Калейдоскоп историй - 3

Раздел 11. Русь, Россия и СССР. Древние крепости на южном берегу Ладожского озера

Одной из древнейших славянских крепостей была Любшанская, расположенная на возвышенности правого берега реки Волхов при впадении в него речки Любша. На этом холме ещё в VI — VII веках н. э. находилось укреплённое поселение одного из финно-угорских племён, представлявшее собой деревянный острог с тыном на валу. Есть данные, что каменная вымостка первоначального вала острога существовала уже в III или IV веке н. э.

В начале VIII века финно-угорский острог сожгли, и на его месте на каменном основании построили крепость: глиняный вал высотой около 3 метров, укреплённый двумя подпорками из свободно сложенных камней. На этом валу поставили защитную стену из деревянных клетей (бревенчатый каркас с утрамбованной землёй внутри). Общая высота оборонительного сооружения составляла до 7 метров.

По археологическим данным получается, что Любшанскую крепость в начале VIII века выстроили славяне. Выглядела эта твердыня приблизительно так:

В то время уровень Ладожского озера был выше современного на 5 — 10 метров, так что путь от крепости до большой воды был короче, а почти высохшая ныне река Любша была полноводной, что делало возможным судоходство. Крепость позволяла контролировать устье Волхова. А ещё в ней имелись железноделательное, кузнечное и ювелирное производства.

Руины Любшанской крепости.

В 753 году в двух километрах выше по течению Волхова (дата получена методом денрохронологии) появилось небольшое неукреплённое поселение. Археологические данные позволяют утверждать, что его основали скандинавы, предположительно — с острова Готланд. Место этого поселения как минимум до начала VIII века находилось под водой, так что никаких более ранних следов материальной культуры I тысячелетия н. э. там быть не может. Поверх торфяного слоя поселенцы укладывали деревянные мостки. Помимо жилых построек столбовой конструкции в этом поселении имелась ювелирно-слесарная и литейная мастерская. На плане это место называется Земляным городищем Старой Ладоги.

В 760 году (дата получена методом денрохронологии) скандинавское поселение на месте Земляного городища атаковали и сожгли. Поскольку после этого там начали строить жилые постройки срубной конструкции, историки сделали вывод, что на скандинавов напали славяне и сделали поселение своим форпостом. Мы называем это поселение Старой Ладогой, хотя до 1704 года оно именовалось просто Ладогой. Но всё дело в том, что Пётр I основал в устье Волхова город Новая Ладога и переименовал Ладогу в "Старую Ладогу", лишив её статуса города и права иметь собственный герб, а многим ладожанам повелел переехать на жительство в Новую Ладогу. С тех пор древнее поселение остаётся селом.

С 780-х – до второй половины 830-х годов на Земляном городище существовала стеклодельная мастерская, работавшая на привозном сырье по арабской технологии. Производили на ней глазчатые бусы, которые использовались и как украшение, и как платёжный эквивалент. Таким образом, происходил тройной товарообмен: местные жители покупали у арабов золу солончаковых растений и делали бусы, бусы меняли у финских охотников на меха, а меха продавали арабским купцам за дирхемы. Помимо этого, арабское серебро можно было отоварить на что-нибудь полезное в Северной Европе, где дирхемы пользовались большим спросом.

Различные типы бусин из Старой Ладоги.

Интересно отметить, что в соседней Любшанской крепости археологи обнаруживали бусы совсем другого образца: кубовидные, из голубого и фиолетового стекла. Глазчатые бусины из Старой Ладоги там практически не находили.

Приблизительно в 840 году Старая Ладога была уничтожена пожаром, после чего в слоях, относящихся к 840 — 865 годам, обнаруживаются остатки построек столбовой конструкции и предметы, связанные с варягами. Интересно отметить большое количество игрушечных деревянных мечей в этих слоях (их было найдено более трёх дюжин). Эти мечи достаточно точно передают форму оригинального настоящего оружия, которое использовали скандинавы, германцы и западные славяне. Таким образам, можно сделать вывод о варяжской оккупации Приладожья. В Любшанской крепости в слое золы, относящемся примерно к тому же времени, была обнаружена скандинавская стальная шиловидная стрела для пробивания кольчуги.

Между 863 и 871 годами Старая Ладога вновь подвергается опустошению, сопровождавшемуся сильным пожаром. Это можно связать со следующим текстом из "Повести временных лет":

"Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: "Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву". И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а ещё иные готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами". И избрались трое братьев со своими родам, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене."

Но, теоретически, это разрушение Старой Ладоги может и не иметь отношения к изгнанию варягов и приглашению Рюрика.

Согласно сообщениям Ипатьевской и Радзивилловской летописей, в 862 году на месте впадения реки Ладожка в Волхов Рюрик построил деревянную крепость ("срубиша город Ладогу"), где разместился вместе со своей дружиной перед тем, как идти дальше на юг по Волхову. А когда Трувор и Синеус умерли, Рюрик поднялся вверх по Волхову и построил крепость на месте поселения ильменских славян VIII — IX веков. Ныне это место именуется Рюриковым городищем. В Радзивиловской летописи данные события описывались так:

Что же касается Любшанской крепости, то из-за падения уровня Ладожского озера и высыхания реки Любши значение этой твердыни падало. Во второй половине IX века данный форпост и вовсе оставили. А устье Волхова стала успешно контролировать Старая Ладога, сделавшаяся первым стольным градом Рюрика.

Вещий Олег тоже неоднократно бывал в Старой Ладоге. По одной из версий, он был похоронен чуть севернее этой крепости, под десятиметровым курганом. Могила Вещего Олега является популярной местной достопримечательностью. В 1820 года рядом с этим курганом проводились раскопки. Были найдены несколько сожжённых костей, двушипный черешковый наконечник копья, датирующийся VIII — началом IX веков, кусок железа, похожий на задвижку в замке. Археологи сделали выводы, что все эти предметы относятся в IX веку, что исключает какую-либо связь данного кургана с Олегом.

С кургана открывается прекрасный вид как на Старую Ладогу, так и на место, где располагалась Любшанская крепость.

В скандинавских сагах Старая Ладога именовалась как Aldeigjuborg. Первым известным упоминанием этого слова считается "Сага об Олаве Трюггвасоне", записанная монахом Оддом на латыни приблизительно в 1190 году. Но слово Aldeigja появляется в скальдических стихах ещё раньше — оно отмечено в висе из поэмы Эйольва Дадаскальда "Bandadrápa", сочинённой приблизительно в 1010 году. Исследователи считают, что сначала возникло название реки, затем города и лишь затем озера. Как скандинавы и славяне называли Любшанскую крепость — пока ещё неизвестно.

В более поздние времена Старая Ладога могла выглядеть примерно так.

Из-за того, что Старая Ладога находилась на северных рубежах страны, на неё постоянно нападали шведы. Это не позволяло городу развиваться. А когда шведские нападения прекратились — Пётр I заложил другие города, более удобно расположенные, и Старая Ладога полностью потеряла своё важное значение.

Как Воробей победил Соловья

В "Истории Российской", написанной Василием Никитичем Татищевым в первой половине XVIII века, упоминается такой эпизод.

Великий князь киевский, Владимир Святославич, решив ввести на Руси христианство, отправил в Новгород вместе с епископом Иоакимом ещё и своего дядю Добрыню с солидный военным отрядом. Добрыня много лет был в Новгороде посадником, а ещё раньше, когда Владимир княжил в этом городе, являлся правой рукой юного князя и фактически контролировал все местные дела.

Новгородские жители, узнав о том, что им предстоит, собрали вече и поклялись на нём не пустить в город посланников киевского князя и не дать им низвергнуть местных идолов. Больше всех возмущал людей верховный жрец Богомил, названный за свою способность красиво говорить Соловьём. Его искусные речи и побудили новгородцев пойти против воли Владимира.

Софийскую и Торговую стороны Новгорода разделяет река Волхов. В 989 году их соединял только мост на деревянных свайных опорах. Противники крещения укрепились на Софийской стороне и разобрали часть моста. Когда же Добрыня с христианскими миссионерами появились на Торговой стороне, сторонники Богомила-Соловья поставили на неразобранной части переправы два камнемёта с запасом камней и приготовились обстеливать любого, кто попытается проникнуть на Софийскую сторону.

Добрыня сначала действовал осторожно. Люди епископа Иоакима под охраной дружинников обходили дома и дворы Торговой стороны, уговаривая местных жителей принять крещение. За два дня им удалось окрестить несколько сотен человек. Это вызвало вспышку гнева новгородской верхушки. Тысяцкий Угоняй ездил по улицам Софийской стороны и призывал народ к активным действиям против крещения. Но так как от дружинников Добрыни их отделяли воды Волхова, то всё негодование возмущённой толпы обратилось против имущества бывшего посадника. Народ разграбил дом Добрыни и его имение, а всех его родственников, которые попались при этом, включая жену, избили.

Пришлось Добрыне принимать срочные меры. Ночью он отправил отряд в пять сотен дружинников из Ростова под руководством тысяцкого Путяты, чтобы те на ладьях скрытно переправились через Волхов выше по течению, как можно тише вошли на Софийскую сторону и схватили тех, кто руководил восставшими новгородцами.

Этот план увенчался успехом. Дружинников Добрыни обитатели Софийской стороны приняли за своих. Путяте удалось захватить Угоняя и нескольких его приближённых и переправить их на Торговую сторону. Когда же восставшие узнали, что остались без руководства, то начали призывать к сопротивлеию всех, кто только мог взять в руки оружие. Отряд Путяты был окружён превосходящими силами новгородцев и вынужден был отбиваться, напрягая все свои силы. В это время часть восставших, возможно, науськиваемых Богомилом-Соловьём, бросилась к деревянной церкви Преображения Господня, разметала этот храм по брёвнышку, а потом приступила к разграблению домов христиан.

Примерно так выглядели средневековые новгородские улицы.

В суматохе новгородцы забыли о переправе. У камнемётов в тот момент никто не дежурил. Пользуясь этом, Добрыня перевёз основые свои силы на ладьях и вступил на Софийскую сторону. На помощь отряду Путяты он не успевал, поэтому приказал поджечь дома на берегу Волхова. Пожар устрашил новгородцев. Они бросились тушить свои жилища, а их вожди отправились к Добрыне просить мира.

Говорят, что именно тогда родилась поговорка "Путята крестил мечом, а Добрыня огнём".

Добрыня, обретя полный контроль над Новгородом, запретил любые грабежи. После этого он начал уничтожать идолов, которым ранее поклонялись новгородцы. Забавно отметить, что часть из них установил именно Добрыня, когда был посадником. Точно известно, что идола Перуна в Перыни водрузил в 980 году именно он. Но когда воля князя изменилась, дядя без малейших колебаний стал выполнять новые указания племянника Владимира. Деревянных идолов сжигали, каменных разбивали, после чего обломки выбрасывали в Волхов.

Понятно, что местные жители, привыкшие к своим древним богам, находились в величайшем унынии. И тут очень пригодился сын Стояна Воробей, который воспитывался при дворе князя Владимира Святославича и, вероятно, получил хорошее по тем временам образование. Он ходил по Новгороду и уговаривал местных жителей принять крещение. При этом был он так убедителен и так красноречив, что многие, действительно, забыли о доводах Богомила-Соловья и отправились к берегу Волхова, где Добрыня направлял мужчин выше моста, а женщин ниже моста. А миссионеры епископа Иоакима крестили новгородцев в водах реки. В информационно-пропагандистской кампании победу одержал Воробей Стоянович, чьи доводы подкреплялись грозными дружинниками Добрыни...

Примерно так мог выглядеть в древности новгородский мост через Волхов.

Мнения современных историков по поводу этого эпизода различаются порой диаметрально. Поскольку летописный источник, послуживший основой для текста Татищева, не дошёл до наших дней, некоторые считают, что его никогда и не существовало. Среди самых известных учёных, которые придерживаются такой точки зрения, можно назвать Алексея Петровича Толочко. Очень критически оносится к данному эпизоду из "Истории Российской" и Сергей Викторович Алексеев. Он указывал на противоречивость сообщения и на его редакцию Татищевым. Но вот академик Борис Александрович Рыбаков считал, что у составителя Иоакимовской летописи мог быть в руках какой-то недошедший до нас более ранний источник, сообщавший сведения, часть которых блестяще подтверждена археологическими данными. А Валентин Лаврентьевич Янин, который посвятил исследованию средневекового Новгорода более полувека, отметил, что наличие в описании этого эпизода отдельных реалистических деталей, находящих археологическое подтверждение, позволяет относиться к Иоакимовской летописи, как к источнику, который опирался на какую-то достаточно устойчивую древнюю традицию.

А мне же хочется отметить, что Воробея Стояновича иногда называют родоначальником древнего боярского рода Воробьёвых, с которыми связано название одного очень известного места в российской столице.

Златники, сребреники, куны и гривны

Древнейшей известной нам монетой, которая чеканилась в древнерусском государстве, является златник. Чеканили такие монеты в Киеве с восьмидесятых годов X века. Как их точно называли наши предки — неизвестно. Само слово "златник" придумали нумизматы уже много веков спустя. Потом это слово использовалось историками для именования золотых византийских солидов (номисм) или арабских динаров. В тексте русско-византийского договора от 911 года явно видно слово "золота",

хотя специалисты переводят этот фрагмент так:

"Если же будет набор в войско и эти (русские) захотят почтить вашего царя, и сколько бы ни пришло их в какое время, и захотят остаться у вашего царя по своей воле, то пусть так будет.

Еще о русских, о пленниках. Явившиеся из какой-либо страны (пленные христиане) на Русь и продаваемые (русскими) назад в Грецию или пленные христиане, приведенные на Русь из какой-либо страны, — все эти должны продаваться по 20 златников и возвращаться в Греческую землю. Об этом: если украден будет челядин русский, либо убежит, либо насильно будет продан и жаловаться станут русские, пусть докажут это о своем челядине и возьмут его на Русь, но и купцы, если потеряют челядина и обжалуют, пусть требуют судом и, когда найдут, — возьмут его. Если же кто-либо не позволит произвести дознание, — тем самым не будет признан правым".

Вот аверс златника с портретом Владимира Святославича:

Утверждается, что по ободу написано "Володимир на столе". Ещё хорошо различим личный знак князя Владимира в виде трезбца.

На реверсе монеты изображён Иисус Христос и сверху подписано "IСУСЪ ХРИСТОСЪ".

Также были найдены два златника, у которых на аверсе фигурировала другая надпись: "ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО ЗЛАТО".

Можно предположить, что в Киевской Руси такие монеты назывались просто "злато".

Златники делали по образцу и подобию византийских солидов. Даже масса у них была почти такая же, от 4 до 4.4 граммов.

Но в то же самое время при князе Владимире чеканились и сребреники. Это название тоже условное, придуманное значительно позже. Есть мнение, что в Киевской Руси такие монеты назывались кунами или сребром.

Сначала их чеканили из арабского серебра по образцу дирхема (массой, в-основном, от 2 до 3 граммов), но со штемпелем, повторяющим златники. На аверсе так же изображался князь Владимир, над которым по кругу шла надпись "Владимир на столе, а се его сребро".

На реверсе выбивали портрет Иисуса Христа.

Но позднее вместо Иисуса Христа на реверсе сребреников стали изображать личный знак князя Владимира в виде трезбца.

Сребреники или куны чеканили в Киевской Руси до XII века, когда наступил так называемый безмонетный период. По поводу происхождения слова "куна" есть две версии. Первая, основная, связывает это слово со шкуркой куницы, которая стоила как раз один дирхем. Интересно отметить, что денежная единица Хорватии до сих пор именуется куной.

Но есть и вторая версия, менее популярная. Она гласит, что слово "куна" ещё имело значение "горсть" или "пригоршня", что роднит его с греческим словом "драхма", имевшим то же самое первоначальное значение. Т. е. куна есть русская калька со слова драхма.

В XI веке в Киевской Руси сложилась своеобразная денежная система.

Самым весомым средством платежа была гривна серебра. Она весила приблизительно 200 грамм.

Гривну серебра можно было разделить на четыре гривны кун. Каждая гривна кун весила приблизительно 50 грамм.

Гривну кун делили на 20 ногат, или на 25 кун, или на 50 резан, или на 100 вервиц.

Но князья постоянно уменьшали содержание серебра в монетах, поэтому к началу XIII века в гривне кун содержалось уже 50 кун.

Кроме того, различались разные гривны. К примеру, киевская гривна имела форму шестиугольника и весила приблизительно 165 грамм.

Новгородская была похожа на скруглённую палочку Twix и весила 204 грамма.

А черниговская гривна по форме была ближе к киевской, но при этом весила как новгородская.

Вот все три основных разновидности гривны рядышком.

Мне трудно представить, как наши далёкие предки справлялись с товарно-денежным обменом при таком обилии и такой нестабильности денежных единиц, но у них это получалось. Из этого можно сделать вывод, что жители Киевской Руси были очень толковыми и разумными. Как писал выдающийся историк и археолог Валентин Лаврентьевич Янин, весы и гирьки, скорее всего, были у каждого купца домонгольского периода. Обращение серебра шло по весу. Были найдены кошельки, в которых имелось по два десятка гирек-разновесок. Железные гирьки покрывали медью, чтобы защитить от коррозии. А ещё на них наносились отметки, "глазки". Это позволяло привести в систему их использование.

