди Мальборо. Я хочу, чтобы вы мне помогли.

— Если это в моих силах, я помогу, — сказала Сара с оттенком высокомерия.

— Я хочу, чтобы вы попросили принцессу помешать принцу выйти в море.

Сара широко раскрыла глаза.

— Мне сказать ей, что Ваше Величество не желает, чтобы он ехал?

— Я не хочу, чтобы вы упоминали меня, а чтобы убедили принцессу удержать мужа дома.

— Не упоминать принцессе, почему я это предлагаю?

— Именно об этом я и прошу.

«Вот это власть! — подумала Сара. — Королева просит ее убедить Анну. Воистину, даже ее злейшие враги признают ее влияние при дворе».

— Ваше Величество, — надменно сказала она, — я попрошу принцессу убедить мужа остаться дома.

— Благодарю вас, — сказала Мария, едва скрывая свою неприязнь.

— Но, — продолжала Сара, и голос ее торжествующе возвысился, — я не смогла бы скрыть от нее тот факт, что вы просили меня об этом.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь сделать то, о чем я прошу?

— Ваше Величество, я служу принцессе Анне. Моя честь не позволила бы мне сделать это, если бы я не могла сказать ей, что поступила так по приказу Вашего Величества.

Королева поднялась, давая понять, что аудиенция окончена.

— Можете идти, леди Мальборо.

Сара сделала быстрый реверанс.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Вы понимаете, что…

Но королева уже отвернулась.

***

Находиться в обществе этой женщины было тревожно! В ее сверкающих глазах таился яд. «Боже, если бы только был способ изгнать Сару Черчилль со двора! — подумала Мария. — Какая же я была дура, что выдала себя ей. Что она замышляет? Что она говорит Анне, когда они сидят вместе? Анна — ее рабыня, ее творение. Неужели Анна не видит, как эта женщина ее использует? Она способна на все. Чего она хочет? Видеть Анну на троне? Вот оно что, чтобы самой стать королевой по-настоящему. Она будет говорить: "Сделай то" и "Сделай это", и моя глупая сестра будет это делать».

Что за положение! При нашем дворе завелась змея, которая следит и ждет, чтобы нас уничтожить. Что она теперь предпримет? Конечно, она замышляет

Правда ли, что когда совершается такой беззаконный поступок, другие замышляют его повторить?

Теперь оставалось лишь вызвать Ноттингема. Он должен был сообщить новость Георгу. Он должен был сказать ему, что никакого морского похода для него не будет, ибо это противоречит приказам короля и королевы.

***

Сара прямиком отправилась к Анне.

— Какая наглость! О, моя дорогая миссис Морли и бедный, бедный мистер Морли!

— Дорогая миссис Фримен, расскажите мне, что случилось.

Сара рассказала.

— О, какое злодейство, какая хитрость! «Леди Мальборо, я хочу, чтобы вы убедили принцессу убедить ее мужа… и ни слова о том, что вы делаете это по моей просьбе». Что вы об этом думаете!

— Они отстраняют нас от всего. Бедный Георг, он так хотел выйти в море.

— Так ему и не позволили. Калибан хочет всю славу себе.

— И подумать только, что королева пыталась заставить вас действовать против меня.

— Это всегда было бы тщетно.

— Я знаю. Я знаю.

В покои вошел Георг с растерянным лицом ребенка, которому велели прекратить любимую игру.

— Est-il possible? — пробормотал он. — Est-il possible?

***

Мальборо не представилось случая отличиться в Голландии, и по возвращении в Англию он выразил Саре свое недовольство.

— Мы не движемся вперед, — сказал он.

— Я рада, что вы это понимаете, — парировала она. — Великие имена не делаются на топтании на месте.

— Что ж, любовь моя, будем высматривать возможности, и когда они появятся, я уверен, мы сможем ими воспользоваться.

Но Сара собиралась создавать возможности, а не ждать их.

— Не странно ли, — сказала она Анне, когда они однажды сидели вместе, — что те, кто служит этому королю и королеве, не получают вознаграждения, если им случается быть англичанами.

Анна согласилась, как всегда соглашалась с Сарой.

— Бедный мистер Морли так жаждал служить своей стране, — продолжала Сара, — но нет! Ему не позволено. — Сара умолчала о том, что он не был англичанином, и быстро продолжала: — А мистер Фримен. Я уверена, миссис Морли согласится со мной, что в этой стране нет человека, который сделал бы для нее столько, сколько мистер Фримен.

— Он великий солдат, и я знаю, вы гордитесь им, а он вами, что меня радует, ибо мне приятно видеть, что тех, кого я люблю, ценят.

— Дорогая миссис Морли, что бы я делала без вашего сочувствия? Я думала, что после его заслуг мистер Фримен получит какую-нибудь награду. Он достоин Ордена Подвязки. Но мой бедный Фримен слишком скромен, чтобы думать о таких вещах. Уверяю вас, в этом он похож на Морли. Так что мы, моя дорогая миссис Морли, должны думать за них.

— Что бы они делали без нас, думающих за них! — вздохнула Анна, улыбаясь.

— Если бы я увидела Фримена с Орденом Подвязки, я, думаю, была бы самой счастливой женщиной на свете.

Сара искоса взглянула на Анну. Сработало. По полному, румяному лицу промелькнуло заговорщицкое выражение. Анна собиралась посмотреть, что она может сделать, чтобы достать Орден Подвязки для мистера Фримена.

***

— Орден Подвязки для Мальборо! — сказал Вильгельм. — Скоро они и корону попросят.

Мария содрогнулась. Именно этого она и боялась. Было так много якобитских заговоров. Никогда не знаешь, где они вспыхнут в следующий раз, а пленники на допросах рассказывали странные истории. Она была уверена, что Мальборо нельзя доверять. Они предали Якова, а люди, предавшие однажды, предадут снова. Кошмаром Марии было то, что они поднимут мятеж и свергнут Вильгельма. Это разобьет ему сердце, если случится. Он всегда казался таким безразличным к трем коронам Англии, Шотландии и Ирландии, но это было не так. Он верил, что, обладая ими, он исполняет судьбу, которую знал с самого рождения, когда повитуха увидела три круга над его головой, что сочли пророчеством о том, что однажды он унаследует три короны.

— Анна очень хочет достать Орден Подвязки для Мальборо, — сказала Мария.

Вильгельм нахмурился.

— Они делают с ней что хотят. Они ее околдовали.

— Это та женщина.

— Чем скорее Анна избавится от Сары Черчилль, тем лучше.

— Она никогда этого не сделает.

— Да, я всегда говорил, что самая глупая женщина в Англии — это ваша сестра.

— Бедная Анна!

— Не бедная в мирских благах, только в умственных способностях, — проворчал Вильгельм. — И я с таким же успехом украшу Орденом Подвязки одну из ваших собак, как и Мальборо. Так что на этом все.

***

Но это был не конец, ибо теперь Мальборо соглашался с Сарой, что под властью Вильгельма мало чего можно достичь.

Его заслуги не были вознаграждены. Вильгельм не считал нужным с ним считаться. Очень хорошо, он покажет Вильгельму.

Во-первых, он имел большое влияние в армии. У него была привлекательная внешность и большое обаяние. Он также был первоклассным солдатом и прирожденным лидером. Поэтому его слова имели вес.

Он начал указывать, как необычно, что так много высоких постов в армии занимают иностранцы. Можно было подумать, что это иностранная армия. Конечно, король был голландцем. Вот почему милости всегда доставались голландцам, а англичан обходили стороной.

Сидни Годольфин, граф Годольфин, друг семьи Мальборо, понял, что происходит. Годольфин, блестящий государственный деятель и тори, во время революции голосовал за регентство и был отнюдь не доволен, когда Вильгельм и Мария стали королем и королевой.

Он разыскал Мальборо и, когда пригласил его на прогулку в парк, Мальборо догадался, что сейчас будет сказано нечто слишком опасное, чтобы упоминать в четырех стенах.

Годольфин сказал:

— Вы недовольны тем, как ведутся дела, и я понимаю почему.

— Я солдат, — сказал Мальборо, — и мне не нравится видеть армию в руках иностранцев.

— Это неизбежно, когда у нас король-голландец.

— Что есть, то, смею заверить, приходится терпеть.

— Если только это не изменить.

Мальборо был начеку; именно этого он и ожидал.

— Я никогда не считал, что они должны были взять корону, — продолжал Годольфин. — Будь регентство, мы могли бы достичь какого-то компромисса. Якова можно было бы заставить принять определенные условия и вернуться. На самом деле, я уверен, он бы это сделал.

— Это было бы предпочтительнее нынешнего положения.

— Я так считаю.

— Увы, слишком поздно. — В этих словах был почти

— Некоторые из друзей старого короля все еще поддерживают с ним связь.

Холодный ум Мальборо быстро взвешивал возможности. В этом деле замешаны такие люди, как Годольфин. Значит, у него были хорошие шансы на успех.

— Я часто чувствовал раскаяние, — сказал он, — из-за того, как я поступил.

— Яков был бы готов простить, если бы прощения попросили.

Они помолчали. Годольфин ждал, когда заговорит Мальборо, и когда тот заговорил, он сказал то, что от него и ожидали.

***

Политика Мальборо всегда заключалась в том, что куда бы они ни шли, принцесса Анна должна следовать за ними, ибо их судьбы были неразрывно связаны с ее.

Мальборо писал Якову, прося прощения за свою роль, намекая, что готов будет свергнуть режим, который помог установить, и уверяя Якова, что убедит его дочь Анну в том, что она была непочтительной дочерью.

Задача убеждения, конечно, легла на Сару, и Сара выполнила ее быстро. Когда у Сары был конкретный проект, она была счастлива, а это был план не по возвращению Якова, а лишь по свержению Вильгельма и Марии. Католический монарх им был не нужен, поэтому, когда голландец будет устранен, а с ним и его жена, ибо она не будет править без него, наступит очередь Анны.

Когда Сара пришла в покои своей госпожи, карты были уже разложены. Сара нетерпеливо сидела, барабаня пальцами по столу.

Она уже говорила с Анной и была уверена, что принцесса теперь готова. Она ненавидела Вильгельма, не любила Марию и была готова пожалеть, что не была лучшей дочерью. Как только она изложит свои намерения на бумаге, дело будет решено.

Карты! — с нетерпением подумала Сара. — Какое пустое занятие, когда вокруг кипит настоящая жизнь! Не то чтобы Сара не любила карточную игру. Это было ее любимое развлечение, ибо к книгам у нее никогда не хватало терпения. «Прошу, не говорите мне о книгах, — была ее излюбленная фраза. — Я знаю только мужчин и карты». Ей и в голову не приходило, что, загляни она в книги, то могла бы извлечь бесценные уроки; она могла бы увидеть себя в отношениях с другими, но Сара на это была неспособна — в этом и заключался ее главный недостаток. Она видела себя лишь великаном в мире пигмеев, и, как часто опасался Джон, это могло стать причиной ее падения.

Она играла с небрежной отрешенностью, которая не ускользнула от леди Фицхардинг, успевшей очень хорошо узнать Сару. Когда она играла так, ее мысли были заняты другим, и было ясно, что она хочет остаться наедине с принцессой Анной.

Сара крупно проиграла и, что было необычно, никого не обвинила; и очень скоро она ухитрилась остаться с Анной наедине.

В таких случаях Барбара всегда старалась быть в курсе того, что происходит между Анной и Сарой. Она была обязана этим Элизабет.

— О, эти утомительные женщины! — воскликнула Сара своим звонким голосом. — Я думала, игра никогда не кончится.

— Игра была хороша, а вы, моя дорогая миссис Фримен, играли очень плохо.

— Знаю. Мои мысли были заняты более важными делами.

— О? — сказала Анна, и глаза ее заблестели. — Объясните же.

— Есть вести от вашего отца. Он в восторге, что вы теперь с теми, кто готов выказать ему дружбу.

— Мой бедный отец. Знаете, миссис Фримен, меня преследует тот день с самой коронации. То письмо! Быть проклятой собственным отцом. И все младенцы, которых я потеряла. И мой маленький Глостер… иногда у меня сердце замирает, когда я смотрю на него. Он такой умный мальчик, такой живой, такой блестящий… о, но, дорогая миссис Фримен, такой хрупкий.

— Знаю, знаю. Если бы вы получили прощение отца, все стало бы лучше, ибо нехорошо, когда между отцом и дочерью вражда.

— Что же мне делать, миссис Фримен?

— Что ж, я полагаю, что если бы вы написали ему письмо и сказали, как вам жаль, он был бы готов и рад забыть прошлое и снова стать друзьями.

— Как бы я этого хотела.

— Мы напишем это письмо и посмотрим, что будет. Вреда от этого не будет. А теперь… перо, бумага и за работу.

Сара засуетилась по покоям, разложила письменные принадлежности и помогла Анне сесть за стол.

— Итак… что вы думаете? Что-нибудь вроде этого: «Я давно искала безопасной возможности, дабы принести вам свои искренние и смиренные заверения в дочернем долге и покорности; и умолять вас поверить, что я искренне сокрушаюсь о несчастьях, выпавших на вашу долю, и осознаю, как и подобает, собственное горе…»

— Это чудесно.

— Что ж, записывайте.

Анна повиновалась.

Сара продолжала:

— «Что же до моего участия в этом, в чем вы можете меня упрекнуть, то, если бы желания могли вернуть прошлое, я бы давно искупила свою вину…»

Сара продолжала диктовать, Анна продолжала писать, а в смежной комнате ухо Барбары Фицхардинг прильнуло к замочной скважине, чтобы не упустить ни слова.

***

Элизабет Вильерс уложила Вильгельма на свою кровать отдохнуть, ибо сказала, что, приходя к ней, он должен хоть ненадолго забывать о своих бедах.

Она улыбнулась ему сверху вниз, и он с нежностью посмотрел на нее — на лицо, которое так многие не ценили, на эту пленительную косинку в глазах, которая и полюбилась ему с самого начала, и на ясный, живой ум, который она посвятила его интересам. Ему повезло с любовницей так же, как и с друзьями-мужчинами. Он был человеком, которого любили немногие, но эти немногие дарили ему беззаветную преданность.

Жена, любовница и друг. Он мог положиться на них всех, хотя, возможно, не на жену, ибо, при всей ее кротости, ее высокое положение и власть, которой она могла бы при желании воспользоваться, означали, что он никогда не мог быть в ней полностью уверен.

— Моя сестра сообщает тревожные вести из Кокпита, — сказала она. — Анна пишет своему отцу.

Вильгельм приподнялся на локте и уставился на нее.

— Это так. Пока никаких предложений… нет. Немного раскаяния; послушную дочь преследует мысль о том, как она обидела отца, и она просит у него прощения.

Вильгельм молчал, затем сказал:

— Эта женщина Мальборо.

Элизабет кивнула.

— Она всем диктует.

— Мальборо должен быть в курсе.

— Я в этом уверена, — сказала Элизабет. — Эта женщина постоянно поносит вас, но я не думаю, что она пошла бы на такой

— Он хороший солдат, но его честолюбие опережает его заслуги, — сказал Вильгельм. — Интересно, как далеко это зашло.

— Я думаю, Яков слишком устал для действий, а французы отказали ему в армии, необходимой для вторжения. Семья Мальборо затеяла интригу. Они не хотят возвращения Якова.

— Нет, — сказал Вильгельм, — они хотят видеть на троне Анну, чтобы Черчилли могли править страной. Анна, будучи самой глупой из женщин, этого не видит.

— Барбара уверяет, что слушать их просто тошно. Дорогая миссис Фримен и бедная глупышка миссис Морли! Анна смотрит на все это как на девичью игру, но Сара — не девочка. Она самая честолюбивая женщина при дворе, а поскольку она замужем за самым честолюбивым мужчиной, за этой парой нужно следить.

— Его можно арестовать за измену.

— Можно, — признала Элизабет, — но я уверена, вы сочтете это неразумным на данном этапе.

— На данном этапе, — согласился Вильгельм. — Однако я думаю, мы вполне можем обойтись без их услуг. Я могу выдвинуть обвинение против Мальборо. Он вел подстрекательские разговоры в армии, жалуясь, что предпочтение отдается иностранцам. Он очень любит деньги и, имея их мало, всегда ищет способы их найти. Благодаря своему положению в армии он может распоряжаться должностями. Его можно уволить за взяточничество и вымогательство.

Элизабет медленно кивнула и, наклонившись к Вильгельму, поцеловала его.

Он взял ее за запястье и сказал:

— Мне доставляет удовольствие говорить с вами об этих делах. Бывают времена, когда женский ум бывает… весьма кстати.

Элизабет была очень довольна. Соперничество между ней и Бентинком никогда не забывалось. Бентинк был предан, но его ум работал в том же направлении, что и у Вильгельма; женский взгляд был бесценен, особенно когда эта женщина была его преданной любовницей.

***

От Элизабет он направился в покои королевы. Ее фрейлины исчезли, как только он вошел. Мария подошла к нему с распростертыми объятиями, обрадованная, как всегда, когда он искал встречи с ней.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал он. — Дело срочное и касается вашей сестры.

— О, дорогой Вильгельм, я надеюсь, Анна снова не доставила вам беспокойства.

— Этого и следовало ожидать. Она — постоянное беспокойство.

— Что теперь, Вильгельм?

— Она пишет вашему отцу.

— Нет!

Он посмотрел на нее с легким презрением. Какая разница с Элизабет! Элизабет позаботилась о том, чтобы в Кокпите был шпион, который мог бы ему докладывать, а Мария, у которой было гораздо больше власти и возможностей, этого не сделала.

— На данный момент это всего лишь «пожалуйста, простите меня». Но это, конечно, лишь прелюдия. Вы, разумеется, знаете, кто за всем этим стоит.

— Неужели опять эта мерзкая женщина!

— А кто же еще?

— Я ее ненавижу. Какое высокомерие! Право же, моя сестра — дура. Как она может до такой степени забыть о своем королевском достоинстве, чтобы пресмыкаться у ног этой женщины.

Мария почувствовала укол совести. Она вдруг вспомнила смиренные письма, которые когда-то писала Фрэнсис Эпсли. Анна была не более смиренна с Сарой Черчилль. Она хорошо понимала преданность Анны Саре, ибо сама когда-то питала подобные чувства к Фрэнсис. Возможно, Фрэнсис теперь удивлялась, почему ее никогда не приглашают к королеве. Мария была полна решимости не становиться рабыней женщины, как Анна стала рабыней Сары Черчилль.

— Эти Черчилли, кажется, обладают какой-то неестественной властью над ней. Мы должны от них избавиться. Начать должны вы. Попытайтесь убедить сестру прогнать эту женщину.

— Но, Вильгельм, она никогда этого не сделает.

— Вы должны с ней поговорить. Я хочу, чтобы их не было при дворе.

— Вам достаточно лишь приказать им уехать.

Он посмотрел на нее с раздражением. Какой же она бывала тупой! Одним из самых опасных занятий семьи Мальборо в последние недели было повышение популярности Анны. Она появлялась на публике, улыбалась народу, раздавала милостыню, посещала театр, смеялась, когда смеялись люди, была одной из них.

В любом случае, из всей королевской семьи она была самой любимой; она была матерью наследника престола, и когда она появлялась с ним на публике, в совершенстве играя роль любящей матери — хотя ей и не приходилось играть эту роль, ибо она всегда была предана своим детям, — народ ей рукоплескал. Люди знали о ее ссорах с сестрой и зятем и были готовы поверить в худшее о голландце Вильгельме.

— Анна откажется. Неужели вы не видите, что на сей раз мы не можем позволить себе расстроить Анну. Она слишком популярна. Мы должны быть осторожны. Вы должны поговорить с Анной и попытаться заставить ее понять, какой вред причиняет эта женщина. Я разберусь с Мальборо, если вы разберетесь с его женой.

— Я, конечно, сделаю все, что смогу, Вильгельм, но…

— Так сделайте это… и без промедления.

***

Две сестры стояли друг против друга. Королева редко бывала в Кокпите. Она часто навещала племянника, приносила ему игрушки, а если не могла навестить, посылала узнать о его здоровье, но с его матерью она была не в лучших отношениях.

Мария с неприязнью посмотрела на сестру, которая так располнела. Сама Мария была крупной женщиной и с каждой неделей становилась все толще, но Анна опередила ее, и теперь была просто огромной.

Взгляд Марии упал на блюда со сладостями в покоях. У нее самой потекли слюнки, ибо она их очень любила, но какое же искушение — иметь их постоянно перед собой! Она предположила, что Сара Черчилль поощряет эту привычку: чем толще становилась Анна, тем ленивее она была — а следовательно, тем охотнее делала то, что ей говорили.

— Анна, — сказала она, — я хочу серьезно с тобой поговорить.

Анна проявила слабый интерес.

— В твоей свите есть одна женщина, которая, я уверена, дурно на тебя влияет. Я собираюсь посоветовать тебе подумать о том, чтобы от нее избавиться.

— Я не знаю такой женщины.

— Ты не можешь не осознавать, что Сара Черчилль пытается управлять твоей жизнью.

— Управлять моей жизнью? Как?

— Разве она не говорит тебе, что ты должна делать, и разве ты не склонна всегда это делать?

— Сара Черчилль — моя подруга… моя лучшая подруга… подруга, которой я доверяю больше всех на свете.

— Тогда мне жаль тебя.

— Я, конечно, знаю, что ты ее ненавидишь. У тебя ведь сейчас нет лучшей подруги, не так

— Я прошу тебя, потому что считаю, что без Сары Черчилль тебе будет лучше.

— Я думаю, мне должно быть позволено самой выбирать себе придворных.

— Я тебе советую.

— Я тоже могла бы тебе посоветовать.

— Не будь такой глупой, Анна. Если ты не будешь осторожна, я отниму у тебя половину твоего дохода.

— Ты не сможешь этого сделать, — возразила Анна. — Парламент проголосовал за мой доход… хотя я знаю, что вы с Вильгельмом пытались меня его лишить.

— А сколько ты позволяешь себе тратить на семью Мальборо?

— Это мое личное дело.

— Анна! Ты забываешь…

— Что ты королева? Нет. Ты мне не позволишь. Ты приходишь поговорить со мной как сестра, говоришь ты, а потом напоминаешь, что ты королева. Что ж, я — принцесса Анна, дочь нашего отца не меньше, чем ты, и наследница престола, ибо у вас с Вильгельмом нет детей — и никогда не будет. Так что я и мой маленький Глостер имеем право на некоторое уважение.

Мария прервала ее.

— Ты даешь семье Мальборо тысячу в год. Это смешно и расточительно. Почему они должны получать эти деньги? Разве им не платят за их службу… ему в армии и за его придворные обязанности… ей за ее обязанности здесь, в Кокпите? К чему эти щедрые подарки? Напомнить тебе, что твой доход должен поступать из королевской казны, и если он так велик, что ты можешь позволить себе делать щедрые подарки в тысячу в год — тем, кто их не заслуживает, — то я думаю, давно пора пересмотреть твой доход.

— Это чудовищно, — вскричала Анна, вытирая глаза. — Подумать только, что ты приходишь сюда… а я в моем нынешнем состоянии…

— Я не хочу тебя расстраивать, а лишь заставить тебя немного образумиться.

— Что, по-твоему, означает избавиться от моих лучших друзей.

— Твои друзья — это король и я.

— Я пока не видела никаких признаков вашей дружбы.

— О, ты самая неблагодарная тварь!

— Тебе ли говорить о неблагодарности?

Губы Анны сжались, ибо она вспомнила письмо, которое написала отцу. Насколько счастливее она себя чувствовала с тех пор, как написала его! Мария не просила прощения. Да и как она могла, связанная по рукам и ногам с голландцем Вильгельмом? Единственный способ для нее покаяться — это вернуться в Голландию и забрать с собой своего голландца.

Насколько приятнее было Анне: ей всего-то и нужно было, что написать покаянное письмо и продолжать жить в Кокпите, с Глостером рядом и, возможно, скоро еще одним малышом, и с дорогой Сарой, ее постоянной спутницей.

Ее постоянная спутница — вот в чем был корень проблемы.

— Сара останется со мной, — упрямо сказала она. — Никто не отнимет ее у меня.

***

Граф Мальборо, один из камер-юнкеров, прибыл в покои короля, чтобы как обычно исполнить свои обязанности.

Вильгельм, без парика, в постели, представлял собой не самое красивое зрелище, но все его слуги к этому уже привыкли.

Церемония никогда не была особенно приятной. Карл II превращал ее в очень веселое событие, с его остротами и шутками, и остроумие короля стоило того, чтобы его послушать. Церемония утреннего туалета Якова не была забавной, но была исполнена достоинства, и велись разговоры, хотя они почти всегда сводились к лошадям и женщинам. У Вильгельма все проходило в молчании и было лишь мрачным процессом одевания короля.

Обязанностью Мальборо было надеть на Вильгельма рубашку. Он сделал это как обычно, и если король смотрел на него так, будто его не существовало, в этом не было ничего необычного.

Исполнив свой долг, Мальборо уже покидал покои, когда к нему подошел лорд Ноттингем.

— Милорд Мальборо, пару слов.

Мальборо и несколько придворных остановились, чтобы послушать, ибо в тоне Ноттингема было нечто серьезное, даже зловещее.

— Король просил меня сообщить вам, что он более не нуждается в ваших услугах.

— Что!

Ноттингем кивнул.

— Все ваши должности должны быть проданы или переданы, ибо ни король, ни королева не желают видеть вас при дворе.

Мальборо был ошеломлен. Это могло означать разоблачение. Тогда почему не тюрьма? Увольнение. Изгнание. Как он мог продолжать свои замыслы, если ему запрещен доступ ко двору?

На него были устремлены любопытные взгляды. Он должен был взять себя в руки. Он расправил плечи, улыбнулся и быстро пошел своей дорогой.

***

По всему двору поползли сплетни. В чем грех Мальборо? Какой позор! Сказать ему так, при стольких свидетелях! И после его кампании в Ирландии! Да если бы Мальборо не покинул Якова тогда, Вильгельму не пришлось бы так легко.

Распространился слух, что его обвиняют во взяточничестве. Что ж, это была правда. Но если всех, кто брал взятки, выгонят со двора, там мало кто останется.

А, вот она, настоящая причина. Он сеял смуту в армии, жалуясь на привилегии, данные голландцам и отнятые у англичан.

Голландцу Вильгельму это не понравилось.

Так… вот и конец Мальборо.

***

Сара разрывалась между горем и яростью. Чтобы такое случилось с ее Джоном, с самым блестящим полководцем в армии, — немыслимо! Если она когда-либо не любила Вильгельма и Марию, то теперь она их ненавидела. Презрела! Прокляла! И она была полна решимости заставить их заплатить за это сполна.

Она немедленно отправилась к мужу.

Он обнял ее и попытался успокоить, ибо никогда не видел ее в такой ярости и возбуждении.

— Дорогая моя, успокойся, — умолял он.

— Успокоиться! Когда тебя оскорбили… эта чудовищная горилла, этот выкидыш! Как он посмел!

— Он узнал, что я пишу Якову.

— Нет!

— Я так думаю.

— Он не сказал…

— Нет, он слишком умен. Он знает, что если бы это стало известно, полстраны восстало бы за меня. Они не хотят его здесь видеть.

— И хорошо бы, если бы восстали.

— Нет, Сара. Вернуть Якова… и принца Уэльского? О чем ты думаешь?

— Этого, конечно, не следует делать.

— Нет. Помни об этом, дорогая моя, и успокойся.

— Они хотят выжить и меня тоже.

Он кивнул.

— Они не будут

— Но я остаюсь в Кокпите.

— Боюсь, они этого не позволят.

— Посмотрим. Посмотрим.

Ему не оставалось ничего другого, как удалиться в Сент-Олбанс.

— Ненадолго, — свирепо сказала Сара.

***

Она отправилась к Анне за утешением, и это был один из тех редких случаев, когда Анна видела, как Сара плачет.

— Моя дорогая, дорогая миссис Фримен, — воскликнула Анна, и слезы потекли по ее пухлым красным щекам. — Умоляю вас, не плачьте так. Вы меня огорчаете. Я не могу видеть мою гордую миссис Фримен в таком состоянии.

— Я думаю о том, что он сделал. Если бы не он, их бы здесь не было. Он мог им помешать. Он помог усмирить Ирландию, он храбро сражался за них, и вот как они его вознаграждают. Отстранен от двора! Изгнан… и все по сфабрикованным обвинениям!

— Нельзя позволить им этого сделать, — бессильно проговорила Анна.

— Они уже это сделали, и более того, они только начали. Ты знаешь, что они сделают дальше. Они нас разлучат.

Анна внезапно рассвирепела.

— Никогда! — вскричала она.

Она обняла Сару и прижалась к ней.

***

Сара тихо оставалась в Кокпите, Мальборо был в Сент-Олбансе, и прошло три недели.

Шестого февраля, в день рождения Анны, ее пригласили в Кенсингтонский дворец на празднование.

— Я буду вас сопровождать, — объявила Сара.

— Конечно, дорогая миссис Фримен.

— Они не будут меня ждать. Они подумают, что я хочу спрятаться из-за так называемого позора моего мужа. Я покажу им, что ничто из того, что он когда-либо делал, не заставляет меня стыдиться. Я им горжусь. Удивляюсь, что они не запретили мне появляться при дворе, но пока они этого не сделали.

— Они знают, что я никогда не поеду без вас, — сказала Анна.

— Дорогая миссис Морли. Мое единственное утешение в беде.

— Дорожайшая миссис Фримен, на что же друзья, как не утешать друг друга в несчастье?

Они вместе покинули Кокпит, и когда карета принцессы проезжала мимо, народ приветствовал ее, но удивление людей было очевидным, когда они увидели, что ее сопровождает Сара Черчилль; весь город знал о позоре Мальборо и считал, что это положит конец его честолюбивым планам. Поэтому было странно видеть жену Мальборо в карете принцессы.

Когда они прибыли во дворец, их встретило еще большее удивление.

«Неужели жена Мальборо сошла с ума?» — шептались придворные. «Как ее могли принять при дворе, когда ее муж в опале?»

Сара прекрасно осознавала, какой переполох она вызвала; она шла на шаг позади принцессы Анны, высоко подняв голову, с презрением во взгляде, через королевские покои, где даже сейчас еще чувствовался слабый запах свежей краски, в парадные апартаменты, так любовно спроектированные Вильгельмом и оберегаемые Марией, туда, где ждали король и королева.

Анна сделала реверанс, Сара тоже, и когда Мария увидела последнюю, она едва смогла сдержать вздох ужаса и изумления.

Мария отвела сестру в сторону и холодно заговорила с ней. Сару она проигнорировала.

Многие попытались бы затеряться в толпе, но не Сара; казалось, она выставляла напоказ свое присутствие в королевских покоях, словно говоря: «Вы можете меня не хотеть, но я здесь и здесь останусь».

***

На следующий день принцессе Анне было доставлено письмо от королевы.

Надеюсь, вы отдадите мне должное и поверите, что я с величайшей неохотой сообщаю вам сейчас, что после случившегося леди Мальборо весьма неуместно оставаться с вами, поскольку это дает ее мужу справедливый предлог бывать там, где ему не следует. Я полагала, что могла бы ожидать, что вы сами заговорите со мной об этом; и король, и я, веря в это, так долго медлили. Но, видя, что вы далеки от этого и даже привезли леди Мальборо сюда вчера вечером, мы решили более не откладывать и сказать вам, что она не должна оставаться, и у меня есть все мыслимые основания считать ваш приезд с ней самым странным поступком, какой когда-либо совершался. И никакая моя доброта к вам (которая всегда готова истолковать все ваши поступки наилучшим образом) в любое другое время не помешала бы мне указать вам на это в тот же миг, но я учла ваше положение, и это заставило меня сдержаться и не подать вида тогда… Я говорю вам прямо, что леди Мальборо не может оставаться с вами при тех обстоятельствах, в которых находится ее супруг.

Сара, которая была с Анной, когда та читала это письмо, выхватила его у принцессы и дала волю своей ярости.

— Вы видите, как они с вами обращаются! Кто бы поверил, что вы наследница этой короны, когда с вами обращаются как со служанкой!

— Сара, нас не разлучат.

— Пока вы меня не уволите, я никогда не уйду, — был ответ Сары.

— Тогда что же мне делать?

— Вы можете написать ей и сказать, что возмущены ее недоброжелательностью и не намерены расставаться с леди Мальборо.

— Что они тогда сделают?

— Что они могут сделать? Выбирать тех, кого вы желаете иметь при себе, — ваше право.

И снова под диктовку Сары Анна написала сестре, и когда письмо дошло до Марии, та прислала приказ, чтобы леди Мальборо покинула Кокпит.

