Колыбельная Иссык-Куля

Глава 1

Жаркое лето 1942 года в Курменты было беспокойным. По Иссык-Кулю чаще ходили баржи, перевозившие эвакуированных. Восемнадцатилетняя Нуржан — грамотная, рассудительная, ответственная — с 1941 года по решению старейшин возглавляла сельсовет. Уже несколько дней она занималась устройством детского дома. Ещё вчера девушка узнала, что к ним привезут сто пятьдесят ленинградских детей, а сегодня утром уже стояла на деревянном причале, всматриваясь в мерцающую гладь Иссык-Куля. Наконец на горизонте показалась баржа — старая, тяжёлая, почерневшая от времени. Медленно, как-то слишком осторожно подползая к берегу, она наконец-то причалила. Нуржан поднялась на палубу. Сделав несколько шагов, замерла: измученные долгой дорогой дети были похожи на живых мертвецов. Худенькие, маленькие, они испуганно смотрели вокруг большими, словно присыпанными пеплом, глазами. Одни — самые маленькие, не шевелясь, лежали на досках главной палубы, другие — измученные долгой дорогой, не могли от слабости подняться.

Нуржан обратила внимание на маленькую рыжеволосую девочку лет пяти.

— Как тебя зовут? — ласково спросила девушка, поднимая малышку.

Девочка молчала.

— Она не помнит. И я многое от испуга забыла, — устало покачала головой пожилая воспитательница. — В один из наших эшелонов попала бомба: погибли дети и наш директор, а документы пропали.

Нуржан не смогла сдержать слёз. Здесь, в Киргизии, никто не видел живых свидетелей далёкой войны. Тем более, детей.

Беспокойно-тяжёлыми были первые дни. Дети всего боялись, часто просыпались. Бессонными ночами Нуржан, сплетая из боли и надежды киргизские и русские слова, пела малышам свои первые колыбельные песни.

Девушка тщательно вела документацию: каждый ребёнок должен быть с именем и фамилией. Многие не то что года рождения не знали, они имён своих не помнили. Таким детям Нуржан решила дать красивые имена, ведь и её было звучным — светлая душа, луч жизни. Так появились голубоглазые и русоволосые Гульнара, Бакыт, Айдар, Эркин, Акынай, Гулжан. Даже возраст она пыталась определить по-своему: кто из них ровесник её младшей сестре, кто — брату.

Столько забот легло на почти детские плечи хрупкой девушки! Вместе с женщинами она топила печи, стирала, готовила, нянчила детей. Иногда не хватало еды, особенно молока. Нуржан заходила в каждый дом, просила, умоляла односельчан:

— Помогите моим детям. Поделитесь молоком.

Никто не отказывал и отдавал, сколько мог. Самых слабых и маленьких девушка кормила с ложечки, убаюкивала на руках. Даже ночью не отходила от них. Как-то четырёхлетний Коля, проснувшись, прошептал:

— Мамочка, ты пришла?

Нуржан, взяв мальчика на руки, прижала его крохотную холодную ладошку к груди, ответила:

— Да, мой хороший, я пришла.

По ночам, когда всё вокруг затихало, девушка выходила во двор и давала волю слезам. И тогда ночную тишину разрезала её мольба:

— Господи, дай мне силы! Помоги спасти и сохранить этих детей.

А их действительно нужно было спасать. Малыши болели дистрофией, цингой, колитами, дизентерией. Нуржан собирала лекарственные травы, научилась делать из них отвары, ходила к пастухам за сытным курутом.

Однажды десятилетий Володя, увидевший, что она опять отдаёт свой паёк, отказался есть. Глядя на её осунувшееся, с чёрными кругами под глазами лицо, он сказал:

— Я вижу, что ты ничего не ешь, всё нам отдаёшь. Возьми мой хлебушек.

Расстроганная Нуржан присела рядом с мальчиком и как могла строго сказала:

— Всё хорошо. Я же мама, а значит сильная. А ты ешь...

Володя, поверив, съел всё до крошки. Разве можно не слушаться маму? А она, прислонившись к стене, чуть не упала от голода.

Слабенький Бакыт, которого Нуржан выходила после пневмонии, заявил:

— Когда я вырасту, стану врачом. И если ты заболеешь, я буду кормить тебя с ложечки, как ты меня.

Расстроганная до слёз Нуржан чувствовала, как дети, согретые её любовью и теплом, доверчиво отвечали взаимностью. Шло время, продолжалась борьба за жизнь каждого ребёнка. Нуржан сохранила всех, не дала умереть ни одному из ста пятидесяти своих детей. Детдом жил вопреки всем трудностям. Как-то в детский дом прибыла комиссия из Фрунзе. Врачи не поверили своим глазам: во дворе весело бегали и играли вполне здоровые, счастливые дети. А Нуржан стояла в стороне и улыбалась. Ей шёл девятнадцатый год, но в её чёрных, как воронье крыло, волосах уже пробивались первые серебряные нити. Она всем сердцем полюбила этих малышей, чьё детство опалила война. Однажды, когда плела косички маленькой Светочке, та спросила:

— Мама, а кого из нас ты больше любишь?

— Ну что ты, милая, я люблю вас всех. Материнское сердце не делится, в нём находится место каждому из вас.

Действительно, Нуржан всей своей светлой душой любила всех. А все сто пятьдесят ленинградских детей называли её мамой. На рассвете она заходила в спальни, поправляла одеяла и не было для неё большего счастья, как видеть их спокойные, раскрасневшиеся от сна лица. Они выстояли...

Нуржан подошла к окну. За ним — спокойная ночная тишина и высокое звёздное небо, под которым всё так же напевали свою вековую песню величественные воды Иссык-Куля. Они шептались с вечностью, рассказывая о величайшем чуде — материнском сердце, не знающем границ и ставшем настоящим лучом жизни для детей из далёкого Ленинграда.