Кастильская охота

Silencio et obedire*

Двое мальчишек стояли перед сдержанно одетым испанским грандом и упрямо молчали. Они стояли, склонив головы, но в их жестах и позах не было подобострастия, либо уничижения, а только почтительность перед старшим. Да и одежда юношей лучше слов говорила об их происхождении. Ярче, чем хозяин дома, в его присутствии мог быть одет только сын хозяина. Впрочем, сыном хозяина был только один из молодых людей, а второй приходился принцу крестником.

— Итак, Матео, ты не хочешь мне сказать, отчего чуть не лишился жизни?

Только серебряная нить в шитье намекала, что положение «Матео» было скромнее положения сына принца.

— Со всем почтением, ваше высочество, принц был в своем праве.

Старший из принцев тяжко вздохнул и перевел взгляд на второго провинившегося. Мальчик был красив как ангел. Кипение кружев, роскошный водопад жемчуга и переливы камней выгодно оттеняли эту красоту, но взгляд сына принца был не по-детски жестким, а упрямый изгиб губ подчеркивал отроческую непреклонность.

— Мне нечего добавить, отец. Если вы считаете, что я был несправедлив к Матео, прикажите наказать меня.

— Его высочество не виноват, крестный, — чуть умоляюще протянул первый из юношей, на миг утратив сдержанность, а потом шагнул вперед, будто заслоняя юного принца. — Я проявил невыдержанность.

Гранд довольно кивнул. Его крестник вел себя достойно. Его сын вел себя достойно. И все-таки он должен был выяснить истинную причину злосчастной истории.

Принц отошел к окну. Сегодня он должен был впервые официально представить королю обоих — сына и крестника. Он знал о слухах про Матео, ходивших в королевской резиденции. И также совершенно точно знал, насколько слухи лживы. Но развеивать их не собирался. У него были планы на сына и крестника, и правда могла им помешать. Равно, как и скрытность юнцов.

Он обернулся и успел заметить, как мальчишки, уловив его движение, расцепили руки и вновь склонили головы.

— Хорошо,— несколько устало произнес принц,— я даю слово, что ни один из вас не будет наказан, когда вы скажете правду. Но это мое последнее слово.

Мальчишки посмотрели друг на друга, будто черпая мужество во взаимных взглядах. Младший из принцев кивнул, решительно отодвинул крестного брата:

— Я скажу только вам, ваше высочество, — мальчик обвел выразительным взглядом секретарей и прислугу в кабинете принца.

Отец махнул рукой, подзывая молодого человека, чуть склонился, чтобы речь сына не услышали остальные, и замер на миг, услышав покаянные слова отрока.

— Но это правда! Все, что сказал Матео, правда! — сдержанность на миг изменила гранду.

Матео опустился на колени:

— Его высочество не должен был услышать это от меня. Я заслужил наказание, оно было справедливым, ваше высочество, крестный.

Юный принц опустился на колени рядом с крестным братом. Что бы ни обещал отец, оба действительно провинились.

— Отец, прошу вас, не наказывайте Матео, я был груб с ним и он не хотел…

Принц прервал речь сына и крестника одним жестом.

— Я прощаю вас. Обоих!

Мальчишки поднялись одновременно.

Гранд окинул строгим взором и крестника, и сына.

— Я рад, Матео, что ты оказался достойным сыном нашего дома и принял наказание за свою вину, как должно. Что ж ты будешь хорошим судьей, сын мой, и я хочу, чтобы завтра же ты начал готовиться в университет. Осенью тебя ждет Саламанка.

— А вы, принц, тоже начнете учиться, — к сыну он обратился уже не столь торжественно, но не менее внушительно. — Нет, вы не станете забывать свободные искусства… Конечно, я хочу видеть своего сына образованным человеком, но потом, когда Матео уедет, вас ждет военное дело, хватит уже в игры играть.

Сын принца просиял, лицо Матео стало задумчивым, он хотел было задать вопрос, но гранд снова поднял руку.

— С твоим дедом я поговорю. Сам. Лично. Silencio et obedire! Все, ждите меня оба!

Мальчишки едва не за руки вышли из кабинета принца, поняв, что тот сейчас будет собираться на королевскую аудиенцию.

В приемной сын принца приказал послать за управляющим, и почти потащил своего крестного брата за собой, совершенно не заботясь о том, где почтенный человек будет их искать. Чувства распирали юношу, так, что Матео даже пришлось заметить, что если его крестный брат порвет себе или ему манжеты, в Вальядолиде это вряд ли одобрят.

— Ну, ты и болван, Матео! — выпалил принц, даже не думая говорить тихо. — Вот ты как умудрился все это сделать? И почему ты сразу ничего не сказал отцу?! А если бы… — юноша оборвал себя, сообразив, что говорит слишком громко, и заговорил уже быстрым шепотом. — Ты хоть соображаешь, что мог умереть? Ты хоть понимаешь, что такое сто ударов?

Матео одернул себе манжет и поправил крестному брату подвеску в виде дракона.

— А что я, по-твоему, должен был делать? На колени встать и просить о милости? — в отличие от юного принца, не сразу понизившего голос, Матео сразу заговорил очень тихо, предварительно убедившись, что его никто не услышит, кроме крестного брата.

Юный принц склонил голову к плечу, неожиданно посерьезнел:

— Да уж, это было бы недостойно твоего имени. Ладно, ты был неправ, но я тебя прощаю!

— Благодарю за милость, ваше высочество,— столь же серьезно ответил Матео. Юный принц царственно кивнул, принимая благодарность, и вдруг обернулся, нахмурившись. Управляющий почтительно смотрел на юного господина, ожидая распоряжений.

— Ты слышал? — тон юноши, обращенный к управляющему, был обманчиво спокоен.

Пока управляющий пытался понять, что имеет в виду юный принц, молодой человек продолжил:

— Его милость, сеньор Матео, сегодня будет представлен его величеству, и теперь будет величайшей дерзостью называть его просто по имени.