— Есть только один выход, — сказала Сара, — я должна покинуть Кокпит, так что если вы не хотите, чтобы нас разлучили, вы должны поехать со мной.

— Куда же нам ехать?

— Моя дорогая миссис Морли забывает, что она наследница престола. Найдется, клянусь, кто-нибудь, готовый предоставить ей жилье. Как насчет Сайон-хауса? Там было бы удобно. Я уверена, герцогиня Сомерсет не откажет вам в приюте, если вы попросите. Может, я распоряжусь, чтобы ей доставили письмо, пока мы будем готовиться к отъезду?

— О, дорогая миссис Фримен, вы обо всем думаете!

— Тогда пишите немедленно. Кто-то должен позаботиться о миссис Морли. Помните о ее положении, а в такие времена ей всегда нездоровится. Может случиться выкидыш. Я уверена, народ поймет, насколько жестоки ваша сестра и ее голландец, раз выгоняют вас на улицу в такое время.

Итак, Анна написала письмо, а Барбара Фицхардинг немедленно отправилась к своей сестре, чтобы сообщить, что Анна собирается переехать в Сайон-хаус вместе с Сарой.

Когда Вильгельм услышал это, он послал к герцогу Сомерсету, прося его отказать в просьбе принцессы Анны.

Будучи одним из первейших вельмож Англии, Сомерсет пришел в ярость

***

Анна вместе с Сарой и Георгом уехала в Сайон-хаус, и ответом Вильгельма было лишение их всех почестей, которыми они пользовались, включая охрану, так что, уезжая, они ехали в своей карете без сопровождения.

Народ смотрел на них: принцесса Анна, на большом сроке беременности, ее верная фрейлина рядом с ней и ее муж, держащий ее за руку, уверяющий ее в своей любви во всех их бедах.

Что голландское чудовище делает с их принцессой? — спрашивали люди. Она не была его любимицей, потому что была англичанкой, а король не жаловал англичан. Разве Мальборо не был в опале за то, что указал на это?

Анна устало улыбнулась и помахала рукой в ответ на приветствия.

— Бедная страдалица! — говорили зеваки.

***

Несколько дней спустя, когда она выехала в своей карете вместе с Сарой, экипаж остановили близ Брентфорда двое мужчин в масках.

Анна была в ужасе. С ней никогда не случалось ничего подобного.

— Что это значит? — потребовала ответа Сара.

— Это значит, леди, вы отдаете свои ценности и сохраняете жизнь… а если нет, теряете и то, и другое. Выбор за вами.

— Вы понимаете, что эта леди — принцесса Анна, а я — леди Мальборо?

— Спасибо за информацию, леди. У вас должны быть очень хорошие ценности.

Анна откинулась на обивку, ее пухлые щеки дрожали. Кучер не смел ничего предпринять. Дрожа, она сняла свои драгоценности и положила их в грязную протянутую руку; она не смела взглянуть на глаза, блестевшие за маской.

К ее досаде, Саре пришлось сделать то же самое.

Удовлетворенные, разбойники позволили им ехать дальше.

***

Принцессу Анну остановили в карете и ограбили, отняв драгоценности, некоторые из которых, по слухам, были бесценны!

Что дальше? Если бы у нее не отняли охрану, ее, конечно, не ограбили бы. Так не обращаются с королевской принцессой. Это все проделки голландца Вильгельма. Он отнял у нее защитников, и она, бедная леди, на сносях, подверглась опасности быть ограбленной — а то и убитой — на большой дороге.

Снова пошли пасквили. Популярность принцессы никогда не была так высока, а популярность короля — так низка.

***

«Мятеж повсюду», — думал Вильгельм. Как охотно народ выступал против него! Они приветствовали Анну, эту толстую, глупую тварь, у которой не было собственного ума и которая во всем подчинялась мерзкой женщине Черчилль.

Он постоянно гадал, какие вести придут из Ирландии и Шотландии. «Три короны! — думал он. — Насколько лучше было бы, если бы была одна. Ирландия и Шотландия — они не стоили хлопот».

В последние недели он слышал, что Мак-Иан из Гленко какое-то время отказывался принести присягу жить в мире под властью правительства. Вильгельм верил, что если он пообещает прощение всем, кто участвовал в мятеже, при условии, что они принесут присягу до конца прошлого года, ему удастся подавить восстание. Большинство, устав от конфликтов, присягнуло.

Вильгельм не знал, что Мак-Иан, глава клана Макдональдов, ждал до последнего дня декабря, а затем отправился в Форт-Уильям, чтобы принести присягу, но обнаружил, что там нет магистрата. Это означало, что ему пришлось ехать в Инверари, через высокогорье, в трудную погоду, и таким образом он принес присягу лишь шестого января.

Кэмпбеллы решили, что это будет хорошим способом уничтожить соперничающий клан, и, скрыв от Вильгельма тот факт, что Мак-Иан с опозданием принес присягу, заверили его, что если он прикажет свершить правосудие, они позаботятся об этом.

Вильгельм, уставший от смутьянов, полагая, что должен показать твердую руку, решил преподать урок и отдал требуемый приказ.

«Что же до Макдональдов из Гленко, то, если их можно будет четко отличить от остальных горцев, для утверждения общественного правосудия будет уместно искоренить эту шайку воров. W.R.[2]»

Капитан Кэмпбелл возрадовался, получив приказ обрушиться на мятежников, Макдональдов из Гленко, и предать мечу всех, кто моложе семидесяти лет.

Приведя свой отряд солдат в долину, он был радушно встречен Макдональдами, получил гостеприимство, как было принято в тех краях, и приглашение оставаться сколько угодно.

День или два продолжалось веселье, затем был отдан приказ; перевалы были перекрыты, чтобы никто не мог спастись, и мужчины, женщины и дети были вырезаны в том, что стало известно как резня в Гленко.

Весть о случившемся быстро донеслась на юг.

Невинные мужчины и женщины убиты по приказу голландского чудовища! Мак-Иан принес присягу, но из-за того, что опоздал на несколько дней, весь его клан был уничтожен.

«Это деяние будут помнить долго после того, как голландец Вильгельм ляжет в могилу», — роптал народ.

***

Покоя не было. Ирландия все еще не была полностью покорена; весть о резне в Гленко потрясла Британские острова, и в Шотландии многие были готовы восстать против голландца, которого винили в этой трагедии.

На континенте Яков собирал армию, и Людовик ему помогал. Его жена была беременна, и Яков разослал приглашения всем, кто должен был присутствовать при рождении того, кто стоял в линии престолонаследия. Приглашения были отправлены Марии и Анне, и всем был обещан безопасный проезд во Францию и свобода вернуться в Англию, когда они пожелают.

Разоблачение двуличия Мальборо, хотя и вызвало у Вильгельма и Марии такое беспокойство, придало мужества Якову. Он верил, что если одержит одну большую победу, многие важные люди, которые сейчас служили Вильгельму — с некоторым недовольством, — перейдут на его сторону. Мальборо был одним из них, Годольфин — другим; он верил, что Ноттингем в душе якобит, и, что самое важное, адмирал Рассел, который мог перевести на его сторону часть флота.

Здоровье Вильгельма ухудшилось, и он так часто харкал кровью, что ему стало трудно это скрывать. Мария была вне себя от беспокойства. Но когда он пришел к ней и сказал, что должен ехать в Голландию, ибо дела на континенте, казалось, приближались к развязке, она знала, что ничем не сможет его отговорить.

— Я знаю, что могу спокойно оставить правление в ваших руках, — сказал он с большей добротой, чем обычно.

— Надеюсь, я вас не разочарую, — ответила она.

Он сжал ее руку, что было почти лаской

— Одно меня радует: величайший из всех смутьянов изгнан со двора. Но как быть с женщиной? Боюсь, она опаснее мужчины.

И снова он уплыл, и Мария осталась одна править своим беспокойным королевством.

***

Вскоре после его отъезда она простудилась, но из-за множества дел не обратила на это внимания. Через несколько дней она была в бреду, и окружающие боялись, что она умирает.

В Сайон-хаусе Сара была так рада, что не могла скрыть своего удовольствия.

— Подумайте, что это будет означать, миссис Морли. Он харкал кровью перед отъездом в Голландию. Она слегла. В конце концов, Провидение не может вечно нас забывать. Зло всегда наказывается, добро вознаграждается. Вот увидите.

Но у Сары были и свои тревоги; глядя на Анну, чья беременность должна была закончиться через месяц или около того, она гадала, не в таком ли плохом состоянии та находится, как ее сестра и зять. Она была огромна. Наверняка что-то не так, раз женщина может быть такой большой. Если Анна умрет, это будет величайшим несчастьем, которое может постигнуть семью Мальборо. Сара суетилась вокруг Анны, ни на мгновение не допуская ее на сквозняк, балуя, хлопоча до такой степени, что Анна часто плакала, просто созерцая преданность своей любимой миссис Фримен.

Тем временем Марии становилось так плохо, что окружающие были уверены, что она при смерти.

Сама Мария верила в это. Она была молода, чтобы умирать — тридцать лет, — и чувствовала, что оставляет свои дела в величайшем беспорядке. Вильгельм нуждался в ней, она была уверена, гораздо больше, чем он осознавал. Она думала о нем, как он изнуряет себя работой во Фландрии, жестоко страдая от всех недугов, которые были с ним так долго, что он считал их частью своей жизни.

Бывали моменты, когда ей было так плохо, что она не понимала, где находится. Иногда ей казалось, что она снова маленькая девочка, играющая в Ричмондском дворце с дочерьми Вильерс. Сара вторгалась туда и была тенью в ее снах, тревожа ее. Самыми приятными были сны, в которых фигурировал Монмут — веселый и лихой, танцующий с ней в Гааге; и иногда лицо Монмута сменялось лицом Шрусбери. Она была подавлена, когда ее вырывали из таких снов в реальность: ее больничная постель, окруженная бедами; мятежи за границей и дома; окруженная шпионами, так что она не знала, кому можно доверять; ее собственная сестра, под влиянием этой ядовитой женщины — ее врага.

К ее собственному удивлению и удивлению всех остальных, Мария поправилась.

Она сочла это знаком. Ее пощадили, потому что у нее еще оставались дела на земле. Она поразила всех скоростью своего выздоровления.

Приходили письма от Вильгельма. Она должна была понимать, что Яков в это время собирает армию в Нормандии, и быть готовой к вторжению. Она должна быть начеку, ибо возможно, что те, кому, как ей казалось, она могла доверять, в этот самый момент действовали против нее. Если случится вторжение, он немедленно пришлет к ней Бентинка. Сам он не сможет приехать, пока не снимет осаду Намюра.

— Он не разочаруется во мне, — прошептала она.

***

Сэр Бенджамин Батерст просил аудиенции у королевы.

В разгар всех этих приготовлений, когда стук в дверь заставлял Марию вздрагивать и гадать, о какой новой беде сейчас объявят, ее сердце забилось быстрее, ибо Бенджамин Батерст был мужем Фрэнсис Эпсли, женщины, которую Мария когда-то любила больше всех на свете.

«Муж Фрэнсис… ко мне», — прошептала она, и мысли ее понеслись. «Неужели Фрэнсис умирает? Она просит меня приехать?»

Она слегка дрожала, когда вошел сэр Бенджамин.

— Добро пожаловать, сэр Бенджамин, — сказала она. — Прошу, расскажите мне о Фрэнсис.

— Она здорова, Ваше Величество.

— Ах! — Ее облегчение было очевидным.

Он сказал:

— Я принес вам это письмо.

Она схватила его, и глаза ее впились в когда-то знакомый почерк, который так много для нее значил, но это был другой почерк, который она тоже хорошо знала.

— Принцесса Анна просила меня передать это письмо в ваши руки.

Значит, он от Анны. Конечно, Анна поддерживала дружбу с Фрэнсис. В те дни Анна всегда должна была ей подражать, и раз она страстно любила Фрэнсис, Анна тоже должна была. А теперь Анна обратилась к Саре Черчилль — дружбу, которую Мария уж точно не разделяла.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я прочту его немедленно. Прошу, подождите немного. Я хочу о многом вас спросить… о дорогой Фрэнсис.

Письмо было написано детскими каракулями Анны. У нее начались схватки, и, поскольку она опасалась, что ей гораздо хуже, чем обычно, она считала, что королева должна немедленно приехать в Сайон-хаус.

Мария сложила письмо и сунула его в карман.

— Прошу, расскажите мне о вашей жене, — сказала она. — Я давно ее не видела. Она так редко бывает при дворе. Но, конечно, теперь у нее семья. Я знаю, как она, должно быть, счастлива со своими детьми.

Бенджамин сказал, что дети здоровы, и их мать в них души не чает.

— Дорогая Фрэнсис! — вздохнула Мария.

Сэр Бенджамин был удивлен, что королева заставила его говорить о Фрэнсис, ибо он знал содержание письма, которое принес.

***

— Так она не приедет, — сказала Сара. — Ее сестра может умирать, а ей и дела нет.

Барбара Фицхардинг пожала плечами.

— Это потому, что вы здесь.

— И слава богу, что есть кому присмотреть за принцессой!

— Нас здесь много, — заметила Барбара.

— Ей нужен кто-то, чья единственная забота — это она. Ей нужна привязанность, а на это способны немногие.

Барбара опустила глаза. Ей хотелось бы сказать Саре Черчилль, что той не хватает тонкости; ее громкий голос и распущенный язык никого не обманывали. Те, кто верил в ее альтруистические мотивы, должны были быть очень наивны. Но Барбара не желала с ней ссориться, ибо поведение Сары было именно тем, что нужно, чтобы все выдать. Было бы не так-то просто понять, что происходит в этом доме, если бы не ее зычные поношения.

Акушерка была с принцессой. Эти роды были дольше обычного, и Сара волновалась.

Она была у постели, когда ребенок родился.

Мальчик. Бедный, хрупкий маленький мальчик, который дышал несколько минут, а затем, как и многие его предшественники, умер.

***

Мария приехала в Сайон-хаус, ожидая, судя по полученным донесениям, найти сестру на смертном одре.

Анна сидела, обложенная подушками, и когда Мария увидела,

И все это, когда страна находилась под угрозой вторжения, а сестры не могли держаться вместе!

Мария села у кровати и сказала:

— Я ожидала увидеть вас в худшем состоянии.

— Мне было очень плохо, — вздохнула Анна.

— Вы выглядите немного уставшей, вот и все.

Анна поднесла платок к глазам.

— И я потеряла своего ребенка.

— У вас есть маленький Глостер, так что вы должны быть благодарны. Вам повезло больше, чем мне.

— Но подумайте, сколько раз я рожала… только чтобы понести утрату.

— Мы должны принимать свою судьбу. Я пришла серьезно с вами поговорить. В семьях не должно быть ссор. Времена слишком опасные. Мы должны держаться вместе. Поэтому я сделала первый шаг к прекращению нашей ссоры, приехав к вам. Вы должны сделать следующий.

— Но как? — спросила Анна.

— Вы знаете, что я имею в виду. Избавьтесь от этой женщины Мальборо.

— Я никогда не ослушивалась вас, кроме как в этом одном, — сказала Анна. — Я верю, что когда-нибудь вы поймете, как неразумно с вашей стороны просить меня отказаться от моей лучшей подруги. Я этого не сделаю.

Мария встала.

— Тогда мне больше нечего вам сказать.

Когда она ушла, Сара, которая, естественно, подслушивала, вошла в покои.

— Молодец, миссис Морли. Я вами горжусь.

— Она пришла только для того, чтобы попросить меня избавиться от вас.

— Наглость! Она беспокоится, знаете ли.

— Я так и поняла. Это из-за мыслей о вторжении.

— У Якова собрана армия в Нормандии. Если он придет, вы должны быть готовы. Он будет их ненавидеть… но будет готов простить вас. Вы должны написать ему без промедления. — Сара приблизила губы к уху принцессы. — Скажите ему, что когда он прибудет в Англию, вы немедленно отправитесь к нему.

— О, Сара, вы думаете, он скоро будет здесь?

— Нет. Но лучше быть готовой. Никогда нельзя быть уверенной.

— Как же вы во всем правы, Сара.

— Это потому, что все мое внимание отдано делам моей дорогой Морли.

ЗАГОВОР С ЦВЕТОЧНЫМ ГОРШКОМ

В то время в Англии было много людей, как простого, так и знатного происхождения, которые размышляли, как бы обратить ситуацию в свою пользу, и одним из них был человек по имени Роберт Янг.

Он сидел в Ньюгейтской тюрьме, когда ему пришла в голову идея сфабриковать заговор, который, конечно, был бы фикцией, но который могли бы использовать люди на высоких постах, чтобы избавиться от своих врагов. Он пытался продвинуть эту идею и даже преуспел в том, чтобы донести ее до самого Вильгельма, но Вильгельм отнесся к предложению с презрением и счел его слишком ничтожным, чтобы выяснять, откуда оно исходит.

Роберт Янг обманывал всю свою жизнь — он этим жил, он этим наслаждался, и если это не принесло ему большого богатства, то принесло приключения. Его величайшим талантом была подделка документов; после небольшой практики он мог скопировать подпись так, что ее невозможно было отличить от оригинала. Такой дар был бесценен для его замыслов, и он жаждал им воспользоваться. Большую часть своей юности он провел в Ирландии, хотя родился в Ланкашире. Он утверждал, что получил образование в Тринити-колледже в Дублине, и хотя у него были дипломы, подтверждающие это, его имени не было в списке выпускников. Предъявив поддельные свидетельства, он добился рукоположения в дьяконы и стал викарием в Уотерфорде. Он женился, устал от жены и совершил обряд венчания с Мэри Хатт, дочерью трактирщика, которая, любя авантюрную жизнь, была ему больше по вкусу. Он преуспел в качестве викария, совершая всевозможные незаконные действия за хорошую цену, но ему пришлось бежать, когда одна из его прихожанок забеременела.

Его арестовали за двоеженство и отправили в тюрьму, но освободили, когда он пообещал раскрыть папистский заговор. Это он и сделал, подделав подписи различных людей, которым он когда-то писал лишь для того, чтобы раздобыть образцы подписей для копирования. На грани разоблачения он приехал в Англию.

Янгу не потребовалось много времени, чтобы подделать еще несколько документов, которые, как он утверждал, были написаны архиепископом Кентерберийским. С их помощью ему удалось обмануть нескольких священнослужителей, жить за их счет и вымогать у них деньги, пока его не разоблачили; в Бери он и Мэри Хатт были заключены в тюрьму.

Находясь в заключении, он написал архиепископу Кентерберийскому, уверяя, что с ним дурно обошлись, и излагая длинную вымышленную историю своего ирландского происхождения, прося о помощи и обещая взамен раскрыть заговоры против государства. Архиепископ проигнорировал это, и, выйдя из тюрьмы в Бери, Янг подделал подпись архиепископа и провернул в Англии тот же трюк, что и в Ирландии, посещая богатых священнослужителей, говоря им, что он от архиепископа, и выманивая у них крупные суммы денег.

В конце концов, архиепископ узнал о мошенничестве, и Янг с Мэри Хатт снова отправились в тюрьму — на этот раз в Ньюгейт.

Не сумев вызвать интерес к заговору, который он пытался сфабриковать, Янг решил действовать в одиночку. Он верил, что если сможет раскрыть заговор с участием знаменитых людей, то не только выйдет из тюрьмы, но и получит солидное вознаграждение и возможность оказаться в компании людей, которые могут быть ему полезны — хотя бы тем, что дадут ему возможность подделать их подписи.

Величайшим скандалом того времени, даже в тюрьмах, была отставка графа Мальборо. Мальборо отличился в Ирландии и Голландии; он был видным военачальником еще до прихода Вильгельма, однако был лишен всех своих должностей и командования и жил в опале. Говорили, что он сеял недовольство в армии, жалуясь на благосклонность к иностранцам, и брал взятки. Была ли это настоящая причина? Повсюду шептались, что Мальборо — «Джек», замышляющий вернуть Якова.

«Заговор, — подумал Янг, — в который будет вовлечен Мальборо, заставит их обратить на меня внимание».

Он составил документ, который должен был представлять собой декларацию о восстановлении Якова II. У него была возможность изучить подписи людей, которых он хотел втянуть в дело, ибо он видел подпись Мальборо на военных бумагах, а подписи других — на публичных декларациях; и его знание церковных дел подсказало ему вовлечь епископа Рочестерского, который был известен своим покладистым характером и

Было забавно коротать томительные часы заключения, разрабатывая план, который должен был оказаться безупречным. Все люди, которых он намеревался втянуть, уже были под подозрением, но, конечно, именно Мальборо должен был вызвать наибольший переполох.

Этот документ нужно было подбросить в дом одного из подозреваемых, а затем привлечь к нему внимание, чтобы его там обнаружили. Но как все это провернуть из тюрьмы?

Живой ум Янга ничего так не любил, как разрабатывать запутанные и, казалось бы, невыполнимые схемы; и в поисках решения он вспомнил о недовольном заключенном по имени Стивен Блэкхед.

Блэкхед сильно пострадал у позорного столба, в результате чего часть одного его уха отсутствовала, а другое было сильно изувечено. Из-за этого увечья он ненавидел общество.

Янг начал с разговоров о его обидах — теме, которую Блэкхед всегда был готов обсуждать.

— С вами жестоко обошлись, мой друг. Общество против таких, как мы.

Блэкхед был умиротворен вниманием со стороны, казалось бы, хорошо образованного Роберта Янга, особенно когда ему позволяли говорить о своей юности, о своей бедности и обо всем, что он претерпел в бездушном мире.

Блэкхед сидел в тюрьме недолго, а Янг понятия не имел, когда освободится сам; так что Блэкхед был подходящим человеком для этого дела.

— Есть способ отомстить им, — сказал Янг. — Они худшие преступники, чем вы, дорогой мой. Вы пытаетесь добыть себе на пропитание, а они пытаются развязывать войны и сеять мятеж в стране.

— Кто? — спросил Блэкхед.

Янг сделал вид, что задумался. Затем сказал:

— Я знаю, что могу доверить вам важную тайну. Это дело государственной важности. Поклянетесь хранить молчание?

Блэкхед поклялся.

— У меня в руках оказался документ, который может привести на эшафот важных людей. — Блэкхед посмотрел недоверчиво. — Вы думаете, я сумасшедший. А что, если я вам его покажу?

— Вы покажете?

— Я доверяю вам, мой друг.

Янг достал документ из-за пазухи и показал Блэкхеду. Блэкхед не умел читать, но был впечатлен письмом.

— Видите это имя, — указал Янг. — Это Мальборо. А это видите — это Томас Спрат, епископ Рочестерский. Это архиепископ Кентерберийский, а это лорд Солсбери и лорд Корнбери.

— Все эти знаменитые люди! Но как вы это достали?

— Неважно. Мое дело — раскрывать эти заговоры и помогать правительству. Здесь говорится, что они убьют короля и королеву и вернут Якова.

— Король и королева должны об этом знать.

— Именно это я и думаю.

— Но вы могли бы отправить им.

— Думаете, они мне поверят? Я уже пытался им помочь, но я бедняк, несправедливо обвиненный. Какие у меня шансы против них?

— Для них один закон, для нас — другой. Да мне и шанса не дали…

Янг прервал его; он не хотел больше блуждать по лабиринтам обид, нанесенных Стивену Блэкхеду.

— Единственный способ вывести это на свет — подложить документ в один из их домов, а затем дать знать, что его там найдут.

— Как же попасть в один из их домов?

— Я бы попал, будь я на свободе.

— Но вы здесь, так что не можете.

— Да, но вы на следующей неделе выйдете на свободу.

— Я?

— Вы ведь хотите долю от вознаграждения, не так ли? Могу сказать, оно будет большим.

Блэкхед облизнулся и, хотя и побледнел, сказал:

— Что мне нужно будет сделать?

— Это просто. Вы пойдете в дом епископа Рочестерского, чтобы доставить письмо.

— Какое письмо?

— Не беспокойтесь об этом. Я дам вам письмо. Оно будет якобы от вашего хозяина.

— Какого хозяина?

— Какого-нибудь доктора богословия. Вы его слуга, и он послал вас доставить письмо. Когда вы туда прибудете, вам понадобится подкрепиться, и вам это предложат. Слуги проводят вас на кухню. Вы поговорите с ними, скажете, как для вас почетно быть в доме епископа; можете попросить показать, где работает епископ. Вы с благоговением прикоснетесь к его столу. «Здесь ли Его Честь пишет? Здесь ли Его Честь сидит?» — спросите вы. Вы будете им льстить. Счастливые люди — работать на великого епископа. А вы всего лишь слуга скромного священника. Затем, когда никто из них не будет смотреть, вы спрячете документ куда-нибудь… за картину… в ящик, задвинув его подальше, чтобы его не сразу нашли. Вам придется найти место, когда вы туда попадете. Все, что вам нужно сделать, — это убедиться, что он находится где-то, где епископ не найдет его в ближайшее время. Как только вы это сделаете, мы сообщим правительству, что документ находится в доме епископа и где именно. Они его найдут, и мы будем вознаграждены.

Блэкхед уставился на Янга.

— А если они не пустят меня в его комнаты?

— Тогда вы спрячете его где-нибудь еще. Я вижу, вы человек находчивый. Подумайте о вознаграждении. По моему мнению, государство вам кое-что должно.

— По моему тоже, — проворчал Блэкхед, но был озадачен.

Янг немного волновался. Хватит ли у Блэкхеда ума провернуть это дело? Он был не тем сообщником, которого он бы выбрал. Но как иначе осуществить план? Янг привык рисковать. Что ж, теперь ему предстояло рискнуть по-крупному.

***

Стивен Блэкхед прибыл в дом епископа Рочестерского в Бромли, разгоряченный и пыльный.

Можно ли его проводить к епископу, ибо у него письмо от хозяина, и ему велели передать его лично в руки епископу.

Его провели в кабинет епископа, который принял его радушно.

— Письмо для меня от вашего хозяина?

Стивен Блэкхед протянул письмо, которое дал ему Роберт Янг.

Это было изящно составленное письмо, в котором автор расточал епископу похвалы и просил его совета в деле, которое, как отмечал писавший, покажется ему пустяком, но для скромного дьякона имело немалое значение.

Епископ взглянул на подпись. Имя ему было незнакомо, но письмо пришло издалека. Ему понравился слог, а тонкая лесть привела его в доброе расположение духа.

— Я отвечу вашему хозяину, а вы тем временем подкрепитесь. Вижу, вы проделали долгий путь. — Он послал за своим дворецким и велел ему отвести гонца на кухню и накормить.

Все шло в точности так, как и говорил Роберт Янг, и Стивен воспрянул духом. Он никогда не бывал в таком великолепном доме и никогда не пробовал такой еды, какую поставил перед ним дворецкий.

— Какой величественный дом, — сказал он, ибо Янг велел ему восхищаться домом, и он

Да, дом был прекрасен, согласился дворецкий, а епископ — добрый хозяин. Служить такому человеку было удобно и спокойно.

Стивен посмотрел с тоской.

— Я никогда не бывал в таком прекрасном доме.

Дворецкий явно гордился им.

— Хотелось бы посмотреть его получше, — сказал Стивен. — Хотелось бы увидеть кабинет епископа.

— Кабинет епископа! Но он там работает.

Тут-то план и дал трещину. Как же ему подбросить документ в кабинет епископа, если епископ там работает, да еще так, чтобы дворецкий ничего не заметил?

— Епископ, — сказал дворецкий, — очень любит свои сады. Он сам сажает растения. Видите все эти цветочные горшки вдоль подоконника? В них его особые растения и всякое такое. Хотите посмотреть сады? Я мог бы вам их показать.

— Что ж, да, — растерянно ответил Стивен. Как же он подбросит бумагу в саду?

— Цветочные горшки, — сказал дворецкий. — Они повсюду. — Он показал Стивену небольшую гостиную, примыкавшую к кухням. — Многие из них стоят здесь. Нам же нужно их куда-то ставить. Не хотите ли еще кусочек пирога, пока ждете?

Стивен сказал, что хочет, и пока он ел, дворецкого позвали в кабинет к хозяину за ответом, который Стивен должен был отвезти своему господину.

— Я сейчас вернусь, — сказал дворецкий.

И Стивен остался один, но слышал голоса других слуг в каких-то хозяйственных постройках. Он знал, что это тот самый момент; он мог больше не остаться один, а как ему избавиться от документа, если никто не должен его видеть?

Он лихорадочно огляделся. Затем вспомнил о гостиной с цветочными горшками. Он быстро вошел туда, взял большой цветочный горшок, вытряхнул часть земли, сунул внутрь документ и сумел скрыть его, присыпав землей сверху. Затем он проскользнул обратно на кухню.

Когда дворецкий вернулся, он сидел за столом и ел свой пирог.

Он чувствовал себя триумфатором. Он выполнил порученное ему задание; теперь оставалось только ждать вознаграждения.

Дворецкий, как и обещал, провел его по садам, и, изображая интерес, которого не чувствовал, он возомнил себя великим заговорщиком.

Как только ему удалось уйти, он поспешил в Лондон и отправился в Ньюгейтскую тюрьму навестить заключенного Янга.

— Ну? — спросил Янг.

Блэкхед рассказал ему обо всем, что произошло, и о том, что компрометирующий документ находится в цветочном горшке в гостиной, которой, очевидно, редко пользовались.

Янг был в восторге.

— Лучше и быть не может, — сказал он.

***

Мария сидела со своим Советом, чтобы обсудить последнюю тревогу.

Заключенный из Ньюгейтской тюрьмы написал в Тайный совет, предупреждая, что у него есть доказательства заговора, зачинщиками которого являются епископ Рочестерский и граф Мальборо. Эти люди состояли в переписке с Яковом II, и в его руки попало письмо с подписями заговорщиков и предложением своих услуг Якову. Письмо сейчас находится в доме епископа Рочестерского в Бромли, и если ему позволят объяснить подробно, он предоставит всю необходимую информацию.

— Янг? — сказала королева. — Кажется, я уже слышала это имя.

— Я выяснил, Ваше Величество, что это преступник, сидит в тюрьме за подделку документов, — сообщил ей лорд Данби.

— Времена нынче опасные, — ответила королева.

Совет согласился с ней, а также с тем, что нельзя пренебрегать никакими источниками сведений, откуда бы они ни исходили.

В результате Янг смог сообщить им, что если они обыщут цветочные горшки в доме епископа, то найдут документ.

В итоге епископ был арестован, а в его дом отправили отряд для обыска, и цветочные горшки были осмотрены.

К счастью для тех, чьи имена были подделаны (ибо, будь документ обнаружен, их бы отправили на эшафот, поскольку подписи Янга были и впрямь хороши), заброшенную гостиную проглядели, и отряд уехал, не обнаружив документа.

***

Сара была с Анной в Беркли-хаусе на Пикадилли, куда они переехали из Сайон-хауса, как только Анна оправилась после последних родов, когда ей принесли весть из Сент-Олбанса, что ее младший сын, Чарльз, болен.

— Вы должны немедленно ехать к нему, дорогая миссис Фримен, — сказала Анна, — и пишите мне каждый день, чтобы я знала, что с вами происходит.

Сара пообещала и, приехав в Сент-Олбанс, обнаружила у ребенка сильный жар и немедленно бросила все свои силы на уход за ним.

Было приятно быть дома с семьей, но не по такой причине, как она сказала мужу.

— Это нелепое положение дел должно скоро закончиться, — сказала она. — Время уходит впустую.

— В ближайшие несколько недель может случиться что угодно, — ответил Мальборо. — Грядут великие сражения на море или на суше, и они вполне могут решить судьбу великих дел.

— А Мальборо отсиживается дома… в опале!

— Что, может, и к лучшему, — мрачно сказал он. — На данном этапе трудно понять, на чьей стороне следует быть.

Сара была готова пуститься в обсуждение великих планов, но болезнь ребенка тревожила ее, и с каждым днем ему становилось хуже.

Однажды, находясь в комнате больного, она услышала стук копыт и, выглянув из окна, увидела отряд гвардейцев, приближающийся к дому.

Она позвала мужа, но он уже спускался вниз. Бросившись за ним, она успела услышать, что говорил предводитель.

Мальборо был арестован по обвинению в государственной измене, и был отдан приказ без промедления доставить его в Лондонский Тауэр.

***

Сара была в отчаянии. Она подумала о письмах, которые Мальборо писал Якову, и затрепетала. Неужели одно из них попало в руки королевы? Если так, он обречен. Но Сара была не из тех, кто верит в худшее, пока оно не случилось.

Мальборо должен быть освобожден из Тауэра. Его невиновность должна быть доказана.

Как?

