Князь Сергей

Глава 1. Кавалергарда век недолог

Он стал генералом в двадцать четыре – в российской истории только два полководца получили этот чин в более юном возрасте: Валериан Зубов – в 21 год, и двадцатидвухлетним - Александр Кутайсов. Вступив в войну скромным ротмистром, Сергей Волконский закончил ее генерал-майором, кавалером девяти орденов – как русских, так и иностранных, - а также владельцем наградного оружия – золотой шпаги с надписью «За храбрость». Не протекция влиятельных родственников возносила в наполеоновские войны молодых полководцев. П.М. Волконский, начальник главного штаба русских войск, личный друг государя и шурин князя Сергея по совместительству, придержал указ о его производстве из аристократической щепетильности, неведомой нынешним карьеристам, а потом и вовсе уговаривал императора оставить родича в прежнем чине – негоже через год после производства в полковники генеральские эполеты примерять. Только вмешательство самого Александра двинуло указ.

«Он давно этого заслуживает!», - возразил царь и настоял на производстве молодого Волконского в генералы.

Но война закончилось, и головокружительная карьера князя Сергея с галопа перешла на рысь, а после и вовсе увязла. Он был странным, этот юный генерал. Элефтерия – либеральные идеи, витая в воздухе, заразили поколение мечтателей, победивших бонапартизм, в свою очередь поднявшийся на крови революции. Они летели по полям государства, где рубили головы королям, и вслед лошадям поднималось облако пыли, и легкие их наполнял отравленный воздух, бациллы равенства, свободы, братства вызывали буйную лихорадку, от которой их страна много лет не могла избавиться…

Однако пряный воздух свободы вскружил им головы не на пустом месте. Потомкам екатерининских птенцов было трудно дышать в государстве, где человек продавал человека. Перемен жаждали их сердца. Эти аристократы знали, что такое совесть. Стыд перед угнетенным - весь российский 19 век пронизан этой виноватостью перед малыми сими. Впоследствии Волконский вспоминал, как возвращался его кавалергардский полк после Тильзитского мира в Россию:

«В этом отборном войске родилось отчаяние и на первом ночлеге оказались дезертиры. Для охранения от этого на втором переходе бивуак был окружен ночною цепью, но и с оной оказались побеги, и в четыре перехода исчислено побегов около ста человек».

Уже в Петербурге, в казармах, один из нижних чинов повесился – «из отчаяния от мысли о предстоящей ему каторжной жизни…»

И к той же муштре и беспросветному рабству русский солдат вернулся и после победы.

Прямой и честный, юный генерал дрался на дуэлях не за женщин, а защищая слабого, обостренное чувство справедливости было свойственно этому человеку всю жизнь. Когда губернатор Житомира повелел выставить окна в доме мелкого чиновника, чтобы тот выехал с беременной женой – да хоть на улицу, - Волконский своей высшей военной властью отменил распоряжение и заявил, что готов драться с самоуправцем. Поединок состоялся; несмотря на холод, князь Сергей стрелялся в одной рубашке с расстегнутым воротом, дабы видно было - на нем нет кирасы. В двух преддуэльных письмах – матери и императору - пояснял: «Вызов принял не ради приличия светского, но был вынужден как гражданин». Государь сей нелепой дуэлью остался сильно недоволен.

Он рыдал от стыда, когда его непосредственный командир, горячо любимый им Ф.Ф. Винценгероде дал пощечину офицеру, посчитав того простым солдатом:

«Даже если б это был простой рядовой, такие действия предосудительны», - бросил он своему начальнику.

И не меньшую боль доставил ему побитый маленький офицер, который на предложение Винценгероде дать сатисфакцию, униженно попросил «всего лишь не обойти его представлением»…

С братом Николаем собирали средства, чтобы выкупить из рабства некоего Михаила Щепкина, крепостного актера, чьим именем впоследствии назовут знаменитое театральное училище; ни князь Николай, ни князь Сергей не обмолвились об сем благотворительном акте ни словом… На своих землях братья селили семьи погибших солдат, служивших под их началом - мы в ответе за тех, кого приручили. Не приняли имения от вздорной тетушки, вернув наследство обездоленному сыну – им был наш знакомец А.А. Оленин, - да-да, тот самый, папенька «бойкой штучки», прелестная Аннет была двоюродной племянницей князей Волконских, - князь Сергей не жалел об этом, даже оказавшись в Сибири.

Он приобрел в Крыму 10 тысяч десятин земли и нанял свободных людей, и был уверен не только в моральном, но и в экономическом преимуществе труда вольного: «Господа защитники крепостного права, убедитесь…», - а в своей дивизии запретил телесные наказания.

И как страдал он, и содрогался, когда в турецкую кампанию стал свидетелем чудовищных издевательств над пленными, он, который через много лет скажет, описывая пресловутую «романтику» боевых действий:

«Странно, больно для человечества, что человек наносит смерть человеку…»

Он не терпел даже охоту, жалостливость странного князя доходила до сострадания к братьям нашим меньшим – черта уж вовсе нелепая для той несентиментальной эпохи, когда можно было прилюдно вытянуть лошадь – по кротким глазам... Он был великим гуманистом, этот князь Сергей – настолько, что вспоминается другой князь, Мышкин…

Без войны, без дела он скучал. Служить бы рад, прислуживаться тошно. Гулял, делал долги, которые по-княжески великолепно не платил, предоставляя матери разбираться с кредиторами; эти прекраснодушные юноши как-то сразу оказались не у дел. Гусарили по-лихому; вояки начала века ввели моду на разгул и дебош – словно им некуда было девать свою силу. Пели по ночам серенады перед императорским дворцом, пускали фейерверки; Волконский и Лунин завели медведей, которым пугали людей, а затем выучили собаку. Та по сигналу: «Бонапарт!» - срывала шляпу с прохожего... После унизительного Тильзитского мира Волконский на пару с бароном Шпрингпортеном «с горя (по русской привычке), не имея других питий, как водка, выпили вдвоем три полуштофа гданской сладкой водки», - а потом, опьянев, по-детски плевали на бивуачный огонь и удивлялись, «что он от этого не гаснул».

Били стекла в доме французского посла Коленкура, высмеивали лизоблюдствующих царедворцев, дерзко носили запрещенные кавалергардам усы… Волконский вспоминал впоследствии, как выслали его из Дунайской армии – за предосудительное поведение, - и как был с ним «весьма сух» после высылки император…

Постаревший Волконский говорил о молодых забавах со смешанным чувством презрения и ностальгии:

«Круги товарищей и начальников моих в полку, за исключением весьма немногих, состояли из лиц, выражающих современные понятия тогдашней молодёжи. Моральности никакой не было в них, весьма ложными понятия о чести, весьма мало дельной образованности и почти во всех преобладание глупого молодечества, которое теперь я назову чисто порочным».

Между тем, «молодечество», по словам Ю.М. Лотмана, «для определенного возраста и в определенных пределах» являлось обязательным для «хорошего» поведения офицера.

«Однако, - продолжает он - в начале XIX века на этом фоне начал выделяться некоторый особый тип разгульного поведения, который уже воспринимался не в качестве нормы армейского досуга, а как вариант вольномыслия… Ценность разгульного поступка состоит в том, чтобы перейти черту, которой еще никто не переходил».

Помните кутежи Пьера Безухова и Долохова?

Разгул как протест, как противопоставление бессмысленной муштре и парадам, как стремление снять все ограничения:

«Приобщение к свободолюбию мыслилось именно как праздник, а в пире и даже оргии виделась реализация идеала вольности».

В орбиту шалунов влетали даже гражданские; Пушкин, который в последний лицейский год близко сошелся с П.П. Кавериным, тогда еще майором (в его честь взял псевдоним писатель Вениамин Каверин), со всем пылом поэтской души кинулся в разгул – или в вольницу; в послевоенные годы гусарское молодчество распространилось повсеместно. Как мы видим, 17-летний юноша не изобрел особенных, «айдапушкинских» причуд, а перенял общий стиль поведения.

Павел Вяземский рассказывал, как поэт и его верный приятель Нащокин наперебой вспоминали о чудачествах младости, и как мялся сам Павел, находя подобное поведение неприличным… Император Николай сумел приструнить гражданское буйство верноподданных, в его правление «молодечество» с рук уже не сходило.

Александр, хоть и смотрел сквозь пальцы на «вольнодумцев», однако тоже косился на своих «буйных»; есть версия, что резкую остановку карьеры Волконского вызвали выходки «мсье Сержа», как иронически-фамильярно называл юного генерала царь. Однажды в сердцах он даже перестал здороваться с «Сержем» и его однополчанами; неизменно повышая воюющего князя в чинах, в мирное время Александр порой на него сердился.

Надо сказать, помимо «гусарства» и нелепых «гражданских» выходок позволял себе князь Сергей и опасное вольномыслие, то и дело встревая в какие-то междоусобицы. Вздумали французы после затяжной войны вздрючить своих проигравшихся в пух героев, так «мсье Серж» со всем пылом юной души кинулся на выручку бывшим противникам и давай упрашивать родственных дам припасть с челобитной к ногам императора, испрашивая свободу какому-нибудь полковнику Лабедуайеру, на что государь, разгневавшись, велел князюшке «не мешаться в дела страны, ему чуждой, а ежели ему некуда девать силы, обернуться лучше к нашей России».

Как говорится, комментарии излишни.

Ну что ж, он и обернулся.

Многого, многого ждали они от своего императора. Государь стал для них символом вольности; по словам Сергея Волконского:

«Слова его о намерении распространить и в России вводимый им конституционный порядок управления сильное произвели впечатление в моем сердце…»

Конфликт интересов - вслед за эпохой просвещения, провозглашающей ценность любой человеческой жизни вне зависимости от касты или происхождения, на Европу обрушились два века потрясений: касты привилегированные желали сохранить статус-кво и свои доходы, третье же сословие провозглашало свою значимость.

Третье сословие рвалось вверх.

В России крепостное рабство просуществовало дольше, чем в других европейских странах. Не умея управлять, высшее сословие, тем не менее, не желало делиться: отдать средства производства тем, кто управился бы с землей лучше, чем они, для дворянской аристократии было делом немыслимым. При существующей тогда системе распределения на жизнь основного населения оставались крохи; пугачевские бунты – после них о необходимости перемен заговорили представители даже высших кругов, и не только Новиков или Радищев. Однако некогда почти либеральная императрица к концу жизни тщательно закрывала глаза; после французских потрясений для подруги Вольтера и Дидро отечественные борзописцы стали едва ли не предателями.

«Бунтовщик хуже Пугачева», - о Радищеве.

Государь Павел I – почти официальный безумец на русском престоле (что очень удобно для оправдания цареубийства) – смотрел шире матушки и принял так называемый «Манифест о трёхдневной работе помещичьих крестьян в пользу помещика и о непринуждении к работе в дни воскресные», - где крестьянам, вкалывающим от четырех до шести дней на барщине, впервые даровался официальный выходной день, а помещикам туманно, но все же предписывалось остальные дни делить пополам между работником и его хозяином. Надо сказать, даже такая скромная мера возымела действие: уже через год после издания указа количество крестьянских восстаний снизилось в десять раз. Однако указ, мало исполняемый, был фактически похоронен еще при жизни государя, его издавшего.

Сын его о конституционных вольностях задумывался еще в бытность свою великим князем. «Записка о вольных земледельцах», в 1802 году поданная Александру I графом С.П. Румянцевым, послужила основанием для императорского указа «О вольных хлебопашцах», по которому помещикам предоставлялась возможность даровать своим крестьянам личную свободу и землю на оговоренных сторонами условиях – за выкуп. Надо сказать, и этот документ саботировался дворянством, к 1858 году освобожденные по указу крестьяне составляли аж целых 1,3% от общей численности землепашцев по стране.

В расцвет либеральных реформ либерального на тот момент монарха М.М. Сперанский, отпрыск сельского иерея, занимался «Введением к уложению государственных законов», и основной закон, конституцию, должен был, по Сперанскому, даровать единолично глава государства - как «благодетельное вдохновение верховной власти», - что разительно отличало бы Россию от других стран, где конституции появились вослед революциям. Милейший Карамзин, воспевший в бессмертной «Истории государства российского» прелести кнута, по выражению Пушкина, стал рупором той части аристократии, которая в начале века накинула удавку на шею Павла, а теперь громко протестовала: мол, как это - «дворянство должно будет уступить шаг вперёд плебеям»? Длинный язык поповича довершил начатое, и неосторожный Сперанский вместо триумфального шествия конституции увидел улицы Нижнего Новгорода, а затем Перми. По сравнению с Радищевым, выкинутым в Илимск - места обитания будущих декабристов, - ссылка недалекая, но она самая.

И наконец, в 1815, уже посленаполеоновском году, подобревший Александр, победитель и самый влиятельный монарх Европы, поручил разработать проект первой в истории страны конституции – теперь Н.Н. Новосильцеву. Пять лет команда, как сейчас бы сказали, работала над «Государственной уставной грамотой»: двухпалатный парламент, без которого монарх не мог издать ни одного закона, неприкосновенность собственности, независимость суда, равенство граждан перед законом, гражданские свободы, федеративное устройство России... Перевод «Уставной грамоты» с французского на нижегородский, т.е. на русский язык осуществил не кто-нибудь, а Петр Вяземский – так тесно там было все завязано. В то же время дана была конституция Польше; крепостное право на польских, новых, по нынешней терминологии, территориях отменили еще в 1807 году. В очень секретном новосильцевском проекте вопрос крепостного права не рассматривался, но в 1818 году так же тайно Александр поручил адмиралу Мордвинову, Аракчееву и Гурьеву с Новосильцевым (весьма разношерстная компания) разработать варианты этого щепетильнейшего вопроса. Тот же Новосильцев в 1821 году предоставил свой проект, за образец взяв Прибалтику, где к 1819 году прошли кардинальные изменения: прибалтийские крестьяне от крепостной зависимости освобождались, а земля отходила помещикам: вы – ваши, а земелька - наша. Так не коммунизм же был на дворе, господа! И на том бы сойтись...

Не сошлись.

Как впоследствии его брата напугал домашний бунт, так самого Александра насторожили события в Испании и Италии в начале двадцатых. И он заколебался, отмечая, по своему обыкновению, уклончиво:

«Я люблю конституционные учреждения и думаю, что каждый добропорядочный гражданин должен любить их, но могут ли они быть утверждены во всех странах без исключения? Не все народы готовы в одинаковой степени для их принятия».

После Петра I ни один российский монарх не подходил к реформам так близко – руку протяни, - и тем сильнее было разочарование тех, кто понимал, что преобразования неизбежны.

«По первому взгляду на рабство в России говорю: оно уродливо. Это нарост на теле государства… Хотите ждать, чтоб бородачи топором разрубили этот узел? На вашем веку, может быть, праздник этот сбудется. Рабство – одна революционная стихия, которую имеем в России. Уничтожим его - уничтожим всякие предбудущие замыслы», - говорил в свое время умный человек Петр Андреевич Вяземский.

Он ошибся только в одном: первые бород не носили, а вторые – бородатые, – пришли, как он и предсказывал, но через девяносто лет. И все эти десятилетия страну трясло.

«Чем сильнее действовала реакция, тем неудержимее было в умах противодействие», - признавался декабрист А.П. Беляев, через много лет называвший восстание «несчастным происшествием».

В отношении Александра к «буйным» главенствовала двойственность, как, впрочем, во всем его царствовании, он понимал, что перемены нужны, начинал – и сворачивал, заключал союзы – и разрывал их, давал конституцию Польше и вводил военные поселения. Сперанский и Аракчеев – он заигрывал с реформаторами, а затем отступал.

Революции в России всходят на благодатной почве: во времена нерешительных царей. Властитель слабый и лукавый, Александр взошел на престол на крови своего отца – и не покарал убийц, знал о существовании тайных обществ – но не представлял, что с этим можно поделать. Окровавленный призрак Павла, как дух отца Гамлета, парализовал этого странного государя, такого же странного, как юные генералы, которые вместе с русским народом сделали его самым могущественным монархом Европы, обыграв одного из хитрейших воителей в мировой истории. Елизавета Алексеевна, вдова Александра, признавалась, что «государя мучило более всего то, что он принужден будет наказывать тех людей, мысли и стремления которых он совершенно разделял в своей молодости».

