Клин клином. Юмористическая зарисовка из старорежимной жизни.

Глава 1

- Здравствуй, мил человек. Позволишь тут рядышком примоститься? Вот спасибо! Ты кушай, кушай. Я быстро полштофа прикончу, да и пойду себе… Может, и ты со мной? За компанию? Нет? А, ну ладно, тогда я сам… Эхма! Ух и крепка сволочь! Ажно, до самого копчика продирает, по всей, прости господи, ректус абдоминус огнем обдает… Потому как э-та-нол… Я закурю? Что? Не любишь? Ну ладно… это ты верно, насчет вреда говоришь. Табачище этот никого до добра не довел. У меня свояк знаешь от чего помер? Дохтур сказал – пулмонис кансер! А все от того, что чадил как труба заводская, да все больше махрой, да поядренее чтобы… Что? Откуда я столько мудреных слов знаю? Дак эта… я ж когда-то здесь в Москве при Императорском ниверститете служил. Да-с. Покойничков в покойницкой охранять изволил-с… А, знаешь, что? А давай-ка я тебе одну историйку расскажу, что приключилась в этих альмаматериях? Щас, только еще одну пропущу… Ух, хороша! Позволишь огурчик? Спасибо. Ну слушай, значит. Обскажу все как было, в лучшем виде, ни слова не приврамши.

Слыхал поди про Егора Иваныча Ратникова? Конечно, кто ж его теперь не знает? В большие дохтура выбился. Профессор! А ведь и он когда-то в ниверситете в скубентах ходил. Грыз, так сказать, граниты науки. Вот и приключилась с ним однажды оказия. Но по-порядку.

Скубентом Егор Иваныч был прилежным. Науки как орехи щелкал. И химию, и физию, и алгебру с анализом – все назубок знал. Профессора на него не нарадовались.Но была у него беда. Да такая, что можно сказать, крест на всей его дохтурской будущности могла поставить.

Больно Егор Иваныч покойников боялся. Бывало, как вывезут в анатомический театр свеженького, да как начнут его ножами полосовать, скубент наш - ни жив ни мертв. Сам белее покойника, ручонки дрожат, к горлу тошнота подступает. Не выносит, значит, его организм вида разверзнутых кишок.

Бился он с собой бился, ничего поделать не может. Ему профессор говорит – режь! А он только ножичком, сиречь скальпелем по коже проведет и в обморок, чисто барышня. Да ты не смейся! Карахтер у него знаешь какой? Огого - карахтер! Кремень! Вот и решил он – довольно! Надо клин клином вышибать.

Вот как-то раз, по вечерней поре, когда все из ниверситета по домам разошлись, договорился Егор Иваныч со сторожем. Дал тому рупь и сказал пропустить его в покойницкую, чтобы там, в полном одиночестве свой страх перебороть.

Был при нем чемоданчик со струментом дохтурским: скальпелями вострыми, щипцами ухватистыми, да пилами зубчатыми. Стало быть, захотел он себя испытать - коль сможет просидеть в покойницкой всю ночь, да над мертвыми опыты делать, то останется в факультете, а нет, то переведется туда, где человеков резать не положено.

Через силу зашел он в покойницкую, глядь, а там страсть господня! Мертвячки по всем столам, да не по одному, где и попарно лежать изволят. Побледнел скубент, хотел деру дать. Но карахтер не позволил! Стой, говорит! Ежели щас слабину дашь, опосля всю жизнь жалеть будешь!

Вот прошел он к столу, где его дожидался покойник, на которого у него давеча при профессоре духу не хватило, уселся перед ним на табурет, запалил свечной огарок, разложил перед собой свой струмент, вздохнул поглыбже, приготовился, значит, работать.

Да неймется ему. Страх так и гложет. За спиной-то полна комната мертвяков! А пуще всего боится наш Егор Иваныч одного из них – того, что скрючимшись сидит на столе, да зенки открытые на него пялит.

Надо сказать, дело то зимой было. К нам в ниверситет по договору из полиции всяких неопознанных свозили. Тех, на кого родственники правов предъявить не могли. В том числе и тех, что в подворотнях насмерть замерзали. Вот и этот сидун был из их числа. Привезли уже под вечер. Кто таков – неизвестно. По одеже видно, что из мещан. А по роже опухшей, что пьяным где-то присел, да и примерз намертво. И как был в энтой позе, так к нам и привезли.