И уже совершенно резко в своей обычной манере добавил:

— Если что — шкуру спустить, и никакого больше «Сегодня — десять, завтра — двадцать, через неделю — остальное»! — обернулся к крестному брату: — Я ведь прав?

— Ваше высочество не может быть неправым, — Матео склонил голову перед сыном хозяина дома, но тотчас вскинул подбородок и дерзко взглянул в глаза управляющего, так что тот все-таки опустил взор. Юный принц, наблюдая за этой сценой, казалось, едва сдерживался, чтобы не рассмеяться — уж больно озадаченно выглядел почтенный человек.

Шаги за спиной заставили управляющего склониться в низком поклоне, Матео последовал было его примеру, но принц досадливо заметил, что хватит его крестнику гнуть спину на глазах прислуги.

Мальчик выпрямился, а управляющий склонился еще ниже, но как-то исхитрился бросить вопросительный взгляд в сторону его высочества.

— Silencio et obedire, — небрежно бросил министр его католического величества своему человеку, подтверждая приказ юного принца, обнимая сына и крестника за плечи и увлекая их за собой. В этот миг он ничуть не походил ни на надменного гранда, ни на сурового родителя.

Последний жест не оставил и тени сомнений в новом статусе «сеньора Матео», и никто из троих не заметил завистливого взгляда совсем молодого офицера, обращенного в сторону юношей.

Всего три дня назад товарищ детских игр юного принца, получавший свой первый офицерский патент, пока выскочка Матео тащился за очередной порцией плетей, готов был петь от счастья — и вот, такой удар! «Почему одним все, а другим — ничего?» — с горечью размышлял еще один крестник министра, закрывая тяжелую дверь.

Почему юный принц простил Матео, и не просто простил, а опять ходит с ним в обнимку? Ладно! … Когда-нибудь и этот выскочка, и этот принц заплатят ему за унижение. А пока…

Как там выразился его высочество? — Silencio et obedire.

_________________

* Молчание и послушание (лат.)

Оbedire et silencio*

Принц разрешил мальчишкам лично отправиться за своими первыми клинками.

«Сеньор Матео» получил вдобавок в подарок собственного коня, что вызвало непритворный восторг обоих. Им впервые разрешили поехать в Толедо одним. Для них впервые оседлали настоящих коней, а не пони. Они получат свои собственные клинки от лучшего оружейника Толедо.

Юный принц протянул письмо старому мастеру, не удосужившись слезть с коня. Матео явно было неловко, но наследник первого министра желал убедиться, что оружейник прочел все до последний буквы и правильно все понял. Он позволил Матео и охране спешиться, лишь когда мастер почтительно поклонился обоим юношам.

А потом принц все же не выдержал. Пока мастер проводил замеры и показывал варианты декора, он сперва надменно, а потом по-мальчишески непосредственно начал повествовать о королевской аудиенции, постоянно обращаясь за уточнениями к Матео.

Матео пытался было отмолчаться, но его крестный брат не оставил ему шансов… тем более, что Вальядолид и у него вызвал чувство близкое к благоговению. Мальчишки взахлеб повествовали о чести, которой их удостоили, так что суровый мастер, наконец, улыбнулся и тут же погасил улыбку, неуместную в общении с благородными донами и кабальеро. А еще он заметил настороженный взгляд капитана охраны юного принца и обнаженные клинки в руках солдат. На это можно было только пожать плечами. Впрочем… он жестом подозвал капитана, внимательно осмотрел его шпагу и нарочито резко объявил, что клинок уже почти негоден, но он готов продать капитану новый, если ему, мастеру, за это заплатят.

Оглянулся на Матео. Юный сеньор опустил взгляд. Кажется, ему не очень нравились надменность юного принца и грубость его капитана. Горько усмехнулся про себя.

Ничего, это только в первый раз неприятно, может быть, во второй. Беззаботное время у сына принца и крестника принца закончилось, и все стало на свои места. Они будут теми, кто отдает приказы, а вот известный им с того времени, как оба начали ходить, «дедушка Матео», станет теперь всего лишь скромным мастером-оружейником, пусть и лучшим в Толедо…

Таков порядок вещей, как встающее на востоке солнце, и не в человеческих силах его изменить…

Старый мастер смотрел на удалявшийся пыльный след. Они вернутся через пару лет — дети растут быстро, и в четырнадцать им потребуется новое оружие...

…За два года в Вальядолиде не изменилось ровным счетом ничего — разве что дома стали казаться чуть ниже, а кабинет его высочества чуть меньше.

Матео де Бисагра, крестник и воспитанник первого министра, выпускник юридического факультета Саламанки вновь стоял на коленях в кабинете принца.

То, что он только что услышал, требовалось осознать и принять, и — смерть Христова! — лучше бы обрыв открылся перед копытами его коня!

Его крестным умел быть безжалостным, и он был безжалостен к крестнику. Впрочем, здесь и сейчас это была скорее безжалостность к сыну, которому срочно потребовалось повзрослеть, нежели ярость по отношению к врагу, которого необходимо уничтожить. И потому молодой человек в ответ на рассказ принца мог только горячо благодарить своего крестного за милость и великодушие. И — действительно! Что еще он мог чувствовать в отношении человека, которому был обязан всем, включая и саму жизнь?

— И довольно глупостей и этого увлечения оружием, крестник! Там, где вы будете служить Испании, своему королю и вашей семье, вам потребуются иные умения.

Матео вздохнул, что не укрылось от принца, и он добавил уже мягче:

— Не стоит, сын мой, пытаться цепляться за прошлое с вашей блестящей будущностью. Епископ Толедо уже давно ждет вас.

Оглянулся на только что зашедшего в кабинет сына, лицо которого выражало явную досаду. Еще более смягчил тон:

— Хорошо, я попрошу его преосвященству подождать… — еще раз бросил взгляд на сына, —десять дней. — Махнул рукой: — Веселитесь, только Вальядолид не разнесите!