Самыми мелкими разновесками того времени были бусины. Найдены хрустальные бусины массой в одну куну, в две куны, в четыре куны, в три резаны и так далее.

Зачем крестили умерших?

В 393 году на церковном соборе, который прошёл в Гиппоне-Регии, были приняты некоторые важные догматы христианского учения и утверждён библейский канон. Но хотелось бы особенно отметить четвёртый догмат, который был сформулирован так:

"Не следует ни давать мёртвым Евхаристии, ни совершать над ними крещения".

Это положение почему-то было так важно для христианских теологов, что четырьмя годами позже его подтвердили на Карфагенском соборе 397 года (26-е правило).

Иоанн Златоуст отмечал, что крещение умерших практиковали последователи Маркиона Синопского: если оглашенный умирал до крещения, то к его телу обращались с вопросом, желает ли он принять крещение, и кто-нибудь из собравшихся отвечал положительно, после чего его крестили вместо умершего. Маркионитов признали еретиками ещё в III веке н. э., однако же крещение умерших время от времени устраивали для особенных персон. Так, существует легенда о том, что римский папа Григорий I молился за душу императора Траяна, вспомнив о его милосердии, что некоторые средневековые авторы трактовали как крещение умершего. А король Дании, христианин Харальд I Синезубый, вроде бы как крестил останки своего отца, язычника Горма Старого, чтобы иметь возможность похоронить его под полом христианской церкви в Еллинге.

В 1044 году великий князь Киевский Ярослав Владимирович распорядился достать из погребальных курганов останки двух князей, своих дядей, Ярополка Святославича и Олега Святославича, и крестить их кости. Оба этих князя погибли до того, как их младший брат Владимир принял христианство. Мать Святослава Игоревича, княгиня Ольга, была христианкой. Но вряд ли бы она отважилась покрестить своих внуков, зная, как скептически относится к этой религии её сын. Известно, что Святослав Игоревич после смерти матери и церкви христианские разрушал, и христиан в своей дружине не терпел (в тексте мирного договора, заключенного в 971 году в Доростоле, Святослав клянётся лишь именами Перуна и Волоса, хотя в более ранних договорах с Византией часть дружинников русских князей клялась исполнять их положения в христианских церквях).

Но зачем Ярославу Мудрому потребовалось прибегать к столь странным действиям? В Киеве к тому моменту уже находился греческий митрополит Феопемпт, наверняка знакомый с постановлениями важнейших церковных соборов прошлых лет. Такое нарушение христианских канонов с последующим захоронением бывших язычников в Десятинной церкви, которую Феопемпт переосвятил в 1039 году, не могло совершаться без ведома митрополита. Значит, политическая необходимость перевешивала все остальные доводы.

В июне 1042 года в Византии взошёл на императорский престол Константин IX Мономах. Одним из тех, кто пострадал после смены власти в империи, стал варяжский гвардеец Харальд, которому пришлось вместе с дружиной бежать из Константинополя в Киев. Харальд служил Ярославу Владимировичу в 1031 — 1034 годах, так что на Руси его приняли очень тепло. Как только представилась возможность объявить войну Византии, Харальд вместе с сыном Ярослава Владимиром отправился в поход на Царьград. Вот только удача в тот раз была на стороне византийцев.

Возможно, крещение и захоронение останков князей Ярополка Святославича и Олега Святославича в Десятинной церкви было неким сигналом для императора Константина о готовности Руси к переговорам. Так сказать, пряником. Есть версия, что это также сопровождалось взятием Корсуни в 1044 году в качестве кнута. А варяг Харальд мог напомнить Ярославу о том, как Харальд I Синезубый когда-то крестил останки своего отца.

В то же время нельзя исключать вероятность того, что Ярослав проявлял уважение к памяти своих давно умерших родственников, желая исключить обвинения в убийстве родных братьев Бориса и Глеба. Междоусобица 1015 — 1019 годов была крайне жестокой, но время прошло, очевидцев событий становилось всё меньше, и можно было внедрять в массовое сознание более удобную для великого князя версию произошедшего (если он действительно был причастен к братоубийству).

Но это всё лишь предположения. Реально мы можем лишь отметить, что власть великого князя Киевского в середине XI века была столь велика, что он мог при необходимости нарушать церковные каноны и никто не смел ему возражать. Даже приехавший из Византии митрополит Феопемпт.

Записки охотника

Один человек на склоне лет решил поделиться своей мудростью с потомками, а заодно и рассказать о самых запоминающихся случаях из своей жизни. А поскольку он был страстным охотником, то не обошлось без рассказов об охоте.

Верхом на коне этот охотник за день делал по полторы сотни километров, причем такое было для него не редким подвигом, а обычным делом. Диких коней он ловил собственными руками, и счёт пойманным скакунам шёл на десятки. Ходил он на диких быков и попадал под сильнейшие удары их рогов. Его бодали олень и лось. Однажды этого охотника атаковал огромный дикий кабан и лишь отменная реакция помогла ему отскочить в сторону. Но вепрь сорвал ему с бедра меч, что показывает, насколько реальной была смертельная угроза.

Охотился он и на медведей, но не пешим, а конным. И, разумеется, хозяин тайги сумел незаметно подкрасться и наброситься. Хорошо, что верный конь в последнее мгновение отскочил! Медведь прокусил войлок под седлом у самого колена охотника.

Однажды на охотника напал некий "лютый" зверь и повалил и коня, и всадника, но человек остался невредимым. Вообще этому охотнику везло: он много раз падал с лошади, дважды разбивал себе голову, многократно травмировал руки и ноги, но никогда не получал серьёзных ранений. Берегла его судьба. Как-то он вместе с братом переплывал не очень широкую реку. Брат утонул, а вот охотник остался цел, хотя спасти своего ближайшего родича не смог.

Звали этого охотника Владимир Мономах, а истории его охотничьих похождений содержатся в "Поучении Владимира Мономаха".

Записки этого охотника, приведённые в Лаврентьевской летописи.

Виктор Михайлович Васнецов. Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты. 1895 год.

Виктор Михайлович Тормосов. Владимир Мономах на охоте. 2006 год.

Многих исследователей заинтриговал вопрос о том, кем был тот самый "лютый" зверь, который напал сбоку и повалил всадника вместе с конём. Одни считают, что это был леопард, поскольку его массы было бы достаточно для такого сильного удара, а слово леопард в русский язык пришло только в XV веке. А тигр или лев, по мнению этих исследователей, ведут себя иначе, предупреждая об атаке позой или грозным рыком.

Другие полагают, что фрагмент с "лютым зверем" является продолжением предыдущей фразу и нужно читать всё вместе: "медведь ми у колена подклада укусил, лютый зверь скочил ко мне на бедры, и конь со мною поверже".

И тогда получается, что "лютый зверь" — это крупный медведь. Если вспомнить точку зрения о том, что истинное название этого хищника у славян было запретным словом, и медведя именовали эвфемизмами, то подобная точка зрения имеет право на существование.

Дмитрий Сергеевич Лихачёв сначала считал, что "лютый зверь", это кто-то из больших кошачьих, но в 1978 году написал в книге "Памятники литературы Древней Руси XI — начала XII века":

"Что такое этот "лютый зверь" — неясно".

Дочь короля Гарольда, или Генеалогический казус

Последний англосаксонский король Англии Гарольд II Годвинсон погиб 14 октября 1066 года. Его сразили копья или стрелы нормандских воинов в ходе битвы при Гастингсе. Считается, что на месте смерти короля был воздвигнут алтарь главной церкви аббатства Баттл.

Но чаще всего в учебниках по истории не сообщается о том, что дочь Гарольда Гита, а также два его сына бежали во Фландрию, откуда потом добрались до своего родственника, короля Дании Свена Эстридсена. Мать Гарольда II, Гита Торкельсдоттир, как понятно из отчества, была дочерью Торкиля Стюрбьёрнссона, а король Свен был внуком этого датского вождя, так что в Дании английских беглецов встретили очень приветливо. Через некоторое время одного из сыновей Гарольда устроили при дворе польского короля Болеслава на почётную и важную должность, а для Гиты нашли очень хорошего жениха: внука великого киевского князя Ярослава Владимировича и сына князя переяславского и ростовского Всеволода Ярославича Владимира. Владимир Всеволодович был молодым, сильным и смелым. И хоть правил Владимир на тот момент не самым большим и не самым важным княжеством, по юному витязю было хорошо заметно, что его ждёт славное будущее.

О жизни Гиты на Руси почти не сохранилось информации. Есть лишь косвенные данные, из которых некоторые историки делают выводы о том, что именно под влиянием супруги Владимир Мономах написал своё знаменитое "Поучение". Кстати, в нём есть такая фраза: "Жену свою любите, но не давайте им власти над собой". А ещё некоторые исследователи находят параллели в русских летописях и в англосаксонских хрониках. Есть даже версия о том, что норманская теория о призвании варягов, якобы заложивших основу русской государственности, была лишь калькой из английских хроник, привезённых Гитой, и в конце XI века упоминание о призвании варягов на Русь должно было утвердить первенство тех потомков Рюрика, которые продолжали сохранять родственные связи с королевскими династиями скандинавского происхождения. То есть, в первую очередь, возвысить сыновей Владимира Мономаха от Гиты.

У Гиты и Владимира было много детей. Старший, Мстислав Владимирович, вырос таким же страстным поклонником охоты, как и его отец. За это он чуть было не поплатился жизнью: громадный медведь распорол своими жуткими когтями живот Мстислава так, что даже внутренности князя-охотника вывалились наружу. Но Мстислав каким-то чудом выжил и в 1125 году сделалася великим князем киевским.

Потомки Мстислава Владимировича стали предками многих коронованных особ Европы. В их числе — английский король Эдуард III и его жена Филиппа Геннегау. Таким образом, получается, что Гарольд II, погибнув на холме Сенлак, остался, тем не менее, одним из предков Елизаветы II и Карла III. К такому генеалогическому казусу привело замужество Гиты Уэссекской.

Один из первых белокаменных храмов Северо-Восточной Руси

В 4 км к востоку от Суздаля стоит село Кидекша. Сейчас это довольно мелкий населённый пункт, в котором проживает чуть более сотни человек. Но когда-то это поселение имело очень важное значение.

Возле Кидекши река Каменка впадает в реку Нерль. На холмах к северу от устья Каменки ещё в VII веке до н. э. появилось городище дьяковской культуры. Дьяковцев, скорее всего, сменили меряне (меря). Топоним Кидекша, по наиболее правдоподобным объяснениям, имеет финно-угорское происхождение. В современном финском языке суффикс "йокси" обозначает реку, связанную с озером. Славяне оконечное "и" заменяли на "а". Так появились названия рек Вёкса, Мокса, Кибокса, Илекса, Тордокса, Тордокс, Шомокса, Надокса, Верекса, Ворокса, Востракса, Узакса, Мякса. Финское "кса" у славян зачастую переходило в "кша", породив топонимы Шокша, Колокша, Сорокша, Вижегша, Молокша, Шилекша, Шелекша, Кидекша, Рёкша, Крокша.

Возможно, что когда на берега Кидекши пришли славяне, они оценили удобство местности и подчинили себе поселение, позволявшее контролировать торговый путь по реке Нерль. Скорее всего, название реки и поселения у мерян совпадали, а позднее река получила чисто славянское имя Каменка, тогда как город остался Кидекшей. Данные раскопок, произведённых в 2001 — 2012 годах, дают основания полагать, что поселение на этом месте появилось в IX веке или даже чуть ранее, во второй половине X века оно было заброшено и потом почти век никак не использовалось. И лишь в XI столетии здесь снова начали распахивать землю.

Василий Никитич Татищев утверждал, что в 982 году князь Владимир Святославич "иде в Поле, и покорил землю Польскую, град Суздаль утвердил". Под "землёй Польской" и "Полем" имелось в виду Владимирское Ополье. Вероятно, что именно после того самого рейда князя Владимира пра-Кидекша и была покинута мерянами. И лишь после похода Ярослава Мудрого в Суздальскую землю в XI веке туда стали возвращаться хлебопашцы.

В годы княжения Юрия Долгорукого про Кидекшу снова вспомнили: ведь она прикрывала Суздаль с востока, с самого опасного направления, откуда могли напасть волжские булгары, а также позволяла князьям собрать пошлины со всех товаров, перевозимых по Нерли. В 1152 году на пахотном поле, на высоком берегу Нерли, поставили белокаменную церковь Бориса и Глеба. Возможно, тогда же Кидекшу и новую церковь обнесли земляными валами. Есть гипотеза, что где-нибудь неподалёку стоял и княжеский дворец. Но пока что археологам не удалось его найти. По мнению академика Сергея Вольфганговича Заграевского, Кидекша во второй половине XII века сделалась одним из крупнейших городов Северо-Восточной Руси, уступая по размерам только Владимиру. Хотя, это может быть слишком оптимистичной оценкой энтузиаста отечественной истории.

В XII веке строить что-либо из камня было дорого, особенно в местах, находящихся далеко от каменоломен. Возле Владимира и Суздаля нет старых выработок известняка. Анализ состава камня, из которого сложена церковь Бориса и Глеба, показал, что, скорее всего, его добывали в мячковском горизонте. Известняки мячковского горизонта выходят на поверхность вблизи рек Москва и Пахра к востоку и югу от современной Москвы. Это значит, что строительный материал для церкви Бориса и Глеба везли по воде почти пятьсот километров. По прикидкам историков архитектуры, стоимость транспортировки составляла до 80% стоимости всех работ.

Тем не менее, Юрий Долгорукий сознательно пошёл на такие огромные расходы, и церковь в Кидекше построил из белого камня, а не из относительно недорогой плинфы, как делали византийцы и киевляне. Вероятно, соображения престижа перевешивали все экономические аспекты. Как писал академик Заграевский, "белый камень для Древней Руси имел колоссальное историческое значение. Он был не просто строительным материалом, он был выражением государственной мощи и имперской идеологии. И все огромные сложности добычи и обработки белого камня с лихвой окупались исключительным значением белокаменного строительства для государственного престижа Древней Руси".

Хотя есть версия, что Юрию Долгорукому было проще пригласить каменщиков из Европы и тратиться на перевозку известняка по рекам, чем зазывать плинфотворителей из враждебного к нему Киевского или Черниговского княжества. А наладить собственное производство плифы хорошего качества, так, чтобы в разных партиях после обжига получались кирпичи с одинаковыми свойствами, на северо-востоке Руси в XII — XIII веках ещё не сумели.

Но уже сын Юрия Долгорукого Андрей основал в 1158 году новый город, Боголюбово. Там же он построил свой дворец. Чуть восточнее этого места Нерль впадает в Клязьму, так что с точки зрения контроля водных торговых путей, Боголюбово оказалось более удобным пунктом сбора пошлин, чем Кидекша. К тому же Кидекша досталась в удел Борису Юрьевичу, младшему брату Андрея. На тот момент пять больших (по меркам XII — XIII веков) городов (Владимир, Суздаль, Боголюбово, Кидекша, Юрьев-Польский) оказались очень близко друг от друга. Как считал академик Заграевский, столько городов слабое сельское хозяйство на северо-востоке Руси того времени и не слишком большое население прокормить не могли. И потому Кидекша начала постепенно приходить в упадок. А довершило этот процесс монголо-татарское нашествие. В 1238 году город был разграблен и разрушен. И хотя церковь Бориса и Глеба восстановили уже на следующий год, в "Списке русских городов дальних и ближних" Кидекша не значится.

Древняя белокаменная церковь сохранилась до наших дней. Но в XVI — начале XVII веков обрушились оригинальная глава и часть сводов, так что первоначальный облик храма искажён ремонтом, который делали в 1660-х годах.

По мнению архитекторов Юлия Юльевича Савицкого и Н. А. Егорова, первоначально церковь Бориса и Глеба выглядела так:

Внутри местами сохранились подлинные фрески XII века, а также остатки двух усыпальниц того же времени. Так, к примеру, фреска на фотографии ниже изображает святых жён среди райского сада. Перед ней находилась могила княгини Марии, жены князя Кидекши Бориса Юрьевича.

С противоположной стороны есть другая фреска того же периода. Перед ней находилась могила князя Бориса Юрьевича.

Маленькие фрагменты фресок XII века сохранились на стенах церкви.

И совсем крошечные фрагменты фресок XII века были найдены после раскопок в нижней части центральной апсиды.

На одной из стен хорошо видно древнее граффити ("Голова Адама").

Общее впечатление от церкви Бориса и Глеба в Кидекше я могу описать так: показалось, что мне позволили заглянуть через замочную скважину в прошлое на восемь с половиной веков назад. Атмосфера — просто невероятная!

Как Долгорукий и Боголюбский с Новгородом воевали

Вражда новгородцев с суздальцами и владимирцами в домонгольский период была обусловлена географическим положением этих земель. Значительная часть торговых путей, по которым Великий Новгород снабжался хлебом, находилась в зоне досягаемости Ростово-Суздальских, а позднее и Владимиро-Суздальских князей. И те регулярно пользовались возможностью перехватить эти важнейшие коммуникации, чтобы вынудить новгородцев пойти на те или иные политические уступки.