Впоследствии Пушкин говорил, что о заговоре кричали на всех площадях; тот же Волконский до конца жизни оставался в убеждении, что странное бездействие Александра было вызвано тем, что он не хотел преследовать «вольнодумцев». На армейском смотре в 1823 году император сказал «мсье Сержу»:

«Я очень доволен вашей бригадой; Азовский полк — из лучших полков моей армии, Днепровский немного отстал, но видны и в нем следы ваших трудов. И, по-моему, - грустно продолжал он, - гораздо для вас выгоднее будет продолжать оные, а не заниматься управлением моей Империи, в чем вы, извините меня, и толку не имеете».

Но говорить о выгоде с этим человеком, которого брат Александра, самодержец Николай на допросе назовет тупым дураком и с презрением спросит, как мог он, генерал, подчиниться полковнику (Пестелю), было бессмысленно. Этот не от мира сего потомок Рюриковичей запрещал называть себя «сиятельством» и мог, например, уступить свою комнату младшему чину; ему и в беседке у реки было комфортно. Оскорбленный, он сгоряча хотел подать рапорт об отставке, насилу друг Киселев удержал. Он посоветовал написать письмо царю, что Волконский и сделал. Александр пошел к нему объясняться, твоя головушка, сказал он ласково, заносилась прежде туда, куда ей бы не следовало… Бог знает, боялся ли он своих «буйных», памятуя отца, или искренне чувствовал себя виноватым…

Через много лет Волконский писал, что для дела декабристов счастьем оказались те жесточайшие репрессии, что обрушил на революционеров молодой перепуганный царь. Император Александр, по его мнению, придушил бы заговорщиков кулуарно. Общий ужас и общее сочувствие сделали декабристов героями:

«Я убежден, что император не дал бы такой гласности, такого развития следствию о тайном обществе. Спасено бы было несколько двигателей, которые, быть может, сгнили бы заживо в Шлиссельбурге, но он почел бы позором для себя выказать, что была попытка против его власти. Гласность, приданная нашему делу и намерениям, возвеличила нас перед современниками и потомством».

Разочарованные, преданные, они решили обойтись своими силами, ибо дальше так жить было нельзя.

Глава 2. Когда б ты знал...

О да, все изменилось, когда в 1819 году Волконский вступил в Союз Благоденствия. Он оставил молодеческие причуды, жизнь обрела новый смысл, и он вошел в нее «с гордым чувством убеждения и долга… гражданина» и «по любви к отечеству»:

«Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества».

Жениться он решил не потому, что остепенился или устал, или пора настала; семейство он мог завести давным-давно. Надо сказать, тянул Сергей Григорьевич с женитьбой не из подколесинского недоверия к брачной жизни и не из любви к гусарству (немыслимое дело для той поры – он избегал романов с замужними дамами, считая адюльтер бесчестием). Нет, он и раньше предпринимал попытки наладить личную жизнь, но как-то получалось, что избранницы его были незнатны и небогаты, а бесприданная сноха категорически не устраивала кавалерственную дамудвора, статс-даму и гофмейстерину трёх российских императриц, первую даму империи Александру Николаевну Волконскую. Особа резкая, она держала под башмаком трех сыновей-генералов, замужнюю дочь, а также мужа, губернатора и генерала, отличавшегося, как его младший сын, нравом мягким, чувствительным. Первую симпатию 18-летнего князя хитрым маневром отбил соперник, и порадоваться бы, что девушке повезло, да вот только брак оказался категорически неудачным. Серж страдал, однако вскоре влюбился снова, и вот тут вмешалась кавалерственная гофмейстерина. Александра Николаевна расстроила две помолвки младшего сына. Четвертую кандидатку отвадить не удалось по причине неюного возраста дитяти и пребывания оного на Юге, вдали от родни. Из всей семьи на свадьбу приехал единственно брат Николай; надо сказать Волконским было, чем чиниться: будучи людьми далеко небедными, они принадлежали к высшей аристократии страны. Волконский мог выбрать княжну из состоятельной семьи, как и его братья, однако остановился на девушке без титула, без богатого приданого и далеко не красавице. Но была она резва и мила, и что-то разглядел князь Сергей в этой барышне – и все-таки многого не угадал.

Юная - на момент сватовства ей исполнилось восемнадцать лет. В свое время Густав Олизар, поэт и польский граф, нашел Машеньку «малоинтересным подростком», а через пару лет влюбился без памяти. Оставаясь по-прежнему «смуглой девой Ганга», она похорошела, мужчины стали находить Марию привлекательной особой. Тот же Олизар описывал ее как «стройную красавицу, смуглый цвет лица которой находил оправдание в чёрных кудрях густых волос и пронизывающих, полных огня очах». Однако поэт Туманский видел иное: «дурная собой» Мария привлекала «остротою разговоров и нежностью обращения». Другой поэт, Веневитинов, отозвался о молодой Волконской так:

«Она нехороша собой, но глаза ее чрезвычайно много выражают».

Извечное: красота - в глазах любящего.

Правнучка Ломоносова, двоюродная правнучка Потемкина-Таврического (как причудливо тасует колоду судьба), Мария унаследовала от авантюрных предков характер взрывной и упрямый. Кто отказал польскому графу – отец или дочь, - доподлинно неизвестно, но безутешный Густав Олизар удалился в поместье и оплакивал отвергнутую любовь так горестно, что в нем пробудился певческий дар, а в двух поэтах – Пушкине и Мицкевиче – сострадание. Оба разразились эпитафией почившей в бозе любви, Александр Сергеевич выразил надежду, что в будущем племена славян соединятся «единою и дружною семьей», ибо категорический отказ генерала был вызван практически расистскими причинами: его не устраивал поляк в качестве близкого родственника.

«Различие наших религий, способов понимать взаимные наши обязанности, — сказать ли вам наконец? — различие национальностей наших, — всё это ставит непроходимую преграду меж нами», - из письма Н.Н. Раевского Олизару.

Надо отметить, помимо национальных особенностей имелся у поляка и другой дефект: был он разведенцем с двумя детьми. Пылкий и влюбчивый, восемнадцатилетний граф женился на столь же юной француженке, которая через четыре года бросила его и ускакала к другому мужчине. На это обстоятельство указала уже Мария в письме незадачливому жениху:

«Но подумали ли Вы сами, дорогой граф, о том положении, котором находитесь? Отец двух детей, разведенный муж, на что у нас смотрят совсем не так, как в Польше…»

Судя по всему, под «различием религий» и «способами понимать «взаимные обязанности» генерал имел в виду образ жизни юной четы и ту легкость, с которой польские паны создавали и разрушали семьи, что было непонятно консервативному российскому обществу. Современник, например, оставил ехидные наблюдения за бытом разведенных Собаньских, когда у Каролины Адамовны за одним столом сидели и бывший муж, и нынешний любовник…

Через несколько лет польский граф, страдающий по Амире (так он называл в стихах Марию Волконскую), посватался к ее сестре. Возможно, как известный герой Толстого, он больше привязался к семье невесты, нежели к девушке. Раевский, обжегшись на молоке – два его зятя угодили под следствие по делу декабристов и находились в ссылке, – больше не дул на воду. Какой мелочью, вероятно, теперь ему виделись и скоропалительная свадьба польского мальчишки, и его развод, - даже национальность, тем более что смешанных браков за время сожительства Царства Польского и Российской Империи случилось уже немало, и большинство из них оказались куда успешнее, чем тот, который выпал на долю его средней дочери. Однако Олизару все же не удалось стать зятем Раевского. Генерал согласился, но отказала девушка - напрочь.

Бог знает, имелось у отца какое-то чутье. Как поляка ни корми, все в лес смотрит. Счастливо избежав наказания в декабристскую чистку, Густав не утерпел и ввязался в польскую заварушку в 1830 году. Время было такое… Сослали его недалеко, в Курск.

И все-таки – отдать дочь старику заговорщику?

Однако повсеместные утверждения: мол, Н.Н. Раевский выдал Машеньку против ее воли за старого князя, - сильно преувеличены.

Конечно, разница в возрасте имелась, да и слухи о тайных обществах генералу сильно не нравились; недаром он взял с сыновей клятву, что те никогда, ни при каких условиях не примкнут к смутьянам. Финансовые дела Раевского, хоть и был он генералом корпуса, сильно хромали, в конце осени 1824 года ему пришлось взять отпуск «до излечения болезни», оказавшийся пожизненным. Две его дочери остались незамужними, Пушкин спустя несколько лет выбивал вдове пенсион. Однако старый генерал не продал бы дочь; вспомним, что он отказал небедному Олизару. И все же, если мезальянс в этом браке присутствовал, то скорее для Волконского.

Когда речь заходит о Волконском, вспоминается пожилой военный в облике Олега Стриженова из фильма «Звезда пленительного счастья», картины романтической и сентиментальной; актер в то время приближался к пятидесятилетию, грим же старил его еще сильнее, особливо в общих сценах с юной дочерью Сергея Бондарчука.

Между тем тридцатишестилетний князь (а тридцать шесть - возраст отнюдь не старческий, согласитесь) был осанист, сдержан, хорош собой и ласков в обращении.

Вот так он выглядел за год до сватовства.

Этот парадный портрет выполнен Джорджем Доу в 1823 году в числе прочих, предназначавшихся для военной галереи в Зимнем дворце. Детище Александра, галерея задумывалась в память героев войны 1812 года, по примеру английской, где работал тот же Дж. Доу. Однако Виндзор удовольствовался тремя десятками портретов, замысел же русского императора был грандиозен. 322 изображения выполнили Доу и его помощники; из будущих декабристов только «мсье Серж» был удостоен подобной чести.

Доу работал семь лет. Военная галерея Зимнего дворца с помпой и шиком открылась 25 декабря 1826 года, в день, который со времен Отечественной войны стал ежегодным праздником в память изгнания Наполеона из России. Присутствовал двор, ветераны военных действий, зарубежные, как сейчас сказали бы, делегации; торжественным маршем прошел петербургский гарнизон, маршировали солдаты из числа награжденных медалями, - однако на стенах не хватало одной картины. Портрет государственного преступника Волконского новый царь распорядился не вешать. Восемьдесят лет полотно пролежало в запасниках Зимнего дворца, пока последний император всея Руси не восстановил справедливость.

Пушкин любил галерею:

«Нередко медленно меж ими я брожу,

И на знакомые их образы гляжу…

…Покрытых славою чудесного похода

И вечной памятью двенадцатого года…»

Задумчивый Пушкин… ах, сотни глаз смотрели на него с холстов… Невероятно, но портрет Сергея Волконского в 1903 году поместили рядом с изображением Барклая-де-Толли, возле которого поэт останавливался чаще всего и которому посвятил «Полководца», где были и такие строки:

«О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!

Жрецы минутного, поклонники успеха!

Как часто мимо вас проходит человек,

Над кем ругается слепой и буйный век,

Но чей высокий лик в грядущем поколенье

Поэта приведет в восторг и в умиленье…»

Бывают странные сближенья.

Известный рисунок самого Пушкина изображает Волконского, каким запомнил его поэт.

К 1828 году (а набросок выполнен на черновиках «Полтавы») князь Сергей, погребенный в «Сибири хладной пустыне», для всего мира умер. Чуть выше еще один портрет – Н.Н. Раевского-младшего; в то тяжелое для драгоценной Пушкину семьи скончался двухлетний сынишка Волконского, оставленный у родни. Его дед, старый генерал, попросил у поэта эпитафию для могилы. И в эти дни помянул поэт не молодую мать, а ее брата, самого близкого ему из Раевских, и мужа, над головой которого начертал короткую фразу - как начало стиха:

«Когда б ты прежде знал?..»

…Когда б ты прежде знал, что, будучи на вершине мира, упадешь на самое дно

…Когда б ты прежде знал, что погибнешь для всех, кто тебя любил когда-то

…Когда б ты прежде знал, что жене твоей уготовлены снега Сибири

…Когда б ты прежде знал, что первенец, виденный тобою единожды, умрет вдали, и ты не сможешь даже кинуть горсть земли на его могилу

…Когда б ты прежде знал,

ты бы решился?..

Он знал.

«Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту; он с особенным вниманием слушал рассказы о военных эпизодах: лицо его краснело и изображало жадность узнать какой-либо особенный случай самопожертвования; глаза его блистали и вдруг часто он задумывался…»

Сам Пушкин не ведал, что каторга маячила безбожно близко. Нет, он осознавал, ведь было время, когда он жадно повторял за «буйными»: «Элефтерия!», - о, как расстроился Александр Сергеевич, когда в успокоение генерала Раевского Орлов с Давыдовым «основали» в Каменке тайное общество и тут же его «распустили», обратив заседание в шутку.

«Я никогда не был так несчастлив, как теперь…»

На глазах его стояли слезы.

«Я никогда не был так несчастлив, как теперь…»

Спустя три года Волконский, имея поручение принять поэта в Южное общество, сжалился над ним и промолчал. Пушкин так никогда и не узнал об этом.

Сын Волконского вспоминал, что Сергей Григорьевич не раз говорил:

«Как мне решиться было на это, когда ему могла угрожать плаха, а теперь, что его убили, я жалею об этом. Он был бы жив, и в Сибири его поэзия стала бы на новый путь...»

Князь Сергей уехал, их пути разошлись. Позже он прислал в Михайловское сообщение о своей помолвке, а в 1828 году Пушкин писал на черновиках «Полтавы»: когда б ты знал?..

Отличный рисовальщик Пушкин одним штрихом умел выделить главное, его набросок напоминает работу П.Ф. Соколова

и прелестную миниатюру парижских времен Ж.Б. Изабе, которую сестра Волконского, Софья Григорьевна, ценила за яркую схожесть с натурой.

Декабриста Г.С. Батенькова внешний облик князя Сергея в свое время поразил чрезвычайно:

«Какое прекрасное, благородное, истинно княжеское лицо! Вовек не забуду впечатления, которое он на меня сделал».

Таким его увидела и Маша Раевская.

Глава 3. Я лучше откажусь...

Но, может быть, Раевские переплюнули его родовитостью?

Нельзя сказать, чтобы дочь корпусного генерала, легендарного героя Отечественной войны, была не парой князю Волконскому. Однако Раевские дворянством считались с правления Василия III, а небогатая ломоносовская линия вряд ли много значила для потомственной аристократии тех времен. Генерал мог похвалиться разве тем, что Петр I Романов имел в анамнезе прабабку Раевскую со стороны Нарышкиных – до Натальи Кирилловны дворян мелкопоместных и захудалых, - да родством с Потемкиным-Таврическим. Жених же Машеньки - Рюрикович ХХVI колена – принадлежал к роду значительно более древнему, чем Романовы, к тому времени царствовавшие двести лет. Предки Сергея Григорьевича – Ольговичи - сидели в славном Чернигове и вносили смуту еще в Древней Руси…

Г.С. Волконский

А.Н. Репнина-Волконская

Знатные, состоятельные… И стелился за боевым генералом шлейф легенд…

Подобные партии не упускают.

Домыслы о том, что юная Машенька пошла под венец против собственной воли, а после поехала за престарелым мужем из чувства долга, родились из последующих событий. Мария преувеличивала разницу в возрасте, небрежно бросив в своих «Записках», что жених, «которого она едва знала», был ее старее на 20 лет. Разница все же не 20, а 17 годков, что в те времена встречалось довольно часто, предназначением женщины было единственно стать матерью и женой, мужчине же полагалось войти в брак с некоторым багажом за плечами. Князь Сергей впоследствии так вспоминал историю своей женитьбы:

«Давно влюбленный в нее, я, наконец, в 1824 году решился просить ее руки».