Юный принц по обыкновению потянул крестного брата за руку, заговорил возбужденно, как будто они расстались только вчера:

— Вообрази, ее зовут Лаура, как у Петрарки, и это так возвышенно, и она прекрасна как ангел!

Пока Матео соображал, что у его крестного брата, кажется, появилась дама сердца, тот обернулся к молодому капитану, сопровождавшему принца и его родственника.

— А ты что здесь забыл?!

В ответ на безукоризненно вежливое — «Приказ его высочества» — нетерпеливо перебил:

— Ты же видишь, со мной Матео, отвали! Впрочем, ладно, отец все равно не отпустит так… Дай нам пару человек и… Ну, отвали уже! Впрочем, нет, не отвали, — юный принц говорил нарочито грубо. — Подожди, отнесешь письмо и дождешься ответа!

Матео наблюдал за развернувшейся сценой в полном недоумении, и лишь когда капитан ушел, позволил себе задать вопрос.

Юный принц махнул рукой:

— А… никак не могу привыкнуть… Знаешь, когда отец перевел обратно моего Диего, я никак не думал, что расстроюсь! А этот… Знаешь, он совсем не такой! Раздражает… Вроде бы, отослать его не за что, но он мне совсем не нравится. Ты думаешь, я неправ?

Матео, за два года научившийся прекрасно разбираться в людях, подумал, что можно было бы спросить, отчего тогда его крестный брат не попросит отца заменить капитана, но зачем? Крестный брат не спрашивал, он хотел одобрения, так что Матео небрежно обронил привычное, понятное только им обоим:

— Ваше высочество не может быть неправым!

А еще он подумал, что, возможно, его крестный брат и не стал бы вести себя грубо с заслуженным ветераном, каким был прежний капитан, зато с молодым человеком, почти ровесником, можно было не стесняться, и, кажется, его родственнику это нравилось. Впрочем, если этот капитан так хочет оставаться в столице, что готов даже сносить капризы юного принца, ему-то что за дело? На него-то отныне никто не посмеет поднять голос, и даже крестный брат будет вынужден проявлять почтительность. Ага, почтительность…

— Ну, что размечтался? — на почтительность в голосе юного принца даже намека не было, впрочем, на грубость тоже, а была лишь бесшабашность и радость встречи: — Хватит уже облака считать, бери гитару, петь пойдем!

— Лауре?

Юный принц остановился и воззрился на Матео так, словно тот изрек нечто святотатственное, и молодой человек понял, что впервые за два года ляпнул что-то не то, и потому склонил голову и развел руками в извинительном жесте. Крестный брат извинения принял, буркнул что-то вроде «болван», с чем Матео был согласен, и соизволил пояснить, что петь они пойдут для одной известной актрисы… А Лаура… Лаура — это совсем другое…

Матео понял, что, кажется, про Лауру лучше помалкивать…

_______________

* Послушание и молчание (лат.)

Dies irae*

Гроза над Толедо раскрашивала небо огненными всполохами, гром грохотал непрерывно, но ни нестерпимо яркий свет, ни оглушающий звук не проникали под своды древнего замка.

Секретарь торопливо записывал показания стоящей на коленях девчонки, перемежавшиеся рыданиями и мольбами о пощаде, и с некоторой опаской поглядывал на хмурящегося помощника его преосвященства епископа Толедо.

Его преосвященство всегда доверял своим ближайшим и самым верным слугам. Его преосвященство никогда не присылал к ним для надзора сеньора де Бисагру. Появление помощника епископа было дурным знаком для любого следствия, а уж для такого, как это, и вовсе являлось худшим предзнаменованием. Начиная с того, что, вопреки всем правилам и порядкам, сеньор Матео, который должен был бы заниматься надзором, сам же это следствие и ведет. Виданое ли дело — сам ведет и сам надзирает!

Темная одежда и хмурый вид добавляли лет помощнику епископа, но, даже зная об истинном возрасте «сеньора Матео», никто не рискнул бы поставить под сомнения его права и полномочия. «Молчать и подчиняться» было самым лучшим правилом для общения с де Бисагрой, тем более в таком щекотливом деле.

Секретарь усердно писал, не забывая упоминать о словах раскаяния из уст обвиняемой, коль скоро сеньор Матео на этот счет молчал, а сеньор Матео смотрел на свершавшееся перед ним действо настолько мрачно, что, кажется, лучше было не думать о том, что творится в душе крестника первого министра. Секретарь полагал, что помощник епископа вряд ли сможет судить дело, касающееся его крестного брата, sine irae et studio**, но кто он такой, чтобы поднимать взгляд на грандов, принцев и их дела?

А Матео действительно сидел с самым хмурым видом и размышлял, как же это он так умудрился вляпаться, и как повернуть дело к тому, что Церковь больше жаждет покаяния грешника, чем наказания.

По всему выходило — никак.

И по тому, как запуганная служанка, вместо нескольких покаянных фраз, которые он велел произнести дурехе, говорила все более многословно и сбивчиво, топя и себя, и свою госпожу... И по тому, как его преосвященство, покровительственно улыбнувшись, сказал, что в дело, касаемое столь славной семьи, не должен вникать посторонний, и против всех правил наделил его полномочиями следователя… И по мрачной радости юного принца, лично отдавшего приказ об аресте.

А ведь он всего лишь хотел вырвать крестного брата из пучины отчаяния!

…Тот примчался в Толедо, загнав по пути пару лошадей, и впервые в жизни упал с рыданиями ему на грудь — Лаура пропала!

Матео попытался взять себя в руки и начать рассуждать здраво. Юная донна никогда не вела себя безрассудно и была не из тех, кто, скрываясь под мантильей, пробирается по темным улицам на свидание с возлюбленным. Да и двери в ее доме были крепкими, а слуги решительными — даром что юный принц лично отбирал тех, кто станет сторожить его сокровище. А раз так…

Матео задумался.