Не буду ничего рассказывать про сражение возле Суздаля в 1097 году, но новгородцы хорошо помнили его, и в 1216 году, перед Второй Липицкой битвой, ратники с берегов Волхова будто бы заявили:

"Мы не хочем измрети на коних, но отцы наши билися на Колакши пѣши".

Князь Всеволод Мстиславич, старший внук Владимира Мономаха, был посажен отцом в Новгороде в 1117 году. В его княжение в 1134 году был предпринят поход на Суздаль, чей князь обложил продовольствие для северных земель слишком большими пошлинами. Однако же сначала Всеволоду Мстиславичу не удалось собрать достаточно большое войско, чтобы это мероприятие имело хоть какой-то смысл. А когда же к концу года нужное количество ратников оказалось под его знамёнами и добралось до Жданой горы, от которой до главного вражеского города оставалось 3 дневных перехода, там их уже поджидали суздальцы и ростовцы.

26 января 1135 года произошло сражение, в котором новгородцы были разбиты. Погиб и посадник Иванко Павлович, и его предшественник Петрила Микульчич, и много других видных новгородцев. Сам же князь Всеволод Мстиславич бежал с поля битвы одним из первых.

Новгородцы этого не забыли. 28 мая 1136 года Всеволода Мстиславича и всю его семью заточили в епископском дворце. Пленников круглосуточно сторожили по три десятка вооружённых добровольцев. Князя судили. Перечень обвинений сохранился:

1. Не блюдет смердов;

2. Почему хотел уйти княжить в Переяслав?

3. Почему с битвы (при Ждане горе) бежал первым?

4. Зачем, пытаясь примирить киевлян с черниговцами, то приказывал помогать черниговскому князю Всеволоду Ольговичу, а то отступал от первоначальных приказаний?

5 (сомнительно). Възлюби играти и утѣшатися... а людей не судяше и не управляаше.

15 июля 1136 года Всеволода Мстиславича и всех его людей изгнали из Новгорода.

Воспользовавшись неоднозначной ситуацией и конфликтами между сторонниками и противниками новых приглашённых князей, в 1138 году ростово-суздальский князь Юрий Владимирович оставил новгородцев без хлеба, задержав всех купцов, направлявшихся на север. Напуганные новгородцы пригласили к себе весной князем сына Юрия Ростислава. Но как только в Киеве сменился великий князь, хитроумные негоцианты с берегов Волхова начали плести интриги, направленные против Юрия Владимировича. Так что в следующем году Ростислав Юрьевич бежал из Новгорода, а его отец, в отместку, захватил Торжок.

Без этого важного пункта на торговых путях новгородцам пришлось несладко. Так что уже в 1141 году они отправили к Юрию Владимировичу посольство, призывая князя:

"Оже к нам не пустит Олговичь Святополка, а мы Олговича не хочем, а любо к нам сам поиди, любо сына пусти".

Отправив Ростислава Юрьевича снова княжить на севере, Юрий Долгорукий вернул местным и Торжок. Но уже весной 1142 года политическая ситуация изменилась: великий князь Киевский Всеволод Ольгович захотел отправить князем в Новгород Святополка Мстиславича. Новгородцы, узнав об этом, заточили Ростислава в епископском дворце и держали его там вплоть до прибытия нового князя, а потом выслали к отцу в Суздаль.

Разумеется, такое Юрий Долгорукий забыть не мог. Но случай отомстить представился только после смерти Всеволода Ольговича. Отбив в 1146 году нападение рязанцев во главе с Ростиславом Ярославичем, в следующем году Юрий Владимирович снова захватил Торжок.

Новгородцы, в свою очередь, участвовали в походе Мстиславичей в Северо-Восточную Русь в 1149 году.

После смерти Юрия Владимировича великим князем во Владимире стал его сын Андрей. Разумеется, изменение персоналий никак не могло повлиять на экономические и геграфические реалии того времени. Уже в 1168 году новгородцы призвали к себе князем Романа Мстиславича, который сразу же организовал поход против полоцких князей, союзников Андрея Юрьевича, а после этого напал на Торопецкое княжество, других союзников Боголюбского.

Это вызвало ответные меры. В следующем году коалиция князей под руководством Андрея Юрьевича, Ростиславичей и Ольговичей взяла штурмом Киев, а потом два или три дня грабила стольный город, не щадя ни церквей, ни домов простого люда. После этого дружинники Боголюбского попытались взять контроль над территориями в Заволочье, на берегах Северной Двины, с населения которых новгородцы взымали дань. Но удача оказалась на стороне ратников с берегов Волхова: в летописи указано, что "пособи богъ новгородцемъ". Люди Даньслава Лазутинича и суздальцев разбили, и положенную дань с чуди собрали, и даже лихо собрали дань с суздальских земель возле Белоозера.

Это сильно разозлило Андрея Юрьевича. К зиме собрали войска. Объединённые силы владимирского, смоленского, рязанского, муромского и полоцкого князей под руководством Мстислава Андреевича, сына Боголюбского, отправились в поход. 22 февраля 1170 года эта армия обложила Новгород, а на четвёртый день осады союзники начали штурм городских стен, которые местные жители незадолго до этого в авральном порядке возвели.

Но что-то пошло не так. Новгородцы не только сумели отбить этот штурм, но и предприняли успешную вылазку, закончившуюся разгромом суздальцев. В летописи об этом сообщается так:

"къ вечеру побѣди я князь Романъ съ новгородьци, силою крестьною и святою богородицею и молитвами благовѣрнаго владыкы Илие".

В более позднем "Сказании о битве новгородцев с суздальцами" упоминается, что полки нападающих покрыла тьма, а на ратников Боголюбского и его союзников "напал трепет и ужас, и ослепли все, и начали биться меж собой". Но можно ли доверять подобному свидетельству? Сомнительно. Напрашивается версия, что на помощь новгородцам пришли воины от чуди или от корелы (вместе с которыми новгородцы впоследствии громили шведов) и ударили нападавшим в спину. Но никаких упоминаний об этом в дошедших до нас письменных источниках нет.

Пленных вражеских ратников оказалось так много, что в Новгороде их продавали по 2 ногаты за человека.

С этой победой новгородцев традиционно связывают икону Знамения Пресвятой Богородицы, которая тогда хранилась в церкви Спаса Преображения на Ильине улице. Позднее новгородское духовенство начало рассказывать о божественном вмешательстве, обратившем врагов в бегство после крестного хода с данной иконой. А сюжет "Чудо от иконы Знамение (Битва новгородцев с суздальцами)" был очень популярен в России в XV — XVII веках.

Икона середины XV века из церкви Святого Димитрия в Кожевниках, изображающая битву новгородцев и суздальцев в 1170 году.

Икона XV века из Успенской церкви села Курицко на озере Ильмень, изображающая битву новгородцев и суздальцев в 1170 году.

Но грозный и злопамятный Андрей Юрьевич никуда не делся. Он перестал пропускать на север купцов с хлебом, так что вскоре новгородский летописец записал:

"Бысть дорогъвь Новегородѣ: и купляху кадь ръжи по 4 гривнѣ, а хлѣбъ по 2 ногатѣ, а медъ по 10 кунъ пудъ".

"Кадь ръжи" — это чуть более 229 кг. 4 гривны — это 80 ногат, т. е. за ногату можно было купить 2.86 кг ржи. А каравай хлеба стоил столько же, сколько в конце февраля давали за пленного суздальца.

Так что чудесная победа новгородцев не привела ни к каким значимым политическим последствиям. Пришлось им "показаша путь князю Роману, а сами послашеся къ Андрѣеви на миръ: "на всеи воли нашеи и даи же намъ князь".

Боголюбский сначала отправил в Новгород Рюрика Ростиславича, а через год, когда изменилась политическая ситуация, послал на берега Волхова своего малолетнего сына Юрия.

Андрея Юрьевича убили в ночь с 28 на 29 июня 1174 года. Когда в Северо-Восточной Руси началась борьба за власть, новгородцы выждали, кто в этой борьбе побеждает, а потом прогнали юного Юрия Андреевича. С 1175 по 1182 годы в Новгороде сменилось десять князей. На берегах Волхова не успевали реагировать на перепитии политической борьбы в Северо-Восточной Руси.

Всеволод Юрьевич захватывал Торжок в 1178 и в 1181 годах. Это заставило новгородцев признать своим князем его ставленника, Ярослава Владимировича. Но это уже совсем другая история.

Где убили великого князя Андрея

В 1158 году великий князь Владимирский Андрей Юрьевич основал новый город. Этот город находился недалеко от места впадения Нерли в Клязьму и позволял контролировать важный торговый путь. Есть легенда о том, что тогда не обошлось без вмешательства высших сил и именно по этой причине город назвали Боголюбовым. Впрочем, академик Сергей Вольфгангович Заграевский полагал, что всё происходило в обратном порядке: сначала князя Андрея льстивые приближённые начали звать Боголюбивым или Боголюбским, а уж позже этот эпитет перешёл на его любимую резиденцию и стал названием города.

Великокняжеский дворец поставили на высоком холме, который с юга защищала Клязьма или один из её рукавов или стариц. Белокаменные палаты соединялись крытыми переходами с церковью Рождества Богородицы. Весь комплекс зданий обнесли каменными стенами, что было большой редкостью на Руси в те времена.

Александр Васильевич Вохмин. Боголюбов город.

Академик Заграевский сделал графическую реконструкцию "Боголюбовского замка", впрочем, довольно условную. На этой реконструкции виден собор Рождества Богородицы, соединённый переходами с княжеским дворцом и другими белокаменными палатами. А справа нарисован резной киворий в виде восьмиколонной аркады на том месте, где великому князю явилась Пресвятая Богородица и потребовала оставить Её икону, увезённую Андреем из монастыря в Вышгороде, во Владимире.

Именно в Боголюбовском дворце великого князя Владимирского и убили в ночь с 28 на 29 июня 1174 года. Об этом событии рассказывается в "Повести об убиении Андрея Боголюбского", дошедшей до нас в двух версиях: краткой, в составе Владимирского летописного свода 1177 года, отразившегося в Летописи Лаврентьевской, и пространной — в составе Летописи Ипатьевской (в записях, относящихся к 1175 году). Эта повесть изобилует подробностями, которые перекликаются со "Сказанием о Борисе и Глебе" и другими средневековыми сказаниями. Почти наверняка какие-то из этих подробностей были добавлены летописцами для красоты или по политическим, а также религиозным мотивам. Среди историков нет единства по поводу того, каким подробностям можно доверять, а каким — нет.

В Новгородской первой летописи об убийстве князя Андрея сообщается так:

"В лѣто 6682. Убиша в Володимири князя Андрѣя свои милостьници на канунъ святых апостолъ Петра и Павла, в нощи, спящю ему въ Боголюбемъ, и бяше с нимъ кощеи единъ малъ; избивше сторожеви дворныя и приидоша к сѣнемъ, князю же очютившю, попадъ меч, ста у двереи, боряся с ними, оних же бяше много, а князь одинъ; и налегоша силою и выломиша двери и вълѣзоша на нь, и ту насунуша копьи, и абие сконца живот свои. И великъ мятеж бысть в земли тои, и велика бѣда, и много паде головъ, яко и числа нѣту".

Возможно, что это самая точная и беспристрастная информация, лишённая позднейших приписок и красивостей.

А что осталось от великокняжеской резиденции в наше время?

Ныне на месте "Боголюбовского замка" располагается монастырь Рождества Богородицы. Вот так он выглядит со стороны станции Боголюбово.

Великокняжеский дворец большей частью разобрали по камешку, но собор Рождества Богородицы простоял до конца XVII века. Говорят, что он выглядел почти так же, как церковь Покрова на Нерли. Но однажды игумен Ипполит посетовал, что в храме темновато, и приказал расширить окна и вставить в них стёкла. Подрядчики выполнили указания отца Ипполита без обсуждений и возражений. В соборе действительно стало светлее. Но древняя постройка сильно пострадала этого "усовершенствования" и в 1722 году обрушилась.

Новый собор возводили с 1751 по 1758 годы. А то, что оставалось от "Боголюбовского замка", использовали как основание для колокольни. На снимке эта постройка слева от собора: самые древние фрагменты здания не побелены.

В "Повести об убиении Андрея Боголюбского" указывается, в каком месте замка в ночь с 28 на 29 июня 1174 года был убит князь Андрей Боголюбский: "за лестничным столбом" (за столпомъ вьсходнымь). Так уж вышло, что именно эта часть дворца сохранилась до наших дней. Это закуток под лестницей, ведущей на колокольню. Именно там истекающего кровью князя добили заговорщики. Вот это место:

Там же, где тело убитого князя "лежало ... два дня и две ночи", монахи поставили часовню. От этой часовни до наших дней дошли только фундамент и фрагменты стен. Но в 2008 году постройку воссоздали.

На месте, где, согласно легенде, когда-то великому князю явилась Пресвятая Богородица, с повелением поставить её икону во Владимире, в XII веке поставили резной киворий в виде восьмиколонной аркады. Но это сооружение быстро обветшало, так что в XVII веке его заменили кирпичной часовней с куполом.

Осталось только упомянуть о той самой иконе, которую Андрей Боголюбский повелел написать в честь своего чудесного видения. Художники изобразили Богородицу так, как она явилась великому князю Владимирскому: в полный рост, в молении поднявшей руки к Своему Сыну. Боголюбская икона Божией Матери сохранилась до наших дней. Правда, её состояние сейчас очень плохое и когда закончится реставрация — неизвестно.

В честь этой иконы в Боголюбовском монастыре в 1866 году построили пятиглавый собор.

Муж царицы Тамары

Младшим сыном Андрея Боголюбского был Юрий. Год рождения этого княжича неизвестен, но анализ летописных сообщений позволил историкам сделать вывод, что последыш великого князя Владимирского появился на свет не ранее 1162 года.

Когда в ночь с 28 на 29 июня 1174 года Андрея Юрьевича убили заговорщики, Юрий Андреевич был ещё слишком мал, чтобы его хоть кто-то рассматривал, как законного наследника отца. В Холмогорской летописи сообщалось:

"Князь наш убиен, а детей у него нет, а сын его в Новегороде, и тот мал, а братья его в Руси".

Великим князем Владимирским стал Ярополк Ростиславич. Но даже он, взрослый человек, не сумел удержаться на этом престоле. Братья и дяди так отчаянно интриговали друг против друга, что развязали кровавую междоусобную войну. В 1175 году великим князем Владимирским сделался Михалко Юрьевич, а после его смерти власть захватил Всеволод Юрьевич, человек коварный и изобретательный. Про могущество победителя в той усобице автор "Слова о полку Игореве" рассказывал очень образно и красиво:

"Ты ведь можешь Волгу вёслами расплескать, а Дон шлемами вычерпать. Если бы ты был здесь, то была бы невольница по ногате, а раб по резане."

Всеволод Юрьевич изгнал своего племянника из княжества, и Юрий Андреевич бежал к половцам. Почему к половцам? Андрей Боголюбский был сыном половецкой княжны, дочери хана Аепы (Осеневича) и внучки хана Осеня (Асиня). Так что в Дешт-и-Кипчак у княжича было немало родственников.

А в 1184 году скончался Георгий, грузинский царь. После того, как его похоронили в Гелатском монастыре, в том же самом монастыре короновали старшую дочь почившего, Тамару. Царице было всего лишь восемнадцать лет, но она к тому моменту уже шесть лет считалась соправительницей отца (первый раз Георгий венчал её на царство в 1178 году, дабы избежать возможных проблем в будущем).

И действительно, некоторые крупные грузинские феодалы попытались оспорить царский статус юной Тамары, но за девушку вступился католикос-патриарх Михаил. Правда, его поддержка стоила очень дорого: Тамаре и тем, кто ей покровительствовал, пришлось сделать Михаила канцлером. Таким образом, католикос-патриарх оказался главой не только духовной, но и светской иерархии страны.

Опытный политик Михаил Мирианисдзе видел, что такая ситуация не нравится Тамаре, и потому решил как можно скорее выдать её замуж. Дабы меньше отвлекалась на политику. Самым завидным кандидатом считался византийский царевич Алексей (скорее всего, внук императора Андроника Комнина). Ещё Давид Строитель в 1116 году выдал свою дочь Кату за кого-то из Комнинов, так что этот вариант многие рассматривали, как разумный и понятный. Вот только положение Комнинов в Византии в тот момент было очень сложным: их беспокоили норманны с Сицилии, сербские отряды Стефана Немани и войска сельджукского султана Кылыч-Арслана, поддержавшие одного из претендентов на власть в империи.

Кто-то из крупных феодалов предлагал выбрать женихом аланского царевича и тем самым обеспечить мир на северных границах и обрести союзника, всегда готового помочь войсками. Но большинство склонялось к мысли женить Тамару на русском князе, единоверце. Один из грузинских историков того периода писал, что правитель Картли и Тбилиси Абусалан якобы сказал следующее:

"Я знаю царевича, сына великого князя русского Андрея; он остался малолетним после отца и, преследуемый дядей своим Савалатом, удалился в чужую страну, теперь находится в городе кипчакского царя Севенджа".

