Капитанские дети

Виктор Гвор

Капитанские дети

Береги честь смолоду.

А. Пушкин

(эпиграф к «Капитанской дочке»)

Главы 1-2

Глава 1

Детство

Все мы родом из детства

А. де Сент-Экзюпери.

Отец мой, Иван Алексеевич Швабрин, в молодости своей служил в Н-ском полку и вышел в отставку в 17… году. Служил не при штабе, а в части строевой, а потому заслужил лишь звание капитана, табакерку с изумрудами, пару медалей да без счета отметин от турецких и шведских пуль, штыков и сабель. Последние и послужили истинной причиной отставки нестарого ещё офицера, а лет через двадцать и его безвременной кончины.

После отставки жил он в своем имении в деревеньке Швабринке Архангельской волости, где и женился на девице Варваре Юрьевне Небольсиной, сестре своего боевого товарища, погибшего при Каё. Детей нас было только я да сестра моя Лиза, зато оба мы, благодаря Господу, выжили.

Несмотря на невысокое звание отца, с рождения приписан я был к Семёновскому полку, ибо род наш был хоть и бедный и нетитулованный, но древний, а, кроме того, помог некий знакомый отца, князь и майор гвардии, имя которого так и не было мне открыто.

Дворовых у нас не было, зато жили трое инвалидов из роты отца, которых последний переженил на девках из Швабринки, дабы они попадали под указ двадцать четвертого года[1]. Порядки у нас были такие, что матушка иначе, чем «казарма» наше имение не называла, но слово это произносила с теплом и толикой юмора в голосе.

И детство моё прошло в компании старых вояк, не жалевших сил и времени для обучения капитанского недоросля полезным наукам. К шестнадцати годам говорил и писал я на русском, французском и немецком, сидел в седле не хуже урожденного казака, изрядно стрелял из ружья и пистоля и рубился на саблях, а шпагу и вовсе ощущал продолжением руки.

Когда исполнилось мне шестнадцать лет, я с благословения отца выехал в Петербург на службу, взяв с собой лишь пятерых «боевых холопов», моих ровесников и товарищей по детским играм и обучению, которым отец перед моим отъездом выписал вольные.

Глава 2

Боевое крещение

И встретишь ты, когда не ждешь,

И обретешь не там, где ищешь...

М. Волнорезова

Путь до Петербурга предстоял неблизкий. Матушка настаивала, чтобы мы отправились с попутным обозом, но потратить на дорогу несколько месяцев не казалось мне удачным решением. Хотелось как можно быстрее приступить к тому, к чему меня готовили с младых лет. Шли мы верхами, кони наши хотя и не отличались отменными статями, были выносливы, в меру быстры и отменно выучены, имущества взяли самую малость, ночевать старались в трактирах и постоялых дворах, но и ночёвки в летнем лесу не представляли сложности. Потому надеялись мы добраться до полка недели за три.

Так оно и вышло, но уже в самом конце пути, немного не доезжая Путилово, случилось происшествие, резко замедлившее наше передвижение.

Дорога вилась между деревьями, то выходя на берег Онежского озера, то ныряя в густой сосновый лес. Ехали мы неспешно, со всеми мыслимыми предосторожностями, ибо наслышаны были о некоем Разгуляе, разбойнике, промышляющем в этих местах. К известиям этим относились с сомнением, ибо столь близко к Петербургу любую шайку должны были давно развесить по придорожным деревьям, но, тем не менее, были готовы в любой момент дать ответ супостату. И слава богу! Когда дорога в очередной раз свернула к озеру, услышали мы впереди звуки выстрелов, а после звон железа и крики.

Интерлюдия 1

Но, слава Богу, есть друзья,

И, слава Богу, у друзей есть шпаги.

Ю. Ряшенцев

Даже в самом кошмарном сне Маше не могло прийти в голову, что её жизнь закончится в лесу в нескольких десятках верст от Петербурга, и закончится очень плохо. Разве какая-либо шайка рискнет напасть на карету, сопровождаемую тремя гвардейскими офицерами? Ответ – рискнёт! Очень большая и обнаглевшая от безнаказанности шайка! Напала, и даже когда братья Вадковские разрядили в разбойников пистолеты, те не бросились наутёк, а продолжили нападение, не считаясь с потерями.