Он довольно знал Лауру, чтобы понять, что страсть принца скорее пугает ее, чем радует. Первая любовь молодого человека настолько напоминала грозовой ливень, что вызывала желание поскорее найти надежное укрытие, нежели отдаться стихии. Юный принц то ревновал, то забрасывал подарками, то днями напролет читал стихи — хвала небесам, не собственного сочинения! — но за эти два года ни разу не заговаривал о помолвке.

О «невесте» принца знал весь Вальядолид, но и король, и его первый министр были непреклонны — племянник короля не мог жениться по своему выбору. По мнению Матео, это тягостную для обоих историю следовало бы закончить хоть как-нибудь — расставанием или короткой связью — скорее последнее, потому что, влюбленный по уши в девицу капитан на службе юного гранда не отказал бы первому министру покрыть небольшой грех юности. Да и кто бы его спросил? Но младший принц упорно продолжал считать свою Лауру ангелом во плоти, которую непременно нужно было отвести к алтарю, прежде чем уложить в постель.

И теперь он рыдал на груди крестного брата, умоляя того помочь найти тело несчастной и мерзких убийц, которые непременно должны были отправиться на колесо. Принц рыдал, а Матео размышлял, с чего капитан охраны не сопровождает своего господина, и на вопрос об этом получил резкую отповедь, что болван, который отпросился к тетке в имение, не должен занимать мысли крестного брата, когда его принц в отчаянии.

Первый камешек упал на весы, и Матео подумал, что, возможно, знает, что произошло.

Слуги не ведали ничего и под строгим взглядом молодого юриста в один голос твердили о своей невиновности, вот только отчего у служанки Лауры оказалась ее мантилья? И, конечно, под страхом обвинения в краже и убийстве, девчонка рассказала все. Матео не стал говорить о своих успехах крестному брату, а, впервые воспользовавшись привилегиями службы, приказал разослать во все церкви Испании предостережение.

Его преосвященство возражать не стал.

Ответ они получили уже через несколько дней. Беглецы оказались совсем близко — весьма умно с их стороны. Матео полагал, что его принц, убедившись, что Лаура жива, и поняв, что жениться ему все равно не позволят, проявит великодушие и, подарив влюбленным кошелек с деньгами, благословит их на брак, как это всегда водится в пьесах и романах.

И ошибся!

Его юный принц отдал своим людям приказ об аресте.

Капитан сбежал… Вернее, Матео позволил ему бежать — на то, что жизнь Лауре сохранить удастся, надежда была, а вот ее настоящий жених даже до Вальядолида рисковал не доехать. А еще нужно было как-то прикрыть самоуправство юного принца, не имевшего полномочий производить аресты в коммуне Вальядолида, и не подвести крестного, и Матео сделал выбор, объявив Лауру подлежащей церковному суду. В конце концов, от покаянного шествия в рубахе, босиком и со свечой в руках еще никто не умер… Если только это не дорога на костер.

И вот в итоге, сеньор Матео сидел под каменными сводами надежной крепости, мрачно внимая словам служанки, изо всех сил старающейся на этот самый костер не попасть, и в этом желании торящей к нему прямую дорогу, как для себя, так и для своей госпожи. И все, что только мог сделать сеньор де Бисагра для несчастных, так это избавить их от лицезрения орудий исполнения правосудия и самой пытки, сообщив, что следствие завершено признанием и покаянием. А для тех, кто считал покаяние недостаточным, «silencio et obedire» из уст помощника его преосвященства было достаточным аргументом.

Он внимательно прочитал каждый лист. Не к чему придраться! Никакой уловки, никакой возможности что-то исправить. Бумаги для суда были подготовлены идеально.

Над Толедо продолжалась гроза…

_______________

* День гнева (лат.)

** Без гнева и пристрастия (лат.)

Vox populi*

Его преосвященство епископ Толедо въезжал в родной город под восторженный гул толпы. Люди преклоняли колени, склоняли головы, протягивали для благословения детей.

Епископ приветствовал всех своих детей одинаково сердечно, не делая различия между богатством и бедностью, знатностью и смирением. И в этот миг все жители Толедо чувствовали себя истинными братьями и сестрами во Христе, верными сынами и дочерями святой Матери Церкви.

Но на этот раз Толедо приветствовал не только своего пастыря. Радостные крики сопроводили скромно одетого молодого человека, ни видом, ни одеянием не отличавшегося от любого человека из толпы. Такое внимание вызвало смущение юноши, щеки его зарделись, он опустил голову, вопросительно глядя на епископа. Его преосвященство удостоил молодого человека улыбки и отдельного благословения, а также негромко сказал ему что-то, видимо ободряющее, потому что молодой человек широко махнул рукой приветствовавшим его и низко склонился к гриве своего коня, показывая смирение перед волей жителей Толедо. Еще один радостный крик был ответом на этот поклон.

Ну и как жители Толедо могли не поприветствовать сеньора Матео де Бисагра, вся жизнь которого была доказательством благоволения его величества к Толедо и божественного промысла, возвысившего юношу до столь ревностного защитника святой веры?

Разве не сеньор Матео де Бисагра разоблачил заговор еретиков против родственников его величества?

Разве не синьор де Бисагра убедил племянника его величества склониться перед волей Святой Церкви и вырвать из сердца недостойную привязанность?

Конечно, жители Толедо были слишком богобоязненны и почтительны к королевской власти, чтобы обсуждать это в каждой таверне, да и о роде занятий синьора де Бисагры стоило помалкивать. Однако каждый в славном городе Толедо знал, кто такой синьор де Бисагра, и был бы рад видеть его своим гостем, и не было дома в городе Толедо, который отказал бы синьору де Бисагре в гостеприимстве.

«Кроме одного дома», — думал молодой человек, по приказу его преосвященства вновь приветствуя жителей Толедо.