То есть о мимолетном знакомстве речь не шла. Да и не могла идти, со своим хорошим другом М.Ф. Орловым, зятем Марии, он учился в юности в пансионе аббата Николя и дружил крепко, это Михаил Федорович сосватал князя Сергея в тайное общество, а после устроил его брак.

Существует еще одна легенда, весьма расхожая, - о существовании некой расписки о непринадлежности к тайному обществу, которую Раевский якобы взял с будущего зятя (по другой версии, расписку дали и Волконский, и Орлов).

Зная щепетильность сословия, к которому принадлежали все эти люди, задаешься вопросом: а зачем?.. Во-первых, генерал довольствовался бы и словом – как в случае с сыновьями, которых заставил поклясться, что те никогда не вступят в подобное общество. Во-вторых, чем могла бы помочь расписка, когда бы выяснилось, что князь нарушил клятву? Странно идти с подобной бумагой в какие-либо инстанции: до обнаружения общества еще рано (еще повяжут непутевого зятя), после обнаружения поздно. Третье, и самое главное - князь Сергей никогда бы ее не подписал и не дал бы слова:

«Я положительно высказал Орлову, что если известные ему мои сношения и участие в тайном обществе будут помехою в получении руки той, у которой я просил согласия на это, то, хотя скрепя сердце, я лучше откажусь от этого счастья, нежели решусь изменить своим политическим убеждениям и своему долгу».

В одном из писем отцу Мария упоминает о некоем документе, который Волконский подмахнул не глядя, и вот на основании ее слов кто-то решил, что расписка существовала.

«Она (Софья Григорьевна Волконская, сестра декабриста) уверяет и клянется мне всеми святыми, Сергей не читал бумагу, которую его заставили подписать в день нашей свадьбы, и раз дело было сделано, он больше об этом не думал», - писала Мария.

Удивительно – если верить этой легенде, бумагу его заставили подписать в день свадьбы (!). А если бы жених заартачился? Гости съехались и ждут в церкви, невеста во флердоранже, дело за батюшкой, а венчание отменили? Простите, но это скандал, и в первую очередь для семейства Раевских.

Все же думается, если б генерал настоял на расписке, то сделал бы это заранее. Может быть, в день свадьбы князь подписал другой документ?

По свидетельству Николая Репнина-Волконского – его пригласили на свадьбу посаженным отцом - князь Сергей за час до венчания исчез, объяснив, что кровь из носу должен побывать у Пестеля. Как ни удерживал Николай Григорьевич жениха, тем более, что полковник был шафером, и его вскорости ждали, тот сорвался и уехал, и «был в отлучке не более четверти часа». Если присовокупить показания Репнина к письму Марии Волконской, можно предположить, что бумагу сию князь Сергей подписал у Пестеля.

На следствии заговорщиков пытали на особый предмет: отношение к цареубийству. Южное общество с момента его основания подошло к данному вопросу – весьма щекотливому - куда радикальнее умеренного Северного. В своих показаниях Следственному Комитету Пестель признал, что при вступлении в общество «от каждого нового члена требовалась или клятва или честное Слово в сохранение Тайны и в елико возможном содействии Союзу». Волконский через много лет уточнит некоторые пункты этой клятвы:

«Положено было, что цареубийство должно быть в Южной Думе принято основным правилом, как для старых, так и приеме новых членов. Эта мера в основании своем имела не безусловное приведение в действительность, но была как бы обуздывающим предохранительным средством от удаления членов из общества: согласие на такую меру не давало уже возможности к выходу; удаление же из членов общества не уменьшало полной ответственности за первоначальное согласие».

Коготок увяз – все птичке пропасть. Предтеча Нечаевых и Верховенских, Пестель придумал кардинальное средство, дабы сковать соратников одной цепью. Круговая порука, связывающая сообщников пусть виртуальной, но все-таки кровью, «Бесы» Достоевского, кровь Шатова – как залог единомыслия… И не виртуальная уже, а вполне осязаемая кровь царской семьи - спустя столетие… При этом, как заметил князь Сергей, никто не придавал этой клятве никакого значения и не требовал немедленных действий. Не придал и он.

Так не «учинил» ли Пестель подобную «подписку» в день венчания, в чем уверял впоследствии и Николай Репнин?..

Кстати, в своих мемуарах помянул князь Сергей и ультиматум Раевского будущим зятьям. Вот только «первым условием выйти из тайного общества» поставил не генерал, а его старший сын Александр Николаевич, и не Волконскому, а Орлову в 1820 году.

«Орлов, выехав из Киева, был в шатком убеждении, что ему делать…»

Судьба пошла ему навстречу, в январе 1821 года «Союз благоденствия» почил в бозе, и Михаил Федорович смог жениться со спокойной совестью. Неизвестно, передал ли Орлов шурину слова Волконского, но, судя по состоявшейся свадьбе, к нему Александр Николаевич – этот недобрый, завистливый человек, ставший в свое время демоном для поэта Пушкина, - подступиться не посмел. Он сильно недолюбливал будущего зятя, но слово старшего Раевского оказалось решающим.

Итак, констатируем - две версии: с одной стороны, Раевский буквально загнал дочь в выгодный брак, с другой, неохотно отдал свою овечку заговорщику, - противоречат одна другой. Если откинуть легенды, Раевский принял сватовство генерала не без удовольствия и без особых колебаний. Сделав предложение, князь Сергей тут же уехал на Кавказ, а через месяц – срок достаточный, чтобы письмо дошло в эту довольно отдаленную точку, - получил согласие. Как свидетельствует их переписка, отец невесты поторапливал князя Сергея со свадьбой: за несколько недель до сватовства умер старый Волконский, и жених до нового 1825 года должен был носить траур.

.

Н.Н. Раевский

Оснований противиться этому браку не было и у Марии. Олизар страдал в своем имении, и если некогда она и поглядывала в сторону графа, то быстро его забыла. Кроме пылкого певца Амиры, другие претенденты на ее руку и сердце на горизонте не маячили. Версии о неразделенной любви то ли Пушкина к ней, то ли ее – к Пушкину (биографы Марии Волконской никак не сойдутся), о существовании некоего любовного письма к поэту (да еще и не одного), не выдерживают никакой критики, потому как не подкреплены ни малейшим доказательством. В свое время Щеголев выдвинул эту гипотезу на основании строки в пушкинском посвящении к «Полтаве»: «Что ты единая святыня / Что без тебя мир… / Сибири хладная пустыня». Строка, будучи одной из прочих вариантов, многократно исправлена, но единственное упоминание Сибири является, по его мнению, безусловным свидетельством того, что утаенная любовь поэта, коей «Полтава» была посвящена, - это Мария Волконская, два года как мотавшая срок рядом с мужем. На шаткость подобной позиции указывали многие пушкиноведы; в советское время версия пользовалась большой популярностью – как же, первый поэт и отважная декабристка, едва ли не революционерка, хотя Мария Волконская никогда – я подчеркиваю – никогда не разделяла взглядов своего мужа. В постсоветские времена появились версии совсем фантастические. Некоторые биографы княгини на голубом глазу утверждали, что строчила она поэту многочисленные письма (не найдено ни следа их существования), и что именно с нее он списал Татьяну Ларину, а муж ейный – конечно же, князь Волконский. «Нос и плечи задирал…» Однако все предполагаемые прототипы его героини состояли в браке с генералом и все носили какой-нибудь титул. И вряд ли Пушкин окарикатурил бы человека, с которым был знаком достаточно, чтобы его уважать, и у которого на страницах все той же «Полтавы» мучительно допытывался: когда б ты прежде знал…

Да и женщины Раевские утверждали иное. Внук декабриста, С.М. Волконский вспоминал, что высказываясь «по поводу прогулки по берегу моря под восторженными взглядами Пушкина», Е.Н. Орлова чопорно пожимала плечами:

«Вовсе мы не так были воспитаны, чтобы с молодыми людьми бегать по берегу моря и себе ботинки мочить...»

Мария Николаевна, достаточно тщеславная, чтобы упомянуть о внимании поэта – все тот же знаменитый морской эпизод, где он любовался ножками, - упомянула единственно о его любви к музе. Замечание поверхностное, и свидетельствует о малом ее знакомстве с поэтом. Все же в южном путешествии он больше общался с взрослыми членами семьи, а Машенька была одной из четырех сестер, которые все одинаково «прелесть», и только старшая, Екатерина - «женщина необыкновенная».

Ее брат Николай, по словам М.В. Юзефовича, как-то «разразился целой диатрибой против отца (якобы пожертвовавшего для связей судьбою своей дочери) и против условных обязанностей детей к родителям». Однако можно ли отнести «диатрибу» единственно к браку его сестры с Волконским? Перед отъездом в Сибирь она пожаловалась старшему брату Александру, что семья ее не понимает:

«Ты никогда не поймешь всей величины жертвы, которую я приношу, моя семья, которая сыграла в этом большую роль - отказывает мне в утешении быть тронутой этой жертвой».

Брат решительно отказал ей в сочувствии:

«Я не понимаю добрую часть твоего последнего письма: жертвы, в которых твоя семья играла большую роль. Если ты хочешь говорить о твоем несчастном замужестве, то ты не имеешь права никого в нем винить».

О чем можно судить на основании этого отрывка? Судя по всему, Николай Николаевич, настоятельно советуя не отказываться от брака с хорошим человеком, предоставил Марии полную свободу выбора.

Осуждая деспотичных родителей, Николай, возможно, имел в виду неудачное сватовство Олизара, своего доброго товарища: приятный юноша Машеньке все ж таки нравился, но отец давил, и, поколебавшись, она отказала детному разведенцу. Подобные сомнения в поляках, по внутренним законам имевшим право на развод, разрушили не одну помолвку. По той же причине не сложился, например, брак Пестеля. Еще раз – все дочери Раевского были весьма горделивы, Елена предпочла зачахнуть в одиночестве, но не взять товар, забракованный другой женщиной. «Ядовитое семейство», - отзывались о Раевских некоторые знакомцы; присные старого генерала отнюдь не были мягкодушны, как можно было бы вывести из их доброго отношения к изгнаннику Пушкину. Остроглазый Ф.Ф. Вигель писал о домочадцах Раевского так:

«Вообще всё семейство его только и умело что себе и другим вредить… Всё семейство страдало полножелчием и, смотря по сложению каждого из членов его, желчь более или менее разливалась в их речах и действиях», - чем особенно отличалась внучка Ломоносова, Софья Алексеевна Раевская, «женщина, - по словам ее правнука, С.М. Волконского, - характера неуравновешенного, нервная, в которой темперамент брал верх над разумом». Все ее дети в той или иной степени унаследовали матушкины манеры и матушкин желчный нрав.

После второго сватовства настырного графа старый генерал кряхтел: мол, опять нужно искать предлог для отказа…

С.А. Раевская

Вступив брак с Волконским, Мария обскакала сестер, сравнявшись с красавицей Екатериной, женой дивизионного генерала Орлова. Ее жениха, генерала бригадного, учитывая его связи при дворе, ждала не менее, а может быть, и более успешная карьера. И если до сватовства она не задумывалась о неюном приятеле зятя как о будущем муже, то после, переговорив с родителями, не стала противиться, а в 1825 году выходила замуж по взаимной и страстной любви. Эта женщина - существо нервное и впечатлительное - всю жизнь легко увлекалась, и темперамент в ней, подобно матушке, всегда брал верх.

…Ах, какие письма писала она князю Сергею! Надо сказать, влюбиться в него было нетрудно: современники отмечали необыкновенную ласковость «мсье Сержа», а его положение – у юной девушки кружилась голова, стоило только представить возможности женщин из дома Волконских. Салон Зинаиды Волконской, жены третьего брата, Никиты, был утонченнейшим в Петербурге. Учитывая знатность жениха, богатство и близость к царской фамилии, перед четой Волконских открывались блестящие перспективы. Она была очарована, ослеплена… Что больше любила Машенька Раевская: свое представление о князе Сергее или его самого, - не понимала и сама Машенька…

Но кто не обманывался перед венцом? Мужчины влюбляются в ямочку на щеке, а после свадьбы обнаруживают целую девушку; невеста верит, что новобрачный будет носить ей розы, а не картошку в авоське, а некоторые досадные мелочи в его характере рассосутся сами собой, как через несколько лет, бывает, рассасываются банальные бородавки…

Глава 4. Не обещайте деве юной

Три месяца прожили они вместе в том, 1825 году. С самого начала между супругами возникли разногласия. Их свадьба пришлась на Киевские контракты, эта большая ежегодная ярмарка имела многолетнюю историю и проводилась в январе-феврале. Съезжалась на нее, как на большой праздник, вся округа: польские паны, российские купцы из самых дальних губерний, предприниматели из ближнего зарубежья. Декабристы пользовались Контрактами для организации совещаний, надо сказать, эти заговорщики не имели привычки собираться часто и помногу, деятельность их носила характер далеко неупорядоченный. На Контрактах 1825 года намечались переговоры с польским «Патриотическим обществом», львиная доля которых легла на плечи новобрачного.

Он не имел возможности посвятить жену в свои тайные дела и постоянно отлучался; растерянная, она ощущала с его стороны недоговоренность и жаловалась сестрам на то, что ласковый доселе князь стал «несносен». Уже отправляясь за мужем в Сибирь, она оправдывала его «неровное поведение», что «происходило от тяжести, которая тяготила его совесть…»

«Не имея возможности говорить со мною открыто, боясь изменить самому себе, он меня избегал, обходился со мною резко и после упрекал себя за это, чтобы начать все снова; счастья не может быть там, где нет доверия», - горько добавляла молодая женщина в письме к брату.

Если Трубецкие не таили секретов друг от друга, и Катиша вышивала знамя Свободы – на случай победы заговорщиков, - если Н.В. Басаргин предупреждал супругу о вероятной ссылке, на что женщина (она скончалась за четыре месяца до восстания) отвечала:

«Ну, что же, я тоже приеду утешить тебя, разделить твою участь. Ведь это не может разлучить нас, так об чем же думать?», -

то юная жена Волконского оставалась в полном неведении, что впоследствии дало ее родным повод упрекнуть князя в нечестности. Но беда в том, что Машенька - плоть от плоти своей семьи – не поняла бы и не приняла идей своего благоверного.

«До свадьбы я его почти не знала, - сухо пишет Мария Николаевна в своих «Записках», которые В.В. Набоков впоследствии нашел «в высшей степени банальными и наивными». - Я пробыла в Одессе все лето и, таким образом, провела с ним только три месяца в первый год нашего супружества; я не имела понятия о существовании тайного общества, которого он был членом. Он был старше меня лет на двадцать и потому не мог иметь ко мне доверия в столь важном деле».

Как ни любил князь Сергей молодую жену, однако превыше всего для него было дело. Боги мои! вспомните - за час до венчания он бросил все и уехал к Пестелю, брат Николай буквально хватал его за полу! Никогда не связывайте свою судьбу с людьми принципиальными. Когда дело доходило до принципов, ласковый князь становился несгибаемым.

Тем же летом Волконский получил назначение, он стал исполняющим обязанности дивизионного генерала и замещал отсутствующего начальника вплоть до ареста в январе 1826 г., оставаясь главой Каменской управы Южного общества (вместе с дядей Марии Николаевны В.Л. Давыдовым). Под его началом была дивизия – огромная сила; единственный из военачальников, примкнувших к движению, он обладал реальной властью над войском, и если бы не донос Майбороды, погубивший Пестеля, кто знает, какая участь ждала бы Россию… При этом сам Волконский в случае успеха заговорщиков ничего бы не выиграл, даже если б заполучил пост главнокомандующего или портфель военного министра, - всего этого он мог достичь неторопливой и верной службой действующему императору…

Машенька забеременела и приболела, к лету родные увезли ее в Одессу, где свиделась она с Олизаром, гуляла с бывшим поклонником вдоль моря, и по его сентиментальному свидетельству рука ее дрожала, а на глаза навернулись слезы… Вспомнила ли Машенька старую симпатию? или слеза набежала от обиды на мужа, который оставил ее, беременную, в одиночестве?

Это была ее первая обида на князя Сергея.