"Дядя Савалат" — это великий князь Владимирский Всеволод Юрьевич. Половецкого хана с именем Севендж русские летописи не знают, но известно, что сына хана Боняка, внука хана Ясиня, звали Севенч, что весьма близко по звучанию. Вполне возможно, что кто-то из других половецких ханов носил такое же имя. А ещё в грузинских летописях XIII века именем Севендж называлась река Сунжа, правый приток Терека. Эта река протекала по территории Аланского царства. Аланы в союзе с половцами, аварцами и русами-бродниками в 1173 году устроили налёт на владения ширваншаха Ахситана. Также аланы неоднократно нанимались византийцами для участия в войнах на стороне империи, хотя порой воевали и против неё.

Таким образом, имеющаяся информация не позволяет понять, где именно находился Юрий Андреевич перед 1185 годом. Но понятно, что половцы, аланы, русы-бродники, грузины и византийцы активно взаимодействовали в тот период времени. Любые события в каждом из государств региона сразу же становились известны соседям, которые старались использовать их с максимальной выгодой для себя.

Что ещё могло склонить выбор грузинской верхушки в пользу Юрия Андреевича? Тётя царицы Тамары, дочь Деметре I, одно время была женой великого князя Киевского Изяслава Мстиславича. После смерти своего русского мужа (13 ноября 1154) эта царевна вернулась на родину. По поводу имени этой царицы есть разные версии: некоторые считают, что её звали Русудан, другие полагают, что это имя принадлежало её старшей сестре. Так или иначе, вдова Изяслава Мстиславича имела представление о политической обстановке в русских княжествах и пользовалась большим влиянием в грузинском царстве.

Юрия Андреевича привезли в Тбилиси с купеческим караваном. Вполне возможно, пчто осле того, как кандидатуры аланских царевичей отвергли, путь через аланские земли оказался небезопасным и русского княжича пришлось доставлять к невесте скрытно.

Свадьбу Юрия и Тамары автор труда "История и восхваление венценосцев" назвал "беспримерной и трудно представимой". По его описанию, для жениха и невесты были подготовлены "многочисленные зрелища, подношение драгоценных камней, жемчугов, золота кованного и в слитках, дорогих тканей, сшитых и в отрезах; веселье, развлеченье, подношение и одарение продолжались целую неделю".

Согласно тому же источнику, после свадьбы Юрий получил титул царя руссов и абхазов и сразу же начал подготовку к военным походам. Первым делом он разорил Кари и Карнифори (территории вокруг нынешнего Карса, которые находились под властью сельджуков) и вернулся в Тбилиси с богатой добычей.

Чуть позже был предпринят успешный военный рейд против "парфян". Если вспомнить, что в 1186 году султан Мухаммад Гури положил конец династии Газневидов, захватив Лахор, то нельзя не признать, что Грузинское царство удачно использовало международную обстановку, чтобы пограбить соседей на Южной Кавказе. А ширваншах Ахситан ибн Минучихр, который, теоретически, мог претендовать на контроль за этими землями, лишь пытался умаслить Тамару богатыми дарами, дабы отвести военную опасность от своего государства.

Наверняка, были и другие победоносные походы под командованием Юрия. Но, скорее всего, его военные успехи вызвали опасения у тех грузинских феодалов, которые поддерживали Тамару. Им показалось, что русский царь может получить слишком много власти, отодвинув дочь Георгия III от реального управления страной.

Как написал впоследствии автор труда "История и восхваление венценосцев":

"Во время такой мирной и возвышенной, полной побед, жизни проявилось некое странное и несуразное дело, не имеющее себе подобного и невероятное для человеческого разума. Сатана, войдя в сердце русского, именуемого скифом, возбуждал его досаждать словами Тамаре, этому солнцу государей и блистательной молнии...... Кроткая и приятная, разумная и сметливая Тамара целых два года, а то и больше, терпела ниспосланное ей испытание. Когда это узнали везиры и бояре, удивились и согласились в том, что это — дело того самого древнего врага, который подвинул брата на убийство брата, отца — сына и который изгнал первого человека из рая; он и теперь подготовил изгнание князя из видимого сего рая и пресветлого Едема."

Другие грузинские источники обвиняли Юрия Андреевича в беспробудном пьянстве, мужеложстве и зоофилии. Жители Древней Руси были знакомы с алкоголем. В Изборнике 1076 года есть упоминания о вине и о пьянстве:

"О вине. Не увлекайся вином, ибо многих погубило вино. Горесть души — в гневе и с клеветою выпиваемое без меры вино. На пьяном пиру не охаивай ближнего и не мешай ему в веселье его."

"Праздники же святых почитай, не упивайся сам, но голодных и жаждущих накорми."

Половцам вино тоже было хорошо известно. Так, хана Аепу (Осеневича) болгары отравили в 1117 году, подослав ему отравленное вино:

"и пив Аепа и прочии князи вси помроша".

Но был ли Юрий Андреевич на самом деле таким алкоголиком и извращенцем? Ведь чтобы оправдать изгнание чужака из грузинского царства, задним числом можно было приписать ему любые недостатки, как истинные, так и выдуманные. Об этом сейчас трудно судить.

В 1188 году младшего сына Андрея Боголюбского посадили на корабль и выслали в Константинополь. Убивать его Тамара и её приближённые не решились. Более того, изгнаннику выделили достаточно большие средства из государственной казны, чтобы он ни в чём не нуждался.

А в 1190 году против царицы Тамары взбунтовались почти вся Западная и значительная часть Южной Грузии. Юрия Андреевича вызвали в Эрзерум и уговорили встать во главе восстания. Самым активными его сторонниками были Гузан, владетель Кларджети и Шавшети, Боцо Джакели, правитель Самцхе, и Вардан Дадиани, министр царского двора, владевший обширными территориями. Когда отряды восставших заняли Кутаиси, русского княжича короновали в Гегутском дворце, как нового царя Грузии. Таким образом, можно сделать вывод, что какая-то поддержка среди местных феодалов у Юрия была, так что, скорее всего, он не был таким развратным алкоголиком, каким его изобразили грузинские летописцы, а имелись у него и определённые достоинства, которые обеспечили его сторонниками в чужой стране.

Но царица Тамара не теряла времени даром. Верные ей владетели собрали армию, которую повёл Гамрекели Торели. Решающее сражение произошло в Джавахети, между Тмогви и Эрушети. Восставшие были разбиты. Юрий Андреевич попал в плен. Но его снова пощадили и отпустили на все четыре стороны.

Бывший царь русов и абхазов женился на половецкой княжне, а потом отправился к Абу-Бекру, атабеку Азербайджана, который выделил ему земли в Арране. В 1193 году Юрий вторгся в Кахетию, разорив Алазанскую долину, но Сагир Махателисдзе, владетель Хорнабуджи, сумел разгромить его войска. Бывшему мужу царицы Тамары едва удалось бежать. После этого имя Юрия пропадает из документов. Его дальнейшая судьба неизвестна. Сурен Тигранович Еремян выдвигал версию, что останки Юрия Андреевича были захоронены в монастыре Лурджи в Тбилиси. Самая древняя из сохранившихся построек этого монастыря, церковь Андрея Первозванного, появилась, скорее всего, в царствование царицы Тамары. В южном тимпане этй церкви сохранилась надпись, упоминающая тбилисского архиепископа Василия и его брата Абусалана, как инициаторов строительства. Абусалан — это тот самый человек, правитель Картли и Тбилиси, который высказывался за Юрия Андреевича при выборе жениха для Тамары...

А царица Тамара в 1188 или 1189 году вышла замуж за аланского царевича Давида Сослана, который воспитывался вместе с ней при грузинском дворе.

Из жизни средневекового переписчика

В дошедших до нас средневековых письменных источниках не слишком часто упоминаются простые люди. А уж какие-то детали повседневной жизни "меньших людей" известны нам лишь благодаря археологии и берестяным грамотам.

Но тем интереснее историкам находить в архивах то немногое, что позволяет составить словесный портрет какого-то конкретного человека, не бывшего князем или епископом, и не водившего в походы боевую дружину.

В славном городе Пскове в средние века имелось несколько церквей, освящённых в честь Николая Чудотворца, архиепископа Мирликийского. В одном из этих храмов в первой трети XIV века был священником Андрей Микулинский, а его сын, Козьма, служил там дьяком.

Покупать богослужебные книги приходская община не могла себе позволить из-за чрезвычайной дороговизны последних, и приходилось священнику вместе с дьяком переписывать их собственными силами. Труд этот был весьма нелёгким, но псковские переписчики, чтобы немного развлечься, не стеснялись писать на полях о том, что только приходило им в голову: от суждений о княжеских распрях до изложения того занимательного факта, что у соседей свинья родила поросят. Вот и в приходе святого Николая Чудотворца грешили подобным. В книге Шестоднев Служебный, переписанной в 1312 году, есть запись мелким шрифтом на нижнем поле 32-го листа под основным текстом:

"Охъ мне лихого сего писаниа. и еще охъ".

Поскольку на 35 и на 84 листах этот же переписчик призывал Кузьму и Демьяна ("о свята безмездника козьма и дамияне поспешита"), исследователи сделали вывод, что записи делал сын священника Козьма Попович.

В общей сложности в Шестодневе Служебном удалось обнаружить 9 записей Козьмы. Но в следующей книге, которую они переписывали вместе с отцом для Пантелеймонова Дальнего монастыря, Паремейнике, их было уже 18.

На 17 листе этой книги дьяк написал на нижнем поле под основным текстом:

"о Господи дай ми живу быти хотя 80 лъть пожедай ми Господи пива сего напитися".

Поскольку книга предназначалась для Пантелеймонова монастыря, Козьма Попович при работе неоднократно обращался к святому Пантелеймону, ведь тот считался целителем и покровителем больных. Так, на 20 листе есть такая мольба:

"о святый Пантелеимоне поспъши охъ мнъ убогу поже гръшноу".

Паремейник начали переписывать 17 декабря 1312 года. Возможно, с тяжёлым зимним периодом, когда недостаток тепла и солнечного света приходится возмещать чем-то другим, связаны жалобы переписчика на здоровье на 22-м листе:

"охь мнъ лихаго сего попирия голова мя болить и роука ся тепеть".

На 43-м листе есть запись, которую многие сочли бы неприличной:

"У, побьзди боля Лука, навониле мъ[не] издбу".

Великий пост в 1313 году пришёлся на период с 26 февраля по 14 апреля. Ближе к концу Четыредесятницы на 115 листе появилась запись:

"състи позаоутрыкати хотя пос(ть)".

Закончили переписывать Паремейник 17 мая 1313 года. По этому поводу Козьма Попович сделал следующую запись:

"а псалъ козма дьякъ поповиць грабящима рукама, клеветливым языком, обидливыма очима. а где будеть измятено испровяче чтете, а не исправите, то вы на свою душу".

Самоиронии у дьяка-переписчика хватило бы на дюжину обычных людей!

13 июня того же года отец с сыном начали переписывать Пролог на сентябрь — февраль, сборник сокращённых житий святых и изречений знаменитых богословов, собранных по дням года. Эту работу они делали для псковского Климентьевского монастыря.

Летом трудиться оказалось не менее тяжело, чем зимой, так что на вскоре на 17 листе появилась запись:

"святыи христову муче­нице климянте поспеши рабу своему козме".

А 39-й лист украсила следующая жалоба:

"охъ охъ голова мя болить не могу писати а уже нощь лязмы спати".

На последующих листах встречаются обращения к Кузьме и Демьяну, а также к святому Клименту за помощью. Но пересписчик не забывал и о вполне земных делах. Так нижнее поле 76-го листа украшает запись:

"мне меду сего игумена сего Михаила горьского зануди [далее строка обрезана]".

А на следующем листе Козьма Попович сокрушается:

"како ми не обьъстися коли поставять кисель съ молокомь".

Уже ближе к концу книги встречается довольно странная запись на 166-м листе:

"не тычь же въ бокъ не лазь же в трехъ что ть сепакъ написах".

На 20-м листе есть такая запись:

"Богъ дай съдоровие к сему богатию что, кунъ то все въ калите что пъртъ то все на собе удави ся убожие смотря на мене".

По мнению филологов, это трёхстрочное стихотворение, ходившее в народе и высмеивавшее тех, кто говорил, что между богатым и бедным мало разницы. Его можно перевести на современный русский язык приблизительно так:

"Бог, дай здоровья такому [моему] богатству: все мои деньги в кошельке [в заначке на чёрный день ничего нет], вся моя одежда — на мне. [Само] Убожество может удавиться от зависти, глядя на меня".

Закончил эту книгу Козьма Попович следующими словами:

"а псалъ козма поповиць. а чи буду кде помялъ ся въ своей грубости и пьяньстве. отци и братия исправяче чтете и бога деля а мене не кленете аминь".

Всего же в Прологе обнаружено 15 его пометок на нижних полях.

Последней книгой, в которой замечены записи Козьмы Поповича на нижних полях страниц, был Пролог на март — август, переписанный в 1330 году. Возможно, дьяк повзрослел и стал серьёзнее: в этой книге имеется только четыре его приписки. Заканчивается же книга так:

"а писано многогрешною роукою Андрея попъ микулиньскыи и сынъ его козмa три месяци къ стомоу въздвижению на княжь дворъ аминъ".

Как сложилась дальнейшая жизнь Козьмы Поповича — историкам не известно. Псковская республика в начале XIV века была довольно сильным государственным образованием, что позволило ей выйти из-под влияния Великого Новгорода. Возможно, "меньшим людям" Пскова в тот исторический период жилось не так уж плохо. Но уже в 1352 году в Псков пришла "Чёрная смерть", так что Козьма Попович, если вдруг дожил до этого жуткого события, вряд ли сумел остаться в живых после него...

Благословение перед Куликовской битвой

В школьные годы на уроках истории нам рассказывали о том, как летом 1380 года великий князь Дмитрий, позднее прозванный Донским, пришёл к Сергию Радонежскому, а достославный игумен Троицкого монастыря пообещал князю победу над ордынцами и дал своё благословение. Ещё упоминали, что Сергий отправил с князем на битву двоих иноков, Пересвета и Ослябю.

Алексей Данилович Кившенко. Дмитрий Донской и Сергий Радонежский. 1880 год.

В первом житии Сергия Радонежского, написанном Епифанием Премудрым, про Пересвета и Ослябу не говорится ничего. Наши современные историки более склонны считать, что эти герои Куликовской битвы не имели отношения к Троицкому монастырю, не являлись иноками, а сражались как митрополичьи бояре. Говорят, что в самом раннем списке "Задонщины" Пересвет ни разу не назван "чернецом", а именуется только "брянским боярином". А сражается он "на своём борзом коне, золочёным доспехом сверкая". Как-то странно это для скромного инока. Да и похоронили Пересвета вроде бы как в Москве в Старом Симоновом монастыре, а не в Троицком. Но последний аргумент можно не учитывать, поскольку Сергий Радонежский считал Симонов монастырь отростком Троицкой лавры и всегда останавливался в нём во время приездов в Москву.

Виктор Михайлович Васнецов. Поединок Пересвета с Челубеем. 1914 год.

Кстати, в тексте "Задонщины" нет ни слова о благословении князя Дмитрия Ивановича игуменом Сергием. А в первом "Житии" об этом говорится так:

"Князем же великим, скипетр Русской земли державшим, был тогда прославленный и непобедимый великий Дмитрий. Он пришел к святому Сергию, потому что великую веру имел в старца, и спросил его, прикажет ли святой ему против безбожных выступить: ведь он знал, что Сергий — муж добродетельный и даром пророческим обладает. Святой же, когда услышал об этом от великого князя, благословил его, молитвой вооружил и сказал: «Следует тебе, господин, заботиться о порученном тебе Богом славном христианском стаде. Иди против безбожных, и если Бог поможет тебе, ты победишь и невредимым в свое отечество с великой честью вернёшься». Великий же князь ответил: «Если мне Бог поможет, отче, поставлю монастырь в честь Пречистой Богоматери». И, сказав это и получив благословение, ушёл из монастыря, и быстро отправился в путь".

Утверждается, что в 1380 году Епифаний, автор первого "Жития Сергия Радонежского" находился в Троицкой лавре, будучи "уже взрослым, грамотным, опытным книжным писцом и графиком, а также склонным к записям летописного характера наблюдательным человеком", а записи о Сергии начал делать после смерти игумена, с 1392 года. То есть он вроде как и очевидец, но вряд ли переписчик мог быть очевидцем встречи великого князя с игуменом. Тем более, что история взаимоотношений князя Дмитрия и Сергия была непростой, и посторонние на их встречу вряд ли бы допускались. А уж через двенадцать лет память о событиях минувшего вполне могла дополниться и некими воображаемыми событиями. К тому же текст "Жития" позднее редактировался, и до нас дошёл не самый ранний вариант.

Аполлон Григорьевич Кузьмин, один из виднейших российских историков, доказал, что:

— духовником великого князя Дмитрия Ивановича до 1379 года был коломенский священник Митяй, к которому большинство российского духовенства (в том числе и Сергий Радонежский) относилось враждебно;

— Сергий Радонежский конфликтовал с великим князем Дмитрием Ивановичем, поскольку поддерживал митрополита Киприана, а тот в Москву в июне 1378 года допущен не был, более того, был ограблен и после краткого заключения в темницу с позором выдворен за пределы княжества. Это побудило Киприана 23 июня 1378 года отлучить от церкви и проклясть великого князя и всех его сторонников;

— информация о встрече великого князя Дмитрия Ивановича и игумена Сергия перед Куликовской битвой содержится только в более поздних Софийской первой летописи и Новгородской четвёртой летописи, которые А. Г. Кузьмин датировал 1440-ми годами. В более ранних летописных источниках никаких сведений о благословении князя Дмитрия Сергием нет.