Она должна поехать к нему. Она сможет быть с ним в его камере, убедиться, что о нем хорошо заботятся, спланировать его побег, если понадобится.

Она уже готовилась к отъезду, когда к ней подошла одна из нянек и умоляла немедленно прийти в комнату больного.

Маленькому Чарльзу стало хуже.

***

Сара, оцепенев от горя, сидела и читала письмо от принцессы Анны.

«Я всем сердцем сочувствую горю, постигшему мою дорогую миссис Фримен в потере сына, ибо слишком хорошо знаю, что значит терять дитя, но, поскольку она так хорошо знает мое сердце и то, как близко я принимаю все ее беды, я не стану более говорить на эту тему, дабы не бередить ее рану».

Анна была права. Нельзя снова предаваться скорби. Горе было

И ее собственный дорогой муж, тот, другой Джон, который в этот самый миг был узником в Тауэре.

Она должна немедленно ехать к нему. Она поселится там, чтобы быть с ним.

Нет. Не сейчас. Она навестит его, но не останется. Она вернется к принцессе Анне, ибо рядом с ней у нее будет куда больше шансов добиться его освобождения.

***

Тем временем королеву ждали отрадные вести. Флот под командованием адмирала Рассела разгромил французов при Ла-Хог в грандиозном морском сражении, длившемся пять дней и ночей. Это была полная победа. Как же Мария была рада! Вся тревога последних дней, казалось, отступила, пусть и ненадолго.

Первой ее мыслью были раненые в битве, и она отправила в Портсмут пятьдесят врачей и медикаменты; она пожертвовала тридцать семь тысяч фунтов для раздачи тем, кто участвовал в победе; она приказала звонить во все колокола по всему Лондону.

«Это все решило, — говорили повсюду. — Теперь Яков уже не вернется».

Янг, опасаясь, что бумагу, подброшенную Блэкхедом в дом епископа, так никогда и не найдут и весь заговор провалится, отправил Блэкхеда обратно в Бромли — забрать документ.

На сей раз Блэкхед явился как посланник правительства и заставил изумленных слуг позволить ему обыскать дом. Он прошел прямиком в заброшенную гостиную и нашел бумагу там, где и оставил. Он принес ее Янгу, который немедленно отправил Блэкхеда с ней к государственному секретарю.

Тем временем епископа Рочестерского допросили, как и его слуг, и он, без сомнения, держался как невиновный человек.

Блэкхед принес им документ, поэтому было решено привести и епископа, и Блэкхеда в Совет и допросить их вместе.

На такое Блэкхед не рассчитывал. Он пришел в ужас, когда его ввели в большую палату и он увидел лордов, сидевших вокруг стола. Еще больше он встревожился, когда ввели епископа.

— Этот малый пришел ко мне с письмом от своего дьякона! — воскликнул епископ.

— Так вы слуга дьякона. Его имя, пожалуйста?

Блэкхед не мог вспомнить.

— Э-э… сэр… он был очень хорошим хозяином…

— Его имя?

Блэкхед закусил губу. Хоть убей, он не мог вспомнить ни одного имени. Янг не подготовил его к этому.

— Этот малый напуган до смерти, — сказал один из лордов за столом. — Дайте ему время подумать.

Блэкхед напряг память и назвал какое-то имя и город, который знал. Это записали. Он вздохнул свободнее.

Епископ сказал:

— Нет такого дьякона. И прихода такого нет.

— Что ж, вам лучше сказать правду.

У Блэкхеда тряслись колени.

— Это не моя вина, — пролепетал он.

— А чья же тогда?

— Ну… это все Роберт Янг. Он сказал, мол, это будет просто. Эти люди устроили заговор против короля и королевы, и это единственный способ предать их суду.

— Зачем вы принесли это фальшивое письмо епископу?

— Чтобы я мог подложить туда бумагу.

— Значит, вы подложили бумагу в цветочный горшок?

Все было бесполезно. Он не мог придумать никакой истории, поэтому ему пришлось рассказать правду.

Янга привели в Совет.

— Вы знаете этого человека, Стивена Блэкхеда? — спросили его.

— Да, милорд. Он сидел со мной в тюрьме. Меня несправедливо обвинили…

— И вы использовали его в этом заговоре, чтобы обвинить епископа, милорда Мальборо и других?

— Милорд, я никогда не говорил с этим человеком об этом деле.

— Однако он, кажется, хорошо осведомлен о заговоре, который вы обещали раскрыть.

— Это все очень просто объясняется, милорд. Епископ подкупил Блэкхеда, чтобы тот рассказал эту нелепую историю.

— И все же вы сообщили нам, что это письмо находится в цветочном горшке в доме епископа?

— Это не так, милорд. Это часть заговора против меня.

Янг защищался гладко и с апломбом, который говорил о невиновности, но его рассказу не хватало достоверности. Он ведь и вправду предупредил Совет обыскать цветочные горшки, к тому же у него было уголовное прошлое.

Когда результаты дознания представили королеве, она сказала, что Янг — негодяй, и заговор против епископа явно сфабрикован им.

Она по-прежнему считала, что замешанные в деле люди симпатизируют якобитам, но в данном случае их нельзя было признать виновными.

— Отправьте Янга и Блэкхеда обратно в Ньюгейт, — приказала она, — пусть там ждут суда. Что же до Мальборо…

Она посмотрела на членов своего Совета. Ей хотелось бы оставить Мальборо в заключении, но это было бы несправедливо. Его отправили в Тауэр за участие в этом заговоре, а заговор оказался фикцией, сфабрикованной злодеем с уголовным прошлым.

Мальборо должен быть освобожден.

«Под залог», — таков был вердикт. Они были уверены, что Мальборо не совсем чист.

Так Мальборо был освобожден из Тауэра, но подозрение в виновности осталось на нем, и он не мог назвать себя свободным человеком.

***

Едва отзвонили колокола в честь победы при Ла-Хог, как пришла весть о поражении армии Вильгельма при Намюре.

Мария была ошеломлена.

— Такая внезапная перемена, — воскликнула она леди Дерби, — это больше, чем я могу вынести.

Она планировала пышные торжества, ибо ей и в голову не приходило, что Вильгельм может потерпеть поражение; казалось иронией судьбы, что он потерпел неудачу, а флот, действовавший под ее началом, одержал победу. В глубине души она предпочла бы, чтобы все было наоборот, просто ради удовлетворения Вильгельма, но, конечно, это было глупо. Победа при Ла-Хог имела гораздо большее значение, чем поражение при Намюре. Эта морская победа вполне могла сделать невозможным будущее вторжение.

— Но, — настаивала она, — я совершенно ошеломлена.

За этим последовали и другие дурные вести. Отступив от Намюра, где ему не удалось прорвать осаду, Вильгельм потерпел поражение при Стенкерке, но, к счастью, нанес врагу такие потери, что тот не смог в полной мере воспользоваться победой.

Более того, пришла весть о заговоре с целью убийства Вильгельма, который был чудом раскрыт вовремя. Французский офицер по имени Грандваль был схвачен англичанами и казнен, но перед смертью признался, что Яков II и его жена были причастны к этому замыслу.

Когда Мария услышала это, она, хоть и ужаснулась опасности, которой подвергся Вильгельм, не могла не испытать своего рода ликование. Ее

Часть вины, так часто угнетавшей ее, спала. Она часто говорила о деле Грандваля со своим окружением, подчеркивая роль, которую сыграл в нем ее отец.

— Когда я услышала, что тот, кого я более не смею называть отцом, дал согласие на варварское убийство моего мужа, мне было стыдно смотреть кому-либо в глаза, — заявляла она.

***

Вильгельм вернулся домой из Голландии, на сей раз не победителем, планируя через некоторое время снова вернуться на континент.

Роберт Янг предстал перед судом за лжесвидетельство, а Блэкхед пообещал дать показания против сообщника. Получив за это свободу, он тут же исчез, что привело к задержке суда.

В конце концов Янга признали виновным в заговоре и лжесвидетельстве; было доказано, что заговор был полностью сфабрикован им самим, а люди, чьи подписи он подделал, были совершенно невиновны.

Янга приговорили к тюремному заключению и позорному столбу, где он сильно пострадал от внимания толпы, прежде чем его вернули в Ньюгейт.

Мальборо все еще оставался под залогом, и ни король, ни королева не спешили даровать ему свободу. Но Мальборо не собирался мириться с таким обращением и вынес свое дело на рассмотрение Палаты лордов, заявив, что удержание залога после снятия обвинений является нарушением его привилегий.

Вильгельм, председательствовавший на заседании, весьма противился тому, чтобы Мальборо вышел сухим из воды. Он хотел пристально следить за этим человеком, ибо прекрасно знал, что тот переписывается с Яковом и, хотя и не был причастен к интриге с цветочным горшком, тем не менее был таким же предателем нынешнего режима, как и утверждал Янг.

Последовало бурное заседание, и Вильгельм, зная семью Мальборо, прекрасно представлял, как они воспользуются этим, чтобы выставить себя мучениками в глазах народа. А мученики — злейшие враги короля, и нельзя было позволить Мальборо примкнуть к их сонму.

За Мальборо следовало наблюдать, его следовало лишить милостей, но оставить на свободе.

Поэтому Вильгельм воспользовался королевской прерогативой и прекратил дело.

Итак, Мальборо вернулся к жене, но радоваться было особенно нечему.

Они потеряли все, что так кропотливо выстраивали; их сын был мертв, денег почти не осталось. Оставалось уповать лишь на щедроты Анны, чье собственное положение в то время было не из лучших.

Она жила в Беркли-хаусе, и туда же пригласила семью Мальборо.

В Кенсингтоне Марии перспективы казались тревожными. Мальборо влияют на Анну, ссора с сестрой усугубляется, народ приветствует ее и недолюбливает Вильгельма.

Народ был жесток и не стеснялся выражать свои мысли в духе того времени.

По улицам ходили пасквили и стишки, и последний из них, указывая на неудачи Вильгельма и успех при Ла-Хог, который называли триумфом Марии, гласил:

Увы, в самих верхах просчет у нас случился:

Ему б — рукодельничать, она — во Фландрии бы пригодилась.

Она надеялась, что Вильгельм никогда не услышит этот жестокий куплет. Как же ей хотелось, чтобы все видели его таким, каким видела она! Но это было невозможно. Он не шел ни на какие уступки. Он был дружелюбен лишь со своими близкими друзьями… такими как Бентинк, а теперь и Кеппел, и Элизабет Вильерс.

Мария с горечью думала об этом ближнем круге, в который даже ей был закрыт доступ.

Но она не станет зацикливаться на этом. Она должна продолжать видеть в Вильгельме героя, которого сама создала в своих мыслях.

СОЛДАТЫ И КОРСЕТ ЕГО ВЫСОЧЕСТВА

В последующие месяцы здоровье Марии было неважным; ее часто мучили приступы лихорадки — болезни, впервые поразившей ее еще в Голландии. К ее бедам добавлялись постоянные слухи о заговорах якобитов; Вильгельм был вынужден вернуться на континент, а это означало, что ей придется отказаться от роли королевы-консорта, которую она с радостью принимала, когда он был в Англии, и стать правящей королевой.

У нее была природная склонность к правлению; возможно, это было что-то унаследованное; ее проблески мудрости все еще поражали Парламент, ибо в присутствии Вильгельма она, как правило, не высказывала предложений и потому казалась лишь номинальной фигурой.

Она была популярна, ибо обладала природным достоинством, и, поскольку ей нравилось бывать среди народа, люди вспоминали обходительные манеры ее дяди. Она — Стюарт, говорили они себе; она выглядит как королева, ведет себя как королева; она — то, чего они ожидали от правителя.

Со своими дамами она часто выезжала из дворца, посещала ярмарки и, к восторгу торговцев, делала покупки. Она была видной фигурой — «такая крупная, что хватило бы на трех королев», — говорили о ней, но это предпочитали тощему Вильгельму. Не будь она такой крупной, она была бы необычайно красива в своем головном уборе в виде короны из трех ярусов гипюра; под ним ее волосы, зачесанные назад со лба, казались темными и блестящими. Ее платье из парчи было великолепно, с бантами из лент на плечах; бриллианты и жемчуг украшали ее шею и наряд. Королева, говорили люди, которой можно гордиться.

Но многие, конечно, благоволили принцессе Анне. Почему ей не позволено иметь друзей, каких она хочет? Разве это не доказывает ее верность — настаивать на том, чтобы оставить при себе семью Мальборо? Вот она, принцесса Анна, наследница престола, не принятая при дворе, лишенная своих привилегий.

Впрочем, такая ссора в королевской семье была интересна. Какой материал она давала для пасквилянтов! И все это время, конечно, будоражила мысль о Короле за морем.

Ходил слух, что Мария и Анна разминулись, проезжая в Гайд-парке, и Мария сделала вид, что не замечает сестру.

Что дальше!

Что до Вильгельма, то его никто не хотел. Англичане никогда не любили голландцев, и мысль о том, что у них король-голландец, была в некотором роде невыносима. Он был так мал, и видеть, как он тянет королеву под руку во время их прогулок по садам Кенсингтонского дворца, было комичным зрелищем, а потому доставляло некоторое развлечение; но они его никогда не полюбят.

О, где дни доброго короля Карла, даровавшего им мир и развлечения! Войны, войны, теперь сплошные войны — и на них приходилось платить налоги. Но чего еще ожидать, когда один король за морем, а его дочь на троне, да еще и не разговаривает с сестрой!

Над этим можно было посмеяться, а пока англичане могли смеяться, они были готовы проявлять снисхождение.

Но приветствовали они именно Марию; никто и не думал крикнуть хоть словечко в честь голландца Вильгельма.

К

Анна теперь жила в Беркли-хаусе, хотя у нее были апартаменты и в Кэмпден-хаусе, где находился двор ее сына, которому в то время было около четырех лет. Анна была преданной матерью и не выносила долгой разлуки с сыном, а потому часто бывала в Кэмпден-хаусе.

Здоровье маленького мальчика вызывало постоянное беспокойство; хотя он был чрезвычайно умен, его тело не поспевало за разумом, и придворные, любившие его, боялись, что он, как и его братья и сестры, не выживет. Но то, что один из детей Анны прожил четыре года, уже было триумфом; сама Анна постоянно тревожилась о его здоровье и говорила об этом без умолку, так что, как жаловалась Сара Джону, едва не сводила ее с ума.

Юный герцог Глостерский страдал гидроцефалией, и его голова была непропорциональна остальному телу, отчего казалось, что это тяжкая ноша, которую ему приходится носить. Он с трудом ходил, и его почти повсюду носили на руках, так что он никогда не оставался без свиты нянек и слуг. Где бы он ни находился, его высокий детский голосок слышался отовсюду — он задавал вопросы. Хотя ему было всего четыре, он хотел слышать о походах своего дяди во Фландрии и о том, из-за чего идет война. Манеры у него были как у взрослого, и хотя те, в чьи обязанности входило за ним присматривать, беспокоились о его физическом состоянии, они чрезвычайно гордились его умственными способностями.

Когда его вывозили в парки в карете, он требовал остановиться, завидев солдата, и обсуждал с ним его мундир, медали и походы, словно ветеран.

Герцог Глостерский был отнюдь не самым заурядным членом семьи.

Анна его обожала, как и Мария. Даже Вильгельму приходилось отворачиваться, чтобы скрыть улыбку при некоторых забавных выходках мальчика; и когда он посещал Кэмпден-хаус, было замечено, что он задерживается у мальчика и отвечает на его вопросы с терпением и весельем, каких никто никогда у него не видел.

Ожидалось, что этот общий интерес к юному наследнику престола мог бы сблизить сестер, но этого не произошло. Мария поставила Анне ультиматум: она не желает ее видеть, пока та не избавится от леди Мальборо. Ответом Анны было оставить леди Мальборо при себе.

Так разрыв и продолжался.

***

Каждый день герцога Глостерского возили в Кенсингтонский дворец на встречу с королевой, ибо, хотя его матери доступ ко двору был запрещен, на него это, естественно, не распространялось.

Ему был интересен Кенсингтонский дворец, где все еще шли работы, ибо он всегда радовался, наблюдая за работающими людьми, а если ему удавалось уговорить их дать ему какой-нибудь инструмент, чтобы он мог к ним присоединиться, он был очень счастлив.

Мария с нетерпением ждала его визитов и, находясь с ним, всякий раз жалела, что он не ее сын.

Миссис Пэк, квакерша, спасшая ему жизнь в младенчестве, выкормив его своей грудью, оставалась с ним, несмотря на все попытки Сары Черчилль от нее избавиться. Анна проявила в этом вопросе большое упрямство; она, очевидно, боялась, что с Глостером что-нибудь случится, если эта прямолинейная, несколько властная квакерша уедет. Сару беспокоило присутствие рядом с принцессой Анной кого-то с таким же характером, как у нее, но она понимала, что с этим придется смириться. К тому же миссис Пэк была приписана ко двору мальчика в Кэмпден-Хилл и потому, как говорила Сара, не мельтешила у нее перед носом, досаждая ей.

Миссис Пэк, вполне естественно, невзлюбила Сару так же сильно, как и Сара ее, и со своим прямолинейным здравым смыслом осуждала порядки в доме Анны. Она считала Анну дурой, чьим единственным искупающим недостатком была любовь к сыну. В ссоре сестер миссис Пэк приняла сторону королевы и в результате доносила ей любые крупицы сведений, которые, по ее мнению, могли быть важны для Марии, а та, признавая проницательность этой женщины, была очень рада иметь шпионку при дворе Глостера.

Миссис Пэк могла сообщить королеве, когда принцесса Анна, скорее всего, будет в Кэмпден-хаусе, а это означало, что Мария не поедет туда в это время, избегая тем самым неловкой встречи. Но, конечно, миссис Пэк могла предложить и другую информацию.

Анна часто занимала свои покои в Кэмпден-хаусе, ибо не выносила долгой разлуки с сыном, к большому неудовольствию миссис Пэк, которая предпочитала, чтобы хозяйство было предоставлено ей самой.

За Глостером следили с величайшей тщательностью. Еду ему присылали из Беркли-хауса, и Анна, зная собственное пристрастие к сладкому, запретила кондитерские изделия, дабы у него не развилась к ним слишком сильная тяга.

В четыре года Глостер был умен не по летам, как семилетний ребенок; его причудливые замечания восхищали Марию, и когда он навещал ее в Кенсингтонском дворце, ей нравилось водить его и показывать ему работающих людей, ибо во дворце постоянно шли перестройки и расширения.

Было таким удовольствием, среди всех тревог, провести час с ребенком. Он всегда приветствовал ее серьезно, оказывая требуемое почтение, а затем, исполнив свой долг, болтал беззаботно, без тени стеснения.

— Как сегодня поживает мой племянник? — спросила Мария.

— Моя дорогая королева, — ответил он, — обо мне слишком много заботятся. А о вас слишком много заботились, когда вы были ребенком?

— Не думаю, — ответила Мария.

— Вам повезло. «Ему нельзя много ходить». Как будто я могу! «Он перевозбудился. Ему нужно пустить кровь». Знаете, у меня на шее сзади волдырь?

— Нет. Покажи.

Он показал.

— Это все доктора. Они постоянно что-то со мной делают. — Он рассмеялся. — Они пытались нацепить на меня парик. Волдырь помешал.

— Значит, без парика, — засмеялась Мария. — Мне ты и без него больше нравишься.

— И все же, как наследник престола, я должен носить парик. Я хотел бы быть принцем Уэльским. Почему мне нельзя?

Трудный вопрос. Он ничего не знал о своем деде, которого изгнали с престола, ибо всем его окружающим было запрещено упоминать об этом. Почему ему нельзя быть принцем Уэльским? Как объяснить, что во Франции есть мальчик, которого называют принцем Уэльским? Не то чтобы его здесь таковым признавали. Но дать этот титул этому мальчику означало бы немедленно дать якобитам новый повод для недовольства.

— Ты еще молод. Всему свое время.

— Некоторые становились принцами Уэльскими, будучи младенцами.

— Я считаю, что герцог Глостерский — титул получше.

— А я нет, — сказал мальчик.

— Что ж, пойдем посмотрим на каменщиков. Тебе будет

— Это хорошо.

— Что?

— Быть каменщиком. Я хотел бы быть каменщиком.

Мария улыбнулась. В один миг — принц Уэльский, в другой — каменщик.

— Я думаю, — сказала она, — тебе нравятся эти маленькие вылазки во дворец.

— Хорошо сбежать от них всех. Там Льюис, моя гувернантка и ее муж, и мама, и еще Пэк. Они всегда рядом, следят, чтобы я не устал или не понадобились ли мне пиявки. Конечно, я бы хотел лучше ходить.

— Будешь, когда станешь старше.

— Так многого нужно ждать. Я бы хотел быть старше.

— Большинство из нас взрослеет слишком быстро.

Это заставило его задуматься. Позже он сообщит кому-нибудь, что большинство взрослеет слишком быстро — так, словно сам убедился в этом.

Но когда он смотрел на каменщиков, он снова становился ребенком, вскрикивая от удовольствия, когда один из них давал ему инструмент и показывал, как с ним работать. Склонив набок свою большую голову, с выражением глубочайшей сосредоточенности на лице, он делал, как ему велели, а затем поворачивался к Марии, и глаза его горели триумфом.

— Я хочу быть каменщиком, — сказал он.

— Ты весь из желаний.

— А вы нет?

Она промолчала, а он продолжал:

— Но ведь вы королева. Вы можете получить все, что захотите, так что вам не нужно долго желать.

Она с тоской посмотрела на него и подумала: «Будь ты моим сыном, я была бы очень счастлива».

Уходя, она сказала ему, что его ждет сюрприз.

Через несколько дней он получил набор изысканных инструментов из слоновой кости. Они стоили двадцать фунтов — большая сумма, но, по мнению Марии, стоили того, чтобы доставить ему удовольствие.

Он играл с ними несколько дней, а потом, во время одной из поездок в карете со своим валлийским слугой Льюисом Дженкинсом, увидел солдат. Он настоял на том, чтобы остановиться и посмотреть их учения, и поговорил с ними.

Тогда он понял, что больше всего на свете, больше, чем каменщиком, больше, чем принцем Уэльским, он хотел быть солдатом.

***

В Кэмпден-хаусе царил переполох. У герцога Глостерского был коклюш — сам по себе недуг несерьезный, но, учитывая хрупкое здоровье мальчика, любая болезнь вселяла ужас в его семью.

Анна, чьим величайшим достоинством была преданность семье, приехала в Кэмпден-хаус и осталась там. Сара была с ней. Миссис Пэк негодовала из-за вторжения в детскую, но ничего не могла поделать, и между ней и Сарой воцарилась молчаливая вражда.

Мария волновалась, но, зная, что Анна в детской, не могла решиться на визит и встречу лицом к лицу с сестрой, которая так ослушалась ее, оставив при себе Сару Мальборо, и, более того, в этот самый момент была с ней.

Поэтому она послала леди Дерби узнать о здоровье ребенка и доложить ей, как он себя чувствует.

— Идите прямо к миссис Пэк, — сказала Мария. — Она даст мне правдивый отчет. И постарайтесь не вступать в разговор ни с моей сестрой, ни с леди Мальборо.

Леди Дерби, сообщив слугам, что она от королевы, прошла прямо в детскую, где Анна сидела в комнате рядом с той, в которой спал Глостер. С ней была Сара.

Леди Дерби прошла мимо принцессы и Сары в детскую, где нашла миссис Пэк, в то время как Сара и Анна обменялись взглядами, прежде чем ярость Сары вырвалась наружу.

— Можно подумать, вы служанка, так она себя повела. Вы знаете, чьих это рук дело!

Анна кивнула.

— Знаю, — сказала она, — и молю вас, Сара, ничего не говорите леди Дерби, которая лишь исполняет приказ. Меня сейчас не волнует отношение сестры. Я молюсь лишь об одном — о выздоровлении моего мальчика.

В роли матери Анна обретала достоинство, которого ей не хватало в других ролях. Сара признала это и, хотя это стоило ей огромных усилий, заставила себя молчать.

В детской леди Дерби расспрашивала миссис Пэк.

— Он поправится, — заверила ее миссис Пэк. — Худшее позади. Он хочет быть солдатом, сказал мне сегодня. Хочет свою собственную роту и не хочет ждать, пока вырастет. Это хороший знак.

— Я передам Ее Величеству, и она будет довольна.

— Передайте ей также, что я не пускаю эту ворону Черчилль в свою детскую.

— Передам, — пообещала леди Дерби.

Когда она выходила, Анна и Сара сидели вместе и не обратили друг на друга внимания.

Миссис Пэк была права: герцог Глостерский начал быстро поправляться.

В честь этого события и потому что она слышала о его желании стать солдатом, Мария прислала ему игрушечную саблю, украшенную настоящими драгоценностями.

***

— Если съешь это, — говорили Глостеру, — станешь солдатом.

Глостер готов был на все, чтобы стать солдатом, — даже есть отвратительные похлебки, которые ему давали для укрепления сил.

— Если наденешь это, станешь солдатом.

Он носил все, что от него хотели.

Он выезжал на прогулки в своей карете, хотя предпочел бы остаться дома, потому что солдат должен выходить каждый день.

Он был не из тех, кто позволяет обещаниям оставаться неисполненными.

— Мама, — сказал он, — мне обещали, что я стану солдатом, а обещания нарушать нехорошо.

— Мой мальчик станет солдатом, когда подрастет.

— Мама, ему пять лет.

— Это слишком мало, чтобы быть солдатом.

— Не тогда, когда были даны обещания.

Анна посоветовалась с Георгом.

— Он добьется своего, — с нежностью сказала она. — И мы обещали ему это, чтобы он быстрее поправился.

— Надо купить ему игрушечный мушкет, пушку и мундир. Это его порадует.

Анна улыбнулась Георгу; мужа добрее нельзя было и желать. Он никогда не вмешивался в ее дела; они вместе ужинали и выпивали; он научил ее любить те же вина, что и он сам, и удовольствия стола восхищали их обоих. С Георгом не было волнений — за этим нужно было идти к Саре, — но факт оставался фактом: он был самым добрым мужем на свете и так же предан их мальчику, как и она.

Пушка, мушкет и мундир порадовали мальчика, но он сказал:

— Я герцог Глостерский и не могу быть солдатом в одиночку. Мне нужна рота. Я должен их муштровать и вести в бой. Я немедленно начинаю вербовку.

Родители переглянулись. Какого необыкновенного ребенка они произвели на свет. Он был полон энергии, несмотря на свою физическую слабость. Каким королем

Даже они были удивлены, когда увидели, как он муштрует в саду пятерых или шестерых мальчиков.

Когда они заговорили с ним об этом, он покачал головой.

— Этого недостаточно, — сказал он. — Для роты солдат нужно гораздо больше. И мне нужно больше мундиров, мушкетов и сабель для них всех, потому что без этого они не могут быть солдатами.

Естественно, им хотелось его порадовать, и было так приятно видеть его снова здоровым. Королева узнала о новом проекте, и во дворец стали прибывать мушкеты и пушки. Казалось, что служба в армии герцога Глостерского может стать хорошим началом для многих мальчиков. Так что маленькому герцогу не потребовалось много времени, чтобы сформировать свою армию, и вскоре у него было девяносто мальчиков для ежедневной муштры. У него были свои барабанщики и флейтисты — все шести-семи лет, немного старше его самого, но он был не по годам развит.

Это занимало его мысли до такой степени, что он почти ни о чем другом не мог говорить. Люди могли приходить и смотреть, как он муштрует свою армию, и они смеялись и приветствовали его.

Самым популярным членом королевской семьи был герцог Глостерский.

***

Мария была вынуждена править одна, пока Вильгельм находился на континенте, и они оба очень жалели, что Шрусбери не занимает никакой должности.

Вильгельм забрал печати государственного секретаря у Ноттингема и предложил их Шрусбери перед отъездом, но Шрусбери не принял их. Шрусбери был уязвлен, так как поддерживал Билль о трехгодичных парламентах, против которого выступал Вильгельм, чувствуя, что это урежет королевскую прерогативу. Тори, выступив против билля в Палате общин, позволили королю отказать в своем согласии, и таким образом он был отклонен. Однако Вильгельм считал, что они с Марией нуждаются в Шрусбери, и, предлагая ему пост государственного секретаря, намекнул на герцогский титул. Шрусбери, всегда готовый сослаться на плохое здоровье, удалился в деревню, выражая безразличие к предложениям короля.

Вильгельм был измучен. Его поражения на континенте угнетали его; он слышал стишки о себе и Марии, и постоянный страх, что его будут считать всего лишь ее консортом — страх, который преследовал его с самого их брака, отравляя его и наполняя недоразумениями, — вернулся.

Он считал, что ему нужен Шрусбери, и боялся, что если не свяжет его высокой должностью, Шрусбери перейдет к якобитам. Эта история с Биллем о трехгодичных парламентах была досадной, и он посоветовался с той, кто никогда не подводила, утешая его и давая здравые советы.

Элизабет проницательно кивнула. Он хотел заполучить Шрусбери, и, возможно, был способ убедить графа стать членом правительства.

— Он не проявлял никакого интереса, но когда я упомянул герцогство, в его глазах мелькнула искорка, а потом и она угасла, и он казался непреклонным.

— Хотите, я попробую посмотреть, что можно сделать?

— Дорогая моя, думаете, у вас получится?

— У него есть любовница — миссис Ланди. Она глупая женщина, но он ей предан. Возможно, удастся ее убедить. У меня есть ваше разрешение попробовать?

Он взял ее за руку.

— Я знаю, что вы абсолютно благоразумны.

— Вы всегда можете доверять мне, что я буду действовать… как вы сами… а какой комплимент может быть выше этого?

Он гадал, что бы делал без нее. К счастью, королева больше ее не упоминала. Она знала о его отношениях с ней и принимала их. Это было хорошо.

И в значительной степени это было заслугой ума Элизабет, которая никогда не раздражала королеву, никогда не навязывалась. Ее следовало бы вознаградить, но как вознаградить, не привлекая внимания к их отношениям?

Она никогда не просила наград. Несравненная женщина!

Он забыл, что у нее были свои маленькие награды. Бентинк терял расположение, хотя Вильгельм всегда будет питать к нему привязанность; Кеппел набирал силу, а Кеппел был протеже Элизабет. Они держались вместе, в то время как Бентинк был врагом, осмелившимся ее критиковать.

У Элизабет была своя власть. Этого было достаточно.

***

Было абсурдно, говорила принцесса Анна, одевать ее мальчика как ребенка. Стоило лишь взглянуть, как он муштрует своих солдат, чтобы понять, насколько он развит.

Сара зевнула. Она немного устала от одержимости Анны. Она бы сказала ей об этом, если бы не предупреждение Джона; и правда, их дела в данный момент были не блестящи. Как только этот ребенок немного подрастет, она приведет своего сына в компаньоны к нему, но не сейчас; она не хотела, чтобы ее юный Джон муштровался с этой ватагой мальчишек. Когда Глостер сможет предложить ее сыну достойную должность, он ее получит.

Принцесса Анна продолжала:

— Мы с мистером Морли говорили о нем вчера вечером…

«Еще бы вы не говорили! — подумала Сара. — О чем еще вам говорить, кроме еды и питья».

Она становилась все более нетерпеливой и находила Анну скучнее, чем когда-либо; и она часто злилась на то, как идут дела. Вильгельм харкал кровью и выглядел так, будто скоро окажется в могиле, но Мария оправлялась от своих болезней и, по сути, казалась гораздо здоровее Анны. Жизнь в это время была безумно удручающей. Но она была сдержанна — для нее; пребывание Мальборо в Тауэре произвело на нее весьма отрезвляющий эффект.

— Так что мы вызвали мистера Хьюза, чтобы он сшил ему костюм из белого камлота, а петли и пуговицы будут из серебряной нити.

— Уверена, маленький герцог будет очаровательно выглядеть в таком наряде.

«Бедный маленький уродец», — самодовольно подумала Сара, вспоминая своего красивого сына. Затем ее лицо омрачилось, когда она вспомнила маленького Чарльза, лежащего в гробу. Казалось, теперь нигде нет безопасности. Трагедия могла постигнуть Черчиллей так же, как и любую другую семью. Они были рождены для величия, она была уверена, но и у них были свои беды.

— Когда придет мистер Хьюз, я хочу отвести его к моему мальчику, потому что я хочу обсудить с ним, как будет сшита одежда.

Сара скрыла зевок и была довольно рада приходу мистера Хьюза, так как это позволило ей избавиться от Анны.

***

— Миссис Пэк, — сказал мальчик, — мне не нравится мистер Хьюз.

— Почему же? Он хороший портной.

— Мой корсет такой тугой, он мне давит.