Осенью он перевез жену в Умань, сам же уехал в Тульчин. С сестрой Софьей проживала она вдали от мужа, «навязанного семьей». Казалось бы, какая удача: он далеко, она сама по себе... благоверная старого Керна была бы счастлива. Сергей Григорьевич нагрянул в конце декабря, после ареста Пестеля, жег бумаги, спешно перевез жену к родителям в Болтышку, а сам без передышки помчался назад. Какой удачный брак для той, которую выдали замуж насильственно, верно? Однако, эта девочка, будучи уже на сносях, пишет «старому» мужу слезные письма – и заметьте, ни о каком чувстве долга или сострадании к каторжнику в то время и речи не шло; беременную Машеньку оберегали и муж, и ее родное семейство, ей не сообщили ни о восстании, ни об аресте обоих братьев, да и об участии Волконского в заговоре еще никто не знал.

«Дорогой и горячо обожаемый Сергей, - в праздничный день 31 декабря 1825 года пишет насильственно выданная взамуж Машенька. - Я не могу тебе сказать, насколько мысль не видеть тебя делает меня печальной и несчастной, потому что, несмотря на надежду, которую ты мне даешь — приехать к 11-му числу — я слишком хорошо вижу, что ты говоришь это для того, чтобы немного успокоить меня, так как тебе не позволят отлучиться».

«Дорогой мой, обожаемый, мой кумир Сергей, - пишет она дальше, - я умоляю тебя во имя всего, что тебе дорого, выписать меня к тебе, если решено, что ты должен остаться на своем посту».

Приезжай хоть на денек, хоть на часок… ее не столько огорчает мысль родить вдали от «обожаемого Сергея», сколько в ужас приводит перспектива «остаться в Болтышке два долгих месяца» без «кумира». Совсем по-детски она обещает мужу вести себя хорошо: «не испустить ни единого крика во время страданий», если он возьмет ее в Умань…

Мой кумир – так не пишут нелюбимому человеку. Одного этого письма достаточно, чтобы согласиться с Александром Раевским: в своем браке Мария Волконская должна была винить только себя и свою влюбленность в героя – слепую и фанатичную, - которой впоследствии неоднократно попрекнут ее родственники.

Опросталась она после Нового года и пока страдала, «ядовитое семейство» перессорилось, решая, где ей рожать: в кресле или на кровати. Победил генерал, ее оставили в кресле, на что Мария Николаевна в своих мемуарах заметила – не без сарказма: «Воля мужчины, как всегда, взяла верх».

Отметим эту «волю мужчины», а также то, что в семье Орловых, как посмеивались друзья, командовала генеральша, а не генерал, что Елена фыркнула, и старый Раевский смирился, хотя уже не прочь был отдать вторую дочь разведенцу, что Мария яростно противостояла отцу в праве последовать за мужем на каторгу… и многое другое учтем… но об этом после. А пока – получив известие о рождении сына, князь вымолил у начальства крохотный отпуск и успел взглянуть на младенца, а по возвращении был арестован.

Мария Николаевна ни словом не обмолвилась в своих «Записках» о январском приезде мужа, и это дало досужим сплетникам повод упрекнуть Волконского в безразличии к первенцу…

…и сколько, сколько таких упреков! Биографы знаменитой Волконской, превознося самоотречение женщины, удивительным образом принижают ее мужа; сто последних лет декабрист Волконский находился в тени своей жены. Муза Пушкина, муза Некрасова – Мария, случайно оказавшись в орбите больших поэтов, заслонила князя Сергея; удивительно, но декабриста Волконского мы знаем в первую очередь как супруга «возлюбленной» Пушкина – это вопиющий пример того, как легенды искажают действительность – по принципу кривых зеркал.

С турецкой кампании князя Сергея прозвали Бехна, - и какое только толкование не давали этому забавному на наш слух имечку: Бахус, бухоня, брехня… А между тем соратники генерала дали ему это прозвище за его любовь к кавказской бурке, князь носил ее не снимая; однажды во время погони за неприятелем бурка спасла ему жизнь. Бехна, или Бехнам в переводе с ирано-персидского значит «выдающийся, прославленный», до недавнего времени только знатные семьи могли давать своим детям подобное имя; можно вспомнить сирийского христианского мученика IV века Мар Бехнама и в очередной раз подивиться сближениям, которыми играет судьба - без нашего ведома и вопреки нашим умыслам…

Удивительно, но нынешние псевдоисторики ставят в вину генералу даже накладные зубы, мол, на каторге «старик» одряхлел настолько, что обеззубел, хотя резцы Волконский потерял в 20 лет в штыковой атаке. В то время, когда противники сходились лицом к лицу, подобное случалось сплошь и рядом, генералы подчас были изранены не меньше рядового состава. Протезы изготовлялись из материалов тяжелых – дерева и слоновой кости, - крепились пружинками, реже присосками, что несколько искажало лицо: челюсти выдавались вперед, нижняя губа казалась больше, что хорошо заметно на портретах Джорджа Вашингтона, у которого из всего природного богатства оставался один зуб. И в Сибири, где отыскать дантиста было непросто, Волконскому приходилось тяжче, чем остальным, однако в Петербурге выбитые передние зубы с лихвой компенсировались обилием орденов на груди – а их у генерала хватало. По приезду из Парижа он появлялся в публичных местах в плаще, дабы не смущать окружающих блеском орденов и медалей.

Еще один ярлык, который противники Волконского с удовольствием вешают на князя, - его пресловутая «недалекость». И здесь удивляет людская способность писать историю, составляя характеристику известной личности на основании нескольких произвольных слов, вырванных из контекста.

Например, приводят в качестве доказательства письмо М.П. Бестужева-Рюмина от 1824 года, в котором тот нелестно отзывается о князе Сергее: мол, добрый, но глупый. Его адресат еще и масла в огонь подлил: да с ним и говорить-то не о чем, твердит, как попугай, одно и то же…

Но давайте присмотримся к собеседникам.

Глава 5. Добрый, но глупый

Бестужева-Рюмина, одного из пятерых повешенных, О.И. Киянская называет фигурой парадоксальной. Он был руководителем Васильковской управы Южного общества - вместе с Сергеем Муравьевым-Апостолом, - однако бывшие товарищи оставили о молодом подпоручике единогласно негативные отзывы. Один из вождей движения – о Бестужеве-Рюмине существует ничтожно малое количество работ; как в царское, так и в советское время, историки упоминали о нем в общей связке и мельком. Словно нездоровое дитя, его предпочитали прятать в дальней комнате революции.

Существо странное и разболтанное: горячность - до экзальтации, веселье - до шутовства, – «в нем беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка».

«В обыкновенной жизни он беспрестанно говорил самые невыносимые пошлости и на каждом шагу делал самые непозволительные промахи», – вспоминал декабрист И.Д. Якушкин.

Над пустым малым все смеялись, - добавлял он. И.И. Горбачевский, член Общества Соединенных Славян, не без помощи Бестужева поглощенного Южным обществом, не желая распространяться, писал туманно, что знает о повешенном многое… «Сердце у него было превосходное, но голова не совсем в порядке», - это уже Басаргин. Он же отметил беспрестанную смену настроения Бестужева в Петропавловской крепости – от неуместного веселья до депрессивной мрачности – и посетовал:

«По своей пылкости и неосторожности он без умысла мог запутать своими ответами много таких лиц, которые без этого легко бы скрыли от Следственной Комиссии свое участие».

Бедным сумасбродом называл Бестужева-Рюмина наш знакомец Олизар. Недобро отозвался о нем и Орлов: «Совершенно особое лицо, которое все считают бестолковым», - и только Муравьев «превозносит гением»:

«Странная чета, которая целый год друг друга хвалила наедине, но Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его никто к себе не принимал, а Муравьев, обиженный за своего друга, перестал ездить и даже кланяться».

Надо сказать, Михаил Павлович поначалу сильно не глянулся Муравьеву-Апостолу. В компании остряков Раевских Сергей Иванович весьма жестко вышучивал молоденького подпоручика, пока его не пристыдил брат Матвей. Усовестившись, добрый малый взял юношу под свое покровительство, с тех пор не имелось у него преданнее сторонника, чем Бестужев-Рюмин. Это была беспримерная дружба. Для людей, подобных Бестужеву, очень важен личный пример, важен человек, его направляющий, - особенно в молодости. В революцию приходят разными путями и по разным причинам. Если Волконским двигало сострадание к малым сим, Пестелем – жажда преобразований и понимание того, что существующий уклад тормозит развитие его страны, то Бестужев-Рюмин пошел вслед за товарищем.

М.П. Бестужев-Рюмин. Рисунок сделанный во время следствия,

единственное известное изображение декабриста

Единодушную критику декабриста Киянская приписала стыду бывших соратников за то, что те в свое время согласились подчиниться юному подпоручику. Однако Орлов, например, ему подвластен не был; не входили в Васильковскую управу и Лорер, Якушкин, Басаргин, не говоря уж о поляке Олизаре. Иерархия армейских чинов, как и возрастная иерархия, в обществе декабристов не играла никакой роли, а вот личностные и поведенческие характеристики этого несчастного юноши, попавшего под каток революции, удивляли не только его товарищей. Энергичный и напористый, он брался за любое дело, в дискуссиях был неприятно, но увлекательно горяч, и не чурался интриг и лжи, если это помогало обернуть ситуацию в его пользу, как это было с присоединением «славян». Волконский упомянул на следствии, что руководителям Васильковской управы «с некоторых пор не было веры». Изжив горячку юности, Михаил Павлович, возможно, стал бы неплохим политиком - ярким, изворотливым, небрезгливым. Недоумком он не был – напротив, получил хорошее образование и знал несколько языков; отмечали, что он блестяще владел словом – к сожалению, исключительно французским. Едва умея изъясниться на родном языке, в камеру он попросил словарь и шуршал ночами, подгоняя свои показания под язык страны, за которую через несколько месяцев умер. Неистово проповедуя по частным гостиным передовой образ мыслей, Бестужев являл собой крайний образец Чацкого – без горя и без ума; он кинулся в восстание со всем пылом души, а когда все было кончено, так же неистово впал в отчаяние... Крайний упадок духа отмечали в нем все, кто соприкасался с ним после ареста. Перед смертью он метался по камере, как птица в клетке, и только поддержка Муравьева-Апостола помогла ему хоть как-то выдержать казнь. Под конец судьба сжалилась над этим несуразным, нелепым юношей: вместе с Пестелем он погиб с первого повешения.

Волконский был единственным, кто не помянул Бестужева-Рюмина лихом. Он вообще о нем не упоминал, ни в письмах, ни в мемуарах.

Столкнулись они, когда Бестужев надумал жениться. В какую из племянниц Раевского – Катеньку Давыдову или Катеньку Бороздину – он с маху влюбился, неизвестно, но дело шло к помолвке, согласны были ее родители, однако широким задом уперлись отец и мать подпоручика. Судя по письму Бестужева-Рюмина, князь Сергей по доброте душевной взялся уломать несговорчивых родственников или, по крайней мере, выхлопотать подпоручику отпуск в Петербург для приватного разговора с оными (сам Михаил как офицер раскассированного Семеновского полка не имел права на отпуск). Миссия не удалась; крайним назначили, как обычно, посредника. В письме мужу двоюродной сестры С.М. Мартынову Михаил бурчал о «глупости» своего почтового голубя; кузен, фигура не менее колоритная, чем его родич, поддакнул, что с этим не голубем, но попугаем и говорить не о чем… однако, о чем бы стал говорить генерал Волконский с профессиональным картежником, существующим на доходы с игры?.. Впоследствии, когда судьба разметала всех этих людей – иных уж нет, а те далече, - интересный расклад случился в семье Бестужевых. Старый Бестужев-Рюмин, не позволив в свое время жениться сыну из соображений чисто меркантильных, через несколько лет отписал имение в обход других наследников – двух других сыновей – все тому же картежнику Мартынову. История мутная… А в 1824 году молодой человек, несмотря на всю пылкость души, внял родителям и отказался от девушки. Расторгнутая помолвка стоила подпоручику добрых отношений с обширным кланом Раевских-Давыдовых; родственник скомпрометированной девушки, декабрист Владимир Лихарев вызвал незадачливого жениха на дуэль.

В.Н. Лихарев

Оба выжили: Бестужев-Рюмин - для виселицы, Лихарев – для Сибири. Учитывая, что спустя несколько месяцев последний обвенчался с Катенькой Бороздиной, виновницей дуэли, скорее всего, была именно эта прелестная девушка, у которой впоследствии не хватило духу противостоять родственникам…

И бросит Катенька своего декабриста, и выйдет замуж от живого мужа за нового, но счастья ей это не принесет. Не кара божия, но банальная чахотка унесет Катеньку, а через год в битве при Валерике погибнет рядовой Лихарев. По воспоминаниям Лорера, который так же после нескольких лет сибирской ссылки попал на Кавказ, сразила Лихарева горская пуля - на глазах у Лермонтова, с которым говорил он о Канте. По версии Н.С. Мартынова, пуля была не случайной. Прервав разговор, Лихарев неожиданно бросился навстречу чеченскому отряду и был убит. Это походило на самоубийство, вспоминал Мартынов... В вещах убитого нашли миниатюрный портрет замечательно красивой женщины – его покойной жены…

М.Ю. Лермонтов. Похороны убитых в сражении при Валерике

За пару месяцев до письма и дуэли случился еще один, весьма характерный эпизод, который дал право князю Сергею говорить о недоверии к «предводителям Васильковской управы», а Бестужеву-Рюмину сожалеть о его «глупости». Пресловутый вопрос цареубийства, словно горошина в пуховиках принцессы, заставлял ворочаться заговорщиков в постели.

Самодержавие, православие, народность - как противопоставление свободе, равенству и братству. Однако была ли сакральной фигура самодержца в России? О да, гильотина и отрубленная голова Людовика XVI смущали заговорщиков как удачный пример… но дело в том, что в самой Руси профессия царя никогда не была безопасной. Царевич Дмитрий, Лжедмитрии, вечный узник Иван Антонович, Петр III – больная мозоль собственной жены, - наконец, отец действующего государя, император Павел…

Ах, вечно чудился царю Александру белый человек - неподвижная фигура за шторами – раскрытые глаза, кривая от удушья шея, змейка красной крови на разбитом виске – призрак отца, на убийство которого он согласился… По общему мнению, психологическая травма, придавившая этого не самого плохого человека, наложила двойственный отпечаток на все его царствование, а его самого толкнула к мистицизму.

Могли ли эти молодые люди не помышлять о новом перевороте, который от предшествующих отличался сугубым бескорыстием его участников, лично для себя ничего не ищущих, но мечтающих о благе для родной страны?.. Вся страна знала убийц предыдущего императора, декабристы сидели с ними за одним столом; невольно они искали офицерский шарф с удавленной шеи на поясах заговорщиков… Скарятин, владелец удавки, простодушно рассказывал Жуковскому, как подал сию деталь туалета соратникам:

«Он просто отвечал, очень хладнокровно: «Я дал свой шарф, и его задушили», - А.И. Смирнова-Россет.

Тост за здоровье Бологовского, одного из участников убийства, поднял 11 марта 1823 года Пушкин. И.П. Липранди – в молодые годы член Союза Благоденствия, а в зрелые – провокатор охранки – заставил его извиниться... Чуть ранее, отражая общие мысли, 18-летний Пушкин взахлеб писал:

«Самовластительный злодей! Тебя, твой трон я ненавижу, Твою погибель, смерть детей С жестокой радостию вижу».

Жестокую радость тираноубийства оправдывал он недавней смертью:

«Глядит задумчивый певец На грозно спящий средь тумана Пустынный памятник тирана, Забвенью брошенный дворец —

И слышит Клии страшный глас За сими страшными стенами, Калигулы последний час Он видит живо пред очами, Он видит — в лентах и звездах, Вином и злобой упоенны, Идут убийцы потаенны, На лицах дерзость, в сердце страх…»

Но какой бы восторг не вызывало в нем слово «вольность», поэт не приемлет предательства и ужасается убийства:

«О стыд! О ужас наших дней!»