А епископ размышлял, что милостивые слова короля и это приветствие — достойная награда молодому человеку за его труды, когда зерна отделены от плевел и хлеб убран в житницу, а плевелы собраны в снопы и сожжены, и он непременно отпустит юноше невольный грех тщеславия. Как и грех суетности — он знал о гитаре в покоях, отведенных его помощнику. Впрочем, как мог Матео отказаться от дара племянника короля? К тому же молодой человек был мирянином, а не клириком.

Мирянин… Это тоже следовало учесть.

Епископ оценил жаркие взгляды из-под скромно накинутых покрывал, обращенные к его секретарю, и подумал, что компания грехов, которые ему придется отпускать молодому человеку, того гляди пополнится еще одним. Пожалуй, стоит разрешить молодому человеку снять какие-нибудь комнаты, чтобы, не обижая родственника короля, пересилить туда гитару.

Да, это будет правильно. Подарку принца не место во дворце епископа, но такой дар требует достойных апартаментов. Да и риска наткнуться во дворце на потерянную перчатку или подвязку в таком случае ему грозить не будет.

Матео не знал об этих раздумьях своего сеньора. Он привычно подчинился требованию его преосвященства и даже прикоснулся рукой к голове ребенка, мать которого сунулась в приступе счастья прямо под копыта его коня. Коня он удержал, руку положил и даже улыбнулся одними уголками губ — как учили.

И никто во всей этой толпе даже подумать не мог об истинных чувствах молодого человека, который до сих пор не мог забыть ни треск костра, ни крики девушек.

Больше всего на свете синьору Матео хотелось запереться в своей комнате, закрыть ставни, задернуть полог кровати, потушить свечи и никого не видеть и не слышать… кроме, пожалуй, одного человека… Вот только захочет ли этот человек его видеть?

Впрочем, он сам сможет убедиться в этом, получив от епископа разрешение отлучиться из дворца.

Матео был прав. Он вообще чаще всего был прав. Он почти никогда не ошибался. Его не хотели видеть. Единственный человек, которому он мог бы доверить свои истинные чувства и мысли, приветствовал его нарочито глубоким поклоном, едва юноша въехал во двор. Он даже спешиться не успел, а старый мастер стоял перед ним, склонив спину и не поднимая головы, словно простой пахарь, и это было ужасно. Столь же ужасно, как недавнее покаянное шествие.

— Привет и поздравление вам, синьор де Бисагра.

Безукоризненное приветствие, и только Матео мог уловить в голосе горькую насмешку. Старый мастер все-таки заставил его в присутствии подмастерьев и учеников произнести слова милости и разрешения распрямить спину.

— Не у каждого следователя его первое дело заканчивается праздником Веры для его величества.

Матео хотел было сказать, что он не следователь, но ученики, понявшие своего мастера буквально, разразились аплодисментами и приветственными возгласами.

И Матео снова был вынужден улыбаться и приветственно махнуть рукой под суровым взглядом старого оружейника.

— Вы приехали заказать клинок, синьор де Бисагра? — безукоризненно вежливый тон мастера только подчеркивал холодность речей. Но это мог понять только Матео.

Он смутился. Старик совершенно не хотел оставаться с ним наедине, а то, чем молодой человек хотел поделиться с мастером, не было предназначено для чужих ушей.

Матео молчал всего миг.

— Да, мне нужна дага для поездок с его преосвященством.

Старый мастер нахмурился:

— Заказ будет готов небыстро, синьор де Бисагра. Если вы не готовы ждать полгода, рекомендую обратиться к другому мастеру. Если же вы желаете ожидать, можете высказать свои пожелания моему помощнику.

Лучший оружейник Толедо ясно дал понять, что думает о «синьоре Матео» и его пожеланиях, и Матео ничего не оставалось, как подтвердить намерения и обговорить все с горящим от нетерпения и счастья молодым человеком чуть старше себя.

— Вот ты где, мне сказали, что ты поехал к оружейнику!

Юный принц буквально слетел с коня, махнув рукой окружающим — мол, вставайте, виделись сто раз!

— И что ты заказал?

Крестный брат фыркнул на ответ:

— «Дага»... Ты и дага — смешно!

Еще раз махнул рукой, подзывая сопровождающего, и буквально ткнул старому мастеру под нос переломанный почти пополам клинок.

Матео подумал, что удар в дубовую дверь даже изделие лучшего оружейника Толедо не выдержит. А возвратиться за своим кинжалом в тот дом он так и не смог себя заставить.

— Мне нужен новый через неделю! — юный принц даже не сомневался, что может располагать временем мастера, как ему будет угодно. Кажется, старый мастер тоже так думал, потому что лишь кивнул гранду, подтверждая очевидное.

Принц уже было дернул Матео за рукав, призывая тем самым последовать за собой, раз все заказы уже сделаны, но внезапно остановился.

— Подожди! У нас ведь всегда были одинаковые шпаги. Эй, мастер! Сделаешь парный клинок для Матео, и побыстрей!

— Да, ваше высочество, — оружейник на этот раз снова склонился в поклоне перед молодыми людьми и не заметил, как тень пробежала по лицу помощника епископа.

Принц небрежно кинул мастеру кошелек и удивленно вскинул бровь, увидев свою награду на земле.

Матео примиряюще взглянул на крестного брата.

— Он ведь старик, ваше высочество, и уже не так ловок.

Принц фыркнул.

— Ну, хорошо, пусть поднимет его с земли, я разрешаю!

Матео оглянулся на старого мастера и, прежде чем кто-либо успел что-то сказать или сделать, сам поднял кошелек. Изумление во взгляде юного гранда было непритворным, особенно когда старик величественно скрылся за дверью.

— Ваше высочество, наш учитель фехтования уже стар и ему трудно сгибать спину, простите его дерзость.

Племянник короля размышлял лишь мгновенье:

— Совсем забыл, насколько он уже старик! Ладно, отдай это кому-нибудь, пусть передадут старику.