Он выглядел несуразно со своей огромной головой и яркими, бегающими глазами, которые, казалось, должны были принадлежать подростку, а не этому хрупкому маленькому созданию.

Он потянул за корсет под жилетом.

— Корсеты всегда так давят, миссис Пэк?

— Они должны выпрямлять

— Они не вызывают у меня особой симпатии к мистеру Хьюзу, — сказал принц.

***

Портной мистер Хьюз явился в Кэмпден-хаус по приказу герцога Глостерского. Когда он вошел в холл, его чуть не сбила с ног шумная толпа маленьких мальчиков — девяносто человек. Один стоял в стороне и выкрикивал команды.

— Сюда. Тащите его сюда. Живее, воины!

— Какого… — выдохнул мистер Хьюз, когда маленькие ручонки вцепились в его руки и ноги и потащили его на пол; ибо хоть нападавшие и были малы, их было много, и они буквально облепили его.

— Вот сюда, — раздался приказ. — Сюда. Мы научим его делать жесткие корсеты.

— Помогите! — вскричал мистер Хьюз, настолько сбитый с толку, что не мог понять, что с ним происходит.

Чей-то голос произнес:

— Ваше Высочество, что это?

— Мои воины держат все под контролем, — последовал ответ.

— Это же мистер Хьюз, портной. Мистер Хьюз, что же с вами случилось?

Мистер Хьюз с благодарностью выдохнул, услышав голос своего друга и земляка-валлийца, Льюиса Дженкинса.

— Я не знаю. Эти… бесенята набросились на меня, как только я вошел в холл.

— Мы ведем его на деревянного коня, — раздался высокий голосок. — Он будет наказан за то, что делает жесткие и неудобные корсеты.

— Мистер Хьюз, — сказал Льюис Дженкинс, — вставайте, любезный. А ну, отойдите, мальчики.

— Они не принимают приказов ни от кого, кроме меня.

— Деревянный конь, мистер Хьюз, это наказание для провинившихся солдат. Не обращайте внимания. Мистер Хьюз — не из людей Вашего Высочества.

— Он делает корсеты, которые давят. Они и сейчас мне давят.

— Почему бы вам не попросить его переделать их для Вашего Высочества? Это было бы разумнее, чем игра, в которую вы играете.

Мистер Хьюз поднялся на ноги, но руки все еще тянули его за одежду. Он сказал:

— Мне жаль, что корсет слишком тугой, Ваше Высочество. Позвольте мне его переделать.

— Вы можете его переделать? — спросил герцог.

— Разумеется, Ваше Высочество. Я могу сделать так, что вы вообще не почувствуете, что на вас корсет, и сделал бы это сразу, если бы вы попросили.

— Воины… разойдись! — крикнул Глостер. — Мистер Хьюз, в мои покои, шагом… марш!

И Глостер удалился с портным, и вскоре корсет был переделан и сидел удобно.

Льюис Дженкинс посмеялся над этим случаем с другими слугами.

— Этот малыш своего добьется, — заметил он, и ему подумалось, что им повезло служить герцогу Глостерскому. Пора бы уже признать его принцем Уэльским, ибо чем больше почестей достанется ему, тем больше выиграют и они все.

КОНЕЦ ЖИЗНИ

Миссис Ланди, дочь Роберта Ланди, который был губернатором Лондондерри, где проявил себя не лучшим образом, предал Вильгельма и покинул город во время осады, — улыбнулась Элизабет Вильерс, гадая, отчего та так любезна с ней.

— Вы имеете большое влияние на милорда Шрусбери, — сказала Элизабет, — и я это прекрасно понимаю.

Миссис Ланди, тщеславная и хорошенькая женщина, рассмеялась.

— Он упрямый черт, — сказала она, — если уж что-то решил.

— А какой мужчина не таков? — спросила Элизабет. — Но иногда — нет, даже часто — можно прибегнуть к мягкому убеждению.

— Думаете, Шрусбери меня послушает?

— Если он не послушает вас, он не послушает никого.

Это польстило женщине; она вскинула голову. Без сомнения, она гордилась своей победой, ибо Шрусбери считался очаровательным мужчиной. У него был поврежденный глаз, который некоторые находили отталкивающим, но другим, казалось, это лишь добавляло ему привлекательности. Сама Элизабет знала цену небольшого несовершенства и то, как его можно превратить в достоинство.

Она должна заставить Шрусбери принять должность. Вильгельм будет так рад, если она это сделает, а ей не терпелось привязать его к себе все крепче и крепче.

— Герцогство. Это чего-то стоит, — продолжала Элизабет. «Неужели, — подразумевала она, — вы предпочли бы быть любовницей графа, а не герцога?» Будучи любовницей короля, Элизабет могла показать, что ранг возлюбленного имеет первостепенное значение.

— Кажется, его не волнуют титулы.

— В этом отношении он и так хорошо обеспечен, — добавила Элизабет. — Но я еще не встречала человека, который не был бы готов взять еще немного. Ручаюсь, вы заставите его сделать так, как вы хотите.

Миссис Ланди была совсем не уверена, что это было ее желанием, но Элизабет тонко убеждала ее, что именно так и есть.

«Что ж, — думала миссис Ланди, — государственный секретарь, герцог… это довольно приятно. И король — и королева — будут знать, что именно миссис Ланди убедила этого упрямца изменить свое решение. Тогда им следовало бы относиться к миссис Ланди с большим уважением».

— Я поговорю с ним, — сказала она.

— Я знаю, что у вас все получится, — заверила ее Элизабет.

***

Глостер страдал от лихорадки, и его мать обезумела от тревоги, пока не вспомнила, что некий мистер Сентиман готовил настойку из бренди и шафрана, которая, по его утверждению, излечивала любую лихорадку. Дядя Анны, Карл II, баловался изготовлением лекарств, и она слышала, как он рекомендовал этот рецепт. Поэтому Анна немедленно послала за мистером Сентиманом.

Смесь принесли Глостеру, который, протестуя, выпил ее. Она излечила его от лихорадки, но вызвала такое недомогание, что родители испугались, что он на пороге смерти.

Анна сидела по одну сторону его кровати, Георг — по другую.

— Он не должен умереть, — с разбитым сердцем прошептала Анна, и Георг подошел к ней и положил одну из своих пухлых рук ей на плечо. Добрый, утешающий Георг, любивший мальчика так же, как и она. Глостер слабо посмотрел с одного на другого и едва заметно улыбнулся.

— Не надо так сокрушаться, папа и мама, — сказал он. — Я скоро поправлюсь. Мне нужно муштровать воинов, которых я собираюсь предложить королю, чтобы они отправились с ним во Фландрию.

Затем он закрыл глаза и уснул.

Он был прав; ему стало лучше.

Это был славный день, когда Анна и Георг поняли, что он вне опасности.

— Его следует провозгласить принцем Уэльским, — сказала Анна.

Георг покачал головой, давая понять, что это было бы неразумно.

— Мария к нему расположена, она дает ему почти все, что он просит. Иногда мне кажется, она бы

— Нет, дорогая, только о том, что герцог Гамильтон умер.

— У него была Подвязка.

— Верно, — сказал Георг.

— Голубая лента свободна. Почему бы не для нашего мальчика?

— Она должна быть его. Почему бы и нет?

***

— Милорд Шрусбери к Вашему Величеству.

— Прошу, скажите ему, чтобы он немедленно прошел ко мне.

Как всегда в присутствии этого человека, Мария испытывала приятное волнение.

Он подошел к ней и низко поклонился. Что в нем напоминало ей юность в Голландии, когда она танцевала с Монмутом? Он ничуть не был похож на Монмута — в нем было гораздо больше достоинств. Он был серьезнее. Бедный Монмут пытался вырвать должность и поплатился за это головой, а Шрусбери проявлял удивительную робость, принимая ее.

— Надеюсь, милорд, — сказала Мария, слегка покраснев, — вы пришли сообщить мне весть, которую я желала бы услышать более всего.

— Ваши Величества были ко мне в высшей степени милостивы и любезны.

— Я знаю, что король желает, чтобы вы приняли должность. Здесь мало людей, которым он может доверять.

— Однажды я слышала, как ему сказали, что в Англии нельзя доверять никому, и он ответил: «Да, в Англии есть люди чести, но, увы, они не мои друзья».

Мария кивнула.

— В своей великой мудрости он знал, что это правда. Вы, милорд, один из тех, кому он доверял бы, и если бы я могла написать ему, что вы приняли должность, это была бы лучшая новость, какую он мог бы получить.

— Я желаю служить Вашим Величествам.

Мария издала тихий радостный вскрик и положила руку ему на локоть, но тут же, покраснев еще гуще, отдернула ее.

— Я так рада, что вы приняли это решение.

Они пристально посмотрели друг на друга. Его подозревали в симпатиях к якобитам, но он был также человеком чести. Возможно, он отказывался от должности, потому что не желал служить против короля, которому когда-то присягал на верность. Принятие должности, в случае такого человека, как Шрусбери, должно было означать, что он принял революцию, что он решил, что невозможно пытаться вернуть Якова, и будет, следовательно, работать на Вильгельма и Марию.

Вильгельм был прав. Немногие люди чести были его друзьями. Если бы они были людьми чести, они бы не так легко покинули старого короля ради нового. Вот почему Вильгельму приходилось искать друзей среди голландцев.

Но Шрусбери был человеком, которому, как они знали, можно доверять, и королева ощутила смесь облегчения, восторга и волнения.

***

Глостер готовился к визиту к королеве; он оправился от лихорадки и был, как всегда, полон жизни. В своем белом камлотовом костюме с отделкой из серебряной нити он выглядел как странный маленький человечек, и теперь он был доволен, потому что мистер Хьюз убрал почти всю жесткость из его корсета.

Мать накинула ему на плечи голубую ленту и отступила, чтобы полюбоваться.

— Но что это? — спросил он.

— Тебе не нравится?

— Солдаты такого не носят.

— О, еще как носят, если им оказана такая честь.

— Я никогда не видел солдата с голубой лентой.

— Это лента Ордена Подвязки.

— Подвязка, и носят ее там…

— У них и подвязка есть.

— А где она?

— У тебя ее пока нет. Ее должна вручить королева. Возможно, когда она увидит, как тебе идет эта голубая лента, она подарит тебе и подвязку.

Глостер не был сильно впечатлен, но всегда радовался визитам к тете; и когда он был с ней, он забыл о голубой ленте, потому что она тоже о ней не упоминала.

Мария, однако, заметила ее и поняла намек. Анна хотела, чтобы она пожаловала Орден Подвязки своему племяннику.

Она бы с удовольствием это сделала, ибо ничто не радовало ее больше, чем осыпать почестями маленького мальчика, но она уже решила, кому достанется вакантный Орден.

Герцогства было недостаточно для того, кого она так ценила, как Шрусбери; и Орден Подвязки должен был достаться ему.

***

— Так это Орден Подвязки для Шрусбери! — воскликнула Сара. — Герцогство и Орден Подвязки!

— Она знала, что я хотела Орден для моего мальчика.

— Вы можете хотеть чего угодно. Она для этого человека на все готова. Можете догадаться почему, миссис Морли.

— Вы ведь не имеете в виду…

— А что же еще? Я слышала, что она вздрагивает и краснеет каждый раз, когда он входит в комнату. Что ж, тут нечему удивляться, если вспомнить Калибана. А как насчет этой Вильерс! Естественно, королеве хочется немного развлечься.

— Как вы говорите, если вспомнить Калибана…

Они рассмеялись вместе, Анна — с некоторой горечью, потому что была в ярости, что Глостеру отказали в Ордене.

— Вы знаете, что говорит Джек Хау… — продолжала Сара.

— Прошу, расскажите.

— Вы знаете, миссис Морли, что Джека Хау уволили со службы у королевы, но он многое знал о том, что там происходило, и говорил, что если Вильгельм умрет, она дойдет до того, что выйдет замуж за Шрусбери.

— Он, говорят, красив, миссис Фримен, но этот его глаз так отталкивает.

— У Вильгельма есть Косоглазая Бетти, а вы знаете, королева считает, что у Вильгельма такой хороший вкус.

Это было так похоже на Сару — заставить ее смеяться, когда ей было так горько из-за потери Ордена для Глостера.

— О, миссис Фримен, вы в это верите?

— Верю, — сказала Сара.

Более того, она была полна решимости заставить и других в это поверить.

***

Мария гадала, ожидал ли ребенок получить Орден Подвязки; она догадывалась, что в присутствии его матери было много легкомысленной болтовни, а его ушки были чутки ко всему, что говорилось. Она боялась, что он может быть разочарован, и потому решила вместо этого сделать ему подарок.

Ей принесли красивую птицу в клетке; это был редкий вид, того же синего цвета, что и лента Ордена.

Конечно, птица должна была больше обрадовать ребенка, который не мог понять подразумеваемой чести.

Когда Глостер в следующий раз пришел к ней, она приняла его с большой нежностью, похвалила его цветущий вид и спросила, как продвигаются дела в армии. Он с восторгом рассказал ей, что его воины хорошо себя показывают, и когда они будут готовы, он намерен

Мария заверила его, что король будет в восторге.

— А теперь у меня для тебя подарок, — сказала она.

Он выглядел довольным; он был уверен, что она собирается предложить ему голубую ленту. Он столько слышал разговоров о Подвязке от своих родителей, что начал относиться к ней с благоговением и с нетерпением ждать дня, когда наденет ее поверх мундира. Всех его солдат нужно будет заранее предупредить, что это великая честь, и по этому случаю устроить особый парад.

Поэтому, когда служанка королевы внесла птицу в клетке, он был озадачен.

— Вот! — сказала Мария. — Разве это не прекрасное создание?

Глостер пристально посмотрел на птицу.

— Да, это прекрасное создание, — сказал он.

— Я знала, что тебе понравится. Насколько прекраснее, чем Орден Подвязки.

Он каменно уставился на клетку.

— Я отдам ее тебе, — сказала Мария.

Он вежливо, но отстраненно поклонился.

— Мадам, — произнес он очень отчетливо, — я не стал бы лишать Ваше Величество этого создания.

Затем, к изумлению королевы, он заговорил о других вещах.

***

Сара разговаривала с принцессой Анной, когда внезапно встала и, распахнув дверь, обнаружила миссис Пэк, стоявшую совсем близко к ней.

— Ах, миссис Пэк, я так и ожидала вас там найти!

— Правда? — сказала миссис Пэк, на мгновение смутившись.

— О да. Ваше любимое местечко. — Сара улыбнулась, а затем ее лицо стало суровым. Она с грохотом захлопнула дверь и вернулась к принцессе.

— Вот и наша шпионка, — сказала она. — Я вам и раньше говорила, миссис Морли, что ее следует подозревать.

— Хотела бы я, чтобы она уехала.

— Вы хотели бы, чтобы она уехала? Но в этом доме ваши желания — закон.

— Мой мальчик к ней привязан.

— Его не волнует ничего, кроме солдат. Дайте ему еще несколько человек для муштры и приказов, и он с радостью променяет на них миссис Пэк.

«Приказов?» — подумала Анна. Сара любила приказывать.

Она тут же отогнала эту мысль; это было так несправедливо по отношению к Саре, которая думала только о ее удобстве. Но что делать с этой миссис Пэк? Женщина шпионила для королевы. Шпионы будут всегда. Избавишься от одного — другие займут его место. Вот почему Барбара Фицхардинг осталась. Она была хорошей гувернанткой для сына Анны, хоть и докладывала обо всем своей сестре. Шпионы должны быть всегда.

— Пэк пора паковать чемоданы, — сострила Сара.

Но Анна покачала головой.

— Моему мальчику это не понравится. Помните, она его кормила. Я никогда не забуду тот день, когда она пришла в детскую. Мы с дорогим мистером Морли были убиты горем, потому что думали, что потеряем нашего мальчика.

— Моя дорогая миссис Морли, то, что Пэк была хорошей кормилицей, не означает, что ей следует позволять шпионить в вашем доме.

— Мальчик к ней привязан.

— Значит, вы ее не отпустите?

— Я не хочу принимать поспешных решений в таком вопросе.

Сара была явно рассержена, но Анна была тверда.

***

Решение приняла сама миссис Пэк. Ее разоблачили, и она догадалась, что ее польза исчерпана. Она рассказала королеве о случившемся, и Мария устроила мистера Пэка на место в Таможне, что миссис Пэк с благодарностью приняла от его имени. Затем миссис Пэк обратилась к Анне.

— Мадам, — сказала она, — я прошу разрешения удалиться, так как герцог уже слишком взрослый для няни, а я чувствую, что здоровье меня подводит.

Анна была довольна. Это давало ей возможность угодить Саре, не обидев женщину, которой она всегда будет благодарна, поэтому она назначила миссис Пэк аннуитет в сорок фунтов в год, и та уехала к мужу и семье в Дептфорд.

Правда, здоровье миссис Пэк было уже не то, что прежде, и дептфордский воздух не подходил ей так, как кенсингтонский.

Всего через несколько недель после отъезда она заболела оспой.

Герцог Глостерский, который был огорчен ее отъездом, расстроился еще больше, когда узнал, что она больна. Он хотел навестить ее, но, когда ему запретили, он каждый день посылал гонцов узнавать о ее здоровье.

Он был заметно менее оживлен, чем прежде, и слуги говорили, что между кормилицей и ребенком, которого она вскормила, существует неразрывная связь.

***

Герцог Глостерский безутешно смотрел в окно. Несколько его слуг заметили, что в тот день он был тих.

Миссис Уонли, одна из женщин при дворе, спросила его, не болен ли он.

— Нет, — ответил он и продолжал смотреть в окно.

В ребенке было что-то странное, но в то же время милое. Он был так по-взрослому умен и при этом так физически хрупок. Все в доме постоянно были начеку, опасаясь простуды, лихорадки или жара.

— Знаю я, в чем дело, — сказала миссис Уонли. — Вы скучаете по миссис Пэк. Вы сам не свой с тех пор, как она уехала.

Он не ответил, и она продолжала:

— Бедная миссис Пэк. Я всегда говорила, что дептфордский воздух не сравнить здешним, кенсингтонским. Да она и недели там не пробыла, как подхватила эту оспу. Правда, я не слышала, чтобы болезнь протекала тяжело…

Глостер медленно произнес:

— Миссис Пэк умрет завтра.

Затем он не спеша вышел из комнаты.

Миссис Уонли, глядя ему вслед, пробормотала:

— Господи, помилуй! — и пожала плечами.

Однако на следующий день она вспомнила эти слова, потому что Глостер не послал гонца в Дептфорд, как делал каждый день с тех пор, как узнал о болезни миссис Пэк.

Льюис Дженкинс, подумав, что он забыл, напомнил ему.

— Посылать бесполезно, — серьезно ответил Глостер, — потому что миссис Пэк мертва.

— Мертва! — воскликнул Льюис. — Откуда вы знаете?

— Это неважно, — ответил Глостер, — но я уверен, что она мертва.

Весь дом обсуждал этот странный случай, и Дженкинс из любопытства послал гонца в Дептфорд, чтобы узнать о состоянии здоровья миссис Пэк.

Когда гонец вернулся, несколько слуг с нетерпением ждали его.

— Миссис Пэк сегодня скончалась, — сказал он.

Они переглянулись. Маленький герцог Глостерский был странным ребенком, и это проявлялось не в одном лишь этом.

Как ни странно, теперь, когда миссис Пэк умерла, он перестал по ней горевать, и было почти так, словно ее никогда и не существовало.

Мария, услышав эту историю, была поражена странностью своего племянника, захотела узнать больше об этом происшествии и спросила его, очень ли он

Выражение его лица внезапно стало каменным. Он посмотрел тете в лицо и холодно произнес:

— Нет, мадам.

Затем, с той самой обескураживающе взрослой манерой, он заговорил о другом.

***

Вести с континента были нехороши; Марию одолевали беды. Виги бунтовали против политики Вильгельма как внутри страны, так и за ее пределами, ибо они изначально поддержали его, ожидая, что он будет исполнять их приказы, а тори, естественно, были недовольны. И зачем только, гадала Мария, люди так жаждут короны? Когда она думала о приятной жизни, которую они с Вильгельмом могли бы вести, спокойно живя в Голландии, она готова была плакать от досады. Но Вильгельм был прирожденным лидером; он никогда бы не довольствовался простой жизнью.

К собственному величайшему изумлению, она открывала в себе талант к правлению. Она была любезна со всеми, стремилась быть справедливой, редко проявляла высокомерие, и народ любил ее, несмотря на поток пасквилей, которые писали о ней и Вильгельме. Она унаследовала какое-то качество от своего дяди Карла, благодаря которому, сталкиваясь с бедой, она находила в себе силы действовать так, чтобы наилучшим образом ее предотвратить.

Это она смогла доказать, когда была со своим кабинетом министров; по случаю торжественности момента на ней были бархатные, подбитые горностаем одежды, а платье украшали драгоценности.

Поражения, которые армия потерпела на континенте, означали, что казна пуста, и ходили слухи, что страна на грани банкротства. Государственным служащим уже некоторое время не платили, и так не могло продолжаться.

Она обсуждала этот вопрос со своими министрами, когда во дворе послышались гневные голоса, и она послала одного из своих пажей вниз, чтобы выяснить, что происходит. Вскоре — в то время как крики стали ближе и угрожающе — он вернулся и доложил, что это толпа жен моряков из Уоппинга, которые пришли требовать жалованье своих мужей.

Мария заметила смятение на лицах своих министров. «Это первый бунт, — думали они. — Чем же все закончится?»

Именно тогда Мария и проявила свой особый дар.

— Спуститесь к этим женщинам, — сказала она, — и велите им выбрать из своей среды четырех представительниц; этих четверых приведут ко мне, и я лично поговорю с ними, и они расскажут мне, на что жалуются.

Ее министры были поражены.

«Понимает ли она, что внизу толпа разгневанных женщин, угрожающих разнести дворец на куски? И знает ли она, на что способна толпа, когда она возбуждена?»

Она ответила:

— У них есть жалоба, и они пришли в Уайтхолл, я полагаю, ко мне. Было бы невежливо с моей стороны отказать им в разговоре.

Она настояла, чтобы четырех женщин привели в ее приемную палату.

Когда она, в горностаях и драгоценностях, предстала перед ними, одетыми в латаную саржу, ее министры затрепетали, но она была бесстрашна.

Она выглядела такой царственной, такой величественной, такой сияющей, так похожей на их представления о королеве, что даже предводительница четверки на мгновение оробела. И когда Мария заговорила с ними прекрасным мягким голосом, в котором сразу угадывалось сочувствие, они были удивлены еще больше, что кто-то, выглядящий так роскошно, может в то же время быть добрым и отзывчивым.

— Вы беспокоитесь, потому что вашим мужьям не заплатили, и я это прекрасно понимаю. Поэтому вы пришли ко мне, и это было мудро, и я рада, что вы так поступили. Теперь расскажите мне все, что у вас на душе.

Они рассказали. Они говорили о своей бедности, о задолженностях, которые не были выплачены, и о том, как жены моряков из Уоппинга решили, что не станут мириться с таким положением дел.

Она не пыталась их прервать, а слушала серьезно, кивая головой.

Когда они закончили, она сказала:

— Я скажу вам вот что: все, что вам причитается, со временем будет выплачено. Первая выплата начнется немедленно. Я даю вам свое слово.

Наступило короткое молчание. Обещания давались и раньше. Но это была такая же женщина, как они, которая, казалось, понимала. Величественная, но добрая, она была истинной королевой, и они не верили, что такая женщина способна на обман.

— Мы верим Вашему Величеству, — сказала предводительница группы, повернувшись к своим спутницам за подтверждением. Те кивнули.

— Тогда, — сказала королева, — ведите своих подруг обратно в Уоппинг, и ведите их с миром, ибо бунты не принесут пользы никому из нас.

Четверка удалилась, доложила о случившемся своим подругам и заверила их, что королева — леди, которой можно доверять; толпа тихо разошлась, а Мария, созвав кабинет, приказала, что кто бы ни страдал, морякам должно быть заплачено.

Она заставила их увидеть мудрость этого шага и то, что, дав обещание, она должна его сдержать.

Морякам заплатили, и то, что могло стать началом катастрофы, было предотвращено.

***

Вильгельм был в Англии — довольно усталый, подавленный и нездоровый.

Мария заметила, что он все больше тянется к Кеппелу и что между ним и Бентинком разгорелось нездоровое соперничество за расположение Вильгельма. Ей было жаль, потому что Бентинк был хорошим и верным другом, и она боялась, что явное предпочтение Вильгельма к более молодому человеку оттолкнет от него Бентинка.

Она знала, что это дело рук Элизабет Вильерс, ибо Элизабет продвигала Кеппела, когда Бентинк выступил против нее, и сделала это так тонко, что подорвала дружбу, длившуюся всю жизнь. Марии было очень грустно видеть, как Вильгельм пренебрегает своим старым другом в пользу веселого юноши, и тем более потому, что это было показателем того, какую власть Элизабет Вильерс все еще имела над Вильгельмом.

Однако было приятно обнаружить, что юный Глостер способен его позабавить. Возможно, мальчик со взрослыми манерами и большой головой напоминал ему о том, каким он сам был в том возрасте, а увлеченность Глостера армией была чем-то общим для них.

Когда мальчик объявил, что в Кенсингтонских садах состоится большой парад, и пригласил короля и королеву присутствовать, уголки губ Вильгельма дрогнули в улыбке, и он сказал Марии:

— Это приглашение мы должны принять.

Мария была в восторге.

— Какой же он забавный, Вильгельм. Самый необыкновенный ребенок. Я никогда не видела такого мальчика. Если бы только его здоровье улучшилось, мы все были бы намного счастливее.

— Он определенно не похож ни на отца, ни на мать.

— Да, ни капли.

— Будь он подобно им, я бы и видеть его не хотел.

— Мне кажется, Вильгельм, в детстве ты был на него чем-то похож. Он такой смышленый и так увлечен своими солдатами. Смотреть, как

Вильгельм хмыкнул, и они вместе отправились в сады, где Глостер уже выстроил свои войска в полной готовности.

Глостер отдал честь королю и королеве и проводил их со свитой на трибуну.

— Какие у вас гвардейцы! — заметил он. — Когда-то у моей мамы тоже была гвардия. Почему теперь ее нет?

Наступило короткое молчание. У мальчика определенно была привычка задавать неудобные вопросы. Затем королева быстро сказала:

— А я, признаться, всегда рада сбежать от гвардейцев и формальностей. Скажи мне, вы собираетесь стрелять из пушки?

Глостер на секунду задумался, и Мария поняла, что он мысленно сделал пометку о ее ответе. Вероятно, позже он захочет узнать, почему она не желает обсуждать отсутствие гвардии у его матери.

Он повернулся к Вильгельму.

— С позволения короля, могу ли я выстрелить из пушки?

— Разрешение даровано, — ответил Вильгельм, и Мария снова была счастлива.

— Надеюсь, король проинспектирует мои войска, — сказал Глостер. — Я заверил их, что это будет великая честь.

К восторгу Марии, Вильгельм выразил готовность проинспектировать войска и исполнил эту роль так серьезно, словно это был настоящий военный смотр.

Глостер прошел с королем вдоль рядов мальчиков, стоявших по стойке смирно, с игрушечными мушкетами на плечах и деревянными саблями на боку. Нелепое зрелище, могли бы подумать некоторые, — мальчик с огромной головой и маленькими ножками, которые, казалось, едва его держат, отчего он словно пошатывался, и Вильгельм, сутулящийся, с огромным париком, перевешивающим его тело. Они могли бы быть отцом и сыном, подумала Мария, и как чудесно было бы, если бы так и было.

Затем выстрелили пушки; их было четыре, но четвертая дала осечку, и сработали только три. Глостер был очень удручен.

— И надо же такому случиться в день парада, когда сам король инспектирует мои войска! — простонал он. — Вот горе-то!

Вильгельм ответил, что пришлет пушку взамен той, что не сработала, и Глостер успокоился.

— Мой дорогой король, — сказал он, — вы получите обе мои роты вместе со мной, чтобы служить вам во Фландрии.

Вильгельм серьезно поблагодарил его, и, глядя на них, Мария чуть не плакала от радости, ибо никогда бы не поверила, что Вильгельм способен на такое притворство.

«Это один из самых счастливых моментов в моей жизни», — сказала она себе.

***

В мае Вильгельм готовился к отъезду во Фландрию, и Мария решила проводить его до Кентербери.

Поскольку погода не позволяла Вильгельму пересечь Ла-Манш, они решили остаться на некоторое время в Кентербери, и Мария была рада этой недолгой передышке.

Ей казалось, что впереди ее ждут лишь эти разлуки, означавшие долгие периоды тревоги, когда ей в одиночку придется нести бремя верховной власти. То, что министры восхищались ею и уважали, было некоторым утешением; и она могла опереться на Шрусбери. Но ее отношения с ним были несколько натянутыми, ибо она не могла оставаться равнодушной в его присутствии, и где-то в глубине души таилась мысль, которую она гнала от себя. Был человек, которого она могла бы полюбить. Так было с Монмутом; и если бы она полюбила одного из них, какой иной была бы ее жизнь по сравнению с той, что она делила с Вильгельмом.

Ей было тридцать три, что, в конце концов, не так уж и много, но она была угнетена грузом ответственности, и было тревожно признаваться себе, что у нее никогда не было возлюбленного.

Эти мысли подавлялись прежде, чем успевали оформиться. Обрывки разочарования и досады тонули в идеалах, требовавших, чтобы она принимала свой союз с Вильгельмом как совершенный брак.

Ей казалось, что он тянется к ней больше, чем когда-либо прежде. Неужели он восхищался тем, как она правила в его отсутствие, и тем, что ее министры это одобряли? По правде говоря, она считала, что они рады отъезду Вильгельма, ибо предпочитали служить ей. Вильгельм это понимал, и это его не радовало. «Это естественно, — поспешила она заверить себя, — ведь он мужчина, он господин, и он всегда боялся, что его будут считать всего лишь ее консортом».

Но он отвернулся от Бентинка ради Кеппела; могло ли случиться так, что он отвернется и от Элизабет Вильерс — ради жены?

Он стал менее раздражителен, обращался с ней с большим уважением, был вынужден обсуждать с ней государственные дела; и ему нравилось гулять, опираясь на ее руку, по садам Кенсингтона, говоря о планах перестройки, которые, казалось, никогда не закончатся.

Казалось, он смирился с тем, что не сможет завоевать любовь этого чуждого ему народа, и не делал для этого никаких попыток.

В тот самый день, проезжая через Кентербери, он упустил возможность расположить к себе людей. Зная, что он будет ехать этой дорогой, они собрали цветы из своих садов, чтобы украсить Хай-стрит, и несколько мальчишек из окрестностей кричали «Да здравствует король Вильгельм!», когда его карета проезжала мимо; они бежали рядом, выкрикивая приветствия.

А Вильгельм, вместо того чтобы поклониться, улыбнуться и показать свое удовольствие, смерил их хмурым взглядом.

— Довольно, — сухо сказал он.

Они отстали от кареты, сначала пав духом, но позже их уныние сменится угрюмой обидой.

Что за король! Эти мальчики помнили рассказы о королевских выездах. Добрый король Карл всегда знал, как угодить народу. Вильгельм, казалось, не понимал, что всякий раз, когда будет упоминаться его имя, эти мальчики будут вспоминать кислое лицо в окне кареты, ворчащее: «Довольно!»

Вскоре после этого они отправились в Маргейт, и там она снова попрощалась с мужем.

***

Через несколько недель после отъезда Вильгельма пришла весть о провальной экспедиции против Бреста, где было потеряно много жизней.

Сара выслушала новость молча. Еще одна неудача Вильгельма! Она считала, что приложила к этому руку, ибо слышала от Джона, что экспедиция готовится, и написала об этом своей сестре Фрэнсис, леди Тирконнелл, которая находилась во Франции с Яковом и его изгнанным двором. Если элемент внезапности был устранен, то вряд ли экспедиция могла увенчаться успехом.

«Что ж, — подумала Сара, — у меня нет причин быть благодарной этому королю или королеве».

Убедив себя, что приложила руку к этой катастрофе, она ощутила прилив огромной власти, в последнее время ее покинувшей.

Анна становилась все скучнее; она была полностью поглощена сыном, и это сближало ее с Георгом. Что до Старины Эстильпосибль, то он был еще большим занудой, чем его жена.

«Я сойду с ума, если скоро что-нибудь не случится», — подумала

***

Вильгельм вернулся в ноябре. Англичане встретили его угрюмо. Что это за король, чье сердце явно на континенте? Он потерпел много поражений, но нанес большие потери французам, и считалось, что они, возможно, будут рады заключить мир.

