Казус кастильской короны и другие рассказы о Средневековье

«Казус кастильской короны» (1-я часть)

Энрике IV Кастильский по прозвищу «Бессильный» (el Impotente) не мог исполнять супружеский долг.

К несчастью, это не было его личным делом. В середине пятнадцатого столетия от Рождества Христова плотская немощь королей превращалась из медицинского конфуза в династическую проблему, способную поколебать устои королевства. Кастилия нуждалась в наследнике. Корона Арагона — восточного соседа-соперника, чьи купцы и рыцари давно мечтали подчинить себе кастильские земли, — хищно выжидала за рекой Эбро. Наследный кризис в Кастилии открывал перед арагонской династией заманчивую перспективу: если у Энрике не будет сына, кастильский трон станет законной добычей. А Папа Римский Николай V, увязший в затяжных итальянских распрях и тщетных попытках сдержать натиск османов на Византию, слишком хорошо понимал: неспособность одного монарха оплодотворить свою супругу напрямую угрожает устойчивости христианского мира.

Его Святейшество лично позаботился об этом деле, направив в Вальядолид специальную легацию. Сам король Энрике, человек тонкого душевного склада, склонный к меланхолии, музыке и созерцанию прекрасного, непреклонно утверждал: причина его конфуза — плод изощрённого и тёмного чародейства. Якобы тёмные силы околдовали его ложе, наслав на плоть страшный навет. Это была удобная богословская позиция: любое колдовство рано или поздно можно «снять» молитвой, а значит, неудачный брак допустимо аннулировать, абсолютно не признаваясь при этом в постыдной физической неполноценности.

В мае 1453 года епископский дворец в Вальядолиде жил в череде долгих канонических слушаний. Заседания папского суда проходили в зале епископского дворца, где гулкое эхо разносило каждое слово под сводами, расписанными строгими образами отцов церкви.

Кардинал-легат Луис де Серда, старец с сухими пальцами и глазами человека, видевшего слишком много канонических крючкотворств, медленно перекладывал перед собой тяжёлые листы папских булл. По правую руку от него восседал доктор теологии из Саламанки, доминиканец Альфонсо де Оропеса, державший на коленях раскрытый том «Суммы теологии» Фомы Аквинского. По левую — королевский лекарь и астролог Фернандо де Сеговия, беспрестанно поправлявший на носу роговые очки.

— Братия, — раздался глухой голос кардинала, прорезавший своды залы. — Мы собрались здесь не для того, чтобы разбирать суетные мирские раздоры. Но канонический порядок прежде всего. Семь лет инфанты Бланки Наваррской в статусе законной супруги Дона Энрике не принесли кастильскому древу ни единого плода. Святой Престол озабочен. Нам следует строго разграничить два понятия, дабы не впасть в ересь смешения причин. Рассматриваем ли мы impotentia coeundi — абсолютную и неодолимую неспособность к соитию как таковому, или же перед нами impotentia generandi — способность совершить сам акт без естественного его завершения?

Доминиканец Оропеса склонился над текстом, постукивая сухой костяшкой указательного пальца.

— В трудах Альберта Великого, равно как и в правилах Парижской школы, — размеренно произнёс теолог, — чётко указано: сатана и его приспешники не могут создать новую природу, но способны через ligatura — так называемое «связывание» — воспрепятствовать устремлению мужского естества к своей жене. Если Ваше Высочество испытывает хладность исключительно к инфанте Бланке, но способен чувствовать пыл к прочим дочерям Евы, мы имеем дело со специфическим наговором, известным канонистам как maleficium.

Из тёмного угла залы, где стояло резное кресло с высокой спинкой, донёсся тяжёлый, прерывистый вдох. Король Энрике восседал, поджав под себя длинные тонкие ноги в мягких сафьяновых сапожках. На нём был тёмно-зелёный бархатный пурпуэн без украшений, а лицо — бледное и с печальными глазами — выражало глубочайшее утомление от происходящего.