Историк Фёдор Синельников прямо утверждал, что "Святой Сергий князя Дмитрия на Куликовскую битву не благословлял, и иноков на неё не посылал. А лживый державный миф о благословлении возник и существует до сих пор, несмотря на то, что уже написано достаточно о том, что этого события не было". В действительности же русское войско во главе с князем Дмитрием благословлял в августе 1380 года епископ Коломенский Герасим. Фёдор Синельников считает, что "уже сам факт того, что Герасим благословил князя Дмитрия исключает возможность того, что тоже самое сделал Сергий".

Геннадий Павлович Сорогин. За землю русскую! Въезд Дмитрия Донского с войском в Коломну. 1980 год.

Известно, что незадолго до 20 августа 1380 года епископ Коломенский Герасим встречал русские войска на реке Северке перед Коломной, благословил великого князя московского Димитрия Иоанновича и русскую рать на битву с войском ордынского темника Мамая. В середине сентября 1380 года Герасим в Коломне встречал русских воинов, возвращавшихся с Куликова поля. Сомнительно, чтобы в своей епархии Герасим позволил бы кому-то перехватить такие важные с точки зрения политики действия.

Умаляет ли это величие Сергия Радонежского? — Ни в коей мере. Преподобный Сергий остаётся одной из крупнейших исторических фигур своего времени. Другое дело, что история того периода гораздо сложнее и запутаннее, чем нам рассказывали в школе, и требует тщательного и вдумчивого изучения.

Обломки колокола и могилы героев

Гуляли мы как-то в окрестностях метро "Автозаводская" и решили глянуть, в каком состоянии находится Симонов монастырь. Оказалось, что этот древний монастырь вот-вот закроют на реставрацию, в связи с чем большая часть его территории недоступна для посещения. Но зато на обратном пути мы подошли к церкви Рождества Пресвятой Богородицы в Старом Симонове и увидели такое:

Оказалось, что это обломки колокола, который был сброшен в 1932 году при сносе колокольни храма (а может быть и раньше, сразу после закрытия храма в 1928 году). Нынешнюю звонницу отстроили в 2006 году, после чего один из бронзовых фрагментов вмонтировали в её стену. В 2021 году при прокладке инженерных коммуникаций строители обнаружили и другие части колоколов этой церкви.

Храм Рождества Пресвятой Богородицы в Старом Симонове связан с некоторыми важными событиями из истории нашей страны. Первую церковь на этом месте заложил в 1370 году племянник Сергия Радонежского Феодор Симоновский. По преданию, землю для церкви купил византийский купец Стефан, сын Василия. Его сын Григорий, по одной из версий, стал доверенным лицом великого князя московского Василия Дмитриевича, но не отличался опрятностью, из-за чего получил в народе прозвище "Ховра", то есть неряха. От этого прозвища вроде бы как и произошла фамилия Ховрины, давшая название одному из районов Москвы.

По другой версии фамилия Григория Стефановича и его сына Владимира Григорьевича звучала как Комрины, что позволило некоторым историкам считать, что это византийское семейство было в родстве со знаменитыми Комниными. А фамилия Ховрин, согласно этой версии, образовалась после трансформации Комнин → Комрин → Хомрин → Ховрин. Как бы то ни было, Ховрины сделались в Московском государстве боярами; Дарья Ивановна Ховрина, вышедшая замуж за Никиту Юрьевича Романова, была бабушкой царя Михаила Фёдоровича.

По легенде, когда Стефан Васильевич почувствовал приближение смерти, он принял постриг под именем Симона. Отсюда и название монастыря. Деревянный храм, заложенный Феодором, стал первой постройкой Симонова монастыря. Но уже через 9 лет монастырь перенесли на новое место, чуть севернее.

Тем не менее, деревянная церковь Рождества Богородицы и подворье при ней оставались весьма почитаемыми. После возвращения русских воинов с Куликовской битвы именно в Старом Симоновом монастыре похоронили Александра Пересвета, а позднее, через несколько лет, и Родиона Ослябю. Для останков этих митрополичьих бояр, героев сражения, рядом с Рождественской церковью был построен каменный склеп. По одной из версий, этот склеп обнаружили в XVIII веке при разборке старой колокольни. При строительстве новой трапезной храма усыпальницу героев закрыли, а камни из неё были уложены в северо-западный угол трапезной. Позднее над этим местом было сооружено чугунное надгробие, уничтоженное в 1932 году.

Чугунное надгробие над тем местом, где, как предполагалось, находились саркофаги Пересвета и Осляби.

По другой версии склеп с останками Пересвета и Осляби не был найден и, скорее всего, находится под трапезной церкви Рождества Богородицы.

Современное надгробие над местом предполагаемого захоронения Пересвета и Осляби сделано из резного дуба.

Рядом с церковью стоит небольшая часовня.

Её построили на том самом месте, где когда-то располагалась келья инока Кирилла. Предание гласит, что в 1397 году этому шестидесятилетнему монаху было видение. Он услышал женский голос, обращённый к нему:

"Кирилл, уходи отсюда и иди на Белоозеро, ибо я приготовила там тебе место, на котором ты сможешь спастись".

Помимо голоса был ещё и яркий свет, который указал монаху направление на север.

Кирилл послушался, и отправился на берега Сиверского озера. Там он вырыл пещеру для своей кельи. Позднее к нему начали приходить другие монахи. Так был основан Кирилло-Белозерский монастырь, ставший в XV — XVII веках одним из богатейших в России. Эта обитель находилась на пересечении торговых путей, поэтому играла важнейшую роль в экономике страны. А монастырское начальство активно скупало имения: в XVII веке одних только деревень во владении монастыря было 607. Даже в начале XVIII века, когда старые торговые пути уже изменились, обитель была собственником 21 тысячи крестьян, проживавших на территории 16 уездов.

Но вернёмся к церкви Рождества Пресвятой Богородицы в Старом Симонове. Места, где Богородица являлась людям, зачастую являются центрами массового поклонения. Достаточно вспомнить Лурд или Фатиму. Но Старое Симоново, почему-то, не стало центром подобного культа. Вполне возможно, что не было никакого чудесного видения у Кирилла, а был приказ от высшего церковного руководства отправляться на север и там скупать землю и людишек возле Сиверского озера. В архивах сохранилось как минимум 25 документов, связанных с приобретением близлежащих сёл. Нищему иноку, жившему в пещере, вряд ли бы удалось изыскать средства на такую бурную коммерческую деятельность.

В 1509 — 1510 годах вместо деревянной церкви в Старом Симонове была построена каменная одноглавая. Освящал вновь построенный храм сам митрополит Московский и всея Руси. По удивительному стечению обстоятельств звали его тоже Симоном.

На раскрашенной гравюре XIX века, изображающей Симонов монастырь, справа видна и церковь Рождества Пресвятой Богородицы.

А вот изображение этой церкви, сделанное в 1843 году.

В 1849 — 1855 годах трапезную и колокльню перестроили, и они стали выглядеть так:

В советское время колокольню снесли в 1932 году, а здание церкви приспособили под один из цехов завода "Динамо": там разместилась компрессорная. В 1979 году она выглядела примерно так:

В 1985 году кто-то сфотографировал внутреннее помещение компрессорной завода "Динамо".

Так что остаётся лишь порадоваться, что эту древнюю цервковь привели в порядок. Она является важным памятником истории нашей страны и заслуживает бережного к себе обращения.

Надеюсь, что в скором времени начнут восстанавливать и Симонов монастырь, не менее важный памятник истории и культуры.

Самые древние здания Москвы

Как все знают, официальной датой основания Москвы считается 4 апреля 1147 года. Именно этим днём (пяток на Похвалу Богородицы) в Ипатьевской летописи, (в той её части, которая именуется Киевской летописью), датирована запись о том, как Юрий Долгорукий пригласил своего союзника, Святослава Ольговича, в Москву для переговоров.

Понятно, что первое летописное упоминание не является реальной датой основания города. Юрий Долгорукий приглашал князя Новгород-Северского не на пустое место. Городок существовал уже до этого. Археологические данные подтверждают, что в конце XI века на данном месте уже стояло городище, обнесённое оборонительным рвом. На шестиметровой глубине была найдена щебёночная отмостка древней улицы. На этой самой улице обнаружили свинцовую печать, оттиснутую в Киевской митрополии между 1091 и 1096 годами. На другой улице городка имелась деревянная мостовая, что позволило датировать её методами дентрохронологии. Получилось, что она была сделана в 1080 — 1090-х годах.

А что в Москве с самыми древними постройками?

Очевидно, что логичнее всего было бы искать их в Кремле, на Боровицком холме, который поднимается до отметки 145 метров над уровнем моря. В древности этот холм выглядел не так, как сейчас: место возле устья Неглинки было более крутым и более узким. Когда люди заселили данную кручу, они её выровняли и расширили. Поселение XI века на холме состояло из двух укреплённых центров. Первый, больший по площади, находился на месте современной Соборной площади, второй занимал оконечность мыса. Предположительно, оба центра защищало кольцевое укрепление, состоявшее из рва, вала и частокола. В 1156 году Юрий Долгорукий повелел поставить там полноценную крепость. А где крепость — там и церковь. С X века на Руси начали возводить каменные церкви. Через какое-то время подобное здание получил и Московский Кремль.

Самым древним можно считать подклет (нижний цокольный этаж) Благовещенского собора, построенный в 1291 году из белого камня. Сам собор тогда был деревянным, и уже в 1416 году его разобрали. Но белокаменный подклет конца XIII века остался и сохранился до наших дней.

Вот так этот подклет выглядит изнутри.

На схеме указано его положение относительно существующих элементов собора (подклет закрашен чёрным):

Вторым по древности зданием Москвы является церковь Рождества Богородицы на Сенях, построенная в 1393 — 1394 годах при женской половине княжеского дворца в качестве домового храма великой княгини. От той постройки до наших дней сохранилась нижняя часть здания (до половины высоты стен, до верхней открытой галереи) с главным порталом и частью окон. В 1514 — 1518 годах эта часть церкви стала подклетом, а над ним были выложены новые высокие своды. Эта церковь соединялась с жилым уровнем дворца переходом с сенями, отсюда и название.

Вот белокаменный портал этой церкви, который сохранился с 1394 года.

Третьим по древности зданием Москвы является Спасский собор Андроникова монастыря. И если два вышеупомянутых здания сохранились частично, то Спасский собор мы можем видеть таким, каким он был сразу после постройки в 1425 — 1427 годах (хотя и с некоторыми важными оговорками).

А теперь посмотрите, как выглядел Андроников монастырь в 1883 году. Спасский собор тогда был увенчан шатром.

Вот ещё фото 1909 года:

Согласитесь, что в такой церкви XIX века совершенно не заметны характерные черты древнерусского зодчества! Но нам повезло, что в 1959 — 1960 годах по проекту Льва Давида и Сергея Подъяпольского Спасскому собору вернули изначальный облик с большей или меньшей степенью правдоподобия. Остаются лишь вопросы по форме купола и количеству кокошников у основания барабана. Но мне кажется, что эстетическое чувство этих замечательных архитекторов-реставраторов смогло помочь им восполнить пробелы в данных, полученных после анализа деталей конструкции древнего храма.

Если Кремль — это режимный объект, где особенно не разгуляешься, да и посещение кремлёвских церквей не слишком свободное, то Андроников монастырь в этом смысле пока что более либеральное место. Входи — и наслаждайся неповторимой атмосферой монастыря, где когда-то творил Андрей Рублёв...

Кем же был ябеда на самом деле?

В детстве мы очень не любили доносчиков. Тех, кто жаловался взрослым на проделки кого-то из наших сверстников, обзывали ябедами. У нас во дворе и в моём детском саду это чаще всего сопровождалось такими словами:

Ябеда-корябеда, солёный огурец,

На полу валяется. Никто его не ест!

В других местах использовалась иная словесная конструкция:

Ябеда-корябеда, турецкий барабан.

Кто на нём играет — тот противный таракан.

В журнале "Мурзилка" за 1977 — 1978 годы выходила детективная история-комикс "Двенадцать агентов Ябеды-Корябеды", в которой умница Мурзилка расследовал козни злой волшебницы Ябеды-Корябеды. Среди младшеклассников этот журнальный комикс имел очень большую популярность, и потому получил продолжение в 1981 и в 1983 годах.

Но откуда же пришло к нам это странное слово ябеда, само по себе обещающее что-то нехорошее (Я-Беда)?

В Новгородской первой летописи за 1218 год есть такая запись:

"И бысть на зиму, побеже Матеи Душильцевиць, съвязавъ Моисѣиця бириць ябетниць; новгородци же, угонивъше и, яша и ведоша и на Городище, и въиде лжа въ городъ".

Считается, что ябетьник был в Древней Руси должностным лицом, которое отвечало за судебные разбирательства и выступало в них в роли обвинителя или следователя. Ябетьники также следили за порядком и доносили о нарушениях князю. Лингвисты уверены, что это слово было заимствовано из древнескандинавского, где имелось понятие embǽtti, ambǽtti (должность, служба, пост), а потом соответствующим образом модифицировалось в славянской языковой среде.

В некоторых списках "Русской Правды" (Краткая Русская Правда по Академическому списку первой половины XV века) упоминается "ябетникъ", как княжий человек, находящийся под княжеской защитой. В Пространной Русской Правде второй половины XV века это слово заменяется на "тивунъ боярескъ".

В Новгородской четвёртой летописи за 1445 года есть такая запись:

"А въ то время не бъ въ Новъгородъ правдъ и праваго суда, и возсташа ябедници, изнарядиша четы и объты и цълованія на неправду, и начаша грабити по селомъ и по волостемъ и по городу".

Позднее ябедник уже стал пониматься как клеветник, обвинитель, истец, в роли которых нередко выступали боярские тиуны. Несколько позже с этим словом связался другой смысл — "доносчик", и потом отделилось слово "ябеда" в смысле "действия ябедника", "доноса" самого по себе. К середине XVIII века это слово уже вошло в широкое употребление, причём с тремя значениями: 1) кляуза, донос или прошение, поданное в суд; 2) доносчик, наговорщик; 3) клевета, наговор. Интересно отметить, что в Манифесте об общем учреждении министерств, подписанном Александром I 25 июня 1811 года, был такой параграф:

"265. Министры, принимая жалобы на места и лица, им подчиненные, и истребовав по оным все нужные объяснения, полагают скорое и справедливое решение, наблюдая при сем: 1) чтоб не принимать жалоб на нижние места мимо высших, 2) чтоб не давать движения жалобам, без всяких доказательств приносимым, а паче не допускать доносов, на одной ябеде основанных, 3) чтоб вообще не ослаблять силы и действия мест и лиц, им подчиненных, излишним благоприятством к жалобам и доносам неосновательным, преждевременными взысканиями и выговорами по обвинениям не доказанным, или требованиями ответов и объяснений по наветам, внимания не заслуживающим; с доносителями же, во лжи и ябеде приличенными, поступать по законам."

Т. е. в официальном документе слово "ябеда" означает клевету и несправедливые обвинения. Примерно так же использовал это слово и Александр Сергеевич Пушкин. Это видно по первой главе повести "Дубровский":

"Андрей Гаврилович, изумленный неожиданным запросом, в тот же день написал в ответ довольно грубое отношение, в коем объявлял он, что сельцо Кистеневка досталось ему по смерти покойного его родителя, что он владеет им по праву наследства, что Троекурову до него дела никакого нет и что всякое постороннее притязание на сию его собственность есть ябеда и мошенничество."

"Уверенный в своей правоте Андрей Гаврилович мало о нем беспокоился, не имел ни охоты, ни возможности сыпать около себя деньги, и хоть он, бывало, всегда первый трунил над продажной совестью чернильного племени, но мысль соделаться жертвой ябеды не приходила ему в голову."

Ну а в наше время, пожалуй, кроме детей и тех, кто их воспитывает, слово ябеда мало кто использует...

Магдебургские, Сигтунские или Корсунские?

Главным православным храмом Великого Новгорода является Софийский собор, заложенный в 1046 году чуть ли не самим Ярославом Мудрым. Пятинефный крестово-куполный храм был выстроен из кусков известняка разных цветовых оттенков, скреплённых цемянкой, а арки, арочные перемычки и своды делались из плинфы. Первоначально внешние стены собора даже не белили, но позднее у этой церкви появились роскошные бронзовые врата с рельефными изображениями сцен из Ветхого и Нового Заветов. Эти врата украсили западный портал храма: там находился главный вход.

Две створки врат состоят из 48 бронзовых пластин, которые образуют 26 клейм с рельефным изображением сцен из Ветхого и Нового завета. Все клейма и створы обрамлены.

Учёные установили, что бронзовые пластины с барельефами были изготовлены в 1152—1154 годах в Магдебурге и предназначались, скорее всего, для собора Успения Пресвятой Девы Марии в Плоцке. Это подтверждается тем, что на одной из пластин изображён епископ Вихман из Магдебурга:

Фигура Вихмана слева от вертикальной узорчатой перегородки. Подпись сделана латинскими буквами вокруг головы епископа.