Вильгельм не хотел мира. Он был солдатом, и его военное искусство принесло ему обожание за границей — если не в Англии. Голландия интересовала его больше, чем Англия, и в друзья он выбирал голландцев.

По возвращении он был еще более угрюм, чем когда-либо, не находя времени ни на Марию, ни на визиты к юному Глостеру. Он был резок и не выказывал ни малейшего уважения к желаниям жены. Когда умер ее преданный друг Джон Тиллотсон, архиепископ Кентерберийский, она хотела отдать эту должность доктору Стиллингфлиту, который подходил для нее как нельзя лучше, но Вильгельм отдал ее Томасу Тенисону, хотя ранее было условлено, что она будет жаловать такие должности по своему усмотрению.

С Вильгельмом невозможно было что-либо обсуждать. Когда она пыталась, он становился отчужденным и холодным или даже саркастичным. Поэтому Мария отмахнулась от этого и покорилась его воле.

Но с наступлением зимы на нее нашло уныние. До нее часто доходили вести из дома сестры, и она знала, что злобные слухи о ней и Вильгельме рождаются именно там; и хотя врагом была Сара Черчилль, винить следовало Анну, которая держала ее при себе.

До Вильгельма дошли сведения, что провал под Брестом отчасти был вызван предательством четы Мальборо, и он был взбешен, но вместе с тем и напуган, ибо народ предпочитал видеть в Анне мученицу, и пока она поддерживала Мальборо, нападать на них было опасно.

Он вызвал Мальборо и сказал, что глубоко встревожен тем, что, по его мнению, произошло.

— Честью клянусь, — воскликнул Мальборо, — я говорил об этом лишь своей жене, и то по секрету!

— Я своей жене никогда ничего не доверяю по секрету, — пробормотал Вильгельм.

— Моя жена, должно быть, упомянула об этом своей сестре.

Вильгельм сощурился и подумал, что снес бы этому человеку голову… если бы осмелился.

Что за страна! Чего стоила эта корона? Люди, которых он хотел бы видеть на своей стороне, и Мальборо был одним из них, — все были против него. Он чувствовал усталость и жалел, что не позволил этой неблагодарной земле обратиться в папизм и сохранить своего короля.

Раздражение вызывали и постоянные мелкие уколы, как, например, при выпуске новых монет. На этих монетах должны были быть выгравированы профили Вильгельма и Марии, и, по правде говоря, с их изготовлением возникли трудности, потому что Филип Ротье, художник, работавший на корону, отказался делать это для Вильгельма и Марии, дерзко заявив, что не считает их законными королем и королевой. Однако его сын, Норберт, оказался менее щепетилен и взялся за работу.

Когда монеты были готовы, голова Вильгельма походила на голову сатира. Это было сделано намеренно и в том же духе, что и пасквили, которые распространялись ежедневно. Народ не любил голландца Вильгельма. Они не хотели паписта Якова, но и Вильгельма они тоже не хотели. Лишь Мария, он знал это, удерживала их на троне. То, чего он всегда боялся, в некотором смысле сбывалось. Одним из его ночных кошмаров было то, что Мария станет королевой Англии, а он — всего лишь ее консортом. Этого не случилось, но ему снова и снова напоминали, что его принимают лишь благодаря ей.

***

Политическая обстановка была опасной, и Вильгельм постоянно находился в Уайтхолле. Мария, страдавшая от простуды, которая никак не проходила, оставалась в Кенсингтоне, чтобы дышать более чистым воздухом. Изредка Вильгельм приезжал туда, но и тогда он все время работал и редко задерживался надолго, прежде чем его отзывали дела в Уайтхолл.

Мария была в меланхолии; она беспокоилась о здоровье Вильгельма, потому что у него снова началось кровохарканье, а астма усилилась. Из сплетен его пажей она узнала, что он много пьет — всегда голландский джин — когда бывает со своими голландскими друзьями, и хотя он никогда не выказывал признаков опьянения, он становился раздражительным. Он слишком много работал, планируя новые кампании, и никогда не отдыхал.

Однажды, когда она приводила себя в порядок, из кольца, которое он надел ей на палец в день свадьбы, выпал рубин. Из всех великолепных драгоценностей, которыми она владела, это рубиновое кольцо было для нее самым дорогим. Она часто вспоминала тот миг, когда он надел его ей на палец, ужас в ее сердце, готовые хлынуть слезы — и все потому, что она выходила замуж за Вильгельма, которого, как она уверяла себя, полюбила так сильно, как, казалось, и невозможно было кого-то полюбить.

— Рубин! — вскрикнула она, когда он упал на пол.

Ее фрейлины на четвереньках принялись его искать, и одна из них, найдя, подняла его.

— Ваше Величество прикажет вставить его обратно.

Она дрожала.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Ваше Величество носили его много лет. Камни иногда выпадают.

— Боюсь, — сказала она, — это дурное предзнаменование.

— Ваше Величество устали, — успокоила ее леди Дерби. — Позвольте мне взять кольцо и отдать, чтобы камень вставили.

Мария протянула ей кольцо, но не могла избавиться от своей меланхолии, и когда кольцо ей вернули, она не надела его. Она описала, как Вильгельм надел его ей на палец, как она всегда дорожила им больше всех других украшений, и как испугалась, когда выпал камень.

Она надела его на палец, пока писала. Затем подумала: «Я никогда не буду чувствовать, что оно в безопасности. Теперь я всегда буду бояться его потерять».

Поэтому она положила его в шкатулку вместе с запиской о нем и заперла ее.

Это дало ей чувство безопасности, словно она приняла меры предосторожности против самой судьбы.

***

Мария весь день чувствовала себя нехорошо; она плохо спала, а утром ее охватило такое дурное предчувствие, что она не стала дожидаться своих фрейлин. Вместо этого она встала и осмотрела свои руки и плечи. Казалось, она словно ожидала увидеть то, что увидела. Они были покрыты сыпью.

Она снова легла в постель и стала ждать.

Была одна болезнь, которую боялись все, ибо, хотя некоторые и выживали, в большинстве случаев она была смертельной. Если у нее оспа, у нее очень мало шансов на выздоровление. Ей было всего тридцать три, но она любила обильную пищу; привычка пить шоколад каждый вечер привела к тому, что она сильно набрала вес,

Когда к ней вошли фрейлины, она сказала:

— Не подходите ко мне, но позовите доктора Рэдклиффа.

Когда пришел доктор Рэдклифф, он сказал, что у нее корь.

Весть о том, что королева больна, быстро разнеслась по дворцу.

***

В Беркли-хаусе Сара почувствовала, словно в нее вдохнули новую жизнь. Королева больна. Корь, говорят. Но так ли это? Врачи, желая подбодрить больного и не сеять панику, иногда говорили «корь», когда имели в виду «оспу».

Если это оспа, она не выживет. Она недостаточно сильна. Она слишком толста, и к тому же недавно страдала от лихорадки. У нее нет ни единого шанса.

Великий час, возможно, близок, ибо если она умрет, оставит ли народ Вильгельма? А если нет, то настанет черед Анны.

Сара подошла к своей госпоже, лежавшей на кушетке. Она нахмурилась. Анна и сама была в плачевном состоянии; за последний год она так сильно страдала от подагры и водянки, что едва могла ходить, и ее приходилось повсюду носить. Она была огромна, а очередная беременность делала ее еще тучнее и немощнее.

— Миссис Морли слышала новости?

Анна выглядела удивленной, и, поскольку она очевидно ничего не знала, Сара не теряя времени рассказала ей.

— Рэдклифф говорит, корь, но этот человек — дурак. Судя по тому, что я слышала, это оспа.

— Оспа!

Сара нетерпеливо цокнула языком.

— Вы ведь понимаете, что это может означать, миссис Морли?

Анна выглядела встревоженной. Затем она сказала:

— Конечно. О, боже, мы должны действовать быстро.

— В данный момент мы мало что можем сделать, миссис Морли, кроме как набраться терпения.

Но Анна не слушала.

— Мой мальчик должен немедленно покинуть Кэмпден-хаус. Если в Кенсингтоне оспа, он может быть в опасности.

***

Если доктор Рэдклифф диагностировал корь, то доктор Миллингтон не мог с ним согласиться.

У королевы оспа, сказал доктор Миллингтон, и Мария поверила ему.

Она заверила их, что чувствует себя немного лучше, и в ту ночь отпустила своих фрейлин.

— Если вы мне понадобитесь, — сказала она, — я позову. Если не позову, я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Оставшись одна, она встала и, взяв шкатулки, в которых хранила свои дневники и переписку, села за стол. По ее приказу зажгли много свечей, и лист за листом она уничтожала все, что писала в своих дневниках, письма, полученные от Вильгельма во время его походов, письма от отца и Фрэнсис Эпсли; она не хотела, чтобы кто-то копался в ее жизни, ибо в своих дневниках она слишком откровенно писала о своих отношениях с другими. Она всегда собиралась уничтожить эти бумаги в последний момент; и она верила, что этот момент настал.

Она просидела так всю ночь, перечитывая письма, которые воскрешали в памяти так много событий ее жизни. Они пробуждали воспоминания о страстной молодой девушке, которая нежно любила другую женщину, прежде чем ее по государственным соображениям втиснули в брак; о браке по принуждению, который она изо всех сил старалась превратить в совершенный союз; о любви, которую она могла бы питать к двоим мужчинам, Монмуту и Шрусбери, но которая так и не была ей дана, а лишь снилась.

— Моя жизнь была похожа на череду снов, — сказала она вслух, — и никогда не было легко понять, где заканчивается мир грез и начинается реальность. А теперь уже слишком поздно это выяснять.

Она думала о Вильгельме, который с пятнадцати лет властвовал над ее жизнью. Это означало восемнадцать лет. Восемнадцать лет с Вильгельмом, и они так и не узнали друг друга. Она представила себе эти восемнадцать лет. Она видела себя танцующей с Монмутом, умоляющей Шрусбери принять должность, предлагающей ему герцогство и Орден Подвязки. И она видела Вильгельма, крадущегося по черной лестнице в покои фрейлин, чтобы быть с Элизабет Вильерс, видела его преданность Бентинку и Кеппелу.

«Возможно, — подумала она, — лучше было бы искать правду, а не создавать мечты».

Она улыбнулась пеплу. Прошлое теперь было мертво, и никто не прочтет правду через нее.

Но об одном она забыла. Вильгельм и Элизабет Вильерс! Она считала, что близка к смерти, но все думали, что первым уйдет Вильгельм. Он харкал кровью, страдал от постоянных болей, и его астма была опасна. Он мог умереть внезапно.

Она подумала о том, что он умрет с грехом прелюбодеяния на душе.

Она напишет ему, будет умолять его покаяться в своем грехе и предупредит, что есть только один способ надеяться на прощение — не грешить более.

Писать ей всегда было легко, вот почему за эту ночь пришлось так много сжечь. Теперь ее перо плавно скользило по бумаге. Она, конечно, знала о его прелюбодейной связи с Элизабет Вильерс и умоляла его не идти на смерть с этим пятном на душе, иначе, она боялась, он не будет принят на небесах. Он должен покаяться. Она умоляла его об этом. Он должен оставить эту женщину. Она сама знала о его прелюбодеянии всю их супружескую жизнь, и это причиняло ей великую боль. Он должен покаяться сейчас. Она собиралась положить это письмо в шкатулку, которую доверит архиепископу Кентерберийскому. И вместе с ним она напишет самому архиепископу, изложив содержание письма. Тогда Вильгельм должен будет обратить на это внимание. Это был единственный способ спасти его душу.

Она писала долго и страстно и вложила письмо в шкатулку, которую адресовала Томасу Тенисону, архиепископу Кентерберийскому, а на конверте написала: «Не вручать, кроме как в случае моей смерти».

Затем, измученная, она легла в постель. Утром ее состояние ухудшилось.

***

К Саре вернулась вся ее прежняя энергия. Глостер теперь был с матерью в Беркли-хаусе, и Анна постоянно наблюдала за ним, боясь, что он мог заразиться.

Он ходил по дому и задавал вопросы. Как королева? Почему она не хочет его видеть?

Мать объяснила, что она больна.

— Больнее, чем вы? — спросил он.

— Гораздо больнее, — ответила она.

Он грустно посмотрел на нее, склонив свою большую голову набок.

— Бедная мама, — сказал он. — Бедная королева!

Повсюду царило возбуждение. Слуги в Беркли-хаусе, знавшие слуг в Кенсингтонском дворце, обсуждали последние новости.

Сара не могла сдержаться; она сидела у кресла Анны и настойчиво обсуждала важность всего происходящего и возможные последствия, если Мария умрет.

— Вам следует написать ей сейчас, — советовала Сара. — Вам следует, если понадобится, увидеться с

— Мне было бы горько, если бы у меня не было шанса снова с ней подружиться. Я помню, когда мы были маленькими. Я считала ее такой замечательной. Я во всем ей подражала.

— Да, да, — сказала Сара, — но важно то, что сейчас, а не то, что в прошлом.

«Сара немного властна», — подумала Анна. Сама она чувствовала себя подавленной. Было ужасно думать, что Мария — когда-то ее дорогая Мария — может умереть. Они так долго не разговаривали, и это ее очень печалило. Она жалела, что они когда-то объединились против отца. Последний год или около того, когда она была прикована к своей кушетке, сделал ее более задумчивой.

Она напишет Марии и спросит, не увидится ли сестра с ней. Для нее самой опасности не было, так как она переболела оспой. В любом случае, она рискнула бы, чтобы увидеть Марию и снова подружиться.

Сара была довольна. Как главная придворная дама Анны, она напишет графине Дерби, изложив желания принцессы.

Пришел ответ, написанный рукой графини Дерби.

Мадам, мне приказано Королем и Королевой передать вам, что они желают, дабы вы сообщили Принцессе, что они оба благодарят ее за послание и желание приехать, но, поскольку считается необходимым обеспечить Королеве как можно больший покой, надеются, что она отложит визит. Остаюсь, мадам, покорнейшей слугой вашей светлости.

Э. Дерби.

К этому письму была приписка, которую Сара сочла многозначительной. Она гласила: «Прошу, мадам, засвидетельствуйте мое нижайшее почтение Принцессе».

— Это самая вежливая записка, какую мы получали за последнее время, — радостно сказала Сара. — И как вы думаете, что мадам Дерби имеет в виду в своей приписке?

— Она свидетельствует мне свое почтение.

— Свое почтение! Она внезапно стала очень почтительной. Почему? Я вас спрашиваю, миссис Морли. Потому что, когда Марии не станет, миссис Морли займет очень важное положение в этой стране.

Сара посмотрела на Анну, которая начала беззвучно плакать.

Но Сара была права. В последующие дни в Беркли-хаусе было много посетителей. Те, кто в последние месяцы не считал нужным замечать существование принцессы Анны, теперь желали засвидетельствовать ей свое нижайшее почтение.

Неудивительно, что Сара ликовала.

***

В покоях Глостера слуги обсуждали тему, которая была у всех на устах.

— Ну, мистер Дженкинс, я только что узнал от камердинера королевы. Это не оспа. Это всего лишь корь.

— О, возрадуемся! — воскликнул Дженкинс. — Дорогая леди, она скоро поправится.

— О, возрадуемся, — пробормотал Глостер.

— Что вы сказали, сэр? — спросил Дженкинс.

— То же, что и вы, Льюис. Вы сказали: «О, возрадуемся», но скоро вы будете говорить: «О, скорбим».

Он отошел от них своей странной походкой, ибо из-за своего недуга так и не научился ходить прямо.

Они посмотрели ему вслед, а затем со страхом переглянулись. Он был таким странным мальчиком.

***

Королева умирала. Теперь в этом не было никаких сомнений.

В ее спальне было душно, ибо слишком много людей пришло посмотреть, как она умрет.

Запах трав и мазей наполнял комнату; слышался шепот, молитвы и плач.

Мария не осознавала этого; она не видела ни своих врачей, ни министров, ни тех, кто называл себя ее друзьями, собравшихся, чтобы увидеть ее смерть.

Принцесса Анна прислала сообщение с леди Фицхардинг, которая, полная решимости его доставить, пробилась к постели королевы. Она звенящим голосом объявила, что Ее Высочество принцесса Анна глубоко обеспокоена состоянием сестры.

Мария поняла, ибо слабо улыбнулась и прошептала:

— Поблагодарите ее.

Затем она закрыла глаза.

Вильгельм, которому сказали, что ее конец очень близок, утратил свое безразличие. Она была бы поражена, если бы могла видеть его горе. Никогда при ее жизни он не выказывал к ней таких чувств, но теперь, теряя ее, он вспомнил всю ее доброту, всю ее привязанность, и его охватило чувство великого запустения.

Рядом с ним был Бентинк — Бентинк, который отдалился от него; но в такие времена обращаешься к старым друзьям.

— Я должен пойти к ней, — сказал он. — Я должен просить прощения…

— Ваше Величество сами больны, — сказал Бентинк.

Когда Вильгельм попытался встать, он пошатнулся и упал бы, если бы Бентинк не подхватил его.

Король потерял сознание.

Прошло полчаса, прежде чем он, опираясь на Бентинка, смог войти в ее спальню. Все самообладание покинуло его, и, стоя у кровати, он громко вскрикнул:

— Мария!

Но она не ответила ему. Та, что всегда жаждала его любви, теперь, когда он дарил ее ей как никогда прежде, не могла откликнуться.

Ирония этой сцены поразила его. Он хотел показать ей, что любит ее, ибо теперь, когда он потерял ее, он понял всю ее доброту к нему, все, что она предлагала, а он отвергал.

Но она ушла. Она больше никогда не заговорит с ним, никогда не подарит ему ту боязливую, трепетную улыбку.

Он закрыл лицо руками; его тело затряслось.

Те, кто находился в смертном покое королевы Марии, стали свидетелями поразительного зрелища: Вильгельм Оранский дал волю своему горю.

ВРУЧИТЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ

Медленно оправляясь от скорби, удивившей его не меньше, чем окружающих, Вильгельм начал размышлять о собственном положении и встревожился. Он часто угрожал вернуться в Голландию, но перспектива быть к этому принужденным не радовала. При его крещении повитуха предсказала ему три короны; он их завоевал и намеревался сохранить.

Он был мудрым человеком, он был храбрым человеком, и его несколько угрюмый взгляд на жизнь готовил его скорее к невзгодам, чем к удачам. Он никогда не пытался скрыть тот факт, что был непопулярен и лишен качеств, внушающих симпатию. Даже его враги уважали его как великого лидера; если бы не обстоятельства его прихода к власти в Англии и неизбежные конфликты, его правление было бы благотворным. Любой, кто жил рядом с ним и осознавал, какие физические муки он переносил безропотно, не мог им не восхищаться. Но факт оставался фактом: хотя он и обладал добродетелями, граничащими с величием, он был совершенно неспособен вызывать любовь.

Теперь он обратился к Бентинку, который, как истинный друг, забыл былые размолвки и был рядом с ним в этот кризисный час.

Бентинк, во многом похожий на него самого, был лишен его выдержки, его спокойствия в беде, его великого дара полководца,

Он знал, что может доверять Бентинку, как никому другому, теперь, когда Марии не стало.

— Ну что, Бентинк, какие новости?

— Одни скорбят по королеве, другие радуются.

Вильгельм кивнул.

Он хотел услышать худшее, поэтому Бентинк не стал колебаться.

— В некоторых тавернах поют якобитские песни. Кричат: «Долой чужеземцев! Долой налоги!»

— Они хотят возвращения Якова? — устало спросил Вильгельм. — Тогда они будут кричать: «Долой папизм». Так что же им выбрать: чужеземцев и налоги, чтобы не пустить его, или папизм, чтобы вернуть? Пусть выбирают.

— Они уже выбрали. Если он вернется, они снова будут кричать на улицах: «Долой папизм».

— А пасквили?

Бентинк кивнул.

Вильгельм протянул руку.

— Хотите взглянуть? Они такие глупые.

Вильгельм взял бумагу и прочел:

Скончалась у Вилли жена?

Как жаль, он остался один.

О, Смерть-разиня, тебя проклинаю,

Ты жену забирая, мужа оставляешь!

Приди, Атропос, со своим ножом,

И соедини мужа с его доброй женой;

И когда от негодяя ты нас избавляешь,

Тысячу благодарностей в ответ получаешь.

Вильгельм скомкал бумагу с кривой улыбкой.

— Так глупо, — пробормотал Бентинк.

— И все же в этих излияниях мы видим настроения народа. Мы никогда не должны закрывать на это глаза, мой друг.

— И вы уже подумали, как лучше поступить?

Вильгельм кивнул.

— Я размышлял о принцессе Анне. Вы знаете, как я ненавижу эту женщину.

Бентинк кивнул, и Вильгельм коротко рассмеялся.

— Так же сильно, как она ненавидит меня. Но эта вражда, конечно, должна закончиться. Все будут смотреть на нее, ибо теперь не может быть никаких сомнений, что она — наследница престола.

Бентинк достаточно хорошо знал своего господина, чтобы понять, что творится у него в голове. Каково его положение теперь, когда Мария мертва? Позволит ли народ ему сохранить корону? Вспомнят ли они, что по прямой линии наследования Анна стоит перед ним?

Если так, то продолжение вражды между ними могло привести к большим неприятностям. За границей и так хватало конфликтов; Вильгельм должен был заключить мир с Анной. Поэтому примирение было необходимо.

***

Томас Тенисон, архиепископ Кентерберийский, просил аудиенции у короля по делу чрезвычайной важности, и Вильгельм приказал немедленно его принять.

Архиепископ был удивлен следами скорби на лице Вильгельма, ибо никогда прежде не видел, чтобы тот выказывал какие-либо эмоции. За всю свою супружескую жизнь он ни разу не показал, насколько сильно любит жену, и в свете миссии архиепископа это удивляло его вдвойне.

— Ваше Величество, — сказал он, — я пришел с неприятным долгом и щекотливой миссией. Молю, простите мою прямоту.

Вильгельм холодно ответил:

— Прошу, продолжайте.

— Королева оставила мне шкатулку, в которой находится письмо, адресованное вам.

— Оставила вам шкатулку! С письмом для меня! Почему оно не было оставлено мне?

— Потому что ее покойное Величество желала, чтобы я передал это вам; там также было письмо для меня, в котором она объясняет содержание своего письма к вам. Она желала, чтобы я усовестил вас и указал на пагубность вашего поведения.

Вильгельм был выведен из себя.

— Это кажется мне и невероятным, и чудовищным.

Глаза архиепископа были так же холодны, как и глаза короля.

— Ее Величество сильно страдала от вашей неверности, и она боится, что если вы продолжите прелюбодействовать, то не будете приняты на небесах.

— Я не понимаю, как…

Архиепископ поднял руку. Вильгельм мог гневаться, но Тенисон был здесь главным. Королева доверила ему спасение души короля, и он собирался исполнить свой долг, как бы сильно он его ни оскорбил.

— Королева, конечно, была права, беспокоясь. Вы подвергаете свою душу опасности, продолжая эту связь.

— Я сам буду отвечать за свою душу, — возразил Вильгельм.

— Перед Богом или перед Дьяволом, — пробормотал архиепископ. — Я оставлю шкатулку вам, чтобы вы могли вскрыть свое письмо.

— Прошу вас.

— Тогда, Ваше Величество, если вы захотите что-либо обсудить со мной, если вам понадобится моя помощь в чем-либо…

— Это маловероятно.

Архиепископ склонил голову.

— В таком случае, с позволения Вашего Величества, могу ли я затронуть вопрос иного рода, касающийся положения скорее мирского, нежели духовного?

Вильгельм кивнул.

— Это касается принцессы Анны. Ваше Величество, несомненно, осведомлены, что многие из тех, кто в прошлом ее игнорировал, теперь стекаются, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение.

— Я знаю это.

— И хорошо бы, чтобы народ знал, что Ваше Величество признает ее наследницей престола?

— Это так.

— Народ не примет другого наследника. Если бы вы и ее покойное Величество были благословлены ребенком, все было бы иначе. Но вы не были. — Архиепископ посмотрел с укором, словно предполагая, что бесплодие покойной королевы было наказанием за грехи ее мужа. То, что архиепископ осмелился порицать его таким образом, было показателем настроений в народе. Теперь он намекал, что если Вильгельм женится снова и у него родится ребенок, он не будет принят как наследник престола.

Он это понял, и, конечно, Тенисон был прав.

— Я предлагаю, — продолжал архиепископ, — чтобы я поговорил с принцессой Анной и напомнил ей о ее долге. Я считаю, что примирение между Вашим Величеством и Ее Высочеством не следует откладывать.

Вильгельм ответил:

— Прошу, сделайте это.

И, несмотря на только что перенесенный удар, его дух немного воспрял. Тенисон был честным человеком. Он не одобрял отношений Вильгельма с Элизабет Вильерс и говорил об этом прямо, но в то же время он желал, чтобы ссора с Анной закончилась, что было необходимо для мирного продолжения правления Вильгельма.

Хороший друг, этот архиепископ, хоть и неудобный. Но Вильгельм был достаточно мудр, чтобы знать, что лучшими друзьями короля часто бывают те, кто говорит, что думает, и делает как можно меньше уступок королевскому сану.

Он заперся в своем кабинете и вскрыл письмо. Читая его, он едва мог сдержать слезы. Теперь, когда ее не стало, он понимал ее так, как не понимал никогда при жизни. Она постоянно знала о его неверности, и все же редко подавала вид, внешне смиряясь, ведя себя так, словно этого не существовало, в то время как это отравляло ей жизнь. Бедная, глупая Мария! Отважная, умная Мария! Он считал ее проще, чем она была на самом деле. Он вспомнил, как она сидела у зажженной свечи и перебирала бахрому, потому что у нее болели глаза; он видел, как она поднимала на него взгляд, улыбаясь нежно, лучезарно,

Он снова перечитал ее письмо. Он должен оставить Элизабет. Его бессмертная душа в опасности. Она умоляла его сделать это. Жениться снова, если он должен, но жениться на ком-то, кто достоин быть супругой великого короля.

Она ушла; он потерял ее, и больше никогда не увидит, как она вздрагивает при его появлении и беспомощно всплескивает руками, что так часто его раздражало, и все же ему было досадно, когда она казалась более сдержанной. Никогда больше не сможет поговорить с ней, завладеть всем ее вниманием, видеть, как она сотней способов показывает свое обожание.

Он потерял лучшую жену, какую только мог желать; в ней было все, что ему было нужно в жене, и он никогда не ценил этого, когда она была рядом. Он никогда не думал, что будет делать без нее; по правде говоря, он никогда не верил, что ему придется быть без нее. Ведь это он был слабым, он был больным.

Но теперь она ушла. Мария, которую он так и не смог до конца понять.

О, в его чувствах была своя тонкость. Она хотела спасти его душу, и именно поэтому оставила это последнее письмо. Но зачем она сочла нужным написать архиепископу Кентерберийскому по этому сугубо личному делу? Разве не достаточно было написать ему одному? Теперь он гадал о ее мотивах, как и постоянно при ее жизни, и понял, что никогда не мог быть уверен в Марии — ни при жизни, ни после смерти. Возможно, она считала, что если не пошлет ему письмо через архиепископа, он не воспримет его всерьез. Теперь архиепископ будет его усовещевать, ибо именно об этом просила его Мария.

Удивительно, что даже сейчас он не мог быть в ней уверен, как и при жизни.

Он коснулся щеки — она была влажной. Он, холодный, суровый Вильгельм, плакал. Он хотел вернуть ее, хотел задать ей столько вопросов. Хотел знать, что творилось у нее в мыслях. Внезапно его охватило чувство опустошенности. Он понял, что любил Марию, и потерял ее; и что уже никогда не сможет сказать ей, что любил — по-своему. Почему он не сделал этого, когда она была жива? Возможно, он и сам этого не знал.

Он заперся в своем кабинете и приказал, чтобы его не беспокоили. Он открыл ящик и достал прядь ее волос. Она отдала ее ему перед одним из его отъездов, в порыве, как он тогда счел, излишней и ненужной сентиментальности, и он, раздраженный ее поступком, сунул прядь в этот ящик.

Теперь он достал ее и посмотрел. Это были прекрасные волосы, и он пожалел, что не ценил их при ее жизни.

Как странно, что он не чувствовал к ней обиды за то, что она написала ему это письмо, и, что еще хуже, написала архиепископу. Он больше никогда не будет на нее обижаться и всем сердцем желал, чтобы она была сейчас рядом.

Он сплел из волос браслет и обвязал им руку, закрепив черной лентой.

Никто его не увидит; только он будет знать, что он там; но он будет носить его в память о ней до самой смерти.

***

Кто-то постучал в дверь его кабинета. Он сердито крикнул:

— Разве я не сказал, что не желаю, чтобы меня беспокоили?

— Король меня примет.

Он узнал голос архиепископа и во второй раз в присутствии этого человека был так ошеломлен, что не смог настоять на своем. Архиепископ закрыл за собой дверь и встал напротив.

— Я вижу, — сказал он, — что Ваше Величество терзается раскаянием. Я пришел, чтобы просить вас об обещании, как того желала Ее Величество.

— Об обещании? — потребовал ответа Вильгельм.

— Обещании, что вы больше не увидитесь с Элизабет Вильерс.

Вильгельм молчал. Архиепископ застал его в разгар раскаяния; на его щеках даже остались следы слез. Возможно, Тенисон знал, что то, что он чувствует сегодня, он не будет чувствовать на следующей неделе, и что именно сейчас настал момент исполнить поручение, оставленное ему покойной королевой.

— Это была ее предсмертная воля, — продолжал архиепископ. — Все ее мысли были о вас. Она умерла в страхе, что вы, как прелюбодей, никогда не войдете в Царствие Небесное. Возможно, она наблюдает за нами сейчас, ждет, молится, чтобы вы дали ответ, которого она ждет.

Вильгельма душили чувства. Ему казалось, что он никогда не будет скучать ни по кому так, как по Марии. Он тосковал по ее кротости, ее нежной покорности — по всему, что он потерял.

— Она наблюдает за нами, — сказал Тенисон. — Разве вы не чувствуете ее рядом?

Вильгельм пробормотал:

— Я обещаю. Прошу вас, оставьте меня.

Архиепископ, безмятежно улыбаясь, покинул его.

Вильгельм сел и закрыл лицо руками.

***

Элизабет Вильерс была встревожена. Она давно не видела своего любовника. Нужно было так много обсудить; у нее были для него новости о том, как смерть королевы повлияла на двор принцессы Анны. Но он не приходил.

Но он придет, она была в этом уверена. Он не сможет без нее обойтись. Возможно, зная, что за ними шпионят, он не хотел давать врагам повод для скандала, на который те так надеялись.

Нужно лишь подождать, уверяла себя Элизабет.

***

В Беркли-хаусе царило возбуждение. Сара выпроводила всех, чтобы поговорить с Анной наедине перед ее отъездом.

Это был поворот в их судьбе, заверила она подругу.

— Его Величество милостиво вас примет. Он несколько сменил тон. И это меня не удивляет, потому что, скажу я вам, миссис Морли, народ не так уж любит Вильгельма одного, как любил, когда ваша сестра была королевой. Они спрашивают себя, какое право он имеет носить корону. И какое у него право? Это вы, миссис Морли, должны ее носить. Вам следовало бы думать о том, как ехать на собственную коронацию, а не о том, как вас в портшезе понесут на поклон к Калибану!

— Это правда, миссис Фримен, но моя сестра не хотела бы этого.

— О, да ее совсем одурачил и сбил с толку этот Голландский выкидыш.

— Как бы я хотела, чтобы мы были добрыми подругами! Я сидела здесь и вспоминала, дорогая миссис Фримен, как мы были маленькими девочками. Я не могла вынести, когда ее не было рядом. Я всегда хотела делать то, что делала она,

— Детские игры! — резко сказала Сара. — Что ж, теперь она мертва и похоронена.

— Увы! Хотела бы я, чтобы она хоть ненадолго побыла со мной, чтобы я могла загладить нашу ссору.

— Вам нужно думать о другом, миссис Морли, и потому у вас мало времени на сожаления о прошлом. Как насчет юного герцога Глостерского? Вы должны обеспечить его будущее.

— Мой драгоценный мальчик! Как вы правы, миссис Фримен, как всегда.

— И, — продолжала Сара, — когда вы будете говорить с Калибаном, вы должны убедиться, что он не забывает, что не может лишить вашего сына его положения.

— Он не посмеет.

— Калибан посмеет все, уверяю вас. А что, если он снова женится? Что, если у него родится сын? Ах, миссис Морли, я вижу, что тогда он будет очень стараться, чтобы ваш мальчик не получил трон.