— Доктор Оропеса, — тихо, но отчётливо проговорил Энрике, не поднимая взгляда от узоров на ковре. — Вы рассуждаете о моей плоти так, будто это мельничный жёрнов, которому не хватает воды. Но я уверяю вас: моя душа и плоть чисты перед Богом. Когда я приближаюсь к ложу инфанты, воздух вокруг нас становится тяжёлым, словно перед грозой. Я слышу шелест сухих крыльев и чьи-то голоса. Это не просто немощь. Это холодная, железом отдающая стена, поставленная между нами чьей-то злой волей.

— Чародейство требует объективных доказательств, Ваше Высочество, вначале поговорим о медицинских причинах, — с едва заметным ядом в голосе вмешался лекарь Фернандо де Сеговия. — Мы назначали Вашему Высочеству прогревающие притирания из мускуса, давали пить укрепляющие настои с корицей в строго выверенные часы. Прикладывали к пояснице согревающие пластыри с целебной мазью. Всё впустую: исцеления плоти не последовало. Инфанта Бланка остаётся девой.

— И она подтверждала это под присягой, — добавил кардинал-легат. — Предварительный допрос и осмотр инфанты в присутствии почтенных матрон и акушерок Сеговии показал: плева её не повреждена, признаков консумации брака за семь лет не обнаружено.

По зале пронёсся шепоток. Для средневекового ума девство законной жены по истечении семи лет брака было феноменом одновременно святым и чудовищным. С одной стороны — чистота, с другой — прямое попрание первой заповеди, данной человечеству в Эдеме: «Плодитесь и размножайтесь».

— Но ведь бывали случаи! — Энрике подался вперёд. — Вы же знатоки права! Вспомните случай с графом де Суассоном! Или историю с герцогом Брабантским! Когда ведьмы завязывали узлы на кожаном шнуре во время венчания, читая псалмы наоборот! Разве они не были избавлены от уз брака без позора для их рыцарской чести?

— Ваше Высочество, — строго остановил его кардинал де Серда. — Святой Престол не торгует позором и не ищет лёгких оправданий. Наша задача — установить истину. Если причина — физиологический изъян, брак признаётся недействительным ввиду скрытого порока ab initio — с самого начала. Если причина — maleficium, то есть чародейство, мы должны убедиться, что оно нерасторжимо человеческими молитвами. Ибо если чары можно снять, каноническое право обязывает вас вернуться в ложе инфанты Бланки, вашей супруги, и исполнить долг перед Кастилией.

Энрике недовольно покачал головой. Перспектива возвращения в ложе Бланки Наваррской пугала его куда сильнее, чем угроза арагонского вторжения.

— Это несокрушимые чары, — твёрдо промолвил король. — Они замешаны на старой вражде с соседним королевством. Меня лишили мужской силы три севильские колдуньи, подкупленные врагами короны на заре моей юности! Их навет действует исключительно на мой союз с Бланкой Наваррской! Разрешите мне жениться снова — на принцессе Хуане Португальской! И тогда вы увидите, что король Кастилии не бессилен!

В течение двух недель эксперты — от авторитетных профессоров медицины из Севильи до пожилых повитух — изучали дело, пытаясь разрешить дилемму, над которой задумался бы сам Фома Аквинский. Признать короля бессильным означало нанести сокрушительный удар по сакральному статусу кастильской короны. Король — викарий Бога в своём царстве, его тело символизирует государство. Если тело монарха не даёт жизни, земля Кастилии может стать бесплодной. Признать же порчу означало признать, что враги короны способны подавлять королевскую волю и благословение церкви.

— Или же, — холодно заметил кардинал де Серда, выслушав очередное пылкое заявление монарха, — это отсутствие мужского влечения, прикрываемое высокой теологией. Папа Николай V ждёт от нас прямого ответа. Кастилии нужен законный наследник. Если Дон Энрике женится второй раз — скажем, на Хуане Португальской, — и снова не сможет совершить акта, Ватикан окажется в глупейшем положении. Мы не можем аннулировать браки королей каждые семь лет, ссылаясь на то, что очередная ведьма завязала узелок на верёвке!

В зале установилась тишина. Слова кардинала де Серды, произнесённые с холодной прямотой римского легата, повисли под сводами здания, словно приговор.

Энрике бессильно откинулся назад. На его бледном лице с выступающим подбородком отразилась глубокая растерянность. Сама мысль о том, что Святой Престол может отвергнуть заступничество перед тёмными силами и свести его надлом к изъяну плоти, причиняла ему почти физическую боль. Король открыл было рот, собираясь снова возразить, но сказать ничего не успел.