Очень поначалу боялся его Егор Иваныч. Прямо спиной чувствовал, как тот смотрит ему в затылок. Но карахтер говорит - слово дал, знать крепись. Принялся он за работу, да помаленьку и свыкся. Забыл про всех мертвяков, что вокруг да сзади, режет-полосует своего, ливер из него достает, на столике перед собой раскладывает да из химических склянок на них жидкостями брыжжет. Получает, значит, удовлетворение.

А время идет. Час за часом. Егор Иваныч на часы и не глядит. Как говорится – в науку с головой погряз. И ничего его, окромя того молодца, что перед ним на столе лежит, не волнует.

И тут-то, в энтот самый момент, когда Егор Иваныч что-то там скарябал в своей тетрадке, вдруг раздался сзаду шорох. Егор Иваныч тетрадь из рук выпустил, назад обернулся, да так и обмер. Тот мертвяк, что сиднем сидел на столе, завалился вперед, зубы скалит, да черную ручищу к нему тянет.

Тут у нашего Егор Иваныча нервическая система и сдала.

Не помня себя, возопил сердешный во всю мочь, да как ринется из покойницкой, да мимо сторожа, да на улицу, на самый лютый мороз. Вот какой, понимаешь, его страх обуял.

Долго бежал Егор Иваныч. По Моховой, да по Никитской, да по темным переулкам, опомнился лишь на Тверской. Глядь, а стоит он как есть в одном пиджачишке кургузом, в туфленках куцых без калош, да без фуражки скубенческой. Всю одежу свою на вешалке в покойницкой оставил. Холодно Егор Иванычу, а пуще того струмент дорогой жалко. Надо, думает, назад вертаться, за одежей, да скальпелями своими.

Но вернуться-то - дело не хитрое, а вот как к мертвякам снова войти? А ну как там энтот страшный уже по комнате шныряет, да ищет чью бы христианскую душу погубить?

Идет Егор Иваныч назад к ниверситету, а самого дрожь колотит. И от холода, и от нервов та дрожь у него. Идет, невеселую думу думает.

Может сторожу еще денег дать, чтобы сходил да забрал одежу со струментом? Оно, конечно, неудобно, но как вспомнит Егор Иваныч про глаза бельмастые да про руку черную, в пору самому в петлю залезть, чем опять в покойницкую соваться.

Полез он в карман, а там одна мелочь рассыпчатая. Поскреб, посчитал… целковый да двугривенник. Жалко Егор Иванычу последних денег. Щас отдашь, а, что завтра есть будешь? Не на паперть же идти в самом деле?

Сжал тогда Егор Иваныч зубы, чтоб не стучали, да и пошел мимо сторожа снова в покойницкую. Во какой карахтер! С таким не то, что в профессора – в министры, а то и в генералы можно!

И чтобы ты думал?

В покойницкой тишь да гладь.

Огарочек свечной почти догорел, но и того света хватило, чтобы лицезреть Егор Иванычу всю картину, его взору открывшуюся.

Все покойнички на своих местах лежат. По комнате никто не шастает.

А тот мертвяк, что напугал Егор Иваныча, как сидел в непотребной позе, так до сих пор и сидит. Подошел к нему скубент, пальцем в бок ткнул, да и засмеялся.

Оказывается, закоченевший на морозе мещанин в тепле оттаял, стал мягким да гуттаперчевым.

Как только понял Егор Иваныч, что покойник под своей же тяжестью упал, то почуял - будто с плеч гора свалилась. На радостях щелкнул обидчика по носу, и пошел к своему рабочему месту, продолжать ливера изучать, да химией на них брызгать.

С той поры перестал он бояться мертвого тела. И профессор на него умилялся: ах как славно сей скубент орудует скальпелем, что заправский мясник в Охотном ряду! Ежели надо и печеночку достанет, и селезеночку, и брыжейку отделит от трахейки. А уж как в мозгах ковыряется – любо-дорого!

Вот такая история. Что, аппетит тебе испортил? Ну да ты прости, мил человек. Я же не со зла. Может все-таки выпьешь, для аппетиту-то? Будешь? Ну и правильно! Одна не повредит, одну и дохтура рекомендуют… Вот, держи. Вздрогнули? За Егор Иваныча, дай Бог ему здоровья!