С Анны мигом слетела вся апатия.

— Будет революция, если он когда-нибудь попытается отнять права у моего мальчика.

— Помните об этом и дайте ему это понять. Вам нужны друзья, миссис Морли, как никогда. А те, кто мог бы стать вам лучшими друзьями, томятся в изгнании. Отлучены от двора. Полагаю, теперь вы можете это исправить.

— Вы думаете о мистере Фримене.

— Он — лучший друг, какой когда-либо был у миссис Морли, и если его вернут ко двору, он будет готов защищать ваши права и права юного герцога со всем своим мастерством, которое, уверяю вас, миссис Морли, внушительно; и именно по этой причине голландец Вильгельм держал его вдали от вас. Попросите его сейчас вернуть его. Сейчас самое время просить об одолжениях. Он хочет показать народу, что в хороших отношениях с вами. Верните мистера Фримена, и тогда у миссис Морли будет двое Фрименов, чтобы защищать ее от любого злого ветра, что может навредить ей и драгоценному маленькому герцогу.

— Мои дорогие, добрые друзья! — пробормотала Анна.

— А вот и портшез миссис Морли.

— Он мне необходим. Не думаю, что смогу сделать и шагу.

— Вы должны сберечь все силы для встречи с этим чудовищем! — сказала Сара.

Анну подняли в портшез и понесли из Беркли-хауса сначала в Кэмпден-хаус, а оттуда в Кенсингтонский дворец, где ее уже ждал Вильгельм.

Анна так страдала от подагры и тучности, что ее портшез пришлось нести до самой двери приемной короля, где Вильгельм, сделав необычайно любезную уступку, вышел, чтобы встретить ее, и сам открыл дверцу.

Взяв его за руку, Анна, ковыляя, выбралась наружу.

— Я соболезную утрате Вашего Величества, — трепетно произнесла Анна.

— А я соболезную вашей, — ответил Вильгельм.

Впервые в жизни Анна увидела, что он охвачен чувствами, и это дало волю ее собственным; она начала беззвучно плакать.

— Прошу, войдите и присядьте, — мягко сказал Вильгельм.

Он закрыл дверь, и они остались одни. Он пододвинул стул, чтобы Анна могла сесть, а затем принес другой для себя и поставил его рядом с ее. Несколько секунд они молчали, словно пытаясь совладать с горем.

— Если бы мы могли помириться до ее смерти… — просто сказала Анна.

Вильгельм кивнул. В другое время он мог бы смерить ее сардоническим взглядом, но и его терзали собственные муки совести.

— Слишком поздно, — сказал он. — Мы должны забыть прошлое, ибо будущее может быть неспокойным. Я хочу обезопасить его для нашего наследника.

Анна тотчас насторожилась. Голос Вильгельма стал сухим, когда он продолжил:

— В этом мы должны быть заодно. Не забывайте, что ваш отец называет себя королем Англии, Шотландии и Ирландии, а его сын во Франции известен как принц Уэльский. Не будем обманываться. Здесь есть те, кто втайне пьет за «короля за морем» и настаивает, что тот юноша и есть принц Уэльский.

Анна медленно кивнула. Они люто ненавидели друг друга, но должны были стать союзниками.

— Мы должны сделать так, чтобы вас признали наследницей престола, а за вами — вашего сына. Думаю, в этом вопросе мы полностью согласны. Следовательно, мы должны забыть все прочие разногласия. Вы разделяете мое мнение?

— Ваше Величество в высшей степени добры и милостивы.

— Тогда… мы должны показать народу, что уладили наши разногласия и стали… друзьями.

— Ваше Величество помнит, что причиной моей ссоры с сестрой было ее желание, чтобы я удалила своих лучших друзей.

Вильгельм насторожился.

— Мальборо? — пробормотал он.

— Мальборо долго был в изгнании. Он больше всего на свете желает служить Вашему Величеству.

— Вы хотите сказать, служить себе?

— Он честолюбив, но таковы большинство мужчин. Он будет служить себе, служа своему королю.

— Которому королю? — сухо спросил Вильгельм.

— Для меня и для милорда Мальборо есть только один король Англии.

— Не всегда так казалось.

— Могу заверить Ваше Величество, что если вы позволите ему вернуться, он будет служить вам преданно. Он слишком блестящий человек, чтобы оставлять его в изгнании.

«Слишком блестящий человек», — подумал Вильгельм. В этом что-то было. Слишком опасный человек. Что замышлял Мальборо в своем уединении? В его великих способностях сомнений не было.

Более того, Анна ставила условие. Мир между нами при условии, что вы вернете Мальборо расположение двора.

Ему нужен был мир с Анной. Без этого его корона была в опасности.

Вполне могло быть, что Мальборо при дворе безопаснее, чем Мальборо в изгнании.

Вильгельм знал, что в этом он должен удовлетворить просьбу принцессы.

Мальборо вернется ко двору.

***

По всей Англии звонили колокола в день государственных похорон королевы. Хотя она умерла в конце декабря, церемония состоялась лишь 5 марта следующего года.

Над ее гробом установили восковую фигуру королевы, и в королевских государственных одеждах она выглядела как живая. В траурной процессии следовали все члены Палаты общин, но Анны не было, и ее место в качестве главной скорбящей заняла герцогиня Сомерсетская.

Анна в своих покоях была слишком больна водянкой, чтобы встать с постели; к тому же она снова была беременна.

Сара сидела рядом с ней, кипя энергией, ее голова была полна планов, которые она не собиралась раскрывать принцессе.

Анна с тоской слушала погребальный звон, охваченная воспоминаниями о прошлом. Но не Сара. Это была великая возможность. Голландское чудовище харкает кровью, с каждым днем все больше хворает. Сколько он протянет? Шесть месяцев? Уж точно не больше.

***

Элизабет Вильерс, слушая погребальный звон, с такой же тревогой смотрела в будущее, с какой Сара — с надеждой.

Так долго, а он так и не пришел к ней! Что это значит? Неужели он не нуждается в ней сейчас, как всегда?

Он придет к ней. Возможно, он ждет окончания похорон. Им придется быть еще осторожнее, чем прежде, но он придет.

ТВИКЕНХЕМСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

Анна была полностью поглощена сыном. Она с нетерпением ждала рождения ребенка и, как обычно, молилась, чтобы этот выжил; маленький герцог Глостерский был живым доказательством того, что она может родить ребенка, способного жить, и хотя его здоровье вызывало большую тревогу, никто не мог отрицать, что он был чрезвычайно умен. Доктор Рэдклифф, тот самый прямолинейный человек, который мало уважал чины, но считался одним из лучших врачей при дворе, сказал, что недуг маленького герцога — у него была водянка головного мозга — мог означать, что его мозг, следовательно, был более подвижен, чем обычно. В любом случае, юный герцог был восторгом и ужасом жизни Анны. Это раздражало Сару, которая снова и снова обнаруживала, что она и ее дела отодвинуты на второй план из-за мальчика.

Смерть Марии и встреча с Вильгельмом заставили Анну почувствовать необходимость выйти из своей обычной апатии. Нужно было защищать будущее ее мальчика, и, будучи немощной больной, неспособной двигаться, она чувствовала, что не сможет сделать все, что от нее потребуется.

Поэтому она решила, что должна вернуть себе способность двигаться; одной из причин, по которой ходьба была для нее так утомительна, был ее вес, поэтому она решила принимать холодные ванны, чтобы похудеть, есть немного меньше — хотя это было для нее пыткой — и чаще охотиться. Она охотилась с детства, так что это не было для нее в тягость.

В ее состоянии она, конечно, не могла ездить верхом, и ей сделали специальное кресло, достаточно большое, чтобы вместить ее одну; его поставили на высокие колеса и запрягали одной лошадью. В нем она неутомимо следовала за дичью.

Эти усилия в сочетании с ее решимостью поправить здоровье ради сына дали свои плоды. Она могла ходить, когда подагра и водянка не слишком ее мучили.

Они с Георгом часами сидели вместе, обсуждая своего мальчика. Ребенок часто бывал с ними и любил их. Они с тревогой наблюдали за ним и были очень обеспокоены тем, что ему трудно ходить прямо; это была постоянная тема их разговоров.

Однажды Анна сказала Георгу:

— Нужно что-то делать. Он все еще ходит так, словно только учится. В этом отношении он как двухлетний ребенок.

— Знаю, знаю, — пробормотал Георг.

— Это меня огорчает. Как ты думаешь, мы можем что-нибудь с этим сделать?

— Мы можем сделать? — повторил Георг.

— Как ты думаешь, может быть, он просто не прилагает достаточно усилий, чтобы ходить?

Георг задумался, склонив голову набок.

— Возможно.

— Тогда, Георг, мы должны заставить его ходить прямо. Мы должны заставить его ходить без помощи слуг.

— Каким образом?

— Путем… — Анна поморщилась, — наказания, если он не будет этого делать.

— Наказывать нашего мальчика?

— Нам это будет больнее, чем ему, но если это единственный способ…

— Если это единственный способ… — пробормотал Георг.

— Георг, ты его отец. Ты должен это сделать. Ты должен взять свою трость и бить его, если он не будет ходить сам.

— Я… бить нашего мальчика!

— Я буду чувствовать каждый удар, но если это единственный способ…

Георг выглядел так, словно вот-вот расплачется, но пробормотал:

— Если это единственный способ…

Анна была непреклонна. Она послала за мальчиком. Он подошел к ним, по-взрослому поцеловал им руки, но рядом с ним шли двое слуг, чтобы поддерживать его и не давать ему шататься из стороны в сторону.

— Мой дорогой мальчик, — сказала Анна. — Мы с папой хотим, чтобы ты ходил сам. Ты ведь уже большой.

— Мама, я не могу. — На лице мальчика появился страх. Он хотел объяснить им, что, когда он пытается идти один, у него так кружится голова, что он боится упасть, а когда слуги идут по обе стороны, это помогает ему держаться прямо и избавляет от головокружения.

— Ты должен, мой сын.

— Но я не могу, мама.

— Мы с папой думаем, что ты смог бы, если бы постарался.

Мальчик на этот раз не смог объяснить, что у него на уме. Как он мог рассказать этим людям с обычными головами, каково это — носить голову, которая так и норовит перевесить и не позволяет ходить так, как они.

Его лицо застыло в упрямом выражении, но все, что он сказал, было:

— Нет.

Анна приказала слугам отойти.

— А теперь иди, — сказала она.

— Нет, — ответил мальчик.

— Папа, — сказала Анна, подавая знак Георгу.

Мальчик увидел трость в руках отца и с изумлением уставился на нее. Он не мог поверить, что она предназначена для него, ибо никогда прежде не видел от родителей ничего, кроме доброты и снисхождения.

— Иди, — сказала Анна.

Он стоял и смотрел на нее.

Затем он почувствовал удар трости по плечам. Он содрогнулся от ужаса, что они могли так с ним поступить. Он не мог этого понять.

— Иди, — сказал отец. — Иди один.

Трость опускалась на его плечи снова и снова, и внезапно он ощутил боль.

Он вскрикнул и побежал… прямо из комнаты… один.

Георг и Анна переглянулись.

— Мой бедный, бедный милый! — воскликнула Анна. — Но видишь, Георг, это подействовало.

Они оба дрожали и были на грани слез. Лишь они знали, какую боль причинило им страдание их любимого мальчика; они заставили себя сделать это лишь потому, что искренне верили, что это для его же блага.

***

Тихий скрежет в дверь покоев Элизабет Вильерс заставил ее вскочить от восторга. Это был хорошо знакомый сигнал из более счастливых дней.

Она подбежала к двери и распахнула ее.

— Вильгельм! — прошептала она.

Он шагнул в комнату и, закрыв за собой дверь, сбросил плащ, полностью скрывавший его.

— Я знала, что вы придете, — почти истерично воскликнула она. — Я знала!

— Никто не должен знать, что я здесь, — сказал он.

Ее сердце упало; он был

— Так долго, — пробормотала она. — Я была так несчастна.

— Мне тоже показалось, что это долго, — повторил он. — Я тоже был несчастен.

— И что теперь?

— Я дал обещание Тенисону.

— Но… почему?

— Она написала письмо — два письма, одно мне, другое архиепископу. Оно касалось нас. Она просила меня прекратить наши отношения и просила Тенисона вырвать у меня это обещание.

— Она будет править вами из могилы, как не могла при жизни, — с горечью сказала Элизабет.

— Мной править не будут.

Ее улыбка снова стала лучезарной, но он не смотрел на нее.

— Не думайте, — продолжал он, — что я не думал о вас все это долгое время.

— Это долгое, долгое время, — пробормотала она.

— Я думал о путях… и средствах… и вот что я задумал. Мы не должны встречаться…

Он увидел отчаяние на ее лице и был так же восхищен ею, как и тогда, когда впервые понял природу ее чувств к нему.

— …в Англии, — продолжил он. — Я сдержу свое обещание. Но есть Голландия.

Она выглядела озадаченной, и он сделал шаг к ней, словно собираясь положить на нее руки, но остановился.

— Я решил, что у вас будет муж, муж, который даст вам положение, достойное вас.

— А вы? — спросила она.

— Я буду часто бывать в Голландии; вы и ваш муж будете сопровождать меня туда; и там все будет как прежде.

— Понимаю.

— Вас это радует?

— Я, как всегда, принимаю повеления Вашего Величества, — ответила она.

Как это на нее похоже! Такая умная и в то же время такая покладистая. Так было всегда; она всегда давала ему то, что ему было нужно. Он не был чувственным человеком, и плотский акт никогда не имел для него первостепенного значения. Он мог без отчаяния перенести эту разлуку, но не хотел, чтобы она думала, будто он ее бросил.

Он быстро сказал:

— Я жалую вам частные владения Якова II в Ирландии.

Она затаила дыхание; она станет богатой женщиной сама по себе.

— И, — продолжал Вильгельм, — когда мы выберем вам мужа, будьте уверены, я дарую ему графский титул.

Она опустила глаза, чтобы он не увидел ее ликования.

Все ее усилия не были напрасны.

***

Льюис Дженкинс стоял у кровати своего маленького господина и широко улыбался.

— Сегодня лучший день в году, — объявил он.

Глостер сел в постели и потребовал объяснений.

— День святого Давида, праздник валлийцев, и я надеюсь, Ваше Высочество сегодня украсит шляпу луком-пореем.

— Что ж, Дженкинс, поскольку я был бы принцем Уэльским, будь у меня все права, я непременно надену лук-порей.

Дженкинс вложил в руки мальчика одно из украшений, сделанных из шелка и серебра в форме лука-порея, которые носили при дворе в день святого Давида валлийцы.

— Так вот что такое лук-порей, — сказал Глостер. — Но это, конечно, не настоящий.

— Разумеется, нет, но это прекрасная имитация.

— Я не жалую имитации.

— Тогда мы спустимся в сады, и я покажу вам, как там растет настоящий лук-порей.

— Тогда я сравню его с этой побрякушкой. Помоги мне одеться, Льюис.

Когда он оделся, он сказал:

— Не зови никого, чтобы шли рядом со мной. Я должен ходить один. Папа бил меня за то, что я хожу непрямо. Было очень больно. Но он не хотел этого делать. Это было только для моего блага. И хотя, Льюис, мне нелегко ходить прямо, я хожу прямее с тех пор, как папа высек меня тростью.

— Надеюсь, это было не слишком больно, Ваше Высочество.

— Я видел, как это было мучительно для папы и мамы, — серьезно ответил мальчик.

В саду он осмотрел лук-порей.

— Но это гораздо интереснее, чем шелковый, Льюис. Тут столько слоев, а понюхай.

— Я рад, что лук-порей пришелся по вкусу Вашему Высочеству.

Садовник собрал несколько лучших стеблей и с поклоном преподнес их мальчику.

— Я рад принять их, и поскольку я не могу носить их все на шляпе, я украшу ими свою пушку или, может быть, свой корабль. Льюис, созывай моих воинов. В день святого Давида непременно должен быть парад.

Мальчиков созвали, и парад начался, и Глостер, с луком-пореем в шляпе, выкрикивал приказы и принимал смотр своих войск.

Когда парад закончился, он очень устал, и миссис Басс, которая была няней его матери и все еще состояла при королевской детской, сказала, что ему следует немного отдохнуть.

Глостеру не нравилось принимать приказы от старой няни своей матери, но он был измотан и позволил увести себя в постель, где очень скоро погрузился в глубокий сон, а когда проснулся, начал выкрикивать приказы своим воинам. Вбежавшие слуги сразу увидели, что у него жар.

Тревога охватила Кэмпден-хаус. Маленький принц отравился, трогая лук-порей.

***

Сара сидела у постели Анны, и ее голос звучал без умолку.

— Это и впрямь чудесно, что Мальборо позволили вернуться ко двору, позволили целовать эти голландские пальчики, позволили заявить о своей преданности… О, поистине чудесно, но у Мальборо есть в жизни миссия получше, чем слюнявить пальцы этого Выкидыша. А что насчет самого Мальборо, я спрашиваю? Какое положение он получит при дворе? Похоже, никакого. И так Калибан держит свое обещание?

— Это скандал, дорогая миссис Фримен, — ответила Анна. — Но я не доверяю Калибану, вы же знаете. Столько-то и не более — вот его манера. Он предложил мне Сент-Джеймсский дворец, и за это я благодарна, но нет и намека на то, что мне следует туда переезжать.

— Он предлагает его, потому что должен. Он ничего не отдает даром.

— Уверена, вы правы, но было бы приятно снова оказаться в Сент-Джеймсе.

— Но вернемся к милорду Мальборо. Ему следует дать шанс использовать его великие таланты.

В дверь постучали, и Сара с негодованием подлетела к ней.

— Разве вы не знаете, что мы с принцессой желаем остаться одни? Что за

— Миледи, новости из Кэмпден-хауса.

— Я же сказала вам…

В разговор властно вмешалась Анна:

— Новости из Кэмпден-хауса! Прошу, впустите гонца. Надеюсь, с моим мальчиком все хорошо.

— Ваше Высочество, у герцога жар. Мы опасаемся, что он отравился запахом лука-порея.

— Отравился! — вскричала Анна. — Зовите мой портшез, леди Мальборо. Пошлите за доктором Рэдклиффом. Живо… без промедления. Я должна ехать в Кэмпден-хаус.

— Рэдклифф в Оксфорде, — холодно начала Сара.

— Пошлите в Оксфорд. Я знаю, что Рэдклифф — лучший. Мой портшез. Пошлите за ним немедленно и скажите носильщикам, что меня нужно без промедления доставить в Кэмпден-хаус.

Сара, кипя от злости, повиновалась. Как же раздражали эти задержки! Когда, ну когда же она сможет устроить своего Джона на место, которого он заслуживает!

***

Доктор Рэдклифф прибыл в положенный срок и объявил, что у маленького герцога жар. Мальчику пустили кровь, и через несколько дней он начал поправляться.

Однако доктор Рэдклифф порекомендовал покой на неделю или более, так как у маленького пациента после первого выздоровления снова поднялась небольшая температура.

— Держите его в постели, — сказал Рэдклифф, — и развлекайте его там.

Когда Анна у постели сына спросила, чего ее милый хочет больше всего, ответ последовал незамедлительно:

— Моих солдат. Пусть они охраняют спальню. Пусть ко мне придет Гарри Скалл. Я хочу, чтобы он выбил барабанную дробь, а я выберу тех, кто будет строить укрепления вокруг моей кровати.

— Мой дорогой мальчик, разве тебе не следует отдыхать?

— Как я могу, мама, когда меня должны защищать мои воины?

— Тебя не от чего защищать.

Лицо мальчика сморщилось, а затем прояснилось.

— Те, кто однажды наденет корону, всегда нуждаются в защите.

Доктор Рэдклифф своим резким тоном сказал:

— Эти развлечения не принесут вреда, если он будет оставаться в постели.

— Пришлите моих воинов, — сказал принц, — и я обещаю оставаться в постели.

И вот у двери принца выставили его гвардейцев, которые маршировали взад-вперед и останавливали всех, кто пытался войти. Достаточно, чтобы с ума сойти, говорила миссис Басс, когда ты идешь с поссетом, а тебе под нос суют деревянный меч и чуть не выбивают из рук миску.

— Стой! Кто идет? Друг или враг?

— Друг, глупый мальчишка. Я несу поссет для Его Высочества.

— Проходи, но тебе придется пробираться через укрепления.

— К черту укрепления! — говорила миссис Басс.

Она и другие жаловались бы, но знали, что это бесполезно. Доктор Рэдклифф хотел, чтобы пациент развлекался, и вот теперь у них повсюду шумные мальчишки, играющие в солдат.

Не довольствуясь своими солдатами, Глостер призывал своих слуг и кучеров, чтобы, как он говорил, передавать сообщения через линию фронта. Льюис Дженкинс всегда был готов включиться в игру; мистер Пратт, наставник Глостера, был призван на службу; а больше всего Глостера забавляли кучера Дик Друри и Робин Черч.

Речь этих двоих была сочной и грубоватой, и Глостеру она нравилась, он быстро ее перенял.

— Чтоб тебя! — кричал Глостер. — Будь ты проклят, любезный, неужели не видишь брешь в укреплениях? Клянусь Богом, я проклинаю тебя в ад!

Все юные солдаты подхватили эти выкрики к беспокойству леди Фицхардинг, миссис Басс и других.

***

Миссис Басс вспомнила, что не так давно герцог с восторгом принимал в дар деревянные фигурки великих солдат в боевом облачении, и она решила, что если подарить ему очень хороший экземпляр, он, возможно, будет играть с ним и отвлечется от своих более грубых игр.

Она купила великолепную фигурку солдата и призвала одного из кучеров герцога, человека по имени Уэтерби, чтобы тот отнес ее в комнату больного с ее наилучшими пожеланиями.

Когда Уэтерби прибыл, герцог сидел в постели, окруженный дюжиной или около того своих «воинов».

Герцог услышал, как его гвардейцы за дверью остановили прибывшего, требуя ответа, друг он или враг и какова его миссия.

Уэтерби сказал голосом, который был слышен в комнате больного:

— Я принес Его Высочеству игрушку от миссис Басс.

Все юные солдаты слезли с кровати и вытянулись по стойке смирно.

— Ввести его, — приказал герцог.

Уэтерби вошел и положил куклу на кровать.

— Миссис Басс подумала, что Ваше Высочество захочет с этим поиграть.

Глостер откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Выпроводить гонца из моих покоев, — холодно сказал он.

Уэтерби, соглашаясь с миссис Басс, что от этих мальчишеских игр можно с ума сойти, ушел как можно скорее.

Как только он ушел, Глостер сказал:

— Это оскорбление от врага. Немедленно созвать Военный совет. Чтоб тебя, это оскорбление не останется без ответа. Игрушка для игр! Я бросил игрушки в прошлом году!

Совет был проведен вокруг кровати, и был отдан приказ о казни; куклу немедленно разорвали на куски с криками, эхом разнесшимися по дворцу.

— Доставивший был дерзок, — сказал герцог, с сожалением думая, что не смеет наказать миссис Басс. — Он не должен остаться безнаказанным. Давайте определим ему приговор.

Было решено, что Уэтерби подвергнется пытке водой; и на следующий день, когда он появился во дворце, его схватили около пятидесяти маленьких мальчиков. Они повалили его на пол, облепили со всех сторон и связали ему руки и ноги. Затем они принесли воду и обливали его, пока он, задыхаясь и тяжело дыша, не взмолился о пощаде.

Затем они привязали его к большому деревянному коню, которого вкатили в спальню герцога под барабанную дробь Гарри Скалла.

— Приказы Вашего Высочества исполнены, — объявил глашатай. — Вот пленник для вашего осмотра.

Глостер сел в постели, сотрясаясь от смеха, — верховный главнокомандующий.

***

Принцесса с тревогой расспрашивала доктора Рэдклиффа.

— Он поправляется, — сказал доктор, — но я думаю, что ему больше всего нужна смена обстановки. Увезите его на время из Кенсингтона и подальше от его шумных друзей. Пусть он будет чем-то занят и увлечен, но эти солдатские игры слишком грубы для него.

Принцесса задумалась. Она знала, как он ненавидит расставаться со своей «армией», но понимала, что буйные игры в комнате больного, хотя и очень по вкусу ее сыну, не способствуют выздоровлению.

Она с тоской подумала о Ричмонде — доме ее детства. Было бы приятно вернуться туда, но она вспомнила, как однажды просила Ричмонд, и ей отказали. Может быть, Эпсом или Хэмпстед? И ей всегда очень нравился Твикенхем.

Новость о том, что принцесса ищет дом в Твикенхеме, где ее

Анна колебалась; и однажды лорд Фицхардинг, который вместе с женой был опекуном юного Глостера, пришел к ней и сказал, что его двоюродная бабка, миссис Дэвис, давно удалившаяся от придворной жизни, услышала о нужде принцессы и будет рада принять ее, маленького герцога и нескольких их слуг у себя.

Это будет тихая жизнь в деревне, а бабушка, которой было тогда восемьдесят лет, питалась фруктами и овощами, которые сама выращивала, и была уверена, что они принесут большую пользу маленькому принцу.

Это предложение было утешительным, ибо Анна помнила эту пожилую леди, родственницу Беркли, — она была кроткой, преданной, сильной духом, и Анна была уверена, что это именно то место, куда ей следует поехать, поэтому она приняла приглашение, не сказав Саре; и на этот раз Сара не стала протестовать, решив провести это время со своей семьей.

Итак, пока Сара уехала в Сент-Олбанс, чтобы всерьез обсуждать дела с мужем, Анна с сыном и совсем небольшой свитой из слуг и придворных отправились в Твикенхем.

— Что же я буду делать, — спросил герцог, — без моих солдат, которыми нужно командовать?

— Будешь есть фрукты, травы и овощи.

— Но, мама, ведь не едят же целый день.

— Ты должен набраться сил и поправиться.

— Но быть так далеко, в деревне!

— Нельзя же вечно командовать солдатами из постели. Разве генералы так поступают? Нет, если генерал заболел, он старается поскорее выздороветь… и тогда его встречают почетным караулом и…

— Почетным караулом, — повторил Глостер и умолк, уже представляя себе торжественное возвращение.

А пока, в течение четырех недель — а может, и дольше — ему предстояло есть фрукты, овощи и травы, жить тихо и набираться сил, потому что, похоже, именно так и должен поступать генерал, чтобы поскорее выздороветь.

***

Она была старая-старая женщина. Глостер никогда не видел никого старше; лицо у нее было розовое, в морщинках, а глаза — ярко-голубые. Она была молчалива, но отвечала на вопросы, если удавалось застать ее одну. Она сидела в саду в своем кресле-качалке, и солнце, играя в ее седых волосах, превращало их в подобие нимба над головой святого — стоило лишь прищуриться и немного вообразить.

Ее поместье было большим и почти целиком отведено под выращивание фруктовых деревьев, овощей и трав. Когда Глостер прибыл с матерью и ее свитой, некоторые деревья были увешаны красными вишнями. Он никогда раньше не видел их в таком множестве.

Старая леди стояла в холле, чтобы встретить их по приезде; он с любопытством уставился на нее, гадая, каково это — быть такой старой. Может быть, однажды он ее спросит.

Она улыбнулась ему и сказала, что он скоро поправится и наберется сил, чтобы вернуться к своей армии. А пока он может есть сколько угодно фруктов с ее деревьев, но должен всегда помнить, что деревья — живые существа и им нельзя вредить.

Это была интересная мысль. Старая женщина ему понравилась.

Его уложили спать в комнате, пахнущей лавандой и травами, которая показалась ему маленькой после его покоев в Кэмпден-хаусе. С ним был Льюис, который спросил, как ему здесь нравится.

— Еще рано говорить, Льюис, — ответил он. — Но я чувствую себя обычным мальчиком, а не принцем.

— Тогда Вашему Высочеству это не понравится.

— А мне нравится, Льюис. Пока что нравится.

Он быстро уснул, размышляя о старой леди.

В Твикенхеме было мало церемоний. Слуги принцессы Анны присоединились к домашней прислуге; сама Анна проводила большую часть времени в отведенных ей комнатах, а маленькому герцогу нравилось исследовать дом и окрестности.

Увидев старую леди, собиравшую фрукты или травы или сидевшую в своем кресле-качалке, он подходил и вставал рядом, наблюдая. Она улыбалась ему, но не всегда заговаривала. И это было так непривычно и приятно; казалось, она понимала, что ему не всегда хочется задавать вопросы или отвечать на них. Иногда она показывала ему травы, которые собирала, и рассказывала, для чего они нужны, что лечат. Он слушал внимательно, а иногда и сам срывал листок и протягивал ей. У нее всегда находилось что-нибудь интересное, чтобы сказать о нем.

Он искал ее каждый день, и, найдя в кресле-качалке, садился у ее ног.

Иногда они разговаривали, иногда молчали. Ему нравилось и то и другое.

Однажды он спросил ее, каково это — быть такой старой, и она ответила, что это очень похоже на то, как быть очень молодым; просто молодые ценят одно, а старые — другое.

— Например, битвы, — сказал он, — и сбор трав.

Она кивнула и продолжала качаться.

Затем он рассказал ей о своих солдатах и чудесных битвах, которые они вели, а она рассказала ему, как, когда она была при дворе, королем был его прадед.

— Расскажите мне о нем.

— Он поссорился с парламентом и был вынужден уехать.

— Куда?

— Далеко, откуда не мог вернуться.

— Мой дед тоже уехал далеко, откуда не может вернуться. По крайней мере, пока корона у Вильгельма. Но мне об этом говорить не положено.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Я слушаю. Я всегда слушаю. Понимаете, я всегда хочу знать… всё. Это плохо?

— Я думаю, хорошо, когда хочешь знать.

— Ну, я хочу знать все… кроме Священного Писания. Писания я не хочу. Я не слушаю, когда мистер Пратт пытается меня учить.

— Почему тебе не нравится?

— Потому что я не люблю ходить в церковь.

— Ох, — сказала миссис Дэвис и надолго замолчала.

***

Вскоре Глостеру показалось, что он всегда жил в Твикенхеме; казалось, солнце светило каждый день, и, как ни странно, ему всегда находилось занятие. Его главной радостью было общество старой леди. Их взаимную привязанность заметили и отмечали, как странно, что очень старая женщина так притягивает к себе маленького мальчика.

Когда она говорила, то рассказывала ему о дворе его прадеда, который был кроток, и о его французской прабабке, которая была вспыльчива; она рассказывала ему о войнах между королем и парламентом, и он слушал с жадностью.

Она говорила с ним о Библии и рассказывала библейские истории; он никогда раньше не слышал, чтобы их рассказывали так. Она цитировала Новый Завет и говорила, что любит Библию, которая была для нее большим утешением.

— Для меня она никогда не была

— Но они такие прекрасные.

— Прекрасные?

— Да, — сказала она. — Послушай. «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю».

— Продолжайте, — сказал Глостер.

Он следил за ее губами, когда она произносила слова, и хотя он слышал их раньше, они никогда не казались ему такими прекрасными.

— Это вы, — сказал он, — делаете их прекрасными.

— Я лишь повторяю то, что в книге.

— Вы их любите, вы в них верите, и вы делаете их прекрасными.

— Они утешают меня. В этой книге много того, что меня утешает.

— Меня не утешает.

— Но могло бы.

— Вы имеете в виду, если бы я любил их… и верил в них, как вы?

— Ты можешь. Повторяй за мной.

Он повторил и обнаружил, что слова действительно прекрасны. Ему захотелось выучить их так хорошо, чтобы он мог произносить их, когда будет один, без ее подсказки.

Он учился быстро. Затем он выучил другие псалмы и молитву «Отче наш».

И с каждым днем он все больше и больше времени проводил со старой леди.

***

Принцесса Анна любила, чтобы он присутствовал при ее утреннем туалете. Она с восторгом видела, как светлая кожа, унаследованная им от отца-датчанина, загорела на солнце и воздухе. На носу у него появилась россыпь веснушек, а глаза казались на несколько тонов голубее, чем прежде. Если бы не слишком большая голова, он был бы необычайно красив, ибо в нем стюартовские черты очаровательно сочетались со светлой кожей.

— Так моему мальчику хорошо в Твикенхеме? — спросила Анна.

Он улыбнулся.

— Очень, очень хорошо, мама.

— Иди сюда, — сказала она. Он подошел, и она поцеловала его и на мгновение крепко обняла. Он выдержал объятие со стойкостью. Он знал, что из многих он был единственным выжившим ребенком, и это делало его очень драгоценным.

— Черт побери, мама! — сказал он. — Вы не старая, как миссис Дэвис. У вас еще будет много детей, тогда вам не придется так заботливо за мной присматривать.