Служитель в тёмном кафтане с гербами епископата, бесшумно ступая по каменным плитам, приблизился к возвышению и передал кардиналу де Серде свиток тонкого пергамента.

Легат медленно пробежал глазами короткие строчки, и на его бескровных губах скользнула едва заметная усмешка — усмешка человека, переставившего фигуру на шахматной доске канонического права.

— Ваше Высочество, — произнёс кардинал, поднимая взгляд от свитка. — Суд уважает ваше желание видеть причину этой печальной болезни сугубо в действии тёмных чар ligatura. Но Святая Церковь, следуя древнему правилу audiatur et altera pars, обязана выслушать все стороны, чьи души и узлы связаны этим союзом. Вы утверждаете, что брак ваш был скован волей ведьм и чародеек. Однако есть свидетель, чьё молчание длилось семь лет, но более длиться не может.

Энрике нахмурился, беспокойно перебирая складки бархатного пурпуэна.

— Все свидетели допрошены, Ваше Преосвященство. Лекари, повитухи, даже астрологи из Саламанки дали свои заключения…

— Не все, далеко не все, — перебил его легат. — Пусть же введут свидетеля.

Тяжёлые дубовые двери епископской залы, кованые железом, беззвучно подались назад, открывая проём. Для Энрике этот вызов стал неприятной неожиданностью. В проёме, в обрамлении стрельчатого портика, стояла женщина.

Это была законная королева Кастилии инфанта Бланка Наваррская.

Она вошла не как обвиняемая и не как покорная жертва, смиренно ждущая решения мужчин в кардинальских мантиях. В её осанке, в неторопливом шаге проступала строгая повадка древнего дома Шампань и Наварры. На королеве было траурно-чёрное платье из тяжёлой парчи с высоким стоячим воротником, почти полностью скрывавшим шею. Лицо — бледное, с тонкими сжатыми губами — оставалось неподвижным, но в тёмных, глубоких глазах гордой наваррской принцессы горел опасный огонь.

За семь лет супружества в Вальядолиде многие привыкли видеть в ней лишь безмолвную тень, набожную принцессу, уединённо читающую Часослов в дальних покоях замка. Но сейчас, под пристальными взглядами теологов и аптекарей, она ступала по плитам залы так, словно явилась вершить суд над кастильской короной.

Король Энрике невольно подался назад, вжимаясь в резную спинку своего кресла. В глазах мелькнул испуг перед этой женщиной, знавшей цену его ночным молитвам, его меланхолии и его беспомощности.

Бланка остановилась прямо перед столом судей, не удостоив супруга даже беглым взглядом. Тяжёлая парча её юбок глухо шуршала по каменным плитам пола. Во всём её облике не оставалось и следа прежней просительницы — перед церковным судом стояла женщина, готовая отстаивать своё имя до конца.

— Инфанта донья Бланка, — торжественно и строго обратился к ней кардинал де Серда, опираясь руками о края стола. — Перед лицом Всемогущего Бога, Святого Престола и сих почтенных мужей, готовы ли вы подтвердить, что союз с Доном Энрике остался неконсумированным по причине тёмного заговора и навлечённых на короля чар, о коих Его Высочество свидетельствовал перед нами?

Бланка медленно подняла голову. Её взгляд — холодный, как клинок из толедской стали, — сперва скользнул по фигуре легата, а затем резко перенёсся на Энрике.

— Мой супруг лжёт, — произнесла она.

Голос инфанты был негромким, но в гулкой акустике залы каждое слово прозвучало ударом колокола.

Энрике скептически улыбнулся, однако лицо его покрылось бледностью. Доминиканец Оропеса замер с занесённым над пергаментом пером, а кардинал де Серда лишь медленно подался вперёд, чувствуя, как процесс превращается в богословскую бездну.

— Мой супруг лжёт, — повторила Бланка Наваррская, и на её бледных губах проступила холодная, торжествующая улыбка. — Никакие ведьмы из Севильи не завязывали узлов на его ложе. Причина его немощи проще и страшнее, и тайну эту он скрывал не только от Кастилии, но и от Святого Престола…

Конец 1-й части рассказа