И молит:

«…Учитесь, о цари… Склонитесь первые главой Под сень надежную Закона, И станут вечной стражей трона Народов вольность и покой».

«Владыки! вам венец и трон Дает Закон — а не природа; Стоите выше вы народа, Но вечный выше вас Закон».

Среди убийц Павла был писатель и дипломат Иван Матвеевич Муравьев-Апостол. В свое время он писал Гавриле Державину:

«Выращу детей, достойных быть русскими, достойных умереть за Россию».

В 1826 году его старший сын Матвей был приговорен к 15 годам каторги, младший Ипполит застрелился при восстании Черниговского полка, а среднего, Сергея Муравьева-Апостола казнили на Кронверкском валу Петропавловской крепости. Руководил повешением другой убийца Павла - генерал П.В. Голенищев-Кутузов, назначенный сыном убиенного членом следственной комиссии по делу декабристов. После окончания экзекуции генерал отправил Николаю бодрый отчет:

«При первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховскийи Муравьёв-Апостол— сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть…»

Они приходили к консенсусу, ссорились, снова возобновляли разговор… Изгнание ли, полное истребление, когда, в какие сроки – Романовы мешали, Романовы становились поводом, призрак Павла и французская гильотина маячили как образец. И здесь васильковцы подгоняли тульчинцев. Пестель с невозмутимостью убийцы считал по пальцам членов царской семьи, подлежащих уничтожению (в следственном протоколе этот факт будет выделен и обособлен двумя восклицательными знаками), но Пестель колебался и отказывал нетерпеливым васильковским предводителям. И отказывал им «глупый» генерал Волконский.

В сентябре 1824 года на пару с Муравьевым-Апостолом отправил Бестужев-Рюмин польскому Патриотическому обществу послание с просьбой устранить цесаревича Константина, отправил через князя Сергея. Но тот - как и в случае с Пушкиным - распорядился по-своему:

«Сие письмо было мною взято, но с тем, чтобы его не вручать».

Два потомственных дворянина, Волконский и Давыдов вскрыли письмо – о да, они пошли на это - и сообщили о самоуправстве васильковцев директории Южного общества.

«Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала таковые мне и князю Волконскому», - показывал Пестель.

Но и это еще не все. Чуть ранее, в 1823 году, неугомонный Муравьев-Апостол планировал пленить Александра во время армейского смотра и потребовал от Волконского помощи. Тот категорически отказал. Как мог он покуситься на государя, с которым прошел всю Отечественную войну? Будучи не замешанным в сем намерении, впоследствии он уверял следственный комитет, будто не представлял, зачем Муравьеву понадобилась его помощь, что, конечно, весьма сомнительно – не мог же Муравьев предложить ему вести войска вслепую. Вероятнее всего, князь знал, что умышляет соратник, но не поддержал его.

И понятно теперь, почему с таким сожалением называл его добрым, но глупым подпоручик Бестужев-Рюмин.

Уничтожение династии – до последнего ее члена – представлялась им не ритуальным жестом, не кровожадной местью существующему режиму, а вопросом существенной необходимости. С конца восемнадцатого века до середины века следующего мятежный огонь поджаривал одну страну за другой, это была эпоха революций, и так легко было вдохновиться всеобщим примером… Тяжело, мучительно обсуждая судьбу Романовых, декабристы вспоминали испанскую революцию и ее предводителя Риего, оставившего у власти короля Фердинанда, что закончилось вторжением Священного союза и реставрацией абсолютистского режима в Испании.

Но не только наносные, чуждые идеи заимствовали декабристы.В вопросе цареубийства шли они вслед заговорщикам 11 марта. Чем отличались от последних те, кто взбунтовался 14 декабря? Разве тем, что помимо цареубийства, замахнулись они на священную корову тогдашнего правящего класса: рабовладение, - и тем, что бунт их закончился неудачей, а также тем, что им не хватило самой малости - не столько решительности их отцов, сколько их озлобления. Двух царей после декабристов казнила Россия, большевики в приснопамятном 1918 году и народовольцы в 1881-ом были не столь щепетильны. Внуки декабристов, бросив бомбу в царя, попытались вызвать революционный взрыв, а правнуки предпочли устроить переворот, а после уничтожить набившую оскомину фамилию – считая головы, подобно Пестелю, по пальцам…

Прошло немного времени, и дураком назвал Волконского уже новый император.

«Как вам не стыдно, что вы в вашем чине подчинились полковнику!..»

А он уступил первенство сразу и безоговорочно; отличный военачальник, он не был ни теоретиком, ни мыслителем и понимал это. Дело, дело было для князя Сергея важнее не только личного счастья, но и личного честолюбия. Этот Рюрикович не имел ни капли тщеславия. Ну не дурак ли?

Е.И. Якушкин – младший сын «меланхолического» Якушкина, – впоследствии историк и пушкинист, детство провел в России и с отцом встретился, будучи уже взрослым, совершив путешествие в Сибирь. Человек ехидный и наблюдательный, обрисовал он декабристов без пиетета и до карикатурности трезво: этот превратился в развалину, другой всего лишь старый служака, тот слишком труслив, чтобы высказывать убеждения. Кто-то обратился в веру и едва ли не в мистицизм, кто-то пьет, кто-то говорит только о бильярдной игре и охоте... Мнительные, говорливые, трусоватые – всем досталось от острого на язык Якушкина. В Волконском он отметил бодрость и съязвил по поводу его баталий с извозчиками на постоялом дворе, но кто в России не скандалил с извозчиками?.. князь у него «человек, каких встречаешь много, ежели не между стариками, так между молодыми, потому что с такими понятиями, как у него, стариков почти совсем нет». Он не приписал Волконскому особенного ума, но добавил, что не назвал бы того ни простым, ни глупым, и отметил безусловную искренность князя: «не такой человек, чтобы в его рассказе можно было хоть сколько-нибудь усумниться».

«Он вступил в Общество, конечно, по убеждению, а не из каких-нибудь видов: в 1813 г. он уже был генералом (ему было 24 года) — у него не было недостатка ни в надеждах на будущее, ни в средствах к жизни, ни в имени».

И не нашли его неумным ни Пушкин, ни Толстой, ни Герцен с Огаревым, ни И.С. Аксаков, ни члены кружка славянофилов, ни вся честная декабристская братия. Человек образованный, он живо интересовался театром, политикой, владел языками… А уж твердость убеждений князь Сергей сохранил до патриарших седин. Редкую ненависть к дворянскому сословию отметил в нем младший Якушкин:

«Сделала бы честь любому республиканцу 93 года».

Если Пестеля можно назвать головой Южного общества, то сердцем и совестью его являлся, несомненно, Сергей Волконский.

Глава 6. Bavardage atroce

«14 декабря 3 тысячи человек вышли, заняли позицию, могли сделать многое — и, простояв на месте пять часов, погибли…» - Н.Я. Эйдельман.

Этот неожиданный мятеж потряс нового императора Николая I до основания. Его августейший брат, регулярно получая донесения о тайных обществах, клал бумаги под сукно и не считал нужным информировать ни цесаревича Константина, ни великих князей. Молодой царь, которому страна свалилась как снег голову (вероятно, слегка оконтузив), испугался до неприличия. Он чувствовал себя преданным – скольких, скольких из этих людей он лично знал! Не будучи связанным по рукам и ногам теми нравственными метаниями, которые отравили существование его брата, замешанного в отцеубийстве, Николай имел больше простора для действий. Именно этим можно объяснить ту беспримерную жестокость, с которой преследовал он людей, зачастую виновных единственно в болтовне и мечтаниях. Впрочем, разве это была единственная эпоха в России, когда судили за слова?..

«Что это за заговор, в котором не было двух человек, между собою согласных, не было определённой цели, не было единодушия в средствах, и вышли бунтовщики на площадь сами не зная зачем и что делать…» - М.И. Дмитриев, судья Московского надворного суда.

«Кто внимательно вникнет в Донесение Следственной комиссии, тот легко найдет, что большая часть обреченных жертв была осуждена не за действия, а за разговоры и наговоры на них», - говорил впоследствии А.Е. Розен.

Приговор оспаривал и П.А. Вяземский, подчеркивая, что цареубийство есть действие, есть поступок; как можно ставить «убийственную болтовню» («bavardage atroce») на одну доску с убийством уже совершённым», - спрашивал он.

Ни один из претендентов на цареубийство не двинулся далее общих слов и не попытался близко подойти к императору или кому-либо из членов царской семьи. На Сенатской площади Каховский ранил двух человек, но в претендента на престол стрелять не осмелился. Однако новый государь, отец которого каких-то четверть века назад был задушен заговорщиками, решил покончить даже с мыслями о покушении на государственные основы и на помазанника божьего. Насколько помогли карательные методы, стало понятно в 1881 году. Все царствование Николая сопровождалось восстаниями: от политических до национальных, от картофельных до холерных, от мятежей крестьян до дворянских бунтов. Если котел кипит, пар лучше спустить, чем завинчивать на болты крышку. Как погиб отец Николая Павловича, так погибли его сын, правнук, а с последним и вся империя.

Они вышли на площадь в столице, а на юге двинулись на Петербург, понимая, чего хотят, однако слабо представляя, как этого добиться. Можно назвать восстание попыткой дворцового переворота - самого масштабного по количеству привлеченных войск, - попыткой спонтанной и совершенно открытой, однако желали они не смены главы государства, а республиканского правления для всей страны (либо введения конституции), свободы прессы, введения суда присяжных, равенства перед законом всех сословий и выборности чиновников, и разумеется, отмены крепостничества… Лично для себя они ничего не желали. Смена формаций шла по всему миру, нижние сословия рвались вверх, и Россию, как и везде, теснили кастовые перегородки.

Плоть от плоти системы, они не имели опыта в бунтовских делах, не решились открыть стрельбу и не знали, как сохранить организацию в случае провала. Николаю было легко с ними справиться.

Их брали по одному, по двое, аресты продолжались несколько месяцев… Всем, кто близко прикоснулся к истории декабристов, не дает покоя одно щекотливое обстоятельство, имевшее место уже после восстания: беспрецедентная откровенность фигурантов во время следствия. Самоотверженные мальчики, не убоявшиеся смерти в Отечественную войну, вдруг разом стали сдавать товарищей. Почему?

Удивляет еще одно: полное отсутствие конспиративных навыков у этих благодушных заговорщиков. Они верили на слово, они почти ничего не боялись; по словам Ю.М. Лотмана, декабристы считали «неблагородным делать из своих взглядов тайну». Эпоха последних рыцарей – их искренность вытекала из убеждения в том, что «нет и не может быть разных видов честности». В бальной зале, на поле сражения, в следственном комитете - везде они находились среди своих, везде оставались самими собою, ибо хитрость бесчестила дворянина. Крайний образчик поведения декабриста дал Грибоедов – конечно же, это Чацкий и его горе от ума, общее для целой когорты тогдашних юных и не очень юных аристократов.

«Если для последующих этапов общественного движения будут типичны разрывы дружбы, любви, многолетних привязанностей по соображениям идеологии и политики, то для декабристов характерно, что сама политическая организация облекается в формы непосредственно человеческой близости, дружбы, привязанности к человеку, а не только к его убеждениям», - писал о феномене декабристского движения Ю.М. Лотман.

От царя и до последнего прапорщика – были они людьми одного круга, встречались, обедали, женились, сражались – родственные и приятельские отношения связывали светских людей по обе стороны баррикады. Декабристы Лунин, Орлов и Волконский служили в Кавалергардском полку с будущими членами Следственного Комитета Левашовым, Чернышевым и Бенкендорфом, все шестеро принадлежали к общему офицерскому кружку. С Александром Христофоровичем Волконский учился в пансионе аббата Николя; надо сказать, шеф жандармов, как мог, помогал старому товарищу даже в ссылке. По прошествии нескольких десятилетий их дети поженились – сын Волконского и внучка Бенкендорфа. Время сглаживает все... Стоит ли удивляться, что заговорщики, оказавшись на допросе лицом к лицу с родственником или сослуживцем, не могли ненавидеть, опасаться идейных противников или им лгать? Чувство идейной солидарности, когда своим считают только того, кто разделяет твои мысли и чувства: кто не с нами – тот против нас, - этим революционерам было чуждо.

«В этих условиях резко выступали другие, прежде отодвигавшиеся, но прекрасно известные всем декабристам нормы и стереотипы поведения: долг офицера перед старшими по званию и чину, обязанности присяги, честь дворянина. Они врывались в поведение революционера и заставляли метаться от одной из этих норм к другой. Не каждый мог, как Пестель, принять своим единственным собеседником потомство и вести с ним диалог, не обращая внимания на подслушивающий этот разговор Следственный комитет и тем самым безжалостно губя себя и своих друзей», - Ю.М. Лотман.

Тем не менее, не все упиралось в менталитет бунтовщиков или их политическую наивность. Существование обширной сети тайных обществ явилось для Николая полной неожиданностью, однако узнал он о заговоре не 14 декабря, а немного раньше.

Произошло то, что должно было произойти: среди бескорыстной революционной братии появились хищники, желающие воспользоваться ситуацией. Ботаник и писатель А.К. Бошняк, ставленник разведчика Витта (его именем названа бошнякия русская, паразитирующая на ольхе, - каков человек, такая и слава), предложил декабристам услуги своего хозяина. Прекрасно осведомленные о репутации генерала, южане попытались сделать хорошую мину при плохой игре и открестились: мол, ни сном, ни духом, - однако на имя императора полетел донос, и на этот раз Александр решился действовать. Он распорядился начать следствие.

Бошнякия русская

Смерть спутала его планы. В обстановке междуцарствия генерал Дибич действовал на свой страх и риск; в частности, Ф.Ф. Вадковский был арестован по его приказу еще 11 декабря. Сдал Вадковского, чей брат Иван Федорович сидел в Витебской тюрьме за причастность к восстанию Семеновского полка, уже другой доносчик, некто Шервуд, англичанин по происхождению, авантюрист и существо беспринципное. Этот человек, которого Троцкий впоследствии назовет первым профессиональным провокатором, выслеживал Вадковского больше года. И практически одновременно с Шервудом в игру вступил третий предатель – Майборода, хороший приятель и доверенное лицо Пестеля.

Он переговорил с Виттом, а после на высочайшее имя отослал донос и назвал три имени: на юге - Пестель, Юшневский; Никита Муравьев - на севере, - вкусные же подробности обещал при личной встрече. Занимался его делом уже Дибич, все три доноса сошлись в одной точке в конце ноября – начале декабря 1825 года. Дибич же отправил два пакета с обширным докладом в Петербург и Варшаву – чтобы претендент на престол, тогда еще Константин, непременно его получил. Вскрыл пакет в Петербурге Николай Павлович. Было 12 декабря.

«Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, когда, бросив глаза на включенное письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю империю… К кому мне было обратиться — одному, совершенно одному, без совета!» - из воспоминаний императора Николая I.

Джордж Доу. Портрет Николая I

Вот таким он был в 20-х годах. Из учебников мы помним его зрелым мужчиной с оловянными глазами и обильными усами по «николаевской» моде, однако в молодости Николай Павлович отличался значительной красотой. Его называли самым красивым мужчиной в Европе. Однако Герцен так отзывался о его внешности: «Он был очень красив, но красота его обдавала холодом...»

13 декабря явился с доносом подпоручик Яков Ростовцев, приятель декабриста Оболенского, и предупредил, что в столичных войсках готовят бунт.

Вспоминая о предателях, сложно говорить о Ростовцеве. Принятый Оболенским буквально за несколько недель до бунта, молоденький офицер смутился, когда узнал об истинных целях заговорщиков: он-то считал, что дело обойдется просветительской миссией. 12 декабря, невольно подслушав разговор организаторов восстания, он предупредил Оболенского: не делайте этого, иначе я сообщу, куда следует. Его то ли не приняли всерьез, то ли как-то разубедили, но не до конца, и он явился к претенденту на престол с письмом, где пренаивно уговаривал того отказаться от престола в пользу брата и во избежание кровопролития:

«Весьма многие питают неудовольствие против Вас», -

и сообщал одновременно о существовании общества заговорщиков, которому даже названия не знал. Отказался Ростовцев и назвать имена заговорщиков:

«Не почитайте меня доносчиком и не думайте, чтобы я пришел с желанием выслужиться».