Матео помешкал, бросил взгляд на крестного брата:

— Я сам отдам.

Тот пожал плечами:

— Как хочешь…

В полутьме мастерской «синьор Матео», наконец, остался с мастером наедине. С горечью отметил, как тот действительно постарел. Положил кошелек на табурет. Поклонился низко, как мог.

— Простите.

Старый мастер взял кошелек, внимательно глянул на вышитый герб.

— Беги от них, — почти шепотом произнес он вдруг, оглянувшись и убедившись, что никто не слышит его слов. — Беги, как только будет возможность. Иначе ты или сам окажешься на костре или станешь таким, как он, — мастер кивнул на вышивку: — И береги себя…

И сказал уже нарочито громко, выходя на свет:

— Заберете ваш заказ через неделю, кабальеро!

А юный принц уже ждал его, притопывая ногой от нетерпения. Ему так хотелось поделиться с крестным братом всеми новостями и рассказать о новом друге из далекого фламандского княжества. Ведь принцу не зазорно говорить с будущим епископом. И старому мастеру, чтобы он не ворчал, он непременно велит отправить бочонок вина, потому что надо уважать того, кто учил тебя держать шпагу.

Хотя зачем вспоминать прошлое тем, кому будет принадлежать весь мир!

_______________

* Глас народа (лат.)

Ab igne ignem*

Солнце врывалось в окна резиденции его преосвященства, окрашивало пол и стены в причудливые цвета, придавало обстановке еще большую торжественность. Но молодой человек, удостоенный аудиенции епископа, не оглядывался на великолепие убранства, уже давно для него привычное.

Стоять на коленях перед епископом Толедо благородно, почетно и возвышенно. Это честь, которой удостаивается не каждый. А уж когда тебе позволяют подняться с колен, да еще ласковым жестом указывают на ступеньку у подножия епископского кресла… Впрочем, это всего лишь знак милости, не более. Дон Матео понял все правильно и опустился на одно колено, приготовившись слушать. Епископ довольно кивнул — прекрасное воспитание!

И тут же недовольно повернулся на легкий шум у двери.

Однако услышав произнесенную шепотом весть, сменил гнев на милость.

— Ваш крестный, Матео, лично приехал выразить благодарность за прекрасно проведенное расследование.

Почтительный вид принца был непривычен для его крестника, но как еще можно заходить в личные покои его преосвященства?

Матео, повинуясь молчаливому приказу, вышел за дверь, в приемную.

Там была его приемная, и он правильно понял необходимость обеспечить князю мирскому и князю церкви возможность переговорить без опасения посторонних ушей.

Молодой человек обошел комнату, тщательно проверил, не прячется ли кто-нибудь за портьерой или в амбразуре окна, кивнул капитану стражи — «выйти». Дон Матео не нуждался в защите.

А еще можно было сесть за стол — разговор между его крестным и его наставником вполне мог затянуться, как и его месячной давности разговор с его преосвященством…

…Они говорили в этом же кабинете, в который сейчас зашел принц. И, несмотря на то, что с того времени прошло столько событий, что они должны были бы стереть из памяти тот разговор, одна мысль о нем воскрешала беседу, произошедшую будто вчера.

Его преосвященство был непривычно серьезен даже для себя.

— Вы изучили книгу, которую я дал?

Епископ Толедо указал на принесенный молодым человеком тяжелый том.

— Да, ваше преосвященство, — он давно научился тому что, искренность ответов в их краткости… и возможности множественного толкования.

— Хорошо, — довольно кивнул прелат. – И что вы скажете на то, что прочли?

— Это ужасно, — совершенно искренне выпалил молодой человек.

Епископ покровительственно протянул руку, и Матео шагнул под благословение.

— Мы обыкновенно не даем читать эту книгу тем, кто, как вы, не завершил богословское образование. Более того, бремя этого познания столь велико, что для осознания глубины этой бездны и способов спасения недостаточно только знаний, но нужен еще и жизненный опыт, обретаемый только в зрелые годы.

Матео молчал — трудно опровергать очевидное.

Меж тем епископ продолжил, бросив одобрительный взгляд на молодого человека:

— Но коль скоро Всевышний попустил узнать именно вам об этом деле, вы и должны провести его как должно. Вы ведь знакомы с процедурой.

Матео ответил коротко. Невозможно не знать детали следствия, осуществляя над ним надзор. И все же…

Прелат уловил сомнения в лице молодого человека. Тот вид ереси, который показали подследственные, вполне можно было свести к строгому покаянию и только. И пожилой епископ, и молодой следователь прекрасно понимали это.

Епископ вздохнул.

— Я ведь не зря потребовал, чтобы вы ознакомились с этой книгой, сеньор де Бисагра, — он еще раз указал на тяжелый том. — А теперь внимательно послушайте то, что я вам скажу. Это то, что вам предстоит выявлять в будущем, кроме тех очевидных вещей, которые подпадают под ересь. Идущий к погибели не может простить, что создание Божие будет призвано к вечной жизни, и мечтает о его смерти для Жизни Вечной. И для каждого у Врага есть то, что способно смутить и разум, и чувство, и веру. Насколько прекрасен союз мужчины и женщины, освященный благословением Божьим и насколько мудро устроил Создатель наш мир, подчинив слабое создание твердой мужской воле. Но что мы видим, когда некто, зная, что есть союзы, которые никогда не будут осенены благодатью Всевышнего, стремиться удовлетворить свое желание. Это блуд, это страсть, сын мой.

— Да, вы скажете, что страсть это не более чем извращение чувств, дарованных нам Всевышним…

Матео молчал. Он не говорил ничего такого, и даже думать о таком не смел. К чести юноши, он понимал, что это лишь ораторский прием, призванный привлечь его внимание к самой сути проблемы.