Анна хотела сказать, что сколько бы у нее ни было детей, он всегда будет для нее бесконечно дорог, но, чтобы скрыть волнение, она сказала:

— И позвольте спросить, где вы учитесь таким выражениям?

— Каким выражениям, мама?

— Вы сказали «черт побери».

— О, это пустяки. Это не то что «Будь ты проклят в аду, сэр!».

Анна была по-настоящему потрясена.

— Я требую сказать, где вы наслушались таких речей, — сказала она.

— Кажется, это был Льюис…

— Льюис! Тогда он будет уволен.

— О, мама, нет… это был не Льюис. Я сейчас вспоминаю.

— Я хочу знать, где ты научился так говорить.

Он на миг замялся.

— Да нет же, мама, я вспомнил. Я это сам придумал.

Он обезоруживающе улыбнулся, и она снова с трудом удержалась, чтобы не заключить его в объятия и не осыпать поцелуями.

***

Анна послала за своим казначеем, сэром Бенджамином Батерстом, мужем ее большой подруги Фрэнсис Эпсли, которую так нежно любила ее сестра Мария. Фрэнсис осталась дорогой подругой и для Анны, и та, естественно, захотела оказать честь ее мужу, пожаловав ему должность казначея своего двора.

— Сэр Бенджамин, — сказала Анна, — мы пробыли здесь четыре или пять недель и все это время наслаждались гостеприимством миссис Дэвис. Я хочу, чтобы вы уплатили ей сто гиней, ибо, хотя она и состоятельная женщина, я, мой сын и наши слуги, должно быть, были для нее большим бременем.

Сэр Бенджамин ответил, что займется этим делом без промедления, и на следующий день вернулся в дом со ста золотыми гинеями.

Глостер был со старой леди, когда вошел Батерст, и, увидев, что казначей желает поговорить с ней, отошел в угол, и оба, казалось, забыли о его присутствии.

— Ее Высочество желает вознаградить вас за ваше гостеприимство в течение последних недель, — начал сэр Бенджамин.

— Вознаградить меня? Мне не нужно вознаграждение.

— Ее Высочество полагает, что прокормить столько людей, должно быть, было накладно.

— Я не нуждаюсь. У меня здесь всего в достатке и для меня, и для моих друзей.

— И все же, желание Ее Высочества — чтобы вы приняли сто гиней.

— Прошу вас, вернитесь к Ее Высочеству и скажите ей, что я не намерена принимать плату.

«Сто гиней, — подумал Глостер. — Огромные деньги. Сколько мушкетов можно на них купить?» Неужели старая леди тоже об этом думает? Но ей, конечно, мушкеты не нужны.

Сэр Бенджамин, полагая, что миссис Дэвис лишь желает, чтобы ее поуговаривали, высыпал мешок с гинеями ей на колени.

— Вот, — сказал он, — с благодарностью от Ее Высочества.

Миссис Дэвис встала, и гинеи раскатились во все стороны. Затем она поднялась и вышла из комнаты, даже не взглянув, куда они покатились.

Глостер наблюдал, как сэр Бенджамин на четвереньках собирает их. Несколько монет подкатилось к нему, и он отнес их сэру Бенджамину.

— Так Ваше Высочество видели, что произошло?

— Она сказала вам, что не хочет их брать.

— Люди часто говорят о деньгах: «Уберите, я не возьму». Но они лишь ждут, чтобы на них надавили.

Глостер задумался.

— Но она — не просто «люди», — серьезно сказал он. — Она — миссис Дэвис.

***

— Мама, — сказал Глостер, — можно я пойду с вами в церковь?

Анна широко раскрыла глаза.

— Я думала, мой мальчик не любит ходить в церковь.

— Теперь хочу, — сказал он.

— Я рада.

— Она тоже рада.

Анна поняла, что он говорит о миссис Дэвис.

— Я теперь умею говорить «Отче наш». И я знаю Заповеди. Она их произносит, а я повторяю за ней. И псалмы тоже.

— Ты когда-то говорил, что никогда не будешь произносить псалмы.

Лицо его на миг сморщилось. Это была правда. Затем он улыбнулся.

— Придется их петь.

Анна подумала, как же счастливо они жили в Твикенхеме. Странное это было затишье в ее жизни — возможно, и в его тоже. Жить тихо в деревне, как обычная семья, ходить через поля в церковь; и она чувствовала себя настолько лучше, что смогла

О чем это она? Она уже тосковала по своей дорогой миссис Фримен. Наследники престола не могут вечно вести тихую жизнь.

— Ты, должно быть, горишь желанием вернуться к своим воинам, — сказала она сыну.

Выражение его лица стало сосредоточенным. Он подумал о своих солдатах, марширующих взад-вперед в парке, пока он принимает парад, и от волнения затрепетал.

Затем он подумал о том, как сидит со старой леди, наслаждаясь ее разговорами или ее молчанием.

Он был в нерешительности.

***

Ему было очень грустно, когда пришло время прощаться с его подругой, и, понимая его чувства, мать приказала выставить его солдат в качестве часовых у Кэмпден-хауса, чтобы устроить ему торжественную встречу.

Когда он подъехал, они отдали ему честь, и он почувствовал огромную радость от возвращения.

Старая леди и ее тихий дом в Твикенхеме казались теперь частью сна, чем-то, о чем можно думать, лежа ночью в постели, когда можно закрыть глаза и повторять «Отче наш» и псалмы, вспоминая каждый оттенок ее прекрасного, хоть порой и дрожащего голоса.

Вот это — настоящее. Вот это — жизнь.

Его ждал новый пистолет, который привел его в восторг. Он был сделан из дерева, но у него был курок, который можно было спустить, так что он выглядел совсем как настоящий.

Да, он был рад вернуться.

ПОДВЯЗКА И ОПЕКУН ДЛЯ ГЛОСТЕРА

Пока Глостер муштровал своих солдат в садах перед Кенсингтонским дворцом, Вильгельм во Фландрии сражался с французами, и в конце лета одержал свою самую значительную победу за всю кампанию, захватив Намюр. По всей стране царило ликование, так как люди верили, что это означает скорое окончание войны. Больше никаких налогов, наступление мира — вот что было нужно, и они верили, что Вильгельм сможет этого добиться.

Глостер, слушая военные новости, немедленно спланировал захват Намюра силами своих людей. Во время боя он упал и оцарапал лоб собственным пистолетом, и, хотя шла кровь, настоял на продолжении потешного сражения.

О каждом мелком недомогании или несчастном случае следовало докладывать его матери, и она немедленно пришла в его покои, чтобы самой оценить ущерб.

— Пуля оцарапала мне лоб, — сказал он ей. — Будь я просто мальчишкой, я бы заплакал, но как солдат, я, конечно, не могу.

Анна приказала перевязать рану и пожалела, что не может положить конец этим грубым играм.

Она приказала, чтобы никто не фехтовал с герцогом Глостерским.

— Ибо, — заявила она леди Фицхардинг, — я слышала о многих несчастных случаях, происходящих из-за фехтования.

Но почти сразу же она увидела, как Глостер упражняется со шпагой, хоть и в одиночку, и потребовала объяснений.

— Ты забыл, что я запретила кому-либо фехтовать с тобой?

— Надеюсь, мама, — серьезно ответил герцог, — что вы дадите им позволение защищаться, когда я буду на них нападать.

Она подивилась его остроумию и уму. Был ли когда-нибудь подобный мальчик? Он был восторгом и ужасом ее жизни.

В начале осени Вильгельм вернулся из Фландрии.

***

Вильгельм, вернувшись победителем, начал думать, что достаточно прочно сидит на троне, чтобы не утруждать себя задабриванием принцессы Анны. Он обещал ей Сент-Джеймсский дворец, но так его и не отдал. С какой стати он должен что-то давать этой глупой женщине, особенно когда у нее под боком Сара Черчилль, подталкивающая ее требовать то одно, то другое.

Но когда он приехал в Кэмпден-хаус, он не мог не поддаться очарованию юного Глостера, который выстроил свою армию в почетный караул для него. Мальчик был смышленым и забавным, прирожденным солдатом, иначе у него не было бы этой маленькой армии.

Он шел рядом с Вильгельмом, инспектируя «войска» и спрашивая его совета. Вильгельм отвечал серьезно, наслаждаясь моментом и чувствуя себя с мальчиком более непринужденно, чем с его матерью или кем-либо из своих английских министров.

— Скоро, — заверил Глостер Вильгельма, — мои воины будут служить вам во Фландрии. Я, конечно, буду с ними, чтобы командовать ими, и с готовностью предлагаю вам свои услуги.

— Я уверен, что вы и ваши воины хорошо послужите мне и своей стране.

Глостер с предельной серьезностью отдал честь, и король так же серьезно ответил на приветствие.

— Какие у тебя лошади? — спросил Вильгельм.

— У меня одна живая и две мертвые, — ответил Глостер.

— Мертвые лошади? Солдаты не держат мертвых лошадей.

— А что они тогда с ними делают?

— Они хоронят мертвых лошадей.

— Моих похоронят немедленно.

Вильгельм с усмешкой наблюдал, как мальчик отдал приказ похоронить двух своих деревянных лошадей.

— Мне понадобятся новые, — сказал он.

— А что насчет живой?

— Я катаюсь на ней в парке. Она не очень большая, но потом у меня будут сотни больших.

— Понимаю, — сказал король.

И все, кто наблюдал за ними, дивились способности мальчика очаровывать даже Вильгельма. Анна была в восторге. Это было явным знаком того, что Вильгельм с радостью принимает мальчика как своего наследника.

***

Это была лишь короткая передышка в дне короля. Он чувствовал себя отвратительно и был вынужден признать, что слабеет все больше и больше.

Он никогда не был счастливым человеком, но после смерти Марии стал еще более угрюм, чем прежде. Он лишился ее обожания и утешительного общества Элизабет, ибо, дав Тенисону обещание не продолжать с ней связь, он не мог этого делать… в Англии. У него почти ничего не осталось, кроме его голландских друзей. Кеппел был его главным фаворитом, красивый, обаятельный, веселый молодой человек, который не стоил и мизинца Бентинка, но почему-то Вильгельм жаждал его общества. Он не хотел слышать откровенных советов Бентинка, его раздражала его дружба, и Бентинк, зная это, держался в стороне. Он даже покинул двор — обстоятельство, которое часто вызывало у Вильгельма глубокое беспокойство. Мария, Элизабет и Бентинк — все были потеряны для него, а вместо них — юный Кеппел.

Бывали времена, когда он хотел вернуть Бентинка, но гордость не позволяла ему ни приказать, ни попросить. Бентинк должен был вернуться по собственному желанию, а Бентинк не возвращался.

Вильгельм обустроил Банкетный дом, стоявший недалеко от дворца Хэмптон-корт на берегу реки, и там,

Англичане, предпочитавшие видеть человека веселым в своем хмелю, невзлюбили голландца Вильгельма еще больше и шутливо называли тех несчастных слуг, что страдали от вспыльчивости своего господина, «Рыцарями трости».

Приступы меланхолии одолевали короля; он запирался в своем кабинете и размышлял о жалком повороте, который приняла его жизнь. Он скорбел по Марии; он не верил, что по кому-то можно скучать так, как он скучал по ней; он хотел Элизабет; и он хотел Бентинка.

Бентинку он пожаловал права принца Уэльского — шаг, который он вскоре начал считать глупым. Этим он хотел показать, что ему нет дела до Анны и что он верит, будто сможет удержать трон без какой-либо помощи с ее стороны; а также, что он будет поступать как ему заблагорассудится в делах, находящихся под его контролем. Народ не одобрил этот поступок, и он не вернул ему Бентинка. Лишь его болезненное и меланхоличное настроение могло заставить его совершить такую глупость.

Он послал за лордом Джорджем Гамильтоном, солдатом, который хорошо послужил в битве на реке Бойн и был ранен при Намюре.

— Я желаю вознаградить вас за ваши заслуги, — сказал Вильгельм. — Надеюсь, вы оправляетесь от ран.

— Ваше Величество, я надеюсь скоро вернуться в вашу армию.

— Дайте-ка подумать, — сказал Вильгельм. — После Намюра вас произвели в бригадные генералы, не так ли?

— Да, Ваше Величество.

— И вы не женаты. Вам нужна жена.

— Сэр, я…

— Я собираюсь оказать вам честь, — сказал Вильгельм. — Я дарую вам графский титул. Что вы скажете насчет титула графа Оркнейского?

Гамильтон, заикаясь, благодарил его, гадая, не оказывает ли голландский джин на короля какое-то новое действие, но Вильгельм заставил его замолчать.

— Ваша кузина, дочь сэра Эдварда Вильерса, весьма завидная невеста. Я желаю видеть союз между вами.

Гамильтон был ошеломлен. Значит, ему предлагают любовницу короля! Это могло означать одно из двух: либо его вместе с графским титулом предлагают Элизабет в качестве награды за прошлые услуги, либо ему отводят роль покладистого мужа.

Только время покажет, что именно, ибо Вильгельм не был человеком, который стал бы вносить ясность в столь щекотливый вопрос.

Графский титул! Продвижение по службе в армии, без сомнения! И не то чтобы у него были другие матримониальные планы. Его кузина Элизабет? Она его заинтриговала. Не красавица, но, должно быть, очень обаятельна, раз столько лет удерживала такого странного, холодного человека, как король. Она умная женщина, и они будут партнерами. Ему предлагали хорошую сделку.

— Союз с этой леди был бы мне весьма приятен, — пробормотал он.

Вильгельм кивком отпустил его. Одно дело улажено. Это успокоит сплетни, а когда он будет в Голландии, Элизабет сможет приезжать к нему, и все будет почти как в старые добрые времена.

***

Вильгельму стало ясно, что он ошибся, полагая, будто может позволить себе пренебрегать Анной. Сколько бы побед он ни одерживал за границей, для англичан он оставался чужаком, и они негодовали на иностранного короля. Зато когда Анну выносили в ее портшезе, они приветствовали ее; они видели в ней наследницу престола, а в Глостере — ее преемника. Он не мог надеяться на спокойное существование, пока демонстративно не ладил с ней.

Он возобновил свое обещание насчет Сент-Джеймсского дворца, и на этот раз Анна смогла туда переехать. Затем он сделал жест, который доставил Анне больше удовольствия, чем что-либо иное.

Умер лорд Страффорд, рыцарь Ордена Подвязки, и Вильгельм написал Анне, что ему доставит величайшее удовольствие пожаловать освободившуюся ленту его племяннику.

Анна тотчас отправилась в покои сына, где тот завтракал. Несмотря на свое волнение, она была шокирована, увидев, что Льюис сидит рядом с ним и кормит его с ложки.

— Так принцу есть не подобает, — сказала она. — Льюис, прекратите немедленно.

— Ваше Высочество, это единственный способ заставить его поесть.

Анна посмотрела на сына со знакомой смесью гордости и ужаса. Она потеряла последнего ребенка, как и всех остальных, и Глостер был ее великой надеждой. И он не любил еду, в то время как его отец и мать находили в ней такое удовольствие! Был ли это признак слабого здоровья?

— Мой мальчик, — сказала она, — разве тебе не нравится еда, которую для тебя готовят?

Он задумался и сказал:

— Мне нравятся крошки на столе, но еда на тарелках меня не очень интересует.

Затем он намочил палец и собрал несколько крошек со стола.

— Ты ешь, как цыпленок, — сказала она.

— О, мама, я птенец высокого полета.

Его ясные глаза, его быстрая улыбка были очаровательны. «О Боже, — молилась она, — сохрани моего милого. Сохрани его здоровым. Забери у меня все, что угодно, но оставь мне моего драгоценного мальчика».

— У меня для тебя хорошие новости. Ты получишь Орден Подвязки.

Его глаза засияли от удовольствия.

— Подвязку. Но я давно ее хотел, и знаете, мама, Гарри Скаллу приснилось, что он видел меня в ней. Прошу, Льюис, приведи ко мне Гарри немедленно. Я должен сказать Гарри.

***

Глостер вернулся в Кэмпден-хаус, его глаза сияли от триумфа, на груди красовалась голубая лента. Он прошествовал перед родителями, рассказывая им о церемонии.

— С королем было одиннадцать рыцарей, — сказал он. — Вильгельм посвятил меня в рыцари государственным мечом, а затем сам надел на меня ленту, и это, папа… ты слушаешь, мама?

— Каждое слово, мой дорогой.

— Так вот, это самое необычное, потому что обычно это делает один из рыцарей, но Вильгельм захотел сделать это для меня. Это был особый случай. Я его любимчик.

— Ну, ты ведь наследник престола.

— Да, но быть любимчиком короля — это очень необычно, мама.

Анна обменялась взглядами с мужем. «Разве можно не сделать его любимчиком?» — спрашивала она взглядом.

— Теперь можно мне пойти к моим воинам? Им всем не терпится увидеть меня с Подвязкой. Я всегда буду ее носить… до дня своей смерти.

— Не будем говорить об этом, — резко сказала Анна, и

Они молчали, прислушиваясь к голосу Глостера, выкрикивавшего приказы своим солдатам.

Было чудесно видеть мальчика с орденской лентой, но одно лишь упоминание о его смерти могло погрузить их обоих в глубочайшую меланхолию.

***

К принцессе Анне пришел посетитель. Это был Джон Шеффилд, граф Малгрейв. Анна не могла видеть его, не вспоминая о своей юношеской любви, когда они с Джоном Шеффилдом собирались пожениться. Она все еще помнила стихи, которые он ей писал. Его отослали прочь из-за нее, а ей отдали ее дорогого Георга, который был лучшим из мужей; но это не означало, что в ее сердце не осталось для Шеффилда теплого уголка.

Он был красив, был превосходным поэтом, и она считала, что в душе он якобит, ибо оставался верен Якову дольше, чем большинство.

— Милорд, — сказала она, — я рада вас видеть.

Он поцеловал ее руку с затаенной нежностью. Он был женат, и она была замужем, но воспоминания жили.

— Я пришел поздравить вас с честью, оказанной герцогу.

— Это очень любезно с вашей стороны.

— Я подумал, вам будет приятно услышать рассказ очевидца. Я никогда не видел ничего подобного. Можно было подумать, что это взрослый мужчина. Такое достоинство! Такая грация!

— Он самый необыкновенный мальчик.

— Чего и следовало ожидать.

Их взгляды встретились. «Он мог бы быть нашим», — думал он. «А если бы и был, — гадала она, — был бы он сильнее?» Она сравнила Джона с Георгом. Бедный Георг, такой тучный и безвольный; и Джон, высокий, красивый, человек, который оставит свой след в мире благодаря своим литературным достижениям и парламентской карьере.

— Милорд, — сказала она, — я бы хотела, чтобы вы присматривали за герцогом. Иногда мне кажется, что его образование не в лучших руках. Его ум так пытлив, он подхватывает такие странные обрывки сведений. И нам так трудно заставить его есть питательную пищу. Его слуги кормят его… чтобы завлечь. Это меня беспокоит.

— Если Ваше Высочество желает, чтобы я присматривал за мальчиком…

— Именно этого я и желаю. Я могу доверять вам, как немногим. Сделаете ли вы это?

— От всего сердца.

Она сидела и улыбалась своим мыслям, когда он ушел. Было приятно мечтательно размышлять о том, что могло бы быть. Она могла делать это без душевной боли. У нее был ее дорогой муж, ее любимый мальчик, ее надежды на наследование престола; но романтика была сладка.

Вошла Сара и застала ее в таком состоянии.

— Как я слышала, здесь был Малгрейв.

— Да, был.

— И чего он хотел?

— Он пришел рассказать мне, как мой мальчик вел себя на церемонии. Представляете, миссис Фримен, он сказал, что ребенок вел себя как взрослый мужчина. Я не думаю, что в мире есть другой мальчик, который мог бы с ним сравниться, и это правда.

— Мой юный Джон должен стать его компаньоном. Я уверена, они будут хороши друг для друга.

— Да будет так. Джон Шеффилд, я думаю, очаровательный человек.

Сара хмыкнула.

— Кишка тонка, я бы сказала. Помните, как он сбежал при первых признаках неприятностей?

— Он не сбежал. Мой дядя отослал его в Танжер.

— Некоторые мужчины отказались бы ехать.

— Отказались бы ехать? Ослушались приказа короля?

— Некоторые нашли бы способ.

Сара не заметила ни слегка угрюмого выражения на губах Анны, ни нотки твердости в ее голосе, когда та сказала:

— Он будет курировать образование герцога.

— Что? — вскричала Сара.

Анна отвернулась, бормоча:

— О, не в официальном качестве, конечно, но признаюсь, я буду рада иметь под рукой такого превосходного человека.

«А как же Мальборо?» — подумала Сара, с трудом подавляя гнев. Если герцогу нужен опекун, то им, естественно, должен быть лорд Мальборо. Но, по крайней мере, Шеффилду должность не предложили официально.

«Мальборо должен ее получить, — решила Сара. — И я добьюсь, чтобы он ее получил».

***

Принцесса Анна готовилась к отъезду в Виндзорский замок. Вильгельм был необычайно любезен. Не удовольствовавшись тем, что устроил ее в Сент-Джеймсском дворце, он предложил ей Виндзорский замок, чтобы провести там лето с мужем и сыном.

Заметив интерес Анны к Джону Шеффилду, Сара решила, что если она ничего не может сделать для своего мужа, то пора выдвигать вперед сына, и перед отъездом в Виндзор она предложила Анне, чтобы у маленького герцога были мальчики примерно его возраста и звания для игр.

— Мой Джон немного старше его, но я уверена, ваш мальчик найдет в нем хорошего товарища.

Анна, сожалея, что Сара расстроилась из-за оказанного ею Шеффилду расположения, с готовностью согласилась, и было решено, что Джон Черчилль вместе с тремя другими мальчиками, которые все учились в Итоне, станут компаньонами герцога в Виндзоре.

Анна не могла не вспомнить мальчиков своей дорогой Фрэнсис Батерст; двое из них были подходящего возраста, и их вместе с еще одним по имени Питер Боскауэн пригласили в Виндзор.

Глостер был в восторге от перспективы поехать в Виндзор, замок, который он никогда раньше не посещал, и выразил надежду, что там будет много башен и бастионов для обороны. И каковы там укрепления? — хотел он знать.

Когда они подъехали к замку, он был явно доволен внушительными башнями и немедленно начал планировать битву, которая должна была разыграться между его новыми товарищами, поскольку его армия не сопровождала его в Виндзор.

Он исследовал замок в поисках подходящих мест для обороны и был в восторге, когда прибыли его четыре компаньона. Джон Черчилль был очаровательным мальчиком, хорошо подготовленным матерью к тому, чтобы понравиться юному герцогу; Питер Боскауэн был немного старше других и серьезнее, но Батерсты были озорными и готовыми к хорошей потехе.

Глостер немедленно созвал совещание и изложил планы кампании. Он сказал, что выбрал для сражения Зал Святого Георгия; музыкальная галерея и ведущая к ней лестница будут представлять собой замок, который нужно защищать с одной стороны и брать с другой.

Это будет новый вид игры, так как у него не будет всех его солдат для командования, но он немедленно послал в Кэмпден-хаус за своим оружием, состоявшим из шпаг, мушкетов и пик.

Он с увлечением объяснял планы битвы своим родителям, гуляя с ними по Виндзорскому парку. Анна и Георг обменялись взглядами; они оба гадали, понимают ли мальчики, что не должны быть слишком грубы с юным герцогом.

Глостер пошел вперед, и

— Я должна поговорить с Льюисом. Он должен объяснить им, когда нашего мальчика не будет рядом. Как бы я хотела, чтобы он не так любил эти грубые игры.

— Ты же не хочешь, чтобы он был женоподобным, моя дорогая, — успокоил ее Георг.

— Нет, не хочу. Но как бы я хотела, чтобы он был таким же сильным и здоровым на вид, как те другие. Я почти жалею, что пригласила их сюда. Джон Черчилль такой большой и сильный.

— Он на несколько лет старше нашего мальчика.

Анна взяла руку мужа и сжала ее.

— Ты мое утешение, — сказала она.

И вдруг она разозлилась из-за жестоких пасквилей, которые писали об этом добром человеке. Последний, пришедший ей на ум, гласил, что он не совсем мертв, но вынужден тяжело дышать, чтобы его не похоронили, потому что никто не видит в нем других признаков жизни. «Он не глуп, как они намекают, — сердито подумала Анна. — Он просто добрый и отзывчивый, миролюбивый человек».

Она ахнула от ужаса, увидев, как ее драгоценный сын катится кубарем по траве; он скатился с вершины довольно крутого склона, и на его лице была земля, а на одежде — пятна от травы.

— Мой дорогой… — вскричала она.

Георг подбежал к ребенку так быстро, как только позволяло ему его грузное тело, но прежде чем он успел до него добраться, Глостер уже был на ногах.

Он стоял, расставив ноги, и благосклонно улыбался родителям.

— Я должен уметь быстро спускаться с холмов, если собираюсь защищать замки, — с достоинством сказал он им.

***

Льюис отвел Питера Боскауэна в сторону и сказал ему:

— Послушай, парень, ты будешь врагом, и ты должен следить, чтобы с Его Высочеством ничего не случилось.

Питер Боскауэн кивнул.

— Лучше проиграй. Приказ его матери — чтобы ему ни в коем случае не причинили вреда. Кого ты возьмешь на свою сторону?

— Я возьму юного Питера Батерста.

Льюис кивнул.

— Я буду рядом, чтобы помочь, но будьте осторожны. Он парень горячий, но слаб.

— Голова у него великовата, по-моему, — заметил Питер Боскауэн.

— Он боец. Никогда не скажет, если ему больно. Думает, генералы должны забывать о таких вещах. Но, как я сказал, будьте осторожны.

Питер Боскауэн защищал галерею и лестницу осмотрительно, постоянно уступая в схватке с Глостером. Но Питер Батерст не мог сдержаться; он слишком разгорячился и решил удержать галерею любой ценой. Он сдернул ножны со своей шпаги и, когда Глостер начал подниматься по ступеням, нанес ему удар по шее, отчего потекла кровь.

Льюис в ужасе увидел, что произошло, и крикнул:

— Перемирие! Перемирие для раненых!

Глостер с изумлением посмотрел на него.

— Каких раненых?

— Вы, генерал, ранены в шею.

— Из-за какой-то царапины я не отступлю! — крикнул Глостер и ринулся вверх по лестнице, сбив с ног юного Батерста.

К тому времени, как крепость была взята, Льюис уже был рядом с доктором. Рана оказалась чуть серьезнее, чем Глостер готов был признать до окончания битвы.

Когда его мать увидела повязку на его шее, она встревожилась.

Защитить его было невозможно, сказала она Георгу, ибо он был самым храбрым мальчиком на свете.

— Моя дорогая, — успокоил ее Георг, — должны быть и другие дети. Если бы у тебя был еще один сын… два других сына… ты бы не так сильно за него переживала.

— Возможно, в следующий раз нам повезет больше.

В следующий раз! С самого замужества она почти все время была беременна — и к чему это привело? К сплошным разочарованиям — и одному-единственному мальчику, который, будучи самым драгоценным в ее жизни, был в то же время источником постоянной тревоги.

***

Лето прошло, и Анна со своей семьей вернулась в Сент-Джеймс. Произошли два события, вызвавшие смятение не только при дворе Анны, но и по всей стране.

Первым было дело сэра Джона Фенвика, известного якобита, который оскорбил королеву Марию, не сняв шляпы, когда та проезжала верхом по парку. Фенвика подозревали в причастности к Заговору с целью убийства вместе с сэром Джорджем Барклаем и Робертом Чарноком. План состоял в том, чтобы с сорока людьми устроить засаду в переулке между Брентфордом и Тернем-Грин и, когда Вильгельм будет проезжать в своей карете, запряженной шестеркой, по пути из Ричмонда в Лондон, напасть на него и убить. Заговор был раскрыт до того, как его успели осуществить; Барклай бежал во Францию, а Чарнок был схвачен, признан виновным в государственной измене и повешен, выпотрошен и четвертован в Тайберне. Имя Фенвика упоминалось в бумагах, захваченных у Чарнока, и он был назван генералом армии, которую должны были собрать после убийства Вильгельма, чтобы вернуть на трон Якова II. Фенвик, прознав об опасности, немедленно скрылся и попытался покинуть страну. Эти попытки провалились, он был схвачен и заключен в Тауэр, пока шло расследование. Понимая, что его в конечном итоге признают виновным, он обвинил в причастности к заговору некоторых ведущих вигов. Среди них был и Мальборо.

Сара была в панике. Едва она привела своего сына ко двору и надеялась, что ее мужа объявят опекуном герцога Глостерского, как возникла эта новая угроза.

До сих пор Вильгельм не оказал Мальборо никаких почестей, и хотя ему было позволено являться ко двору, он оставался в тени, как и прежде. Это могло нанести новый удар по ее надеждам, а поскольку она знала, что ее муж вел переписку с «королем за морем», она ужасно боялась дальнейших разоблачений.

Вильгельм, однако, прекрасно знал о якобитских наклонностях Мальборо. Но он также знал, что Мальборо будет работать на победившую сторону, а в данный момент на этой стороне был Вильгельм. Он подумывал, не дать ли Мальборо должность, ибо был уверен, что надежда на продвижение — лучший способ обеспечить его верность.

Вильгельм проигнорировал обвинения Фенвика; того признали виновным и обезглавили на Тауэр-Хилл. Его имущество было конфисковано, и Вильгельм вступил во владение им. Одним из этих имуществ, как вспомнят позже, был особенно резвый конь по кличке Соррель, который стал одним из любимых скакунов Вильгельма.

Король вернулся во Фландрию, и благодаря его успехам там был подписан Рейсвейкский мирный договор, что вызвало великое ликование у уставшего от войны народа.

Но событием, несколько ошеломившим многих, стал слух, что Вильгельм подумывает привезти домой невесту.

***

Вильгельм вернулся в Англию без невесты. Достаточно было одного взгляда

Возродились старые якобитские песни, и Вильгельм часто слышал, как их насвистывают, хотя никто не смел петь слова в его присутствии. Самой популярной в тот момент была песня, пришедшая из Шотландии, откуда и происходило большинство из них, и называлась она «Вилли-виг».

Он нас наших прав лишил,

И законов он нас лишил,

И короля у нас отнял.

Ох, вот что горше всего.

Народная любовь все больше и больше обращалась к Анне, и во многом это было заслугой юного Глостера. Толпы собирались, чтобы посмотреть, как он муштрует своих солдат в парках; они аплодировали и кричали: «Боже, благослови принца!». Они с нетерпением ждали дня, когда он станет их королем; они устали от голландца Вильгельма; он же с удовольствием сказал бы им, что и сам от них устал.

Элизабет Вильерс теперь была графиней Оркнейской и, казалось, была довольна своим замужеством. Он встречался с ней в Лоо, но это уже не были те отношения, которыми он наслаждался столько лет. Он был измучен и очень болен; и все же вера в собственное предназначение по-прежнему гнала его вперед, и он знал, что никогда не откажется от своих трех королевств, пока его не настигнет смерть.

Было предначертано, что они будут его; и они стали его и останутся его, пока смерть не заберет его.

Он нанес визит Анне. Необходимо было показать народу, что они в прекрасных отношениях. Он отдал ей Сент-Джеймс в качестве резиденции, позволил ей проводить лето в Виндзоре. Сам он довольствовался Кенсингтонским дворцом и, более всего, Хэмптон-кортом. Он не мог долго дышать сырым воздухом Уайтхолла.

Он проинспектировал войска Глостера, и никогда еще народ не приветствовал его так преданно, как в обществе его племянника.

Мальчик выглядел здоровым; возможно, он перерастет свою хрупкость, и вода в его голове рассосется; если так, из него выйдет прекрасный король, тот, кому Вильгельм с радостью оставит свое наследие.

Он любезно беседовал с Анной, сдерживая раздражение, которое она всегда в нем вызывала.

— Мой мальчик уже не ребенок, — говорила она. — Ему нужен опекун, и я не знаю никого, кто справился бы с этой должностью так же умело, как милорд Мальборо.

— Мальборо, — задумчиво повторил Вильгельм и подумал о деле Фенвика и о том, что для праздных рук всегда найдется дурное дело. Лучше пусть Мальборо будет занят при дворе, всем довольный, чем прозябает в полуизгнании, плетя заговоры. Мальборо был слишком умен, чтобы терпеть неудачи постоянно.

— Я думаю, это хороший выбор, — сказал он.

Пухлые щеки Анны задрожали от удовольствия.

— Я рада получить милостивое согласие Вашего Величества на это назначение, — ответила она.