На другой пластине присутствует плоцкий епископ Александр, наиболее вероятный заказчик изделия:

Фигура епископа Александра — самая высокая на пластине. Вокруг него стоят дьяконы. Подпись сделана как латинскими, так и кириллическими буквами.

Также на вратах имеются изображения магдебургских мастеров Риквина и Вайсмута, которые отливали бронзовые пластины. В той же самой ячейке с единым обрамлением позднее установили точно по центру фигурку русского мастера Авраама, у которого в руках молот, клещи и тигель, а на шее висит крест с монограммой Иисуса Христа.

По центру ячейки — мастер Авраам. Крайний справа — мастер Вайсмут, крайний слева — мастер Риквин.

Но если бронзовые пластины отливали и шлифовали в Магдебурге, а предназначались они для собора в Плоцке, как же они оказались в Великом Новгороде?

По этому поводу существуют различные версии. В XV веке в Новгороде появилась легенда о том, что бронзовые врата привёз на Русь великий князь Владимир после взятия Корсуни. Хотя Херсонес Таврический до XIII века входил в состав Византийской империи, а надписи на пластинах сделаны латинскими и кириллическими буквами, никого это долгое время не смущало. Врата именовали Корсунскими вплоть до начала XIX века. В частности, так их называли в описях Софийского собора XVIII века.

В 1784 году была издана третья часть "Истории Российской" Василия Никитича Татищева. В этой книге цитируется сообщение из источника, который не дошёл до нашего времени, о появлении в 1336 году в Софии "медных" дверей, которые архиепископ Василий "привезше из Немец, купи ценою великою".

Архиепископ Василий был фигурой влиятельной, ему постоянно приходилось мирить новгородцев с соседними князьями. А казна Софийского собора в те времена была достаточно богатой, чтобы позволять тратить средства оттуда на украшение храма или на благоустройство Новгорода. Так что поездка Василия куда-нибудь в Прибалтику через Псков или даже в Швецию по дипломатическим делам совсем не кажется невероятной. А там он вполне мог приобрести красивые бронзовые барельефы для главной церкви города.

В 1834 году вышел в свет труд Фёдора Павловича Аделунга "Корсунские врата, находящиеся в Новгородском Софийском соборе", в котором были обстоятельно рассмотрены многочисленные свидетельства романского происхождения этого замечательного произведения средневековых мастеров. Аделунг отыскал в шведских источниках предание о вратах шведской столицы Сигтуны, вывезенных будто бы в Новгород в 1187 году в качестве военного трофея. С лёгкой руки немецкого исследователя название "Сигтунские врата" надолго закрепилось за бронзовыми дверями.

Но в новгородских летописях сведения о таком походе отсутствуют, а западноевропейские источники чаще всего называли участников этого набега язычниками. В Хронике Эрика в нападении на шведскую столицу обвинили карелов, а ещё упомянули, что разгрому Сигтуны радовались карелы и русичи. А в "Chronica regni Gothorum", написанной шведским священником Эриком Олаем, утверждается, что нападение совершили карелы и новгородцы-русичи. И лишь в XVI веке Олай Петри и Лаврентий Петри посчитали, что в том походе участвовали эсты, а Иоанн Магнус написал, что эстам помогали финны.

Предание о том, что врата из Сигтуны увезли в Новгород, появилось не раньше XV века. Шведский писатель Мартин Лаврентий Асханеус в книге "Описание Сигтуны", изданной в 1612 году, упоминал, что его бабушка, мать отца, рассказывала, что русские, которые разрушили Сигтуну, увезли красивые городские врата в Москву или в Новгород.

Карелы были весьма воинственным народом. В "Деяниях данов" Саксона Грамматика и "Саге об Инглингах" есть сообщение, что конунг данов Ивар Широкие Объятья потерпел поражение от союзного войска карел и был убит в местности, именуемой Кирьялаботнар (Карельские заливы). Есть не очень достоверная информация о том, что в 1178 году карельское войско захватило город Ноуси и пленило епископа Рудольфа. В результате епископ был увезён в Карелию и там убит. Ещё имеются известия о том, что в 1198 году карелы вместе с новгородцами захватили город Або. Правда, этот город появился лишь в XIII веке.

Тем не менее, новгородцы и карелы действительно совершали совместные военные походы, и, теоретически, карельская дружина и в самом деле могла напасть на Сигтуну в 1187 году. Известно, что в следующем году на острове Готланд и в двух шведских материковых городах местные власти заключили в тюрьму новгородцев, находившихся там с торговыми целями, что заставило новгородцев даже временно прекратить морскую торговлю.

Это вполне могло быть ответом на Сигтунский поход. Но вот только эта версия никак не объясняет факт присутствия в Сигтуне церковных врат, сделанных в Магдебурге для Плоцкого собора.

В 1616 году шведский полководец граф Якоб Делагарди писал шведскому канцлеру Акселю Оксеншерна:

"Относительно медных врат, которые его королевское величество желает, чтобы ему прислали из Новгорода ради их достопримечательности, тем более, что они были некогда взяты из Сигтуны, — то я очень бы желал исполнить приказание его королевского величества".

Но это происходило уже после публикации книги "Описание Сигтуны". И Делагарди, и Густав II Адольф могли быть введены в заблуждение легендой, записанной и внедрённой в массовое сознание Асханеусом.

Есть версия, что врата были доставлены по назначению и не одно десятилетие находились в Плоцком соборе, а в XIII веке их похитили литовцы во время похода на Мазовию. Согласно ещё одной версии, польское духовенство подарило изделие магдебургских мастеров Лугвению Ольгердовичу, брату Ягайло. Лугвений был князем в Новгороде в 1389 — 1392 и в 1407 — 1412 годах. Но эти версии почти не подкреплены конкретными фактами и строятся лишь на догадках.

В 1450 году архиепископ Евфимий II затеял переделку западного портала Софийского собора. Одновременно мастер Авраам отреставрировал бронзовые врата. Скорее всего, именно тогда на пластине и появилась фигурка с молотом, клещами и тигелем в руках. Предполагается, что после этой реставреции врата стали именоваться Корсунскими.

После этого их переделывали в последней четверти XVII века во время капитального ремонта Софийского собора, затеянного митрополитом Корнилием, в конце XIX века меняли деревянную основу, а в конце XX века ворота обследовали и реставрировали даже трижды (в 1980, 1992 и в 1997 годах).

Западный фасад Софийского собора в наши дни.

Сотрудники Всесоюзного научно-исследовательского института реставрации выявили в 1980 году значительные различия сплавов, из которых изготовлены кресты и пластины рамы врат. Но это вполне объяснимо: вне зависимости от обстоятельств приобретения такие массивные изделия нужно было разбирать перед перевозкой. А потом на месте могло оказаться, что какую-то деталь потеряли и её требуется чем-то заменить. Аналогичные проблемы могли возникнуть и в ходе реставрации 1450 года. К тому же размер западного портала Софийского собора менялся в ходе перестроек и переделок, а вместе с ним изменялся размер дверного проёма. И бронзовые врата пересобирали, чтобы они полностью закрывали проём. Несоответствия при сборке можно заметить в тех местах, где должны стыковаться пластины с гравировкой или с орнаментом.

Поляки сделали себе копию этих замечательных врат. Её изготовили во второй половине 1970-х годов, 23 ноября 1981 года смонтировали в Плоцком соборе, а 28 февраля 1982 года торжественно освятили. Разумеется, в Польше оришинал этого бронзового изделия именуется Плоцкими вратами.

Что историки действительно знают про Андрея Рублёва?

Если завести беседу об истории русского искусства, то одним из самых ранних и самых ярких его представителей, которого почти наверняка вспомнят все образованные люди, будет Андрей Рублёв. Назовут его "Троицу", как образец просветлённости, кротости и смирения; может быть, упомянут о "прозрачности письма", "безмолвном созерцании" и "сиянии глаз" у иконописных образов.

Специалисты, рассказывая об Андрее Рублёве, отметят, что его чувство композиции безупречно, а любая форма на его иконах одухотворена божественной энергией. Все линии, вышедшие из-под кисти великого мастера, назовут певучими, ритмы — музыкальными, повороты фигур и наклоны голов — мягкими, одеяния — воздушными, красочную гамму — светлой и нежной.

Про Андрея Рублёва Андрей Тарковский снял в 1966 году знаменитый фильм, Наталья Иртенина в 2014 году сочинила исторический роман, а Валерий Кикта написал в 2016 году балет.

Но что мы в действительности знаем об этом замечательном иконописце конца XIV — начала XV веков?

Анатолий Солоницын в роли Андрея Рублёва в фильме Андрея Тарковского.

Где и когда он родился — на данный момент неизвестно. Кем были его родители — тоже неизвестно. Кто обучал его иконописи — специалисты по этом поводу предлагали разные версии, но всё это лишь теории, базирующиеся только на энтузиазме и личных предпочтениях этих учёных.

В Троицкой летописи, сгоревшей во время пожара 1812 года в Москве, в записях, относящихся в 1405 году, упоминалось, что "тое же весны почаша подписывати церковь каменую Святое Благовещение на князя великаго дворе, не ту, иже ныне стоит, а мастера бяху Феофан иконник Гречин, да Прохор старец с Городца, да чернец Андрей Рублев, да того же лета и кончаша ю".

Историки делают вывод, что из троих упомянутых мастеров Андрей Рублёв был младшим, поскольку назван последним. Летописец указал, что он чернец. Так называли на Руси монахов, принявших постриг и после этого носивших рясу из грубой шерстяной ткани черного цвета. После пострига монахи обычно меняли имя. К примеру, будущий Сергий Радонежский, окрещённый Варфоломеем, был пострижен в день памяти святых Сергия и Вакха, а потому получил монашеское имя Сергий. Но бывали и исключения вроде Феодосия Печерского или Петра Могилы, когда при пострижении в монахи иноки оставляли себе имя, полученное при крещении. Так что мы не можем сказать ничего определённого о том, как звали Андрея Рублёва до пострига.

В 1416 году Благовещенский собор в Московском Кремле разобрали, поставив на его месте новую трёхглавую церковь. А в 1482 — 1483 годах разобрали и эту церковь. Следующую строили пять лет, но в 1564 — 1566 годах пришлось переделывать и её. Так что от оригинальных росписей Феофана Грека, Прохора с Городца и Андрея Рублёва в Кремле ничего не сохранилось. А иконы, которые теоретически могли остаться от этих мастеров, с очень большой вероятностью сгорели при пожаре 1547 года в Москве.

Николай Сергеев в роли Феофана Грека и Анатолий Солоницын в роли Андрея Рублёва в фильме Андрея Тарковского.

Второе летописное упоминание об Андрее Рублёве в той же Троицкой летописи относится к 1408 году:

"Мая в 25 начаша подписывати церковь каменую великую соборную святая Богородица, иже во Владимире, повелением князя великаго, а мастеры Данило иконник да Андрей Рублев".

Отметим, что и в данном случае первым в летописи указан Данило иконник, так что, вероятнее всего, он был главным при росписи Успенского собора во Владимире.

Николай Гринько в роли Даниила Чёрного и Анатолий Солоницын в роли Андрея Рублёва в фильме Андрея Тарковского.

Мастера расписали главный храм Владимира фресками, а также, возможно, сделали в нём иконостас. Хотя по поводу атрибуции икон XV века среди историков и искусствоведов до сих пор идут дискуссии: некоторые считают, что их создали позднее.

Но весной 1536 года во Владимире случился большой пожар. От соседних строений занялась и кровля Успенского собора. В город срочно отправили Истому Давыдовича Курчева, который до августа занимался восстановлением Владимира. Понятно, что в спешке, скорее всего, починили только крышу храма, а чистить фрески от копоти вряд ли стали. В XVIII веке, когда состояние Успенского собора стало внушать серьёзные опасения, его несколько раз ремонтировали, как сумели. Всё это по совокупности сильно повредило интерьеры.

Посетив Владимир в 1767 году, Екатерина II ужаснулась разрухе в главной городской церкви и приказала воссоздать благолепие древнего храма, выделив для этого 14 000 рублей. В ходе работ иконостас XV века демонтировали и вынесли наружу. По счастливой случайности эти иконы (так называемый "Васильевский чин" или "Васильевский иконостас") не пропали: их выкупили жители села Васильевское возле Шуи для украшения своего храма Святой Троицы. Ныне эти произведения искусства XV века хранятся в Государственной Третьяковской галерее и Государственном Русском музее.

Что же касается фресок 1408 года, то их закрасили новыми росписями в XVIII и в XIX веках. Лишь в 1882 — 1884 годах при ремонтных работах случайно обнаружили, что на стенах собора имеется древняя роспись в не самом худшем состоянии. После продолжительных реставрационных работ в настоящее время подлинные фрески Даниила Чёрного и Андрея Рублёва стали доступны для обозрения. Главным образом, это большая композиция "Страшный суд", расположенная на сводах, столбах и арках под хорами в западной части храма, а также отдельные изображения святых из других циклов, орнаменты и полотенца в различных частях храма.

Других летописных свидетельств об Андрее Рублёве на данный момент не найдено. Но имеются упоминания о нём в трудах Иосифа Волоцкого и в житиях святых. Так, в "Духовной грамоте" историки давно обратили внимание на такой фрагмент:

"Поведаше же нам и се честный он старец Спиридон <игумен Троице-Сергиева монастыря в 1467 — 1474 годах; умер в 1475 году>, яко преосвященный митрополит Алексие, новый чудотворец, егда созда два монастыря, Андрониковский, глаголю, и Чудовский, и на Андрониковьский монастырь взял во Игумена у Святаго Сергия блаженнаго Андроника; блаженный же Андроник бяше Великими добродетель-ми сияя, и с ним бяху ученицы его Сава и Александр, и чуднии они пресловущии иконописцы Даниил и ученик его Андрей, инии мнози такови же и толику добродетель имуще, и толико потщание о постничестве и о иноческом жительстве, яко же им Божественныя благодати сподобитися и толико в Божественную любовь предуспети, яко никогда же о земных упражнятися, но всегда ум и мысль возносити к невещесвеному и Божественному свету, чувственое же око всегда возводити ко еже от вещных вапов написаным образом Владыки Христа и пречистыя его Матере и всех Святых, яко и на самый праздник свелаго Воскресения на седалищих седяща, и пред собою имуща все честныя и Божественныя иконы, и на тех неклонно зрящя божественыя радости и светлости исполняху; и не точию на той день тако творяху, но и в прочая дни, егда живописательству не прилежаху. Сего ради Владыка Христос тех прослави и в конечьный час смертный: прежде убо преставися Андрей, потом же разболеся и спостник его Даниил, и в конечном издохновении сый, виде своего спостника Андрея во мнозе славе и с радостию призывающа его в вечное оно и бесконечное блаженство."

В "Житии святого Никона Радонежского", написанном Пахомием Логофетом, имеется такое упоминание об этих мастерах иконописи:

"Събравъ бо живописци мужи въ добродетели съвръшеньных, Данила именемь и спостника его Андреа и некых с ними. И абие делу касаются и зело различными подписанми удобривше ту, могуща всех и доныне зрящихъ удивити, последнее се рукоделие на память себе оставльше. И яко съвръшише вся, нечто мало пребывше, абие съмиреный Андрей оставль сию жизнь, къ Господу отиде, таже и съпостникъ его Даниилъ, оба добре поживше и въ старости велице бывше, благий конець приаше. Егда бо хотеаше Даниилъ телеснаго съуза разрешитися, абие видить възлюбленнаго ему Андреа въ радости призывающа его. Он же яко виде, его же желаше, зкло радости исполнився и братии предстоащимъ сказааше постника его пришествие. Видеша же братьа сихъ преставление, познаше, яко сего ради въскоре хотяше подписанми церковь ону украсити, за еже разумети ему духовнихъ онех мужи преставление, тем же и благодать ему велию исповедаху".

Андрей Рублёв и игумен Ефрем на строительстве нового Спасского собора в Андрониковом монастыре. Миниатюра из "Жития Сергия Радонежского". 1592 год.

Благодаря подобным агиографическим источникам можно с достаточной уверенностью говорить о том, что Даниил Чёрный и Андрей Рублёв расписывали также Троице-Сергиев монастырь и Андроников монастырь. На территории последнего эти мастера и были похоронены после смерти. Анализируя тексты житий, историки достаточно уверенно предположили, что это произошло между 1527 и 1430 годами. Место погребения знаменитых иконописцев помнили до конца XVII века. Согласно более позднему источнику, "святые... их мощи погребены и почивают в том Андрониеве монастыре под старою колокольнею, которая в недавнем времени разорена, и место сравнено с землею, яко ходити по ней людям всяким и нечистым, и тем самым предадеся забвению (память) о тех их святых мощах". Та самая "старая колокольня" находилась, скорее всего, к северо-западу от западной стороны Спасского собора. Но никаких археологических подтверждений этому пока что не получено.

Смерть Даниила Чёрного и Андрея Рублёва. Миниатюра из "Жития Сергия Радонежского". 1592 год.