Ибо не корысти ради – патриотический порыв пригнал молодого человека с доносом.

На следующий день он явился к преданным им заговорщиком и попытался снова отговорить их от восстания. Объявил при этом, что – да, он-таки выполнил свое обещание и сообщил об их играх куда надо. Рылеев сгоряча предложил убить подпоручика, а потом бросился его обнимать – за бесстрашную откровенность. Надо сказать, вопреки ожиданиям бедного Якова, донос его только подтолкнул заговорщиков, для них эти дни декабря оказались последним поездом.

«Ножны изломаны, и саблей спрятать нельзя».

«Заговорщики вынуждены были идти ва-банк, потому что иного выхода у них не оставалось», - С. Гессен.

Есть версия, что, узнав о письме, смутился (ах, как смутился!) князь Трубецкой, и что донос Ростовцева явился причиной неявки «диктатора» на Сенатскую площадь.

Утром 14 декабря бедный малый (он не спал ночь, его мучал страх, что карбонарии его прикончат) вновь попытался остановить бунтовщиков. В последний раз он кинулся с увещеваниями к солдатам восставших частей уже на площади. Его избили прикладами, и несчастный Яков несколько недель валялся в постели. Этот странный мальчик, о котором Николай Бестужев отозвался, что он «ставит свечу Богу и сатане», после восстания оказался между двумя лагерями. Когда все было кончено, государь благодарил его и произвел в поручики, но, как жаловался Яков, всю оставшуюся жизнь обращался с ним сухо. Холодный прием он встретил и в обществе; уязвленный молодой человек, как вспоминал А.В. Никитенко, «направил к императору прошение изъять из печатаемого донесения Следственной комиссии компрометирующие его сведения», на что получил резкую отповедь Николая. От предложения императора поступить в его Свиту Яков уклонился, дабы его не заподозрили в корыстолюбии, а непосредственный начальник Бистром, сильно сочувствующий декабристам, в свою очередь отказался от его услуг. Он разрывался между любовью и долгом, страхом и восторгом, честью и болью за страну. Его судьба могла бы послужить образцом для пьесы об Иуде, любящем Христа, и со слезами на глазах Христа предающем…

Рядом с Николаем, царем нежданным и нежеланным, образовалась внезапная пустота, не нашлось никого, кто был бы в состоянии помочь новому императору. Получал предупреждения и столичный градоначальник М.А. Милорадович и отвечал на оные в выражениях, кои, как отметил впоследствии Следственный Комитет, включить в протокол «благопристойность не позволяет». Надо сказать, Милорадович имел свои виды. Намекнув Николаю на его непопулярность в гвардии, он не ручался, что присяга пройдет спокойно, и настаивал на присяге Константину Павловичу. Беспечность – или выжидательная позиция: кто займет место главы страны в интересной исторической развилке, – стоила генералу жизни.

А на следующий день разразилась гроза. Было от чего растеряться: двусмысленная ситуация с наследованием престола, обширный заговор на юге, непокорные войска в центре столицы… К счастью Николая, бунтовщики смутились не меньше.

«Мы мало уверены были в наших силах... - вспоминал Н. А. Бестужев. - Часто в разговорах наших сомнение насчет успеха выражалось очень положительно. Не менее того, мы видели необходимость действовать…»

И, тем не менее, они вышли на площадь. Вышли, потому что выпал шанс, потому что другого такого могло не представиться десятилетиями, а еще потому, что, по словам Оболенского, «при всей невероятности успеха, каждый чувствовал, что обязан обществу исполнить свое назначение».

Умрем, ребята! Ах, как славно умрем! – переходил от одного заговорщика к другому на сходке 12 или 13 декабря молоденький корнет Одоевский, поэт и двоюродный брат поэтов Грибоедова и другого Одоевского, Владимира, а впоследствии, на Кавказе, хороший друг Лермонтова. Слезы стояли на глазах корнета…

«Из искры возгорится пламя…» - это строка из стихотворения Александра Одоевского.

Шли они на Сенатскую площадь на заседание Государственного Совета и Сената, где должна была состояться присяга новому государю, шли потребовать конституцию, однако промедлили и опоздали. Заседание закончилось, Сенат разошелся… «Диктатор» Трубецкой исчез, напрасно эти офицеры, всё люди военные, ждали дальнейших указаний, они привыкли исполнять приказы, а их главнокомандующий и накануне рисовал в воздухе загогулины: все скажу на площади, - и с этой площади бежал…

И мятежники встали, совершенно не представляя, что делать дальше. Ждали Трубецкого, ждали указаний, могли сделать многое, но простояли пять часов… После некоторых баталий, за сорок минут до конца, избрали нового диктатора - Оболенского. Однако было поздно…

Эти юноши хотели реформировать государство, желали конституции и гражданских прав, а дело закончилось кровью, которой они так боялись. Даром, что их выступление больше напоминало манифестацию в поддержку конституции, коей почивший в бозе император манил целое поколение, даром, что мятежные войска стрелять не решились, – великая бойня французской революции пугала этих дворян. Как на севере, так и на юге предводители сильнее всего опасались увлечь за собой чернь. Если к цареубийству за последние сто лет высшее сословие слегка попривыкло, то всеобщая кровь страшила этих революционеров. Жив был в памяти Емелькин кровавый пир…

«В сие ужасное время общего смятения, когда смелые действия злодеев могли бы иметь успех самый блистательный, милосердный погрузил предприимчивых извергов в какое-то странное недоумение и неизъяснимую нерешительность: они, сделав каре у Сената, несколько часов находились в бездействии, а правительство между тем успело взять все нужные противу них меры», - Н.М. Карамзин, историк.

Очевидцы показывали, как менялось настроение участников на площади. Н.С. Голицын видел, как новый царь верхом на коне объявил об отречении Константина и о своем воцарении, и толпа позади него кричала: ура! – и бросала вверх шапки. Чиновник Л.П. Бутенев, свидетельствовал, что коня подали позже, а бодрые клики были весьма жиденькими: новый государь «приказывал возглашать «Ура» и для ободрения к тому сам начинал! «Ура» вторилось, но редко...»

«Нельзя было не заметить какой-то неласковости, выражавшейся в самом молчании мирных граждан… Эта неласковость переливалась на них от высших сановников, которые, в особенности военные, смотря императору в глаза, исполняли то, что государь приказывал!.. Но мог ли в это шаткое время приказывать, так сказать, грядущий самодержавец с твердою властию лицам, в руках коих в ту пору была сила, когда и прежде не имел на них ни малейшего влияния?..»

Выжидали они, выжидали – кто одолеет: нелюбимый всеми полусамозванец Николай или смутьяны, что вроде за Константина, но требуют конституции.

Он читал кем-то поданный манифест, бумаги прыгали в руках, буквы расплывались:

«Сердце замирало, признаюсь, и единый бог меня поддерживал».

Кто-то из простонародья славил нового царя, его одергивали: погоди, посмотрим, что будет. Император сделал вид, что не слышит, и «продолжал свои распоряжения с видом печальным, но с твердостью необыкновенною». Эту минуту, самую унизительную в его жизни, он не простил декабристам.

Глава 7. Дух времени

Где-то там, на площади, уговаривал их Милорадович; митрополит Серафим, «в полном облачении, с крестом в руках, в дышловых санях, на паре лошадей, с иподьяконом, в облачении же, на запятках», «бежал от них, как трус малодушный, при первой насмешке», - с негодованием вспоминал другой очевидец, И.Я. Телешев. Через полгода митрополит будет судить этих людей в Верховном Суде, а через три года донесет на Пушкина – за «Гавриилиаду».

Первым появился батальон Преображенского полка и выстроился в колонну. Николай обошел строй. «Лицо императора, как полотно, было бледно», - И.Я. Телешев.

Народ прибывал. Актер И.П. Борецкий, дальний родственник Бестужевых (после восстания он укрывал Михаила и даже попал под следствие), рассказывал, как по дороге в театр увидел оживление и, позабыв о репетиции, кинулся вслед за всеми на площадь. Император уговаривал толпу разойтись, послышались крики (Николая действительно недолюбливали):

«Вишь, какой мяконький стал! Не пойдем, умрем вместе с ними!»

Толпа густела. «Народ как есть вплотную запрудил всю площадь и волновался, как бурное море. В волнах этого моря виднелся небольшой островок». Это было каре восставших. «В противоположность урагану, крутящемуся около него, оно стояло недвижимо, спокойно, безмолвно. Только ветер иногда колыхал высокие султаны их киверов, и временные проблески света на небе прыскали искры на окружавшую его толпу, отражаясь на гранях штыков их».

Вернулся Милорадович, он почти бежал, отлетала шпага, у изрядно помятого мундира несколько оторвался воротничок. Совершенно забывшись, он «лихорадочным движением» схватил царя за локоть и обернул к себе лицом. Николай отшатнулся, одним взглядом он осадил генерала. На скверном французском Милорадович принялся изъясняться: если уж они так обошлись с таким человеком, как я… Иностранными языками он владел неважно, но любил щегольнуть. Бог знает, что было на уме у генерал-губернатора... Надо применить силу, лепетал он.

«Вы - военный генерал-губернатор столицы и сами должны знать, что вам следует делать! – оборвал его Николай. - Выводите Конный полк!»

Откозырнув как солдат, Милорадович пошел к своей смерти. Какая-то тяжкая задумчивость гнала его, он ходил вдоль казарм, ожидая конногвардейцев, и вдруг вспылил: «Je ne veux pas de votre ...t... régiment!» («Не хочу я вашего г… полка!»). И вскочил на лошадь: я не хочу крови!

«Я один покончу с этим делом! Непременно!»

Любимец Суворова и любитель танцовщиц, русский Баярд, как его называли французы, перед кончиной он освободил своих крестьян, количеством 1500 душ, и радовался, что пуля, которую извлекли из его живота – а у него были разворочены внутренности, - не солдатская. Впрочем, этим заключением экспертиза и ограничилась.

«Следствие не предприняло ни малейшей попытки к обнаружению орудий убийства - пистолетов Каховского и других подозреваемых - для их сопоставления с пулей, извлеченной из тела Милорадовича», - журнал «Судебная медицина», 2018 г.

Генерал, которого сами декабристы назовут впоследствии мучеником и героем, радовался на пустом месте: Каховский не единственный стрелял в губернатора, его пуля была делом случая. Одновременно прозвучало несколько выстрелов, среди них были ружейные. Между дворянами болтаться на виселице мог и простой солдат. В смертельно раненого полковника Стюрлера также стрелял не один Каховский, одновременно с ним выстрелы произвели несколько рядовых участников мятежа.

Некоторых мятежников смерть губернатора смутила, каре заволновалось, солдаты «перебегали из фаса в фас, ища укрыться», медленно, медленно стягивались вокруг площади правительственные войска. Лейб-гренадерский полк с развернутыми знаменами прошел мимо Николая; как вспоминал он позднее, они отказались повиноваться, и он приказал войскам расступиться и пропустить их на площадь. Привел Гвардейский морской экипаж Николай Бестужев и выстроил рядом с каре. На Исаакиевском мосту, за кольцом окружения, встал со своим взводом Розен, отказавшись стрелять в товарищей, чем задержал весь Финляндский полк. По его свидетельству, «люди рабочие и разночинцы, шедшие с площади, просили держаться еще часок и уверяли, что все пойдет ладно».

И снова они стояли, неподвижно, в одних мундирах на десятиградусном морозе, под снегом и на ветру, и «грелись только неумолкаемыми возгласами «ура!»

«Эта сила в руках одного начальника, в виду собравшегося тысячами вокруг народа, готового содействовать, могла бы все решить, и тем легче, что при наступательном действии много батальонов пристали бы к возмутившимся», - А.Е. Розен.

Но «было в полном смысле безначалие». Командовали все и никто, они чего-то ожидали, в этом тревожном и приподнятом ожидании «дружно отбивали атаки, упорно отказывались сдаться и гордо отвергли обещанное помилование».

Николай отдавал указания, не полагаясь более на сановников, за два часа он стянул к Сенату войска – общей численностью около 12 тысяч. Толпа, стиснутая правительственными войсками, оказалась запертой на площади и окружала мятежников кольцом. Вся площадь «была сплошная масса народа, обращенного лицом к монументу. Только там оставалось несколько свободного пространства вокруг шайки бунтующих солдат... Вся эта масса орала, ревела…» На Сенатской площади, на прилегающих площадях и улицах в тот день собралось около 30-40 тысяч человек.

В 2 часа пополудни наконец появился Конный полк во главе с А.Ф. Орловым. Подобраться к каре оказалось сложно, мешала гололедица, не перекованные на шипы кони скользили, ноги их разъезжались. Конногвардейцам пришлось пробивать дорогу палашами – сверху, плашмя; на головы им летели поленья - с крыши Сената во всадников кидали дрова.

Натиск кавалерии и… «Плавно склонились штыки», «опрокидывались кони со всадниками, наткнувшись на эту стальную щетину». Повторную волну с «диким остервенением» отразила толпа – закидала кавалеристов поленьями и рогожными кульками, благо камней и дров на площади, где строился Исаакиевский собор, было предостаточно. «Стоял всеобщий хохот»... Чернь была совершенно на стороне восставших, позднее записала в дневнике императрица, которой этот день стоил здоровья: отныне ее пожизненно беспокоил нервный тик.

На мрачных лицах гвардейцев, окруживших каре, видел Борецкий «общее недовольство, везде слышалось громкое сетование на бездействие»:

«Пусть они двинутся, говорили они, - мы пойдем вместе с ними».

Генерала Воинова потащили с лошади, в тощий снег шлепались камни, в Евгения Вюртембергского полетели снежки. Он сшиб конем обидчика:

«Ты что делаешь?»

«Сами не знаем. Шутим-с, барин», - не поднимаясь с земли, осклабился баловник. Шутки закончатся в 1917 году.

При третьей атаке перед каре появился Михаил Бестужев и остановил солдат, «готовых дать залп», одной командой: «Оставь!»

А уже смеркалось. Вокруг правительственных войск теснилось второе кольцо окружения. Когда войска подтянулись, полиция начала разгонять народ смелее; на Адмиралтейской площади и Дворцовой сам Николай, на коне, приказывал, уговаривал людей разойтись по домам, чтобы не мешать движению войск. Народ на площади поредел.

«Все средства были употреблены государем, чтобы прекратить возмущение без боя, без кровопролития», - Розен.

Одиночные выстрелы перелетали через головы – заговорщики стреляли через головы. Они попытались занять Зимний дворец, но снова промедлили – наткнулись на саперный батальон, только что выстроившийся во дворе. Как меня тогда не прикончили? - позднее удивлялся император... Не напрасно: около двух часов в двадцати шагах от него с взведенным курком стоял А.М. Булатов, заместитель «диктатора» Трубецкого и однокашник Николая – они когда-то вместе учились в Пажеском корпусе. У полковника не поднялась рука:

«Каждый раз, когда хватался за пистолет, сердце мне отказывало…»

Николай отдал распоряжение подготовить экипажи для женщин и детей. Ах, сколько раз за историю царской России династия спасалась, в полном составе покидая мятежную столицу!..

Последний довод королей.

«Император долго не решался на ultima ratio regum, но видел, что медлить было нечего, и был вынужден прибегнуть к этому средству», - А.Е Розен.

Согласно официальной биографии Николая I - сочинению Модеста Корфа, однокашника и антагониста А.С. Пушкина, - первым терпение потерял граф К. Ф. Толь, прибывший в Петербург в тот же день после великого князя Михаила.

«Sire, faites balayer la place par la mitraille, ou renoncez au trône», - бросил он новоиспеченному государю. Глаза его были холодными.

