Кому царице доверять?

Глава 1

1

Императрица всероссийская сжимала в руке несколько писем. Зашифрованные, запутанные, но вместе с тем такие понятные — почерк выдавал автора. Особенно манера написания буквы «а». Так при дворе писал только один человек.

— Алексей Петрович, как же… выходит, повинен? — ошарашено проговорила Елизавета Петровна.

Бестужев-Рюмин молчал.

— Говорить намерены, господин канцлер? Здесь иль в канцелярии тайных и сыскных дел, мне дела нет, а вот вам я бы пожелала говорить со мной.

— Намерен, ваше величество, и здесь намерен. Дозволять Шувалову такую радость, чтоб пытать Бестужева, было бы непозволительно.

— Вы что же, совсем не понимаете суть дела?

Елизавета бросила письма на стол перед канцлером.

— Алексей Петрович, что сии эпистолы означают?

— А что же, Шувалов не разгадал?

— Тут и разгадывать нечего. Повинен, Алексей Петрович, в заговоре против императрицы и всей России.

— Неужто так Шувалов вам донёс?

Елизавета Петровна не выдержала и ударила кулаком по столу. Дочь Петра нравом была в отца — вспыльчивая, капризная и, тем не менее, добродушная и отходчивая. Промолчав немного, она повернулась к канцлеру и заговорила тихо и спокойно:

— А вам так Шувалов глаза колит, что без вопроса о нём ни одного ответа дать не можете?

— Могу.

— Так дайте же! Что сие всё означает?!

Бестужев-Рюмин помолчал ещё немного. Дождавшись, пока императрица отойдёт к окну и отвернётся, он быстро вытер пот со лба платком и действительно заговорил:

— Сие, ваше величество, любовь моя безграничная к вам и нашему дорогому Отечеству.

— Что же это за любовь такая, Алексей Петрович, которую заговорами против дочери Петра Великого проявлять нужно?

— Неповинен я, матушка…

— Какая же я вам «матушка»?! — Елизавета вновь вспылила, резко обернулась и была уже готова броситься к канцлеру. — Матушкой меня величаете, а за спиной моей планы строите, как бы трон к рукам прибрать?!

— Не для себя старался, ваше величество. Для народа, для дела батюшки вашего.

— Смуту ради народа учинить вознамерился? Алексей Петрович, худое замыслив, о нём сказать смелость иметь надо.

— Матушка…

Канцлер сделал паузу. Выждав и удостоверившись, что императрица благосклонна, он продолжил:

— Матушка, а что же? Пётр Фёдорович смуту России не учинит?

Елизавета пристально посмотрела ему в глаза. В этом взгляде читалось одно — ярость.

— Много я тебе позволяла… — процедила она сквозь зубы, — ты что же, престолонаследием заняться решил? Царём себя почувствовал?! Алексеем Вторым?! — закричала императрица.

— Матушка…

— Замолчи, пока хуже не сделал!

Елизавета Петровна снова отвернулась к окну, не желая слушать, и долго всматривалась в темноту. Всего несколько часов назад она ложилась спать, представляя себе, как обрадуются придворные, узнав, что императрица вновь здорова. Одна мысль тешила её в болезни — рядом с ней есть верные люди, рыдающие от одной мысли о её кончине. А что же на самом деле?

— Не думала, Алексей Петрович, что вы меня раньше времени хоронить вздумаете. Не думала, какую змею на груди своей пригрела…

— Ваше величество, долгие лета вам!..

— Такие долгие, что вы даже армию российскую из Пруссии развернули, лишь бы на трон Павла усадить.

Царица отошла от окна, приблизилась к Бестужеву, немного постояла напротив него и опустилась в поднесённое прислугой кресло. Развалившись в нём — болезнь не позволяла соблюдать этикет, — она продолжила:

— И чем же я заслужила всё это? Чего вам не хватало? Орденами награждала, имения дарила, деньги ассигновала, на взятки глаза закрывала, и что же? Похоронили меня при жизни, судьбой России после меня распоряжаться принялись.

— Ради Отечества, ваше величество.

— Какого Отечества? Ради себя любимого и старались, Алексей Петрович.

Бестужев-Рюмин хотел возразить, но не решился.

— Испугались вы, господин канцлер, что Шувалов ваш ненаглядный при Петре силу обретёт, да и вышлет вас куда-нибудь подальше, а то и вовсе до эшафота доведёт.

— Шувалов мне неровня, матушка.

— Ох! Как говорите уверенно! Почему же вы его так боитесь? Постоянно всё «Шувалов», да «Шувалов»? А потому что знаете, что друг друга стоите. Два сапога вы пара. Пока я жива, есть кому вас приструнить, а после меня? Вы подерётесь в первый же день.

— Матушка, разреши возразить…

— И что же вы будете возражать, господин канцлер? То, что вы сотворили, мои доказательства. Я преставиться не успела, вы уже и войска на Петербург повели, и Петра от трона отстранить почти сумели. Умерла бы я сегодня, завтра Шуваловы бы в клетках сидели, притом оба брата. Не так разве?

Бестужев ничего не отвечал. Елизавета Петровна знала — он не согласился. Он никогда бы не согласился ни с чем, что порочит его, даже если это было очевидной истиной. Упрямец, гордец — одним словом, Бестужев-Рюмин.

Они сидели молча несколько бесконечных минут. Царица неподвижно смотрела в его лицо, пытаясь прочесть хоть что-то, Бестужев же опустил глаза, поник. Он наверняка знал — из этой комнаты он выйдет уже не канцлером, не кавалером орденов, не даже свободным человеком. Елизавета Петровна скомандовала: «Увести!» — и сразу принялась гадать, что испытал этот извечный интриган и плут, услышав приказ. Облегчение? Боль? Страх? Разочарование?