С 23 февраля по 11 мая 1551 года в Успенском соборе Московского кремля проходил Стоглавый собор. На этом важном мероприятии, в котором участвовали царь Иван Васильевич, высшее духовенство и представители Боярской думы, были приняты разнообразные решения, определившие путь развития страны на долгие годы. Эти решения были сформулированы в 101 главе, отсюда и название собора. В 41-й главе "Стоглава" можно прочитать следующее:

"У святей Троицы пишут перекрестие ови у среднего, а иные всех трех. А в старых письмах и в греческих подписывают святая Троица, а перекрестья не пишут ни у единого. А ныне подписывают у среднего Исус Христос да святая Т роица. И о том разсудити от божественных правил, како ныне то писати. И о том ответ. Писати живописцем иконы с древних образов, как греческие живописцы писали и как писал Андреи Рублев и прочий пресловущии живописцы, и подписывати святая Троица, а от своего замышления ничтоже претворяти."

В конце XVI — начале XVII столетий был создан справочник иконописных канонов, который позднее получил название Строгановского. В этом документе есть следующие слова:

"Преподобный отец Андрей Радонежский, иконописец, прозванием Рублев многия святые иконы написал, все чудотворные... а прежде живяше в послушании у преподобного отца Никона Радонежского. Он повеле при себе образ написати пресвятыя Троицы, в похвалу отцу своему, святому Сергию Чудотворцу...".

И это, вместе с церковным преданием о том, что "Троица" была написана "в похвалу Сергию Радонежскому" по заказу его ученика и преемника игумена Никона, послужило базисом для гипотезы, что знаменитую икону написал Андрей Рублёв. В настоящий момент эта гипотеза является общепринятой.

Хотя лично мне порой приходят в голову разные вопросы, касающиеся "Троицы":

Что мы знаем о том, как изменялась палитра этой иконы после многолетнего пребывания большей части росписи под окладами, четырёх или пяти поновлений на протяжении пяти веков и расчисток XIX — XX веков? Как изменился цвет оригинальных красок после многократного снятия олифы, чистки пемзой, нанесения новых красок и новой олифы?

Есть ли гарантия, что из под кисти автора, кем бы он ни был, вышло не совсем то произведение, которое мы можем видеть сейчас? Ведь есть вероятность, что текущий образ "Троицы" сложился после микроскопических изменений контуров, при которых реставраторы, возможно, пусть и неосознанно, стрались усилить художественную выразительность данной иконы. На них обязательно должен был оказывать определённое влияние тот факт, что это творение великого мастера...

Если подытожить, то получается, что об Андрее Рублёве историки знают очень мало. Бесспорно отнести к его наследию можно лишь фрески XV века, которые были найдены в Успенском соборе Владимира. Всё остальное — под очень большим вопросом. И приписать Рублёву шестьдесят произведений различного рода, от фресок до книжных миниатюр, как это сделал в 1926 году Игорь Эммануилович Грабарь, сейчас уже никто не решится. Хотя и сам Грабарь писал:

"Приходится признать, что то, что мы представляем себе под живописью Рублева сейчас, после восьмилетней работы над реставрацией фресок и икон, более или менее достоверно связанных с именем Рублева, не имеет ничего общего со всеми прославленными оригиналами... И если легенда о жизни и трудах Андрея Рублева создавалась уже в первые десятилетия после смерти художника, постепенно ширясь и разрастаясь, то легенда о его художественном лике, сложившемся в нашем представлении к 1904 году, создалась и культивировалась, по-видимому, главным образом в течение XIX века. Но легенда о жизни и трудах опиралась по крайней мере на данные летописей, подлинников, житий и сказаний, легенда же об искусстве Рублева есть продукт домыслов и догадок, родившихся из увлекательных бесед и страстных споров энтузиастов, влюбленных в древнерусскую живопись и хотевших во что бы то ни стало воссоздать творческий образ мастера, подлинных произведений которого не сохранилось."

Так что бесспорно можно сказать лишь то, что в начале XV века на Руси сложилась самобытная иконописная школа, вобравшая в себя как византийские, так и итальянские традиции. И одним из ярких представителей этой школы был Андрей Рублёв. Он так понравился высшему духовенству страны, что его творения через полтора века признали эталонными. Но нам оценить его творчество в полной мере пока что невозможно из-за отсутствия фактологической базы. А то, что вокруг имени этого великого мастера сложился некий миф, можно лишь отнести к нашей потребности видеть в историческом процессе конкретных героев, которым можно приписывать те или иные положительные качества.

Анатолий Солоницын в роли Андрея Рублёва в фильме Андрея Тарковского.

К любым же биографиям Андрея Рублёва, содержащим что-либо, помимо указанных выше летописных и житийных сведений, следует относиться, как к художественному вымыслу...

Как поклонник Савонаролы стал русским писателем

В 1490 году в монастырь Сан-Марко во Флоренции вернулся проповедник отец Джироламо. Этого добился от Лоренцо Медичи, правителя республики, его гость, философ Джованни Пико делла Мирандола, осуждённый в 1487 году за еретическую книгу "900 тезисов" специальной комиссией, созданной по распоряжению папы Иннокентия VIII. Пико быстро попал под влияние неистового проповедника, а когда умер в ноябре 1494 года, то был похоронен в монастыре Сан-Марко, настоятелем которого к тому времени сделался тот же Савонарола.

Памятник Савонароле в Ферраре. Установлен 23 мая 1875 года. Автор — Стефано Галетти.

В 1492 году во Флоренцию приехал молодой грек Михаил Триволис, изучавший в Италии философию и книжное дело. Он тоже был очарован проповедями отца Джироламо. В 1495 году Триволис перебрался в Болонью, потом пожил некоторое время в Венеции. А в 1498 году он поступил на службу к Джанфранческо II Пико делла Мирандола, племяннику умершего философа-еретика. Когда же покровителя Триволиса в 1502 году заточили в тюрьму, Михаил пошёл послушником в монастырь Сан-Марко во Флоренции.

Савонаролы к тому времени уже четыре года, как не было в живых, но в обители чтили и бережно хранили его идейное наследие. Именно этим и основывался выбор Триволисом монастыря. Более других преуспел в религиозном просвещении грека библиотекарь монастыря, брат Аккъяччуолли. Под его чутким руководством Триволис укрепился в мыслях о том, что устройство жизни в государствах нужно исправлять согласно христианским канонам, а церковь должна заниматься не накоплением богатств, а духовным перевоспитанием прихожан.

Когда же под давлением папы Юлия II в 1504 году в монастыре Сан-Марко начали запрещать распространение учения Савонаролы, Михаил Триволис уехал в Грецию и нашёл себе приют в Ватопедском монастыре на горе Афон.

В 1515 году царь и государь всея Руси Василий III обратился к константинопольскому патриарху Феолипту с просьбой прислать ему опытного книжника, способного переводить и править богослужебные тексты. Самые образованные греческие монахи жили на Афоне, а выбор афонских братьев пал на Триволиса, который в Ватопедском монастыре принял имя Максим. Это был странный выбор, поскольку брат Максим не знал русского языка. Но можно предположить, что Триволис оказался "белой вороной" в Ватопеде и от него постарались избавиться при первой же удобной возможности. Либо же учёность Триволиса была столь экстраординарной, что афонские братья предположили, что такой образованный человек справится с любыми трудностями в далёкой северной Руси.

Царь и государь всея Руси Василий III. Фрагмент иконы "Василий Великий и великий князь Василий III". Вторая половина XVI века.

В марте 1518 года в Москву прибыла делегация от патриарха Константинопольского Феолипта. В её состав входил и брат Максим. Заезжего книжника тут же попросили помочь с правильным переводом Толковой Псалтыри и Толкового Апостола. Брат Максим переводил эти книги с греческого на латынь, а толмачи Посольского приказа Власий Игнатов и Дмитрий Герасимов — с латинского на русский. Новые переводы закончили к началу 1522 года, и их сразу же одобрили и высшее духовенство, и сам государь. После этого вокруг греческого монаха, быстро выучившего русский язык, образовался настоящий интеллектуальный кружок, куда наведывались не только служители церкви, интересовавшиеся мнением иностранца по богословским вопросам, но и высокопоставленные придворные.

Василия III тогда обхаживали посланцы римского папы Льва X, пытавшиеся добиться объединения церквей при главенстве Ватикана. И точка зрения брата Максима, критиковавшего некоторые положения католической догматики и отход католиков от апостольской чистоты веры, была на руку противникам сближения с Ватиканом.

Вскоре Триволис, которого называли в русских землях Максимом Греком, принял сторону Нила Сорского и его последователей (нестяжателей), ведь это течение в православии было ближе всего к учению Савонаролы. До 1525 года Василий III поддерживал несяжателей, но после развода со своей первой женой Соломонией переменил точку зрения. И уже на Поместном соборе 1525 года самых видных последователей Нила Сорского осудили. Максим Грек был проклят за еретические воззрения, отлучён от причастия и заточён без права переписки и даже общения в Иосифо-Волоцкий монастырь под надзор архимандрита. Условия заточения были очень суровы.

Максим Грек. Икона XVI — XVII веков.

На Поместном соборе 1531 года Триволису предъявили новые обвинения, но, снова осудив его за ересь, ему смягчили наказание. На этот раз Максим Грек был сослан в Отроч Успенский монастырь в Твери. Епископ Тверской и Кашинский Акакий очень уважал Триволиса, так что ересиарх, осуждённый Поместным собором получил разрешение читать и писать. За время этой ссылки Максим Грек написал многочисленные богословские труды, в том числе «Слово о неизглаголанном Божьем промысле», «Слово душеполезно» и «Слово о покаянии».

16 января 1547 года в Успенском соборе Московского Кремля повенчали на царство Ивана, сына Василия III. Узнав об этом, Максим Грек написал несколько писем новому государю, моля отпустить его на родину. Самодержец, посоветовавшись с высшим духовенством, снял с Триволиса все обвинения и приказал освободить его из Отроч монастыря, но на Афон уехать не дозволил. Остаток жизни грек провёл в Троице-Сергиевом монастыре, продолжая свою писательскую деятельность, к которой молодой государь относился с большим вниманием. Известно, что Иван Грозный навещал брата Максима и внимательно слушал советы пожилого монаха-интеллектуала.

Рисунок из рукописи XVII века из библиотеки Соловецкого монастыря, изображающий Максима Грека.

Считается, что на русском языке Максим Грек написал более 350 текстов. Трёхтомное собрание сочинений Триволиса, изданное в 1859 — 1862 годах, насчитывает более 1300 страниц. А ещё он перевёл на русский язык множество исторических сочинений, комментируя и интерпретируя как события древней и библейской истории, так и важнейшие из недавних событий. Вклад Максима Грека в русскую культуру очень велик.

Подпись-автограф Максима Грека.

Первые выборы жены великого князя Московского

Великий князь Московский и государь всея Руси Иван Васильевич занедужил ещё летом 1503 года. Вскоре он ослеп на один глаз, а чуть позже у правителя отнялась рука. От лекарей не было никакого толку, а поездка по монастырям не принесла желаемого облегчения.

Иван Васильевич понял, что жить ему осталось совсем немного. Он постарался привести в порядок государственные дела. С наследником великий князь определился несколько лет назад, выбрав между внуком, сыном своего старшего сына Ивана, прозванного потом историками Молодым, Дмитрием, и старшим сыном от второй жены Василием. Первого 4 февраля 1498 года даже венчали на царство. Но сторонники Дмитрия слишком много о себе возомнили при дворе, так что уже в следующем году Иван Васильевич переменил своё решение, а с теми, кто слишком явственно поддерживали внука, сурово расправился.

Но оставалось ещё женить Василия. Чтобы укрепить престиж наследника, великий князь хотел сосватать ему европейскую принцессу, королевскую дочь. Но с этим ничего не получилось, а времени оставалось всё меньше. В конце концов, Иван Васильевич решил избрать для сына жену "из народа", дабы её родственники потом не претендовали на особые милости и привилегии.

Говорят, что этот вариант присоветовал государю Юрий Дмитриевич Траханиот, грек на русской службе. Он же подыскал примеры из истории Византийской империи. Самый первый из них произошёл в 788 году, когда императрица Ирина, желая женить своего сына Константина, организовала смотрины невест. По стране были разосланы чиновники с набором требований к идеальной невесты, куда входили такие параметры, как рост, длина стопы и размер головы. Здоровье и красота подразумевались по умолчанию. А ещё для императрицы было очень важно, как в семье будущей невесты относятся к иконам. Это было связано с борьбой между иконоборцами и иконопочитателями в Византии. Основной отсев проходил в фемах, а из 13 кандидаток, представленных ко двору, Ирина выбрала для сына в жёны девушку Марию из Пафлагонии, дочь вдовы Ипатии. Позднее этим же способом выбирали жену и другие византийские императоры.

По всей Руси были разосланы гонцы, чтобы отобрать самых красивых девушек. Говорят, что при себе эти гонцы имели мерку, чтобы стопа будущей невесты великого князя была не больше указанного размера. Текст приказа Ивана Васильевича о подборе кандидаток не сохранился, но историк Сергей Михайлович Соловьёв приводит аналогичное распоряжение его внука:

"Когда к вам эта грамота придёт, и у которых из вас будут дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом не таили бы. Кто же из вас девку утаит и к наместникам не поведёт, тому от меня быть в великой опале и казни."

Иван Грозный выбирал себе невесту дважды, в 1547 и в 1571 годах. Но Марфа Васильевна Собакина скончалась через 15 дней после свадьбы, 13 ноября 1571 года, так что её место вскоре заняла Анна Алексеевна Колтовская, занявшая второе место при отборе.

Но вернёмся к выборам невесты для Василия Ивановича, которые проходили летом 1505 года. Всего посланцы великого князя отобрали полторы тысячи девушек. Их доставляли в ближайший город к государевым наместникам, а те уже решали, достойна ли девушка того, чтобы отправить её в столицу.

В Москву привезли 500 кандидаток. Сначала с ними знакомились бояре и отбирали девиц, соответствующих требованиям: высокий рост, красота, здоровье. А ещё проверяли, сколько детей рождалось у матерей, бабушек и прабабушек: будущая царица должна была обязательно быть плодовитой, чтобы обеспечить государя наследником.

Отсев производился последовательно: из пяти сотен выбрали три, потом — одну. На предпоследнем этапе из ста девиц осталось только десять. Этих кандидаток осмотрели повивальные бабки и лишь тогда настала очередь будущего государя Василия Ивановича. Он выбрал Соломонию, дочь дворянина Юрия Константиновича Сабурова. Юрий Сабуров был потомком татарского мурзы Чета, а с 1501 года занимал должность государева наместника в Кореле.

4 сентября 1505 года Василий Иванович женился на Соломонии. Это успокоило его отца. Теперь более ничто не удерживало великого князя Московского на грешной земле. 27 октября 1505 года в час ночи Иван Васильевич скончался.

Как писал историк Николай Иванович Костомаров, брак Василия Ивановича и Соломонии "имеет вообще важное историческое значение по отношению к положению женщины в московской стране. Брак этот способствовал тому унижению и затворничеству, которое составляло резкий признак домашней жизни высших классов в XVI и XVII в. Прежде князья женились на равных себе по сословию, но с тех пор, как государи стали выбирать себе жён стадным способом, жёны их, хотя и облекались высоким саном, а в сущности не были уже равны мужьям; брак не имел значения связи между двумя равными семействами, не существовало понятия о приличии или неприличии соединиться браком с особой того или иного рода, не знали того, что на Западе называлось mésalliance. Жена государя, взятая из какой бы то ни было семьи, отрешалась от своих родных; отец не смел называть её дочерью, братья сестрою."

Говорят, что Василий Иванович любил Соломонию и целых двадцать лет ждал от неё детей. Но его жена не смогла родить. Великий князь был очень обеспокоен этим, поскольку очень не хотел, чтобы его братья или их возможные сыновья стали претендентами на престол. Поэтому государь всея Руси запретил своим братьям вступать в брак, пока у него не родится сын. А братьев у него было четверо.

К Соломонии приглашали лекарей из Европы и с Востока. Василий Иванович молился за супругу в самых почитаемых русских церквях и монастырях. Но ничто не помогало.

В конце концов, такое положение вещей не могло далее продолжаться. В 1525 году Василий Иванович развёлся с Соломонией. Против развода выступали многие влиятельные деятели русской православной церкви, но всё закончилось для них печально: самых активных сослали в дальние монастыри, а тех, кто просто роптал, — заставили заткнуться. Митрополит Даниил, ученик Иосифа Волоцкого, перед великим князем раболепствовал, поэтому развод одобрил.

Впоследствии подобным образом выбирали себе жён Иван IV Васильевич, Михаил Фёдорович, Алексей Михайлович, Фёдор Алексеевич и Иван V Алексеевич.

Средневековое русское градостроительство

Я всегда считал, что на Руси изначально города возникали сами по себе, стихийно, вокруг княжеских палат или монастырей, а к планированию в градостроении приступили только при Петре I. Но оказалось, что это не так. Основы урбанистики пришли на Русь из Византии вместе с христианством. И античные труды по градостроению тоже оказались востребованы нашими далёкими предками.

В архивах сохранились Кормчие книги, представляющие собой сборники самых разнообразных церковных и светских документов. В их состав входил и дополнительный материал, составляющий в них порой большую часть, нежели сами каноны и законы. В XII или XIII веках был переведён с греческого Прохирон, сборник норм византийского гражданского, уголовного, судебного и церковного права, который иногда ещё называли Законом градским. В 38-й грани Прохирона содержатся законы, описывающие градостроительные нормы в Византии ("О построении новых домов и об обновлении ветхих и о других вещах"). Правда, эту грань редко включали в Кормчие книги, а то, что было актуально для южных приморских городов, мало подходило для Руси.