Это был тот самый Толь, который выбирал позиции для Бородинского сражения и составлял план ведения действий против Наполеона в 1813 году, тот самый, без которого Кутузов не принимал ни одного важного решения, и про которого Ермолов говорил, что «начальник его не должен быть слабым, дабы он не сделался излишне сильным».

Прикажите расчистить площадь артиллерией, или откажитесь от трона.

«Государь никогда не мог простить ему этой выходки, хотя не пренебрегал его полезною службою и доказанными его знаниями и способностями полководца», - Розен.

Биография Корфа совпадает с воспоминаниями самого Карла Федоровича, однако Николай I приписывает первенство И.В. Васильчикову, который уговорил его применить артиллерию.

«Я видел, что или должно мне взять на себя пролить кровь некоторых и спасти наверно все, или пощадив себя, пожертвовать решительно государством (курсив Николая I)».

Подтянули орудия (а те, на площади, все стояли). Николай кивнул Сухозанету: переговори. Орудийный генерал погнал лошадь в галоп.

Ребяты! – кричал он. – Пушки перед вами, но государь милостив! Образумьтесь!

«Сухозанет, разве ты привез конституцию?» - раздался голос, молодой и звонкий.

Орудийный генерал вернулся к царю: конституцию требуют! Николай стиснул зубы, огляделся: всюду, где только хватало глаз, волновалось людское море, легкие петербургские сумерки можно было принять за серую ночь. Глухо скомандовал:

«Пальба орудиями по порядку!»

Залп – холостой.

По воспоминаниям Н.С. Голицына, первый боевой залп пришелся по зданию Сената, поскольку орудийный солдат замешкался: как стрелять по своим? - и поручик И.М. Бакунин самолично произвел выстрел. Несколько человек рухнули с крыши здания, два человека, писал Каульбарс, взобрались на пьедестал Справедливости и теперь лежали у ног статуи… Следующим выстрелом дали уже по мятежникам, кто-то упал, остальные стояли. Раздалась ответная стрельба - из ружей восставших. Снова залп картечью, снова…

«Последовало еще несколько выстрелов, теперь уже удачнее направленных. Тут они не устояли. Вся эта масса бросилась к Английской набережной, проломив фронт стоявших поперек конно-пионеров», - Каульбарс.

«Можно было этим уже и ограничиться, но Сухозанет сделал ещё несколько выстрелов вдоль узкого Галерного переулка и поперёк Невы к Академии художеств, куда бежали более из толпы любопытных!» - декабрист Штейнгель.

Трупы лежали на подступах к Неве, беглецы падали под картечью, пушечные ядра ломали лед, люди тонули, среди погибших были и солдаты, верные правительству. Каульбарс вспоминал, что его полк чудом не угодил под картечь – двинься они несколькими секундами ранее…

Ночью горели бивачные огни, ездили «густые» патрули, а сверху, над площадью и Петербургом, руку простирал огромный бронзовый Петр…

И прямо в темной вышине

Над огражденною скалою

Кумир с простертою рукою

Сидел на бронзовом коне.

- контраст, поразивший Евгения… нет, не пушкинского, из «Медного всадника», - принца Евгения Вюртембергского, русского генерала, племянника императрицы Марии Федоровны. Муж ее в свое время намеревался выдать за принца свою дочь и сделать того наследником в обход своих сыновей… Нет сведений, общался ли Пушкин с принцем Вюртембергским, но мятеж Невы, схожий с действом разбойничьей шайки, «кумир на бронзовом коне» и мысли бедного Евгения:

О, мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

- сильно напоминают описание принца: «величественная статуя великого виновника русского могущества», - как и собственно имя Евгений, странно совпадающее с именем Вюртембергского. Не наводнение описывал Пушкин, а русский бунт; после 14 декабря поэт, в сущности, препарировал одну тему - тему мятежа. «Годунов», «Полтава», «Дубровский», «Капитанская дочка» и «Пугачев», «Медный всадник»… Недаром Николай, почуяв неладное, запретил поэму к публикации, напечатали «Всадника» только после смерти поэта, в собрании сочинений, с переделками сердобольного Жуковского Василия Андреевича.

П.А. Каратыгин в «Записках» рассказывал, как на другой день пошли они с братом на Сенатскую площадь. Выбитые оконные стекла в Сенате, снег, смешанный с кровью, остатки ночных костров, «одна из колонн была обрызгана мозгом и кровью; говорили, что тут кто-то из любопытства хотел посмотреть на площадь и поплатился за это головой». Всюду разъезжали отряды конногвардейцев…

«По прекращении артиллерийского огня император Николай Павлович повелел обер-полицмейстеру генералу Шульгину, чтобы трупы были убраны к утру. К сожалению, исполнители распорядились самым бесчеловечным образом. В ночь на Неве от Исаакиевского моста до Академии Художеств и далее к стороне от Васильевского острова сделано было множество прорубей, в которые опустили не только трупы, но, как утверждали, и многих раненых, лишённых возможности спастись от ожидавшей их участи», - писал генерал-лейтенант Н.К. Шильдер, биограф Николая I, руководствуясь записками чиновника III Отделения М.М. Попова, который впоследствии заведовал делами декабристов.

Воспоминания Попова самые душераздирающие, но если даже принять вмерзшие в лед тела за городскую легенду (их якобы находили еще много дней спустя), полиция и ее помощники работали весьма небрежно, за что Шульгин поплатился местом: через две недели Николай его снял. И до самого Нового Года каждую ночь в Зимний дворец везли пушки, шли безмолвно роты преображенцев, а утром, перед тем, как городу просыпаться, пушки и войска «с той же тишиной удалялись».

По итогам стояния на Сенатской декабристы застрелили трех человек и ранили еще несколько, остальные уничтожены в результате действий И.О. Сухозанета. Цифры называли разные. По записке чиновника статистического отделения Департамента Исполнительной полиции Министерства внутренних дел С.Н. Корсакова, только убитых насчитывалось 1271 человек. Однако по более поздним подсчетам семь картечных выстрелов, произведенных четырьмя орудиями (как о том вспоминали очевидцы и сам Николай) могли унести около 80 жизней. Примерно эту же цифру – 70-80 человек – называет конногвардеец В.Р. Каульбарс. Если учесть, что стрельба велась по толпе, то максимальное число жертв (убитые и раненые) по тем же подсчетам могло доходить до 700 человек. То есть сотня или несколько сот окровавленных тел, живых и мертвых, лежали на площади и в переулках; если прибавить утонувших в полыньях, когда молодой лед ломался под сапогами солдат и под пушечными ядрами, картина получается близкой к той, что рисовали испуганные очевидцы.

Потребовалось время, чтобы увязать доносы с восстанием. Однако Николай с первой минуты не сомневался, что это звенья одной цепи:

«Зная существование заговора, узнал в сем (в восстании) первое его доказательство».

На первых допросах арестованные мятежники уверяли, будто сбитые с толку обстановкой междуцарствия, выступали в поддержку цесаревича Константина; никто не признался в существовании тайного общества, пока к Николаю не привели Рылеева, названного подпоручиком Сутгофом в ряду тех, кому он дал обещание вывести батальон на присягу цесаревичу.

Неудача подкосила радикального поэта. Днем Рылеев потерялся немногим меньше претендента на престол, а уже ночью перед ним каялся. Всех арестованных приводили в покои нового государя: он хотел посмотреть на мятежников, заглянуть им в глаза… Если для его брата травмой явилось убийство отца, то Николая Первого до глубины души уязвила попытка неудачного покушения на него лично. Это был не столько допрос, сколько незапротоколированная приватная беседа, как спустя короткое время с Пушкиным, которого из псковской деревни доставили прямиком пред государевы светлые очи; будучи серьезным инструментом морального давления, разговор порой велся, как вспоминали декабристы, в весьма эмоциональном ключе. Через три дня Николай учредил Тайный Комитет, и закрутилась бюрократическая машина.

От Рылеева первого Николай услышал, что общество действительно существует. Потрясенный гибелью невиновных, не от рук декабристов, но по их вине, Кондратий Федорович пережил глубочайший кризис. Он обвинял себя, обвинял руководителей Общества и наипервейшим назвал Трубецкого, а затем показал, что около Киева есть второе общество, которым началит опасный честолюбец Пестель. Он молил «взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущения», дабы снова не пролилась кровь. Называя организаторов, Рылеев, вероятно, полагал, что те достаточно мужественны, чтобы понести ответственность за свои действия вне зависимости от собственной правоты или заблуждений, и, надо сказать, показал личный пример. Себя он называл «главнейшим виновником возмущения»:

«Я мог бы предотвратить оное, - показал он, - но напротив, был гибельным примером для других».

Обвиняя руководителей, он просил пощадить молодых товарищей, вовлеченных в заговор:

«Дух времени такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять…»

Будь милосерден, и не будет у тебя ревностнее верноподданных, и милосердие твое обезоружит тех, кто пожелает пойти по нашим стопам…

«Государь, - лихорадочно строчил он, - ты начал царствование свое великодушным подвигом: ты отрекся от Престола в пользу старшего Брата Своего. Совокупив же с великодушием милосердие, кого, Государь, не привлечешь к Себе Ты навсегда?— Свою судьбу вручаю Тебе, Государь: я отец семейства…»

Последующие его показания изобильны, литературно подробны, он кается перед императором, как перед земным отцом, в стихах же - он накалывал их в камере на кленовых листьях - перед отцом небесным. Революционного задора в этих стихах ни следа не осталось…

Мне тошно здесь, как на чужбине.

Когда я сброшу жизнь мою?

Кто даст крыле мне голубине,

Да полечу и почию…

Бывают, бывают удивительные сближения… Небольшая деревенька Батово, в которой родился Кондратий Федорович, была им продана перед смертью в уплату долгов. Через три десятка лет усадьба отошла семейству Набоковых. После всех потрясений начала века, настрадавшись от последствий другой революции, на других берегах вспоминал Владимир Владимирович «прелестное бабушкино Батово», где полвека спустя после казни на Кронверкском валу немец-гувернер в лесу, на подгнившем бревне, поймал для набоковских мальчиков редкую для тех мест бабочку ванессу…

Единственный из пяти повешенных, Рылеев имел жену и ребенка. Ах, как цеплялась Наталья-свет за Кондратия, как просила товарищей: отдайте мне мужа! - как рыдала и подталкивала дочь: Настенька, умоляй отца!.. Любящая женщина – это оголенный нерв, провидица, чующая беду, как животные чуют токи землетрясения – сто семнадцатым, невесть откуда явленным чувством...

Ушел…

С его арестом Наталья Михайловна осталась без средств. Надо сказать, Николай тут же распорядился выдать убитой горем женщине две тысячи рублей, дозволил переписку, даже свидание разрешил; обласкала ее и государыня: передала дочери подарок к именинам – еще тысячу рублей. Изо дня в день супруги твердили в переписке о милосердии императорской семьи:

«Бог милосерд, Государь справедлив».

«Если б не царское милосердие над нами, я б не смогла всего этого перенесть».

«Мы первые должны во всю свою жизнь чтить его ангелом-хранителем своим», - исступленно повторяла женщина.

Как и жены остальных декабристов, Наталья Рылеева готовилась последовать за мужем в Сибирь – приговорили ведь диктатора Трубецкого к каторге. Да и государь в ответ на ее мольбы обещал: мол, никто не будет обижен... Однако, как ни молила она самодержца, мужа ее повесили.

Бог знает, сожалел ли Николай впоследствии, но в своих воспоминаниях, обрисовав подробно каждого приведенного к нему декабриста, он ни словом не обмолвился о поэте, только пробормотал невнятно: кажется, тогда же привели Рылеева, – что странно, ведь арестовали Кондратия Федоровича одним из первых. После экзекуции на Кронверкском валу назначил он вдове неплохой пенсион – на двоих с дочерью три тысячи рублей. Помогали ей и частные лица; многие были задеты ее историей. Деньги передавали анонимно, слали по почте… Опекунство по делам Рылеевых из сострадания принял хороший человек Федор Миллер, сын которого отсидел в Петропавловской крепости пять месяцев за невольное участие в мятеже. Освобожден был парень по личному указанию Николая I, хотя болтался на площади он довольно долго. Впрочем, участие его в тайном обществе осталось недоказанным. Племянник же Миллера, Николай Репин получил восемь лет каторги, причем лейб-гвардии Финляндский полк, штабс-капитаном которого был Репин, участия в восстании не принимал.

Глава 8. Тюремный разврат

От Рылеева ниточка потянулась к Трубецкому. Впрочем, Николай вспоминал, что узнал о диктаторской роли князя от «Бестужева Московского полка», т. е. от Михаила Александровича, - бестужевского семени на удивление много было в этом заговоре, как и муравьевского.

Надо сказать, князь с недавних пор чувствовал усталость от тайных дел, он даже как-то попросил у заговорщиков, чтобы те отпустили его в Киев, где он числился по службе, а 13 декабря послал Михаилу Орлову письмо, испрашивая дозволения передать ему свои диктаторские полномочия. Он тревожился за исход дела, этот храбрый полковник, чью смелость в свое время отметил Наполеон, оробел не от страха, а от сомнений, он предчувствовал неудачу. По словам М.Н. Покровского, это была обычная история «храброго солдата, становящегося трусливым генералом». Многие и многие из тех, кто имел реальную силу и присоединился к обществу, когда «конечное его действие представлялось в неизвестной дали», предпочли отречься, стоило этой «дали» замаячить непозволительно близко. Вступив в тайные общества в послевоенной горячке, с годами они обрели должности, вес, обзавелись семьями, нажили житейскую мудрость и опыт, и предпочли отстать от опасных мечтаний юности. В мемуарах он называл отступников: Граббе, Гурков, Горчаков, Бибиков, два Муравьевых, один из которых впоследствии стал сибирским генерал-губернатором, братья Шитовы...Сомневался и князь Трубецкой, но все же вышел на Сенатскую площадь и только там дрогнул.

Полки стягивались медленно, он понимал, что дело уже проиграно, - и не перенес этого чудовищного давления – ощущения громадной ошибки, сломавшей жизнь ему и его близким. Он ушел очень тихо, а вечером укрылся в доме своего шурина Лебцельтерна, на неприкосновенной территории австрийского посольства. Николаю пришлось вести переговоры о его выдаче. Не одно невольное предательство бывшего диктатора погубило восстание, однако его бегство с поля боя повлияло на общий исход, парализовав войска декабристов.

В своих весьма подробных воспоминаниях князь Трубецкой пропустил 14 декабря, ограничившись одной сухой фразой:

«Происшествия 14 декабря и последующих дней известны».

Лгать ему не позволяла совесть, говорить правду оказалось выше сил.

С.П. Трубецкой

К его чести, он не сразу дал показания. И Трубецкой, и Николай описали в своих мемуарах первый допрос, и оба свидетельствуют, что арестант запирался. Гедиминович, отпрыск картлинских царей (дедом его был грузинский царевич Александр – еще тот смутьян), Трубецкой, как и Волконский, имел все, о чем только можно мечтать: титул, состояние, близость к царской фамилии,- и Николай был предельно возмущен. Что в этой голове? – наставил он палец на лоб «диктатора». - Вы – и с этой дрянью?..

Внук царевича оставил своих товарищей и смел надеяться, что неучастие в бунте делает его невиновным. Однако новый император, в отличие от предыдущего, считал, что искоренять преступления нужно еще в головах. Бегство с поля боя не снимало вины с «диктатора»; к тому же в доме у него отыскалась улика. Как гласят «Записки» Николая, это была «черновая бумага на оторванном листе, писанная рукой Трубецкого, особой важности; это была программа на весь ход действий мятежников на 14-е число, с означением лиц участвующих с разделением обязанностей каждому».

Уверять, будто он ничего не знает о тайном обществе, оказалось бессмысленно. Он еще твердил: «Я невиновен», - по воспоминаниям императора, он был уверен в своей правоте и отвечал крайне дерзко; мемуары Трубецкого говорят примерно о том же: они с государем почти кричали друг на друга; у последнего временами от обиды прорывался жалобный тон… а вот дальше их показания сильно разнятся.