Сейчас всё катилось к печальному концу. Старшего, Николая, уже стащили с коня. Пятнадцатилетний Илья пока отбивался, но лишь потому, что пока братья были вдвоем, им удавалось отсекать от младшего большую часть нападавших. Но сейчас, когда пал Николай… Да и у Егора уже намокла кровью правая штанина. А потом тати доберутся и до кареты. Четырнадцатилетняя Машенька прекрасно представляла, что ей придётся пережить перед смертью. Но, как и положено дочери и сестре офицеров, не собиралась сдаваться. Девочка хладнокровно стреляла из окна кареты. Перезарядить пистоль, прицелиться, выстрелить. Перезарядить, прицелиться…

Она видела, как Егор пропустил удар дубиной в левое плечо, но даже не поморщился, чиркнул кончиком по горлу очередному супостату, врезал носком сапога в чей-то раззявленный рот… Как Илья пошатнулся в седле, а над головой брата взмыл топор. Маша выстрелила, и наседавший на Илью мужик рухнул, так и не нанеся рокового удара. Девушка начала перезаряжать пистолет. Всё это ничего не меняло. Они все уже были мертвы, просто пока ещё не привыкли к этой мысли и из последних сил пытались оттянуть неизбежное.

И вдруг от опушки грянул ружейный залп. Следом ещё один, затем последовала пистолетная пальба, панические крики разбойников, топот копыт. И всё стихло.

Конец интерлюдии

Наше появление стало для шайки полной неожиданностью. После первого залпа тати остолбенели, позволив нам перезарядить ружья и выстрелить второй раз. Промахнуться с такого расстояния было невозможно. Пистоли тоже нанесли немалый урон, а оставшихся мы срубили как на тренировке у Степаныча. Пеший конному не противник.

Дальше тоже действовали, как на тренировке. Васька и Климка помогли офицерам спешиться и занялись их ранами. Сенька, Мишка и Гриня добили варнаков, заодно выяснив, что тот самый Разгуляй и в самом деле не сказка. Был.

А я распахнул дверцы кареты и замер. Передо мной стояла самая красивая девушка в мире. Простоволосая, растрёпанная, бледная, перемазанная в саже и пороховой гари, одетая в расстегнутую душегрею поверх порванного платья, но сжимающая твёрдой рукой пистолет, ствол которого смотрел мне в лицо. И в её огромных небесно-синих глазах я увидел себя. Маленький рост, смуглое лицо, чуть раскосые глаза, свёрнутый набок в одной из тренировок нос, слишком тонкие губы, лопухами торчащие уши, слипшиеся от пота волосы, окровавленная шпага в руке…

- Разрешите представиться, - выдавил я срывающимся голосом. – Швабрин Алексей Иванович. Дворянин. Следую в Петербург для прохождения службы.

- Маша, - произнёс мой ангел, - то есть, Мария Фёдоровна.

И разрыдался.

Дальнейшее продвижение братьев Вадковских без посторонней помощи было решительно невозможно.

У Егора Федоровича левая рука сильно опухла от удара дубиной, и цела ли кость понять было совершенно невозможно. По крайней мере, с нашими знаниями, полученными от бывшего фельдшера и деревенской травницы. Вот с раной на бедре наши доморощенные подлекари разобрались быстро и успешно, но капитан был очень слаб, и продолжать путь мог только в карете.

Илья Федорович отделался царапинами и лёгкими ушибами, но в больших количествах, вследствие чего испытывал ужасные боли при любом движении.

А самый старший из братьев, Николай Фёдорович, и вовсе был убит. Погибли также кучер Вадковских и служанка Марии Фёдоровны.

Естественно, мы вызвались сопроводить пострадавших, тем более что ехали все в одно и то же место.

В полк мы прибыли к ночи того же дня, хотя и сами устали, и приморили лошадок, но очень уж хотелось как можно быстрее довезти раненых к нормальным лекарям. Потому практически не разговаривали, и то, что наши спутники были детьми командира полка, генерал-поручика Вадковского Федора Ивановича, для меня оказалось полной неожиданностью. Несмотря на это, доложился я по всей форме и тут же был поручен каптенармусу для помещения в казармы для ночлега.

Хитрый малый немедленно потребовал сдать всё наше оружие ему на хранение, однако, поняв, что его намерения разгадали, настаивать не стал. Извиняться, впрочем, тоже.

А утром вызван я был в штаб, где получил направление на сдачу экзаменов, после которых был определён в роту. При мне оставили и моих товарищей, сдавших те же экзамены, хотя для них не было обязательным. В скором времени приказано было мне принять полуроту из рекрутов свежего набора, поставив "боевых холопов" командовать плутонгами. Дальнейшее продвижение по службе напоминало прекрасный сон: не прошло и полугода, как я дослужился до подпоручика, а ребята стали сержантами. До сих пор не знаю, наши умения тому причиной, или боевое крещение оценено было по заслугам.