— Но дело не только в собственных человеческих слабостях, — тихо, но от этого не менее внушительно, продолжил прелат. — Есть темные силы, подталкивающие человека вновь и вновь следовать по пути греха, и эти грехи множатся. Бесы захватывают человеческую душу, обуреваемую страстями, и человек сам не замечает, как становится игрушкой в их руках.

Матео, наконец, понял, к чему клонит епископ, и побледнел. В Испании хорошим тоном считалось не упоминать колдовство и одержимость, когда речь шла о церковном правосудии — это удел темных людей и невежд. И вот — теперь об этом, избегая даже упоминать то слово, говорит верховный судья Церкви.

— Вы и сами сознаете, дон Матео, что не прийти на помощь такому человеку — все равно, что не лечить серьезную болезнь, которая рано или поздно погубит несчастного. Да, нынче, когда власть Церкви возвысилась и Враг посрамлен, мы не наблюдаем уже таких крайних проявлений, какие описаны в этой книге, — голос епископа стал громче. — Нынче он действует тоньше, не просыпая на нас дождь из лягушек и ящериц и не собирая шабаши на Лысой горе. Зло принимает обличье добродетели, самой невинности, как кроткая дева…

Матео вспомнил, как епископ поднялся из-за стола и, опершись на его руку, подошел к окну. Прямо под окном кабинета его преосвященства расцветал розовыми цветами высокий куст с узкими темными листьями.

— Взгляните, дон Матео, как прекрасны эти цветы. Это олеандр. Да, цветки его прекрасны, но полны яда. Приготовьте еду на его ветвях, и она станет ядовитой. Разожгите огонь в камине из его ствола — и вы не встретите утро. Брызните сок в глаза несчастного, увлеченного этой красотой — и он ослепнет. Так и безумная страсть к вроде бы невинной деве, подобно соку этого внешне прекрасного цветка, ослепляет и делает даже самого добродетельного человека рабом страстей, а не рабом Божьим. Всего лишь марионеткой в лапах Нечистого. И, конечно, самым ценными призом для Врага станет тот, кто самой сутью своей призван стоять на страже Матери нашей Церкви, потому что наш монарх и наша страна были избраны Всевышним, чтобы нести свет истинной веры во все края света.

Прекрасный ядовитый цветок за окном простирал свои ветви так высоко, что, наклонясь, можно было сорвать цветущую гроздь. Матео и сейчас помнил, как ощутил холод, пробежавший по спине.

— А теперь, подумайте, сын мой, как скоро враги вашей семьи, враги вашего крестного брата или опекуна придут к тем же выводам, что сделаны сейчас? Как скоро по Вальядолиду пойдут ненужные слухи?

Дон Матео склонил голову. Он понял все. Он должен сделать выбор, и он выберет свою семью, а не неизвестную никому сироту.

— А чтобы не тревожить неокрепшие умы и не подвергать лишним испытаниям вашу благородную семью, мы не станем публично заявлять о всех наших выводах. Вы прекрасно подготовили материалы, Всевышний водил вашей рукой и руководил вашим сердцем — для всех то, что вы расследовали, будет обыкновенной ересью.

— Ваше преосвященство, но тогда…

И снова епископ прервал молодого человека.

— Вы правы, дон Матео. Коль скоро в этих грехах обвиняемые не покаятся, следует считать их упорствующими, ergo**…

Матео задумчиво переложил листы бумаги на столе. Даже полученное им отпущение грехов не давало душе успокоения. То, что он сделал, было противно самой сути церковного процесса. Обвиняемые раскаялись в ереси, но в другом преступлении он не дал им возможности для покаяния. Ради человека, которому он обязан жизнью, ради своего крестного брата он взял на душу тяжкий грех. Лаура взошла на костер не потому, что его крестный жаждал мести, а епископ мечтал о красивом празднике Веры любой ценой.

Из любого монастыря есть выход, в любой темнице есть двери, и враги его семьи могли бы вырвать у девушки смертельное для его близких признание, лишь бы опорочить его семью, осудить ее перед лицом короля и Церкви и занять место крестного в сердце и при дворе его католического величества.

Так что ему, дону Матео де Бисагре, только и осталось, что молча подчиниться и с горьким сердцем принимать незаслуженные хвалы.

Silentium humilitas est. Humilitas est summa virtus. Молчание — это смирение. Смирение есть высшая добродетель. Именно так тогда закончилась беседа епископа со своим секретарем. И он опять вспоминал каждое слово, будто заново заучивал толстые тома правовых кодексов:

— Еще, дон Матео. Помните, что сильнее беса. То, что ему противоположно. Дух Врага — гордость и гордыня. А противоположна им добродетель смирения. Как свет развеивает мрак, так и бесовская гордыня растворяется в сиянии добродетели смирения, ибо только со смиренным пребывает Господь, и смирение привлекает благодать Божию, а к гордецу устремляются бесы. Будьте молчаливы, сын мой, о том, что вам открылось. Ибо молчание — это смирение, а смирение — высшая добродетель. Вы посрамили Врага своим открытием, а, значит, будете нынче особо уязвимы к его напору. Смирение и молчание — вот, что будет вашим щитом. И, конечно же, мои молитвы и благословение. Вы отлично себя показали, и у вас будет великое будущее во славу нашей Церкви.

Тогда Матео выслушал напутствие и благословение молча. Тот, кто опускал его в купель, впервые обратился к своему духовному сыну как и должно обращаться к представителю высшей знати.

И это, несомненно, должно было приободрить молодого человека, потому что значило лишь одно — он, наконец, полностью оправдал ожидания наставника, и у епископа на него действительно большие планы.

Матео благоразумно не стал уточнять, чем в действительности его потрясла прочитанная книга…

За своими размышлениями молодой помощник епископа едва не пропустил момент, когда дверь распахнулась, и его крестный решительным шагом двинулся за порог кабинета епископа Толедо.

К крестнику он обратился, будто расстался с ним только утром.

— Возьмешь ключи от нашего дома у привратника. Его преосвященство сказал, что тебе негде хранить гитару. Одно беспокойство от мальчишки!