Трубецкой повествует о своем послании жене, которое его заставил написать император. Последний же рассказывает, как князь, увидев злосчастную улику, рухнул перед ним на колени. Его апломб тут же исчез. В действительности, вероятней всего, было и то, и другое, каждый не солгал, но скомпоновал наименее болезненный для него вариант. Декабрист на коленях оказался крайне неудобен для последующих эпох, романтизирующих героев 14 декабря, однако сложно заподозрить во лжи императора, ему не было резона врать; к тому же его показания подтвердил великий князь Михаил Павлович, который застал мужчин в этот весьма неловкий момент.

Не перед царем он упал – в тот миг Николай Павлович олицетворял для него судьбу; не страх подогнул колени того, кто некогда не кланялся даже пушечным ядрам, а все то же мучительное ощущение непоправимой ошибки. Ведь он же предчувствовал…

Многие не хотели верить молве. Якушкин-младший в своей командировке в Сибирь познакомился с князем; тот произвел на него неизгладимое впечатление, впечатление человека «исключительно порядочного». Сведения Якушкина о декабристах в письмах того времени зачастую полны слухов и недобрых характеристик; сплетни о Трубецком он повторить не решился, такое громадное уважение вызвал в нем этот человек. Он отказался верить наветам; сам же Трубецкой впоследствии не желал что-либо оспаривать или опровергать:

«Знаю, что много клеветы было вылито на меня, но не хочу оправдываться. Я слишком много пережил, чтобы желать чьего-либо оправдания, кроме оправдания Господа нашего Иисуса Христа».

Однако клевету, как правило, опровергают. После амнистии князь Трубецкой, потерявший в Сибири жену, замкнулся в узком кругу друзей и родственников.

Архивные документы - вещь безжалостная. Ему дали бумагу, и он стал писать. Поначалу показания были уклончивые, - в вину себе он ставил только то, что «не употребил всех сил моих к предупреждению вчерашних несчастий». По его мемуарам, уже 17 декабря у следствия имелся обширный список, из которого он «увидел, что известен весь состав и все лица».

«Я не знал, - добавляет он, - что Майборода сделал свой донос».

Однако Чернышев снял показания с Майбороды только 22 декабря, причем непосредственно в Тульчине, до Петербурга они дошли максимум через неделю. А 23 декабря в Петербурге заработал Тайный Комитет. Трубецкой отвечал уже подробнее, но вновь обтекаемо, не забывая каяться, как Рылеев, и снова обвиняя «вредного человека» Пестеля, который втянул его в тайное общество.

«Бог видит мою душу, я не был никогда ни извергом, ни кровопийцей, и произвольным убийцей я быть не могу. Не меньше того я в лице всего света всем сим сделался, и теперь мне больше ничего не остается желать как умереть».

Было это одно из первых следственных заседаний, и комитетчики смотрели на него во все глаза: князь Трубецкой – предводитель шайки разбойников, - ибо героя делает удача, а детям декабря не повезло. У его судей руки были по локоть в крови; неверные, лукавые, они меняли императоров ради собственной выгоды, но им и в голову не могло прийти уступить часть своих привилегий нижестоящим сословиям. Напротив, стоило тому или иному самодержцу взяться за реформы, как он тут же наталкивался на глухое, а часто и злобное сопротивление своей аристократии, что наглядно показывает история Павла Первого. По сути, русский царь - представитель, казалось бы, абсолютной монархии - вечно кружился между Сциллой высших сословий и Харибдой плебса, и почти всегда проигрывал. Надо сказать, на князя Трубецкого, Гедиминовича и потомка грузинских царей, мнение людей его круга также влияло едва ли не сильней, нежели его собственные убеждения.

«Два, три человека спрашивали меня разные вещи в одно время с насмешками, колкостями, почти ругательством, один против другого наперерыв».

Ах, не его ли бегство с мятежной площади послужило предметом насмешек?.. Робеспьер вызывает ужас, а Трубецкой, не осиливший гуж, - единственно смех; были перед ним боевые офицеры, за плечами у которых остывало двадцать лет войны. О да, безрассудную храбрость дворянское сословие почитало главнее других добродетелей, недаром дрались они на дуэлях, и русская рулетка придумана внуками этих людей. Через несколько недель взятого в бою Муравьева-Апостола, раненого картечью в голову, встретят с участием, император и генерал Левашов на первом допросе поведут его под руки... А этот – сбежал. И они смеялись.

Что он чувствовал тогда – стыд? или наконец-то испуг?

Ибо впоследствии «диктатор» с возмущением вспоминал, как Бенкендорф произнес: возможно, княгиня Трубецкая знала…

Он в ужасе отнекивался, будущий шеф жандармов настаивал: но ведь это так натурально – довериться тому, кого любишь…

Насколько беспочвенны были опасения Трубецкого?

Если взглянуть на «Роспись Государственным преступникам, приговором Верховного Уголовного Суда осуждаемых к разным казням и наказаниям», делившую арестованных по делу декабристов на одиннадцать разрядов, бросается в глаз один и тот же пункт, варьируемый на разные лады. Со второго разряда появляется обвинение: «Знал об умысле на Цареубийство». Разряд пятый: «Знал о цели тайного общества». Седьмой: «Знал об умысле на Цареубийство; принадлежал к тайному обществу с знанием цели, и знал о приуготовлении к мятежу». А вот девятый разряд: «Принадлежал к тайному обществу, хотя без полного понятия о сокровенной онаго цели относительно бунта, и соглашался на мятеж». Решение суда по девятому разряду: «По лишении чинов и дворянства написать в солдаты в дальние гарнизоны». Николай наказание снизил, его резолюция: отправить на Кавказ. Десятый разряд, по которому числится один Михаил Пущин, гласит: «Знал о приготовлении к мятежу, но не донёс». В рядовые, до выслуги, с лишением чинов и дворянства. Император даже обошел его в списке, когда корректировал приговор Верховного суда, и лишь во второй резолюции формулировка стала мягче: Кавказ, до выслуги. А ведь младший Пущин, командир Конно-пионерного батальона, сформированного великим князем Николаем Павловичем, решительно отказался бунтовать против своего шефа и привел эскадрон к присяге новому императору… Наконец, самый мягкий, одиннадцатый разряд, Алексей Веденяпин 2-й (их было два брата Веденяпиных): «Соглашался на умысел бунта». Кавказ, до выслуги.

Вся разница между мятежниками и княгиней Екатериной Трубецкой, которая вышивала знамя для будущих победителей, заключалось лишь в гендере. Елена Бестужева, сестра многочисленных братьев Бестужевых, вспоминала, как неосторожен был ее брат Николай, когда на свидании в Петропавловской крепости спрашивал ее при коменданте: не догадывалась ли она… Находчивая девушка ответила неразумному мужчине, что она братьев из дома не выпустила бы, если б догадывалась. Комендант, вероятно, сделал вид, что не услышал…

Была сия эпоха эпохой последних рыцарей. Англичане галантно пропускали через блокаду французские корабли с товаром для красавицы Жозефины, победители, пленив противника, делили с ним кусок хлеба, а женщины, дети и старики находились на периферии сражений. Было это время, когда государственные преступники отвечали лишь за себя, не разделяя участь с родными и близкими, когда жену не ссылали единственно за супружество, а сын за отца не отвечал… Родственники декабристов не потерпели ни малейшего урона ни в гражданских правах, ни во мнении общества, их принимали в гостиных, продвигали по службе, награждали лентами… Дворянское сословие согласилось принести в жертву своих сыновей, но дочерей императору оно б не простило.

И все же в этой сугубо мужской разборке – последней, в которой не участвовал слабый пол – пострадали два нежных создания. Как и жены декабристов, они разделили участь своих возлюбленных, но по-своему.

О восстании Литовского пионерного батальона известно немного, его затмили более яркие события и более мощные выступления, а ведь через десять дней после бунта на Сенатской в польском городе Белостоке целый батальон отказался присягать новому императору. По некоторым данным, организаторы саботажа через Лунина и Кюхельбекера имели связь с декабристами; существовало в Белостоке и некое тайное «Общество военных друзей». Двоих предводителей, Константина Игельстрома и Александра Вегелина, следствие арестовало по горячим следам; Игельстром успел передать бумаги невесте Вегелина, Ксаверии Рукевич. Суд да дело – девушка бумаги сожгла… Ее брат Михаил был взят чуть позднее своих друзей; всех участников саботажа приговорили к смертной казни – не за путаницу в присягах, такие казусы в дни междуцарствия случались, - а за организацию тайного общества. Увы, один из «военных друзей» давления не выдержал… Взяли под стражу и Ксаверию; юная девушка, хрупкая дворяночка, держалась на редкость мужественно, она «запиралась», отказавшись дать показания. Константин Игельстром упрекал несдержанного «друга»:

«Вспомни, сколько особ остается, которые могут быть спасены! Неужели женщина, девушка должна превзойти тебя в стойкости?»

За сокрытие улик Ксаверию заточили в обитель, но самое удивительное случилось позднее, когда вернулась Корнелия Рукевич, нареченная Игельстрома. Молоденькая девушка, которая полгода гостила в соседнем городе и ничего не знала ни об арестах, ни о бумагах, оговорила себя, заявив, что помогала сестре жечь документы. Корнелия не желала расставаться с любимыми…

По высочайшему повелению смертный приговор троим организаторам заменили каторгой - десять лет с последующей пожизненной ссылкой. Девушек добрый цесаревич Константин предложил лишить дворянского звания и сослать в Сибирь – на вечное поселение; в итоге Ксаверию приговорили к одному году заточения в Бригитском монастыре в Гродно - в ХIХ веке обитель использовали вместо тюрьмы. Корнелии дали шесть месяцев. Содержались арестантки с особой строгостью, с полным запретом на общение с окружающими; для Ксаверии год растянулся на два. После монастыря поселились Рукевич у дяди в Гродно, сестры прилежно писали в Сибирь, подавали прошения, дабы всемилостивейшим одобрением позволено им было соединиться с возлюбленными, женихи через княгиню Волконскую просили вымолить у властей дозволения хотя бы свидеться…

Все четверо получили отказ, а Мария Волконская – выговор за попытку увлечь своим примером «новые жертвы». Свиделись ли девушки со своими возлюбленными, неизвестно. Брат умер в сибирской ссылке, больше они его никогда не увидели, Игельстром и Вегелин по отбытию каторги попросились в ссылку менее безнадежную, но более опасную, чем Сибирь, – на Кавказ; оба вернулись в Россию пятнадцать лет спустя. Игельстром женился, Вегелин остался верен своей Ксаверии, сведения о которой крайне противоречивы: девушка не то умерла через несколько лет после описываемых событий, не то приняла постриг. У Туманик Е.Н. я нашла упоминание о том, что Ксаверия позже «вышла замуж за коллежского регистратора Марцелия Ордынского, почтового чиновника в Белостоке и родного брата сибирских ссыльных Карла и Феликса Ордынских». Последние также проходили по делу о Литовском пионерном батальоне. Видимо, сошлись две горестные души… О судьбе Корнелии ничего не известно.

Да! позднее на воротах монастыря Св. Бригитты была установлена памятная доска в честь сестер Рукевич. Она и сейчас там. Право слово, вечную память девушки заслужили…

Монастырь Св. Бригитты

И в этом свете особенное значение приобретает нежелание Волконского посвящать в дела заговорщиков свою молодую жену. Помните, как Маша топала ножкой, когда муж бывал несносен и бросал ее, убредая по каким-то неведомым ей делам? И как оберегали женщину и Сергей Григорьевич, и родственники, несколько месяцев скрывая от нее петербургские новости...

Это заседание окончательно сломило того, чьей смелостью восхищался император французов. Злоумышленник, Робеспьер, приспешников которого пришлось разгонять картечью, неудачливый цареубийца – его зрачки метались от лица к лицу, на него нападали вдвоем, втроем, участник заговора против Павла Голенищев-Кутузов надрывался от хохота:

«Быстрее собьется», - сквозь смех говорил он, остальные бросали на него взгляды искоса, а потом отводили глаза. Он чувствовал себя отщепенцем, Иудой… и Катя, кроткая Катя – от одной мысли, что она будет стоять перед ними и мять в руках носовой платочек, к его голове приливала кровь. Этих слов он не простил Бенкендорфу, оставившему у арестантов, в общем-то, неплохое впечатление.

«Бывало… потупит глаза и молчит, а когда Чернышев начнет стращать, кричать, то даже часто его останавливал», - Н.И. Лорер.

В пику генералу Чернышеву - тот курировал дела «южан» и вел себя крайне грубо, - будущий хозяин Третьего отделения был снисходителен и невъедлив, благодаря чему приговоры «северян», как ни странно, в большинстве своем оказались мягче, чем у членов Южного общества. Более половины подопечных Чернышева были сосланы на каторгу, тогда как среди тех, кто вышел на Сенатскую площадь, «каторжные» приговоры получили не более трети подследственных.

Дайте мне хоть подумать! – кричал внук царевича, а они наседали. Великий князь Михаил Павлович прервал спор:

«Требование князя Трубецкого справедливо. Задайте ему письменные вопросы».

Шатаясь, он вышел из допросной «с единственным желанием, чтоб Господь Бог возмилосердовался надо мною, и скорее прекратил тягостную жизнь мою».

«Я пришел в свой номер в совершенном изнеможении и стал харкать кровью».

Однако, упирая в «Записках» на эмоциональную сторону вопроса (и здесь Трубецкому можно верить), он почти не упоминает о стороне фактической: как в смятении исписывал лист за листом, давая все новые и новые показания.

«Я против воли моей был введен в такие дела… я действовал против моего сердца, против моих правил, против всего что есть святого…. Я не только главный, но может быть и единственный виновник всех бедствий онаго дня, и несчастной участи всех злополучных моих товарищей, которых я вовлек в ужаснейшее преступление и примером моим и словами моими… Если б я с самого начала отказался участвовать, то никто бы ничего не начал… Один раз войдя уже в толпу мятежников, я при случае сделался бы истинным исчадием Ада, каким-нибудь Робеспьером или Маратом…»

В сумбурном письме Бенкендорфу от 25 декабря он жаловался, что на злополучном заседании на него взирали как «на ожесточеннаго в сердце преступника, как на злобнаго какого изверга», и умолял об одном – чтобы его не заставляли клеветать на невинных, ибо «между самыми порочнейшими людьми, между самыми гнуснейшими разбойниками, есть некоторое чувство чести, что предательство и между ими почитается безчестным и гнусным».

О да, он, как мог, избегал оговора, по возможности выгораживал и огораживал, пытался изложить историю общества, аргументируя и взывая… и все же его допросные листы изобилуют мельчайшими подробностями, он упомянул даже о видах общества на Сперанского, Мордвинова, на Ермолова, что вызвало новые вопросы следствия. Весь основной список заговорщиков, наиподробнейший, с указанием даже тех, кто давно из тайного общества вышел, был составлен по показаниям Трубецкого.

После 23 декабря в нем появилась даже какая-то угодливость:

«Верьте еще ради Самаго Христа Спасителя Нашего, что я не желаю и не буду скрывать ничего, если изволите потребовать чтоб я в чем-либо дополнил мои показания. Сжальтесь над несчастным и раскаивающимся преступником, и поверьте что он не имеет желания что-либо утаивать, но единственно чистосердечным признанием и откровением желает доказать вам, сколько он чувствует и всю великость вины своей, и все благодеяния Государя своего…»

История Трубецкого – это история падения порядочного человека, и проследить ее этапы довольно легко. Он сомневался уже до восстания, заколебался на площади, на допросах его уязвило, что люди, еще вчера жавшие ему руку, уравняли его с убийцей и трусом; наконец, он испугался за свою жену… Лучше всего охарактеризовал подобную метаморфозу один из самых стойких декабристов, И.Д. Якушкин: это «тюремный разврат». Давая показания следствию, говорил он, постепенно совершаешь «ряд сделок с самим собою»…

С.П. Трубецкой в старости