— Благодарить должен, что я, восходя на трон, смертной казни поклялась не чинить… — проговорила себе под нос императрица, смотря им вслед.

— И что его ждёт? — раздался откуда-то знакомый девчачий голос.

— В ссылку сошлют, пусть там вопросами государственной важности занимается. Дрова колит, да крестьянами командует.

— Но он был нашим другом… — почти прошептал голосок.

— За то, что он сотворил, этого ещё мало… — ответила Елизавета Петровна.

Она тяжело выдохнула, с трудом поднялась на ноги и подошла к зеркалу, в отражении которого её ждала собеседница.

2

— Как можно так поступать с другом?..

— Неужели, я и впрямь была такой… — проговорила Елизавета Петровна, подойдя ближе и посмотрев «отражению» в глаза.

Она знала это наивное нежное лицо, эти широко распахнутые глаза под длинными ресницами. Это была она сама, но младше… на десяток или даже несколько десятков лет. Цесаревна смотрела на своё будущее, едва сдерживая крупные слёзы.

— Если пришла мучить меня из-за Бестужева, можешь возвращаться туда, откуда явилась, и больше не приходить. Уж по нему плакать не буду.

— Вы так легко расстаётесь со своими верными людьми, ваше величество. Как можно столь преданного делу и стране человека от двора прогонять?

— Не только можно, но и нужно. И потом, за что его жалеть? Канцлером был? Был. Содержание немалое получал? Получал. Поместья, награды, деньги, подарки ему я жаловала? Жаловала. А ты, насколько помнится, моя совесть, и должна меня наставлять на путь истинный, а не из-за прихвостней моих являться.

— Ваше величество, разумно ли? Вспомните, какой вы были раньше. Пугливая, одинокая, неугодная всем, рождённая до брака. Вы забыли, каково быть совершенно одной при беспощадном дворе?

— Можно подумать, сейчас я не одна…

Елизавета Петровна тяжело выдохнула и вернулась в кресло, поставленное слугами перед арестом Бестужева и приказом оставить её наедине с собой. Она как-то лукаво прищурилась, снова осмотрела «себя» в зеркале и продолжила:

— Неужто моя собственная совесть и не знает, что одна я как перст всю жизнь хоть в короне, хоть без неё.

— А как же сподвижники?

— У батюшки Петра Алексеевича тоже сподвижники были, и что же? Не успел умереть он, как те друг другу подножки подставлять принялись. Вот и соратники верные.

— Но ваши ведь не такие…

— Кто из «моих» не такой? Бестужев-Рюмин? Сама видела всё моими глазами, что о себе он печётся, боится, что Петька едва на трон вступит, как сошлёт его в Сибирь, а то и ещё дальше. Шуваловы? Они обратно себя при племянничке Петре видят на коне. Не просто так в баккару его к себе играть приглашают, ещё и в долг дают, чтобы играл вдоволь. Нет у меня верных и не было…

— А Разумовский?

Елизавета изменилась в лице. Насмешливая лукавая улыбка исчезла, в горле застрял ком. Это продлилось мгновение, но Елизавета из зазеркалья это заметила. Вновь высокомерно ей было сказано:

— Разумовский не политик, да и не желает им быть. И зачем ему это? Он бы борща с галушками поел, поохотился, потанцевал, а более ничего и не нужно. С такими верными далеко не уедешь. На Разумовского я империю оставить не смогу.

— А на кого?..

Царица помолчала и продолжила:

— Не на кого. Павел Петрович дитя ещё малое, его на трон возводить не стану, ибо опасное сие дело. Сама ведь Иоанна Антоновича свергала. Пётр Фёдорович ещё большее дитя. Мы с Пруссией воюем, русский солдат кровь против Фридриха проливает, а наследник престола перед русской гвардией в прусском мундире щеголяет.

Императрица вдруг вскочила с кресла и быстро подошла к зеркалу, схватив его за раму.

— Коль ты моя наставница на путь истинный, хоть ты скажи мне, что делать? Кому царице страну доверить? Кому трон передать? Не стань меня завтра, что с империей станет?! — взмолилась Елизавета.

— А что же…

— Что? Говори!

— А что же Екатерина Алексеевна?

Дочь Петра Великого осеклась и на шаг отступила от зеркала.

— Екатерину Алексеевну многие видят на троне при Павле регентом. Её на троне вы видите, государыня?

— Не быть Катерине царицей.

— Почему же?

Елизавета Петровна взяла с тумбочки покрывало и принялась закрывать зеркало.

— Довольно тебе на сегодня вопросы крамольные задавать. Ещё войдёт кто-нибудь, увидит, как с зеркалом разговариваю, решит, что лишалась ума императрица после переворота Бестужева.

— Вы сама видите Екатерину Алексеевну на троне. Вы боитесь этого, потому что в ней себя видите. Вы её боитесь и…

Елизавета замерла, держа в руках ткань.

— Боитесь и поэтому хотите её воцарения.

Императрица вспыхнула, швырнула в зеркало покрывало и быстро вышла из покоев. Отражение было в чём-то право — единственной надеждой при дворе была только невестка Екатерина Алексеевна. Но что же? Вторая женщина подряд на троне? Разве можно? Стране нужен сильный царь, каким был батюшка Пётр Великий… но такого нет. И не будет. Обо всём этом Елизавета думала, проходя по коридорам любимого дворца.

Жить ей оставалось три года, до воцарения Екатерины II — три с половиной.