Волнение в голосе принца было непривычным для дона Матео, но повод для волнения был. И не о некстати подаренной будущему клирику гитаре говорил его высочество, имея в виду беспокойство.

Проводив бывшего опекуна, Матео вернулся в кабинет епископа. И вновь опустился на колено, в то время как прелат занял свое обычное место. Прерванный разговор продолжился на том же слове, что и остановился.

— Итак, Матео, твой крестный брат должен на время покинуть Вальядолид…

Предупреждая протест, поднял руку:

— Ты, все вы, должны понимать, что этой истории требуется время для забвения. Ты не можешь отправиться с ним, но твой крестный нашел для принца друга и компаньона, родственника его племянника, ну, того фламандца…

— Релингена, — подсказал Матео. Его преосвященство прекрасно помнил имя, но, видимо, решил проверить, помнит ли его Матео.

— Этот родственник… Он держится несколько странно и это наводит на определенный выводы…

— Он неблагонадежен, его следует проверить, ваше преосвященство? — Матео был безукоризненен, сразу обозначая вопросом суть проблемы. Да и доверять своего крестного брата абы кому, было бы неблагодарностью с его стороны.

Прелат отрицательно покачал головой.

— Нет, не в этом смысле. Но его окружает какая-то тайна. Он знает то, что не должен знать простой капитан, он ведет себя с племянником твоего принца как с ровней, он женат на кузине Релингена и они похожи как две капли воды, в конце то концов…

Дон Матео понял, к чему клонит епископ. Его принц не стал бы тратить слова и время на того, кого не считает равным себе.

— Когда консорт был здесь, чтобы выразить благодарность его величеству после награждения, ходили слухи еще об одном ребенке, подкинутом в корзине к двери Релингенов. Говорили, будто бы сам Релинген был крестным младенца.

Прелат поднялся со своего места.

— И вот теперь — этот Лео Кюнеберг под руку с молодым Релингеном… Матео, ты должен узнать об этом кабальеро все. Все, Матео, что возможно — документы, слухи. Золото открывает любые двери и отворяет любые уста. Фламандец должен будет дать отчет его величеству, отослать документы, так что твое будущее участие в посольстве не вызовет подозрений.

Дон Матео молчал лишь миг. Его брат, принц Федерико отправится в одну сторону, он — в другую. Так было правильно и справедливо. Время почестей закончилось, пришло время забывать. Или это было начало того, о чем говорил епископ?

— Будут еще распоряжения, ваше преосвященство?

Епископ Толедо кинул быстрый взгляд на талантливого юношу. Подошел ближе к молодому человеку, как и месяц назад положил руку на его голову, благославляя.

— У вас будет серьезная миссия, дон де Бисагара. Релинген слишком долго был вне нашего влияния, их принц еще очень молод, и они слишком увлеклись заигрыванием с ересью. Мне нужен полный отчет, сын мой, полный отчет об их лояльности. И, еще… — епископ почти незаметно усмехнулся. — Его величество освободил их от уплаты налогов на три года, слишком щедро, конечно, на мой взгляд, но мы не смеем судить о действиях монарха… Но три года пролетят быстро.

Еще один взгляд на своего помощника.

— Я понял, ваше преосвященство, Релинген не задолжает короне.

Епископ еще раз благословил молодого человека, протянул руку для поцелуя:

— И, кстати, присмотритесь к этому княжеству…

Поморщился. Варварское название, варварская страна. Но ради возвращения ее Испании он должен будет пожертвовать этой фламандской провинции и дитя своего разума. Хвала Небесам, не навсегда!

Епископ Толедо вновь сел, подумал, что вот сейчас очень напоминает монарха, отправляющего в сражение верного рыцаря. Впрочем, так оно и было.

— Рассматривайте Релинген как ступень, дон де Бисагра, как способ вашего возвышения. А пока — кузен принца, лояльность и налоги.

— Мне подготовить «акт милосердия», ваше преосвященство?

Дон Матео де Бисагра прекрасно знал все процедуры.

Епископ поднял руку, подал знак, что Матео может, наконец, подняться. Разговор подходил к концу, это было очевидно.

— Нет, пока не нужно. Через три года, дон де Бисагра, через три года, когда Релинген поймет, что значит быть испанским принцем… хотя, возможно…

Матео де Бисагра приготовился слушать очень внимательно.

— Если мои догадки верны, сам Релинген нам не очень понадобится, у нас будет свой испанский принц для этого княжества.

Секретарь не стал подтверждать очевидное. Если новый друг его принца тоже окажется принцем, это будет намного лучше для Испании и Релингена. Да и воспитывать его будет много проще, чем пытаться контролировать далекого фламандца.

А еще можно будет сделать так, чтобы этот новый принц не стал бы с ревностью неофита нести свет истинной веры соплеменникам, видя ересь в каждом майском шесте, и тогда ему действительно удастся обойтись «актом милосердия». А ему, кажется, придется побыть епископом Меца, чтобы присмотреть за новым правителем Релингена... Что ж, офицер не оспаривает приказ командира, клирик не обсуждает распоряжений главы Ордена, а подчиняется безмолвно.

Переливы солнечного света, наконец, обратили на себя внимание епископа и его секретаря, и оба замерли на миг, в который раз, как будто впервые, дивясь красоте божественной гармонии.

Епископ осенил себя крестным знамением, и Матео де Бисагра поспешно сделал то же самое. Этот божественный свет явился для него знаком свыше.

А раз так — решено. Он найдет нужные доказательства и представит их своему господину. Друг его юного принца получит благословение Церкви и короля.

Костров в Релингене не будет, ему хватило того — в Вальядодиде

А что касается Филиппа Релингена…

Матео улыбнулся своим мыслям...

А что останется фламандцу? Заткнется и подчинится!

_______________

* От огня огонь (лат.)

** Следовательно (лат.)