Интерлюдия 2

Ну вот и поминки за нашим столом

Ю. Визбор

Вадковские сидели вокруг стола. Молча. Всё было рассказано и не по одному разу. Стол ломился от яств. Денщик расстарался, младшие господа с дороги, да и сам Федор Иванович[2] с утра голодный. Вот только зря старался: никому даже кусок в глотку не лез. Не до еды, когда Коля, весельчак и балагур, любимец семьи, в двадцать один год уже капитан, лежит в мертвецкой. Как же так?! А ещё матери предстоит сообщить…

- Он меня прикрыл, - в очередной, уже непонятно который раз, пробормотал Илья. – А сам… Не полез бы прикрывать…

- И мы бы хоронили тебя, - буркнул Егор, недовольно, но как-то вяло. – Думаешь, кому-нибудь было бы легче?

- Мне было бы легче! – вскинулся Илья.- Мне!

- Не подоспей Швабрин со своими мальчишками, всем бы сейчас было «легче».

- Кроме папы, - всхлипнула Маша. – Ненавижу этого Швабрина! Ну что ему стоило приехать на десять минут раньше?

- А на десять минут позже? - скривился Илья. – Не на того рычишь, сестрёнка.

- Больше не на кого, - буркнула девушка и расплакалась. – А ещё в карету полез. А я там чумазая, растрёпанная, стра-ашная!

- Он на тебя чумазую и страшную смотрел, словно ангела небесного увидел… - грустно хмыкнул Егор.

- Это потому что я ему пистоль в лоб упёрла!

- Влюбилась, что ли? – Илья был по-мальчишески прямолинеен. Да и отвлечься хотелось хоть на что-то.

- Дурак ты! – буркнула Маша, но плакать перестала. На время.

- Тихо! – Федор Иванович постучал рукоятью ножа по столу. Жестко одёргивать детей, а тем более кричать, не мог. – Егор, примешь Колин батальон, - сын кивнул. – А рота…

- Мне отдай, - с непривычно взрослым выражением сказал Илья.

- Не справишься ведь, - засомневался Федор Иванович.

- Справлюсь!

- Там половинный состав, - добавил Егор. – Рекрутов добирать надо, а с ними тяжело.

-Справлюсь. Только… Батюшка, Алексея мне замом отдай.

- Какого Алексея? – удивился Федор Иванович.

- Швабрина!

- Здрасьте вам! – по-простонародному удивился Федор Иванович. – Одному мальчишке в помощь второго!

- Не второго, а шесть штук, - задумчиво произнёс Егор. – Знаешь, отец, а в этом есть здравое зерно. Очень они мне сегодня глянулись. Спланировали за секунду, а исполнили – хоть наставление пиши. И оружием владеют замечательно. Они умудряются перезаряжать ружья в седле[3]!

- Но как? – удивился генерал.

- Упирают приклад в стремя.

- А что, так можно?

- У них получается. И ещё, Клыков потребовал, чтобы они оружие сдали.

Федор Иванович оскалился:

- Т-а-ак! Пусть только попробует завтра хоть одну пульку подменить!

- Не попробует, - махнул рукой Егор. – Алексей Иваныч его направил по известному адресу. И даже без рукоприкладства!

- Ногой приложил? – заинтересовался Илья.

- Словом, - покачал головой старший. – Но красивым словом. Доходчивым.

- Ладно, - огласил своё решение генерал. – Ты, Егор, примешь Колин батальон. Илья! Рота за тобой. В замы тебе Швабрин. Используй, как полуротного. Добираете людей из рекрутов и учите. А «холопы» эти у вас вольноопределяющимися побегают. А я перед государыней похлопочу, чтобы побыстрее звания присвоить соответствующие. Только гляну сначала, стоят ли они того!

- Опять раскаркаются, - вздохнул Егор. – Мол, безродных тянешь.

- Ничего, - отмахнулся Фёдор Иванович. – Не впервой. Заткнутся. За шайку эту награда назначена немалая. Званиями платить – дешевле выйдет.

Конец интерлюдии

[1] Указ Петра 1 дозволял женатым инвалидам, неспособным к дальнейшей службе, селиться в городах и пожизненно получать жалование по гарнизонному окладу.

[2] Фёдор Иванович Вадковский - генерал-поручик, подполковник лейб-гвардии Семёновского полка.

[3] Процесс перезарядки ружья в то время был весьма непрост. На одном из этапов солдат ставил ружьё на приклад и, удерживая одной рукой, другой шомполом забивал пулю в ствол. Верхом это было в разы сложнее.