Она едва могла дождаться его ухода; ей не терпелось позвать свою дорогую миссис Фримен, чтобы сказать ей, что их желание наконец-то исполнилось.

Чтобы досадить ей, Вильгельм задержался дольше, чем намеревался, и когда он поднялся, то едва мог идти. Нужно было что-то делать с этой новой хворью в ногах.

Рядом был Кеппел. Милый Кеппел! Красивый, румяный, внимательный — скорее всего, из корысти, но в старости и усталости благодарен и за купленное внимание.

О, где те добрые дни, когда он чувствовал себя богом среди смертных, когда преданность Бентинка и обожание Марии поддерживали его в роли, которую он сам для себя избрал.

Верхом на лошади он чувствовал себя удобнее — если не считать проклятого геморроя. Он всегда лучше чувствовал себя в седле; он легонько коснулся боков коня, и они тронулись с места. Конь отзывался на малейшее прикосновение. Все его лошади знали своего хозяина и, поскольку он выказывал им больше привязанности, чем многим людям, они в меру своих сил давали ему то, чего он хотел, — уважение и преданность.

Во дворце он сказал, что немного отдохнет, и велел Кеппелу послать за доктором Рэдклиффом, который считался одним из лучших врачей в стране. Человек прямой, не скрывавший своих якобитских убеждений, он открыто заявлял, что ему нет дела до монархов-вигов. Он был лекарем короля Англии, и если тот король теперь за морем, это не значит, что другие, именующие себя королями, достойны этого звания.

Человек, подумал Вильгельм, который в иные правления оказался бы в Тауэре. И все же он был умнейшим из врачей, а когда болеешь, о политике думаешь не так уж много.

В любом случае, подумал Вильгельм, я окружен якобитами; и таков был дух времени, подогреваемый потоком писанины, часто в виде пасквилей и песен, что их приходилось терпеть.

Пришел Рэдклифф и осмотрел короля.

«Ну и развалина! — подумал он. — Сыплется на глазах. Годами харкает кровью, кашель сотрясает все тело — одно это убило бы большинство людей много лет назад. А его ноги? Лишь еще один признак упадка».

В том, как он ощупывал тело Вильгельма, сквозило презрение. Монарх-виг, узурпировавший трон у законного короля, да к тому же развалина! Но король — с такой верой в собственную судьбу, которая была той внутренней силой, что держала его на плаву.

— Здешний климат вам не подходит, — с ноткой ехидства сказал Рэдклифф. Он имел в виду: «Возвращайтесь в Голландию и оставьте Англию тем, кому она принадлежит».

Вильгельм уловил дерзость. Это слово «климат» часто звучало в его присутствии двусмысленно. Как часто ему говорили, что здешний климат ему не подходит.

— Я вынужден его терпеть, — холодно ответил Вильгельм.

— На свой страх и риск, Ваше Величество, — продолжал доктор.

Этот человек становился наглым; нечего ему думать, что репутация врача дает ему право оскорблять трон.

— А мои ноги? — коротко спросил Вильгельм.

— Я бы и за три ваших королевства не пожелал себе две ноги Вашего Величества, — отрезал доктор.

Вильгельм вскипел; будь под рукой трость, он, возможно, поддался бы искушению хлестнуть ею по этому наглому лицу.

— Можете удалиться, — холодно сказал он.

Рэдклифф поклонился.

— Я имею в виду не только мое присутствие. Вы уволены со службы при дворе.

Рэдклифф снова поклонился,

Он покинул покои; несколько минут спустя Вильгельм услышал под окном свист проходившего мимо человека. Он выглянул. Это был Рэдклифф, который шел своей дорогой, насвистывая «Вилли-виг».

ВЕЛИКАЯ ТРАГЕДИЯ

Сара ликовала.

— Наконец-то это наш шанс, — сказала она мужу. — Анна в восторге. И вот что я тебе скажу: Калибан долго не протянет. Он уволил Рэдклиффа за то, что тот сказал ему правду, так что, должно быть, правда была весьма неприятной. Теперь, Джон, мы можем начать строить планы.

Мальборо разделял энтузиазм жены. Наконец-то он был в деле; приятное положение вещей после долгих лет забвения.

Их сын Джон был компаньоном Глостера, и Саре не составило труда убедить Анну назначить его шталмейстером при юном герцоге.

Она была в вихре возбуждения, планы наводняли ее мозг. Она попросила у Анны разрешения удалиться в Сент-Олбанс на несколько дней, чтобы побыть с семьей, на что Анна нежно ответила, что не может ни в чем отказать своей дорогой миссис Фримен — даже в разрешении отсутствовать при ней.

Это были волнующие дни.

— Только подумай, мой дорогой, — восклицала Сара, — Анна скоро станет королевой, и она будет слушаться меня во всем. Ты — опекун Глостера, который немедленно станет принцем Уэльским. Мы будем править страной.

— Минутку, любовь моя. Придется считаться с парламентом. Ты упустила это из виду. Неужели ты думаешь, что они отойдут в сторону?

Она рассмеялась ему в лицо.

— Есть кое-что, что ты упустил, Джон Черчилль. У нас есть две дочери, которые скоро будут на выданье.

Он уставился на нее, а она продолжала:

— Генриетте семнадцать. Анне шестнадцать. Генриетта уже готова к замужеству. Я намерена выдать своих девочек замуж в нужные руки.

Мальборо поразился способности жены удивлять его; он поднял брови и пробормотал:

— Несомненно, ты уже выбрала партии для наших дочерей?

— Я обдумываю варианты, — ответила она. — У Сандерленда есть сын, у Годольфина тоже.

— Ты… поразительна!

— Кто-то же должен работать на эту семью. Ты лучший солдат в мире, Джон, но порой, мне кажется, в других делах ты слишком нерасторопен.

— Я думал, ты ненавидишь Сандерленда.

— Я не ненавижу его сына; и моя ненависть может смениться привязанностью, если он станет частью моей семьи.

— Ты думаешь, Сандерленд…

— Мой дорогой Джон, очень скоро любая семья в Англии сочтет за счастье породниться с Мальборо. Заметь, с Годольфином будет проще. Я приглашу юного Фрэнсиса к нам в гости, и это даст ему возможность поближе познакомиться с девочками.

Она была непобедима, он был в этом уверен. Чего она хотела, того и добивалась одной лишь силой своего характера.

Когда они вернулись ко двору, их ждало небольшое раздражение. Вильгельм назначил доктора Бёрнета, епископа Солсберийского, ответственным за образование Глостера.

Бёрнет был с Вильгельмом и Марией в Голландии и много сделал для их прихода к власти в Англии и свержения Якова. Он, вероятно, не будет благосклонно смотреть на такого подозреваемого якобита, как Мальборо, и здесь могли возникнуть неприятности.

Сара была в ярости. Бёрнет, которому Вильгельм был чем-то обязан, мог легко настроить его против человека, который едва не лишился жизни из-за якобитской деятельности. Она была готова вступить в бой с Бёрнетом.

Именно здесь Мальборо показал свое превосходство в тактике.

Он вежливо выслушал планы Бёрнета по образованию герцога и немедленно заверил епископа, что готов подчиниться правлению человека, которого он считал гораздо более ученым, чем он сам. В очень короткое время такт и дипломатичность Мальборо предотвратили ситуацию, которую прямолинейная энергия Сары могла бы превратить в катастрофу.

Все шло хорошо. Мальборо и Бёрнет в согласии; Генриетта влюбляется во Фрэнсиса Годольфина, а его отец явно в восторге от возможности союза между Мальборо и Годольфинами. За Чарльзом, лордом Спенсером, сыном Сандерленда, возможно, придется поохотиться настойчивее, да и сам Мальборо не так жаждал этого брака, как Сара, а это означало, что ей придется убеждать его в важности союза со Спенсерами. Сандерленд был оппортунистом, она это знала и когда-то его ненавидела, но он был одним из богатейших людей в Англии, и его сын Чарльз однажды тоже станет богат. Не то чтобы деньги были всем. Целью была власть. А когда Спенсеры и Годольфины будут связаны с Мальборо семейными узами, они станут всесильны.

Сара в конце концов склонит мужа на свою сторону, в этом она не сомневалась. А пока она могла радоваться тому, как Годольфины попадают в ее сети. А для ее сына Джона должны быть уготованы величайшие триумфы… но он был еще молод.

Итак, все было хорошо — здоровье Вильгельма стремительно ухудшалось, и хотя Анна тоже была нездорова, всякая, кто мог так часто переносить выкидыши и продолжать жить, должна была быть сильной. За последние три года у нее было три выкидыша.

Никогда еще миссис Морли и миссис Фримен не были так близки. Анна любила сидеть, положив свои прекрасные руки на колени, и говорить о своем мальчике, в то время как миссис Фримен поверяла ей свои надежды касательно дорогих дочерей.

— Какое утешение — говорить вместе об этих семейных делах! — вздыхала Анна.

Когда Генриетта Черчилль обручилась с Фрэнсисом Годольфином, Анна сказала, что миссис Фримен должна позволить ей сделать им небольшой, но полезный свадебный дар. Он оказался равен пяти тысячам фунтов — сумма и впрямь полезная.

— Как и ее мать, она всегда будет благодарна дорогой миссис Морли, — пробормотала миссис Фримен.

Это были славные дни. Саре казалось, что стоит ей лишь что-то задумать, приложить свою могучую энергию, и желаемое само идет в руки.

Анна, с ее, как говорила Сара мужу, вечными сюсюканьями над своим мальчиком, часто доводила ее до исступления.

— Иногда мне просто необходимо отлучиться.

— Будь осторожна, — предостерегал Мальборо. — Порой ты бываешь слишком откровенна.

— Джон Черчилль, именно моя откровенность и сделала меня милой этой дуре.

— Возможно, но никогда не забывай, что другие только и ждут возможности занять твое место.

— И ты думаешь, это так просто! Они просто прыгнут — и вот они там?

— Нет, но будь осторожна.

— Что ж, я не намерена тратить все свое время на игру в карты и выслушивание ее сплетен! Я поставлю кое-кого исполнять часть моих обязанностей, чтобы я могла отлучаться время от времени с большей легкостью, чем прежде.

—

— Я подумываю о дочке моего дяди Хилла. Этой семье все равно нужно как-то помогать, так что я могу и воспользоваться ими.

— Она хорошо справляется, присматривая за детьми в Сент-Олбансе.

— Дети подрастают. Она войдет в спальню Анны. Она будет так благодарна, и она такая мышка, что ее никто и не заметит. Тогда я смогу свободно отлучаться, когда захочу, зная, что никакая ушлая дамочка не попытается завести слишком тесную дружбу со старой Морли.

— Ты обо всем думаешь, — с нежностью сказал Мальборо.

Вскоре после этого Абигейл Хилл присоединилась к двору Анны; и все было так, как и предсказывала Сара; она была так тиха, так скромна, так незаметна, что ее присутствия почти не замечали.

***

Новый век, думала Сара. Век Черчиллей. Она заправляла двором принцессы Анны. Ее считали будущей властью за троном, ибо с каждой неделей Вильгельм выглядел все более и более хрупким.

И все же он цеплялся за жизнь с упрямством сморщенного листа на осеннем ветру.

Весной Анна снова слегла и снова перенесла выкидыш. Какое-то время она грустила, думая о еще одном потерянном ребенке. Но ее утешал сын, и она верила, что, взрослея, он становится сильнее.

Она и сама чувствовала последствия последнего выкидыша; доктор Рэдклифф сказал ей, что она должна проявлять больше сдержанности за столом, и она старалась, но это было трудно, и когда ей приходилось отказываться от любимых блюд, она впадала в тоску.

Ее часто тошнило, и она чувствовала слабость, и однажды вечером, вставая из-за стола, она почувствовала себя так плохо, что послала за доктором Рэдклиффом. С тех пор как Вильгельм изгнал его, доктор Рэдклифф не жил при дворе, и его часто вызывали к постели принцессы, заставляя ехать всю ночь из своего дома. Будучи уверенным, что Анна страдает лишь от несварения из-за переедания, он отказался ехать.

Он передал ответ:

— Ее Высочество не больна. Я хорошо знаю ее случай. Уложите ее в постель, и к утру ей станет лучше.

Он оказался прав; на следующий день ей стало лучше; но неделю спустя она снова почувствовала себя плохо в тот же час, который доктор Рэдклифф находил неудобным.

На этот раз доктор Рэдклифф был еще более резок.

— Возвращайтесь к принцессе и скажите ей, что с ней все в порядке, это просто капризы. Пусть ляжет в постель и отдохнет, и к утру ей станет лучше.

Анна рассердилась и при следующей встрече сказала ему, что из-за его непростительного поведения его имя вычеркнуто из списка ее лекарей.

— Разве я не был прав? — потребовал он ответа. — Разве вам не стало лучше наутро? С вами ничего не было, кроме капризов.

— Ничто не заставит меня снова внести вас в мой список, — сказала Анна.

— А меня ничто не заставит приехать, — отрезал доктор. — Я никогда не скрывал своих чувств, и, чего доброго, из-за них меня обвинят в отравлении вас, монархов-вигов. Так что лучше уж так.

Он удалился со своей обычной дерзостью, словно репутация лучшего врача в Англии означала, что он может дерзить коронованным особам, не опасаясь возмездия.

Теперь он больше не был придворным лекарем и был этому рад.

***

Анна забыла о своем гневе на Рэдклиффа, потому что приближался день рождения ее мальчика. Ему исполнялось одиннадцать лет; он по-прежнему муштровал своих солдат и под руководством Бёрнета становился очень мудрым. К счастью для него, он обладал природной способностью к обучению, проистекавшей из его живого любопытства, ибо Бёрнет был полон решимости сделать из него ученого.

Как восхитительно он выглядел в свой день рождения! На нем был особый костюм, сшитый по этому случаю. Камзол из синего бархата — цвета, который ему шел и делал его глаза еще ярче; пуговицы были бриллиантовые, а лента Ордена Подвязки подходила к камзолу; он носил белый парик, отчего его голова казалась еще больше, но он был очарователен.

Анна не могла отвести от него глаз; она думала: «Он — весь смысл моей жизни».

Придворные, конечно, льстили наследнику престола, но, несомненно, все, кто его видел, должны были восхищаться им так же сильно, как они это показывали.

Он попросил разрешения выстрелить из своей пушки в честь родителей, и когда это было позволено и сделано, он подошел к ним и, поклонившись, сказал своим высоким, чистым голосом:

— Папа и мама, я желаю вам обоим единства, мира и согласия, не на время, а навсегда.

Они оба были переполнены чувствами; Георг сжал руку Анны, показывая, что разделяет гордость и волнение жены за их сына.

— Это прекрасный комплимент, — сказал Георг мальчику.

— Нет, папа, это не комплимент, это искренне.

Никогда не было такого мальчика. Анна так часто разочаровывалась в детях, на которых надеялась; неудач было так много, что ей приходилось напрягаться, чтобы вспомнить их число, да и то она не была уверена; но, пока у нее был этот сын, она была самой гордой и счастливой матерью на свете.

Юный Глостер сидел во главе банкетного стола и приветствовал гостей. Все его солдаты присутствовали и пользовались случаем отведать угощений, ибо им нужно было подкрепиться после своих трудов.

Затем последовали танцы. Глостер танцевал сносно, хотя и сказал матери, что терпеть не может Старого Пса — так он называл мистера Гори, который был учителем танцев у Анны и ее сестры Марии, когда они были в возрасте Глостера, — и считал, что танцы не для солдат.

Он очень устал, когда банкет закончился, и был не прочь удалиться в свои покои, где сказал Джону Черчиллю, что дни рождения лучше планировать, чем праздновать, и что он в любой день предпочел бы одну большую битву.

В своих покоях Анна и Георг сидели вместе, вспоминая, как он танцевал, как принимал смотр своих солдат, что он говорил.

— Я никогда не смогу отблагодарить тебя за такого сына, — сказала Анна.

— Нет, моя дорогая, это я должен благодарить тебя.

И они продолжали говорить о нем. Они смеялись, радуясь своему сыну.

— Нельзя сказать, что нам не повезло, пока у нас есть наш мальчик, — сказала Анна.

***

На следующее утро, когда слуги Глостера пошли будить его, они обнаружили, что его тошнит. Он сказал, что у него болит горло, и он не хочет вставать.

Эта новость немедленно привела его мать к его постели, и, увидев его раскрасневшееся лицо, она

— Пошлите за лекарями! — крикнула она.

Они пришли, но не знали, что за недуг у мальчика. Они пустили ему кровь, но состояние его не улучшалось. Не прошло и дня, как у него начался сильный жар, и он впал в бред.

— Доктор Рэдклифф должен приехать, — сказала Анна. — Поезжайте и приведите его.

— Ваше Высочество, вы его уволили.

— Поезжайте и приведите его. Скажите ему, я приказываю ему приехать.

Доктор Рэдклифф прибыл в Виндзор в положенный срок, но было видно, что приехал он неохотно.

— Ваше Высочество, — сказал он, — я более не состою в числе ваших лекарей и не могу понять, зачем вы меня вызвали.

Лицо Анны было бледно от страха; он никогда не видел, чтобы она так боялась за себя, как сейчас боялась за сына.

— Мой мальчик болен, — сказала она. — Если кто и может его спасти, то только вы.

Рэдклифф прошел к мальчику и осмотрел его.

— У него скарлатина, — сказал он. — Боже правый, кто пускал ему кровь?

Лекарь, сделавший это, признался.

— Тогда, — сказал Рэдклифф, — считайте, вы его и прикончили. Я ничего не могу сделать. Вы его погубили.

Анна слушала, словно в трансе. Она отпустила Рэдклиффа, не пытаясь его задержать.

Она лишь пробормотала:

— Он лучший врач в Англии, и он говорит, что моего мальчика погубили.

Будущее без этого мальчика было чем-то, с чем она не могла смириться. Она оцепенела от ужаса и в то же время была в смятении. Всего день или два назад он стоял перед ней, кланяясь в своем прекрасном синем костюме. Невозможно, чтобы он был так болен.

Она будет выхаживать его сама. Пусть доктор Рэдклифф говорит, что его погубили неверным лечением, но она даст ему все, что может дать мать, — возможно, то, что может дать только мать.

Она забыла о собственных недугах; для нее имело значение лишь одно: ее мальчик должен жить. Она сама прислуживала ему, ухаживала за ним, готовила пищу, которую он не мог есть. Ходя по комнате больного, она беззвучно молилась.

«О Боже, оставь мне моего мальчика. Ты забрал всех остальных, и я это принимаю. Но этот — мой единственный, моя радость, моя жизнь. Одиннадцать лет я лелеяла его, любила, боялась за него. Ты забрал других, оставь мне этого».

Ему должно стать лучше. Такая любящая забота должна его исцелить.

— Мой мальчик… мой мальчик… — шептала она, глядя на горячее личико, казавшееся таким уязвимым без этого белого парика, таким детским и в то же время порой похожим на лицо старика. — Не оставляй меня. Я отдам все… все на свете, чтобы удержать тебя. Мои надежды на корону… все что угодно…

Ее поразила страшная мысль. Почему у нее постоянные выкидыши? Почему она рискует потерять своего самого любимого мальчика?

Любил ли ее отец когда-то ее и Марию так же, как она любит этого мальчика? Страдал ли он из-за своих детей так, как ее заставили страдать из-за своих? Смерть и предательство… что тяжелее вынести?

Она гнала от себя эти мысли. Она взывала к своему мальчику и к своему Богу.

«Сжалься надо мной. Сжалься над этой страдающей матерью».

Но жалости не было. Через пять дней после своего дня рождения Уильям, герцог Глостерский, был мертв.

МАЛЕНЬКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН В ЧЕРНОМ БАРХАТЕ

Принцесса Анна оставалась в своих покоях. Она ни с кем не говорила, и никто не мог ее утешить. Она не желала видеть миссис Фримен, да и Сара не слишком стремилась к этому. Она сама пережила потерю сына и не хотела, чтобы ей напоминали о том трагическом времени.

Как сказала Сара мужу:

— Смерть Глостера меняет положение Анны. Эта жалкая туша… как долго она протянет? А без наследника она почти не имеет никакого значения. Видишь, как мудро я поступила, связав нас с Годольфином, а скоро будет и Сандерленд.

Анна не думала об изменившемся статусе. Была только ее утрата.

К ней пришел Георг; они держались за руки и пытались говорить о своем потерянном ребенке, но не могли вынести этого.

Они сидели в тишине и тихо плакали.

Наконец Анна сказала:

— Я все время его вижу, Георг, как он принимает смотр своих солдат, как смотрит на нас своим серьезным взглядом. Ты помнишь его приветствие нам? Он пожелал нам мира, единства и согласия. Мира… как мы теперь обретем его без него? Я не могу в это поверить, Георг. Наш малыш. Никогда его больше не увидеть.

— Возможно ли это? — убитым голосом пробормотал Георг.

***

Анна написала отцу. Она хотела, чтобы он простил ее. Она была для него нечестивой дочерью и теперь несла горькое покаяние. Свое великое горе, верила она, было карой небесной. Ее сердце было разбито, но если бы он простил ее, она верила, что сможет жить дальше.

Отправив это письмо, она почувствовала себя немного легче; а когда Яков ответил, прощая ее и прося употребить всю свою власть, чтобы вернуть на трон ее брата, если она когда-нибудь взойдет на него, и принять его лишь как доверенное лицо для него, она заплакала и сказала, что письмо отца утешило ее так, как ничто другое.

***

Вильгельм слабел, а Анна была наследницей престола и не могла вечно прятаться от мира.

Сара стала чуть более дерзкой, чем прежде. Она была полна решимости подчеркнуть ослабевшее положение Анны, даже если та этого и не осознавала. Ей удалось выдать свою дочь Анну замуж за Чарльза, лорда Спенсера, и этот небольшой проект был победоносно завершен.

Сандерленд, Годольфин, Мальборо. Какое сочетание! При определенных обстоятельствах — непобедимое. Все, что было бы необходимо им для правления, — это чтобы Сара держала вялую королеву на коротком поводке, а с этим она прекрасно справится.

Смерть одного маленького мальчика обратила тысячи взоров к трону. Виги и тори сблизились. Тори хотели старого режима — короля, к какому они привыкли; виги предпочитали монархов, которых они создали из Вильгельма и Марии, чья власть была ограничена парламентом. Но они сошлись в одном и приняли Акт о престолонаследии, который гласил, что монарх должен быть членом англиканской церкви, не должен покидать страну без согласия парламента и должен советоваться со всем Тайным советом, а не с тайными советниками.

Это означало две вещи: не должно быть возврата к той старой любви

Вильгельм не мог прожить долго; Анна не была здоровой женщиной; в свете Акта о престолонаследии взоры обратились к Ганноверскому дому, где внучка Якова I София была курфюрстиной.

Но Вильгельм был еще жив, и была Анна, еще молодая женщина. Она почти наверняка скоро снова забеременеет, и кто знает, что произойдет? Она родила одного ребенка. Почему бы ей не родить другого?

На это и надеялись. Сколько хлопот это бы сэкономило!

***

Смерть не приходила в королевскую семью в одиночку.

Не было широко известно, что в начале того года Яков перенес удар, который оставил его частично парализованным. Он прожил еще некоторое время, но к сентябрю его состояние ухудшилось, и после недолгой болезни он умер в Сен-Жермене.

В свои последние часы он повторял, что прощает всех своих врагов, и особо упомянул свою дочь Анну. Он с любовью простился с Марией Моденской, но не жалел, что уходит; болезни и поражения омрачили его жизнь, но больше всего его ранило предательство дочерей, которых он так нежно любил; этого он никогда не забудет. Но письмо Анны, которая сама страдала из-за любимого ребенка, принесло ему некоторое утешение. Он был рад, что она попросила прощения, и он даровал его, прежде чем покинуть этот мир.

Людовик пришел к его смертному одру, и Яков обратился к нему с последней просьбой.

— Вот мой сын, — сказал он. — Через несколько часов он станет королем Англии. Пообещаете ли вы мне, мой добрый друг, что признаете его таковым?

— Обещаю, — ответил Людовик.

***

Вильгельм знал, что война неизбежна. Людовик Французский провозгласил сына Якова II и Марии Моденской королем Англии Яковом III.

Появился новый Король за морем, за которого могли пить католики.

Только такой поступок мог пробудить Вильгельма от одолевавших его физических недугов. Его тело могло отказывать, но ум его был остр, как никогда. Провозглашение сына Якова королем Англии было второстепенным вопросом. На карту был поставлен вопрос об испанском наследстве; Карл II Испанский назвал своим преемником внука Людовика, Филиппа Анжуйского. Это могло означать лишь то, что Людовик получит огромный контроль над Испанией, и баланс сил в Европе будет нарушен. Быстро назревала европейская война, и Голландия и Англия должны были выступить вместе против Франции и Испании, если хотели выжить.

Подобный замысел был способен вдохнуть новую жизнь в великого полководца.

Ныне Вильгельм редко проводил вечера за голландским джином. Он совещался с самыми способными министрами. Мальборо был хорошим солдатом — Вильгельм достаточно видел его в деле, чтобы это знать. Были Мальборо, Годольфин, Сандерленд… и другие.

Настало время единения. Это понимали все.

И в такое время в Вильгельме умолкал раздражительный немощный больной.

***

Врата величия открывались перед Мальборо; Сара знала это. И он всегда будет помнить, чья рука отворила эти врата. Всегда будет помнить, чем обязан своей жене.

Она сидела за столиком в гостиной при спальне Анны, натягивая перчатки, но не видела комнаты; она видела Мальборо, увенчанного лаврами успеха, своих прелестных дочерей — королев своего мира, и юного Джона, самого любимого из всех ее детей, которому уготовано величайшее будущее.

Дверь отворилась так бесшумно, что она не заметила вошедшей, пока тихий голос не произнес:

— Прошу прощения, миледи.

Она подняла глаза и увидела кроткое, невзрачное лицо Абигейл Хилл.

— Боже милостивый, вы меня напугали. Я не слышала, как вы вошли.

— Мне жаль, миледи. Но на вас перчатки принцессы.

Сара опустила взгляд на свои руки. Ей и впрямь показалось, что они тесноваты. У Анны были маленькие руки с тонкими пальцами — единственная ее красота.

Абигейл смотрела на нее с таким благоговением, что это сначала позабавило, а затем восхитило Сару. Должно быть, эти женщины вокруг Анны понимали, что она, Сара Черчилль, куда важнее их госпожи.

Она не удержалась от желания подтвердить это мнение или удостовериться, что оно существует, если еще нет.

Она стянула перчатки, презрительно скривив нос.

— Унесите их немедленно. Я не желаю носить то, что касалось гнусных рук этой неприятной женщины.

Абигейл, как и ожидала Сара, вздрогнула; Сара швырнула ей перчатки; они упали на пол, и женщина кротко их подобрала.

— Оставьте меня, прошу. Я занята.

Сара сидела и улыбалась, когда Абигейл ушла. Чего она не знала, так это того, что Абигейл оставила дверь приоткрытой, и Анна в соседней комнате слышала слова Сары, ибо у той был громкий, пронзительный голос.

«Она сказала это служанке!» — подумала Анна. Миссис Фримен назвала ее руки гнусными, а ее саму — неприятной женщиной. Сара, конечно, красива, и какой бы неприятной ни была Сара, Анна не могла не восхищаться ею. Но сказать такое служанке! Она бы не поверила, если бы не услышала сама.

Сара слишком много о себе возомнила с тех пор, как ее дочери вышли замуж, а Мальборо вернулся в фавор.

Возможно, она не это имела в виду. Это была шутка. Да, именно так. Это должно было быть забавно. Сара никогда бы не назвала ее руки гнусными, а ее саму — неприятной.

Абигейл Хилл принесла Анне перчатки.

— Помочь вам надеть их, Ваше Высочество?

Такой приятный тихий голос, такая приятная тихая женщина! И она не подала и виду, хотя услышанное, должно быть, ее ошеломило.

«Этого не может быть. Мне померещилось», — подумала Анна. Так было спокойнее; ибо по правде говоря, хотя миссис Фримен и была властной, хотя она все больше и больше склонялась к тому, чтобы помыкать ею, она была дорогой, дорогой подругой миссис Морли, и миссис Морли не могла без нее обойтись, особенно сейчас, когда так глубоко страдала от потери своего любимого мальчика.

Абигейл Хилл застенчиво улыбалась. Такое приятное создание, но такое тихое и незаметное, что ее и не замечали, пока что-нибудь не понадобится.

Абигейл заставила ее поверить, что те слова ей привиделись. Какое утешение! Именно этого она и хотела.

***

Война! — думал Вильгельм.

Вся Европа в огне. Но он победит, он был в этом уверен.

Снова оказаться на поле боя! Вот это жизнь для него.

Он пришпорил коня. Хороший конь, этот Соррель, конь Фенвика; единственное хорошее, что вышло из того дела.

Впереди был Хэмптон-корт — его дворец. Как он изменил его с момента своего прибытия в Англию! Он мог бы быть в Голландии; на

Ему не терпелось оказаться там; он пустил коня в галоп, но в этот миг конь угодил передней ногой в кротовую нору, и Вильгельм кубарем покатился по траве.

***

Его ключица была сломана. Ее нужно было вправить, и ему нужен был покой.

— Покой! — вскричал он. — Когда война на пороге! Я должен быть сегодня ночью в Кенсингтонском дворце на заседании Совета!

Никто не смел ему перечить; и когда он добрался до Кенсингтона в своей карете, от тряски кости сместились, и их пришлось вправлять заново. Более того, его больное тело не выдержало напряжения, он был измотан и вынужден был лечь.

Он метался в постели. У него не было большого желания жить, но сейчас было не время умирать. Столько всего нужно было сделать. Грозила война, а он был великим полководцем. Он не любил Англию, и англичане не любили его; но его судьбой, ясной с самого рождения, было владение тремя коронами, и он не был человеком, который уклоняется от своего предназначения.

Он не должен позволить какой-то сломанной кости остановить его.

***

Говорили, что этот король бессмертен. Его смерти ждали годами, но он пережил свою жену, пережил Якова, и хотя несколько дней назад его считали почти мертвым, он шел на поправку.

В тавернах «джеки» тайно пили за Маленького джентльмена в черном бархате — крота, что вырыл ту самую норку, из-за которой пал Соррель Фенвика. Он прошел через множество битв, был жертвой заговоров, сто раз смотрел в лицо смерти и ускользал от нее; неужели маленький крот преуспел там, где потерпели неудачу его враги?

Но казалось, что и на этот раз судьба была на его стороне.

Принцесса Анна и принц Георг навестили короля, чтобы поздравить его с выздоровлением, и еще неделю или около того Вильгельм, хотя и страдая острее прежнего, занимался своими делами.

Но это была правда: джентльмен в черном бархате добился того, чего не смогли его враги.

Опухшие ноги раздулись еще больше, астма усилилась; он сам сказал тем, кто стоял у его постели, что конец близок.

Кеппел был рядом; он был этому рад, но был еще один, кого он хотел видеть: Бентинк. Друг прошлого. Должно быть последнее прикосновение той некогда горячо любимой руки.

Пришел Бентинк, с горем в глазах и в сердце.

«Единственный, кто по-настоящему меня любил», — подумал Вильгельм. Но была и еще одна. Была Мария.

На его руке был браслет из волос, который он надел в день ее смерти. Теперь они найдут его и, возможно, поймут, что где-то в его сердце под слоями льда было тепло для немногих. Для любящей Марии, для верного Бентинка, для веселого Кеппела, для его дорогой Элизабет.

Он попытался заговорить с Бентинком.

— Мой конец близок…

Но звук не сорвался с его губ.

***

В своих покоях Анна ждала новостей. Сара была с ней, слишком взволнованная, чтобы говорить.

Про себя она шептала: «Свершилось. Это великий день… начало величия. Мы будем непобедимы. Вся моя мечта сбывается».

Она посмотрела на обмякшую фигуру в кресле: на королеву Англии.

«Королева, — думала Сара, — лишь по названию. Править будут Мальборо».

В покои начали входить люди. О, такие почтительные, такие полные притворной скорби, такие полные сдерживаемого волнения.

Они преклонили колени перед Анной.

— Ваше Величество, — сказали они.

И тут по комнате пронесся крик:

— Да здравствует королева Анна!

Примечания

1

рефрен Лиллабуллеро (англ. Lillibullero) — военного марша, исполняемого в быстром темпе, очень популярного в год «Славной революции» (1688).

2

W.R. — это королевская подпись (монограмма) короля Вильгельма III. Она расшифровывается как William Rex. W — это William (Вильгельм). R — это Rex, латинское слово, означающее «Король». Это общепринятая форма подписи для правящих британских монархов.