Новгородская кормчая книга, это фолиант высотой примерно 30 см и весом не менее 5 кг. В ней 630 листов.

Архивисты обнаружили рукописный требник конца XVI века, содержащий "Чинъ и оустав како подобает окладывати град". Контекст этого документа предполагает, что он был составлен значительно раньше XVI века. Известен также требник, изданный в середине XVII века киевским митрополитом Петром Могилой, в который включены "Чин восследования основания города" и "Чин благословения новосооружаемого каменного или деревянного города". Пётр Могила в предисловии к своему требнику писал, что материал он брал из греческих евхологий и древних славянских требников. Так что вполне возможно допустить, что данные чины также имеют под собой более древнюю основу. Помимо молитв и религиозных ритуалов эти чины предполагали, что места под стены и ворота, а также главную площадь должны были быть размечены заранее, что подразумевает градостроительное планирование.

Но чтобы что-то размечать — нужно знать хотя бы основы геометрии. В 1697 году был переписан труд "Книга именуемая геометрия или землемерие радиксом и церкулем". Эта книга принадлежала дьяку Поместного приказа Андриан Григорьевич Ратманов (в Москве сохранились его палаты в Большой Козловском переулке). Некоторые историки считают, что список Ратманова был копией с более раннего списка, который имел ещё более ранний прототип. Книга посвящена изложению методов, с помощью которых могли осуществляться измерения на местности. Она состоит из серии задач, которые возникали, в том числе, и перед строителями городов. Вот пара листов из этой книги.

Сохранились описи царского архива 1575 — 1584 годов, в которых упоминаются чертежи русских городов. Правда, сами чертежи пока обнаружить не удалось. Весьма вероятно, что они были утрачены в Смутное время.

Как создавались города на новых землях, можно проследить на примере Козлова. Город Козлов и Козловский уезд с прилегающими к нему Тамбовским уездом, городами Тамбовом и Нижним Ломовым были основаны Московским правительством в 1635 — 1637 годах. От них началась первая линия Белгородской засечной черты, заложенная в верховьях реки Воронеж.

Документы Белгородского стола Разрядного приказа позволяют проследить ход строительства Козлова. Перед возведением этого города и основанием Козловского уезда, согласно государеву указу, был сделан опрос служилых

людей, знакомых с топографией местности. Опрашиваемые служилые люди предложили строить новый город на Урляпове городище и дали подробное описание всего района.

В Разрядном приказе, кроме того, были опрошены казаки из города Сапожка Савка Стрелков и Семен Лукьянов, которые подтвердили показания предыдущих служилых людей. Был подвергнут опросу и ’"кормовой сын бояшский Владимир Копанов" из города Лебедяни. Собрав сведения об Урляповом городище, Разрядный приказ передал их на рассмотрение государю.

22 августа 1635 г. из дворца пришёл указ о строительстве города на месте Урляпова городища. В нём говорилось, что воеводы Иван Биркин и Михайло Спешнев должны поставить город на Урляповом городище, и вместе с тем добавляется, "или где они найдут нужным" между Воронежских и Ценских верхов, которыми приходят на Русь войною крымские и ногайские люди. Эта оговорка существенна, так как показывает, что воеводам давалось право самим убедиться в правильности выбранного места, а в случае несогласия внести свои изменения.

В указе об этом говорится так: "А где по их рассмотрению быть городу им, Ивану и Михайлу, то место измерити и описати, каково то место крепостью и каким образцам на том месте быть городу или острогу".

При строительстве Козлова было принято решение отказаться от места, предписанного Разрядным приказом. Спешнев и Биркин, придя на Урляпово городище, решили, что есть другое, лучшее место. Это было высокое плоскогорье, расположенное над поймой реки Лесной Воронеж, принадлежавшее крестьянину Семёну Козлову. Воеводы со своими людьми пришли на Козлово урочище 7 октября 1635 года. Выбор этого места Спешнев и Биркин обосновали наличием вокруг Козлова урочища, между Польным и Лесным Воронежем, больших хороших угодий, на которых, после того как будут отведены под город пашни, можно будет пометить ещё "немногими дачами тысячу человек и больше" сельского населения.

О своём решении изменить указанное им место закладки города воеводы сразу же написали в Разрядный приказ. 29 октября им пришла грамота, в которой Разрядный приказ утвердил избранное воеводами место для города вместо предлагавшегося ранее.

Ныне Козлов называется Мичуринском.

Дореволюционная фотография города Козлова. Хорошо видно то самое высокое плоскогорье, которое воеводы Спешнев и Биркин сочли удачным местом для строительства города.

Управление Русским государством в XVI — XVII веках было основано на принципах централизованной, самодержавной власти. Можно полагать, что такая же строгая организация была положена и в основу градостроительства. В XVI и XVII веках было построено более 200 новых городов; одновременно осуществлялась реконструкция древних. Без продуманной, хорошо организованной системы градостроительства создать такое число городов в короткий срок было бы невозможно. Но, очевидно, что истоки этой самой градостроительной системы появились значительно раньше.

Документы свидетельствуют, что все градостроительные работы, как по возведению новых городов, так и по реконструкции старых, велись по чертежу, росписи (подробному словесному описанию) и смете. В архивах были найдены и подлинные росписи (в частности, описывающие Нарым и Олонец) и сметы (в частности, городов Белгородской засечной черты). В государственном указе на постройку Царева-Борисова воеводе, строителю города, Богдану Яковлевичу Бельскому было приказано при закладке города: "тотчас петь молебен и освятя воду велети город обложить по чертежу и по росписи, каковы им чертеж и роспись даны".

Интересно отметить, что некоторые города создавались в рекордно короткое время. Так, к примеру, город-крепость Яблонов две тысячи московских стрельцов под руководством воеводы Андрея Васильевича Бутурлина построили за две недели. Работы начались 16 апреля 1637 года, а уже к 30 апреля были возведены деревянные стены острога длиной 202 сажени (430 м) и 6 башен. Земляной вал вокруг Яблонова достигал в высоту почти 4 м. С "крымской стороны" выкопали ров, на дне которого установили острые дубовые колья. Внутри города за это время поставили жилые дома, амбары, склады и церкви.

Современная реконструкция крепости Яблонов. 15 плотников строили около двух лет.

Есть ещё один замечательный пример быстрой постройки российской крепости по заранее согласованному плану. В книге "Записки о Московии" Генрих фон Штаден писал:

"Великий князь приказал срубить город с деревянными стенами, башнями, воротами, как настоящий город; а балки и бревна переметить все сверху донизу. Затем этот город был разобран, сложен на плоты и сплавлен вниз по Волге, вместе с воинскими людьми и крупной артиллерией. Когда он подошел под Казань, он приказал возвести этот город и заполнить все укрепления землёй; сам он возвратился на Москву, а город этот занял русскими людьми и артиллерией и назвал его Свияжском."

Утверждается, что город и крепость Свияжск был построен за 4 недели. В Лицевом летописном своде есть даже иллюстрации, показывающие этот процесс:

Дата основания Свияжска — 24 мая 1551 года. Понятно, что без отработанной технологии обеспечить такую быстроту было бы невозможно.

Свияжск на гравюре XVIII века.

Иван Грозный был композитором

Говорят, что царь Иван IV настолько любил церковное пение, что уделял этому занятию по пять часов в день.

Под высочайшим покровительством находилась группа певчих дьяков, именуемая "станицей". В соборе Никитского монастыря, что расположен на северной окраине города Переславля-Залесского, когда-то имелась белокаменная плита, вмурованная в стену, на которой можно было прочитать надпись:

"Благочестивый государь всенощное бдение слушал и первую статию сам пел, и божественную литургию слушал, и красным пением с своею станицею сам же государь пел на заутрени и на литургии".

Собор Никитского монастыря. 1564 год.

По желанию самодержца в Александровской слободе был создан некий аналог консерватории, где работали лучшие музыканты того времени. А ещё Иван Грозный и сам сочинял музыку. Его сочинения были обнаружены в рукописи XVII века "Книга глаголемая Стихирарь месячный, иже есть Око дьячье" из собрания Троице-Сергиевой лавры. Это песнопения вечерни и утрени, первые слова которых заимствуются из текста псалмов, а в последующих, поэтически связанных с ними, развиваются определённые темы, прославляющие каких-либо святых или отдельные события. В рукописи возле двух стихир стоят пометки: "Творение царево" и "Творение царя Иоанна, деспота российского". Так и определили авторство Иоанна IV.

Вот стихира, написанная Иваном Грозным на преставление Петра, митрополита Московского и всея Руси. Мелодия записывалась поверх текста.

Нотного стана в подобной музыкальной записи не предусматривалось, из-за чего возможны различные прочтения мелодии. Известно, как минимум, три варианта прочтения: знаменное, путевое и логгиновское. В YouTube есть версия этой стихиры в исполнении мужского вокального квартета Игоря Воронова.

Другая стихира, написанная Иваном Грозным, посвящена Сретению Владимирской иконы Пресвятой Богородицы. Обратите внимание на помету красными буквами "Творения царя и Великого князя Иоанна Васильевича Всея России".

Эту стихиру тоже можно найти в YouTube в исполнении мужского вокального квартета "Росс-Антик" Игоря Воронова.

А в 1573 году Иван Грозный написал "Канон Ангелу Грозному воеводе", сложное вокальное произведение, состоящее из множества частей. Интересно отметить, что этот канон был подписан псевдонимом Парфений Уродивый. В 1983 году Дмитрий Сергеевич Лихачёв доказал гипотезу, выдвинутую в 1911 году Ильёй Александровичем Шляпкиным, о том, что данный псевдоним скрывает авторство российского самодержца. Забавно будет отметить, что имя Парфений переводится с греческого как "девственник, целомудренный". Оцените иронию: Иван Грозный был женат 6 или 7 раз, из них только первые четыре свадьбы сопровождались венчанием, то есть были законными с точки зрения церковного права. Уже для четвёртого брака, запрещаемого канонами, Иван запрашивал разрешение церковного собора. Это разрешение было получено, но на царя наложили епитимию и особо отметили, чтобы никто из прочих людей вне зависимости от их происхождения более не осмеливался на четвертый брак под угрозой церквоного проклятия.

И кто из них более the Terrible?

В ночь на 24 августа 1572 года католики устроили в Париже массовую резню гугенотов, вошедшую в историю под именем "Варфоломеевской ночи". Тогда во французской столице, предположительно, было убито около трёх тысяч человек, а во всей Франции с августа по октябрь погибли насильственной смертью, по самым реалистичным оценкам, примерно 30 000 людей, среди которых были и женщины, и дети.

Франсуа Дюбуа. Резня в день Святого Варфоломея. Не позднее 1584 года.

По этому поводу папа Григорий XIII приказал отслужить благодарственный молебен. Была даже выпущена памятная бронзовая медаль с портретом Григория на одной стороне и ангелом-карателем с мечом в руке на другой.

Sala Regia в Апостольском дворце Ватикана до сих пор украшают фрески, которые Григорий XIII заказал Джорджо Вазари в связи с радостным для себя событием.

Джорджо Вазари. Фрески "Убийства в день Святого Варфоломея" и "Карл IX соглашается на убийство адмирала Колиньи". 1572 год.

Про Филиппа II, короля Испании, прозванного впоследствии Мудрым или Благоразумным (Rey Sabio, Rey Prudente), рассказывали, что услышав о Варфоломеевской ночи, он рассмеялся единственный раз за всю свою жизнь. Напомню, что Филипп II, это тот самый монарх, о холодности, угрюмости, подозрительности и суровости которого слагали легенда и который, якобы, владел "кошачим клавесином". Говорят, что современники называли Филиппа "demonio del mediodía" (полуденный демон). Британский историк Генри Кеймен утверждал, что как носитель правосудия, Филипп II был незыблемым, как скала, поскольку не зафиксировано ни одного факта помилования им преступников после вынесения приговора.

Король Португалии Себастьян I, прозванный впоследствии Желанным, направил французскому королю Карлу IX свои искренние поздравления, в которых не стеснялся выразить своё восхищение:

"Все похвалы, которые я мог бы Вам вознести, вызваны Вашими великими заслугами в деле исполнения священной и почётной обязанности, которую Вы взяли [на себя], и направленной против лютеран, врагов нашей святой веры и противников Вашей короны; ибо вера не дала забыть многие проявления родственной любви и дружбы, которые были между нами, и через Вас повелела сохранять нашу связь во всех случаях, когда это требуется. Мы видим, как много Вы уже сделали, как много и ныне делаете, и то, что ежедневно воплощаете в служении Господу нашему — сохранение веры и Ваших королевств, искоренение из них ересей. Всё это — долг и репутация Ваша. Я весьма счастлив иметь такого короля и брата, который уже носит имя христианнейшего, и мог бы заново заслужить его ныне для себя и всех королей, своих преемников".

В то же самое время император Священной Римской империи Максимилиан II был возмущён, узнав об этой резне, и называл её "позорной кровавой баней". Когда летом 1573 года в Россию прибыл посланник императора Magnus Paulus, чтобы договариваться о выборах нового короля Польши, он рассказал о том, что беспокоило его повелителя. В посольской книге был записан перевод речи посланника:

"Король францовский воевался с королем нафарским, а воевался, умыслил злодейскым обычаем, чтобы с ним помиритись, а помирився, зговорил сестру свою за нафарского короля. И король нафарской приехал на свадьбу, а с ним многие люди великие приехали. И король нафарского, зятя своего, изымал и посадил в тюрму, и ныне сидит в тюрьме, а людей его, всех бояр и дворян и всяких людей и з женами и з детми тое же ночи побил и до одинова, а сказал — побил их для веры, что они не его веры, да которое и его земли и тое же веры с тем королем з нафарским, а францовской по той веры, и король францовской и тех побил: всего в то время побил всякого человека и со младенцы до ста тысяч. И королю и всея цысарской области и всем крестьянским государем пригоже о том болезновати и кручинитися, а с тем злодеем со францовским ни знатца, кроме над ним мстить: то, чего ни в которых землях не бывало, что он учинил".

В той же самой посольской книге сохранился и ответ Ивана Грозного императору:

"А что, брат дражайшей, скорбиш о кроворозлитии, что учинилось у Францовского короля в его королевстве, несколко тысяч и до сущих младенцов избито; и о том крестьянским государем пригоже скорбети, что такое безчеловечество Француской король над толиком народом учинил и кровь толикую без ума пролил".

Ещё в 1564 году в письме к князю Андрею Михайловичу Курбскому российский царь писал:

"Никаких козней для истязания христиан мы не придумываем, а, напротив, сами готовы пострадать ради них в борьбе не только до крови, но и до смерти. Подданным своим воздаем добром за добро и наказываем злом за зло, не желая этого, но по необходимости, из-за злодейских преступлений их."

Лукавил Иван Васильевич! В годы его правления русских людей, которые имели хоть какие-то идеи насчёт реформ в православии, подвергали гонениям. Достаточно вспомнить Матвея Башкина и Феодосия Косого. Но иностранцы, которые по тем или иным причинам оказались в России, имели возможность исповедовать свою религию вполне свободно. Им лишь запрещалось обращать в свою веру местных жителей.

Михаил Михайлович Герасимов. Скульптурный портрет царя Ивана Грозного. Реконструкция по черепу. 1964 год.

Если же сравнивать по количеству жертв среди подданных за время правления Ивана Грозного и Филиппа II, то правитель Испании, Португалии, Неаполя, Сицилии и Нидерландов погубил значительно большее количество людей. За его царствование население Испании уменьшилось на два миллиона человек. Кроме погибших в войнах, эмигрировавших в Америку и бежавших от преследования инквизиции, немалую часть в этой убыли составляли умершие от голода и эпидемий. А если добавить к этому десятки тысяч загубленных испанскими карателями жителей Нидерландов, то картина станет ещё более ужасающей.

Общее число погибших в Религиозных войнах во Франции оценивают в два или даже в четыре миллиона человек. Сюда входят те, кто погиб в ходе боевых действий, в результате истребления населения противоположной веры, а также жертвы голода и эпидемий. Так что в XVI веке имелись правители, которые более чем Иван Грозный заслуживали прозвища the Terrible! А уж начавшаяся в 1618 году Тридцатилетняя война и вовсе стала самой кровавой мясорубкой в истории человечества до начала Наполеоновских войн. Некоторые даже считают, что по количеству жертв она уступает только мировым войнам в XX веке. Но почему-то правители, которые вели Тридцатилетнюю войну, никаких ярких негативных прозвищ к своим именам не получили...

Благодарность Татищева

Михаил Игнатьевич Татищев, предок известного российского историка, был искушённым царедворцем.

В правление Бориса Годунова Татищев пользовался полным доверием царя, исполняя его дипломатические поручения за границей. Вернувшись из поездки в Грузию, Михаил Игнатьевич застал на престоле уже другого государя, Дмитрия Ивановича, более известного нам под именем Лжедмитрия I. Лестью и угождением Татищев быстро завоевал доверие нового царя и сделался постоянным участником монаршьих пиров и увеселений.

Лжедмитрий I. Портрет работы Шимона Богушовича. 1606 год.

Узнав о заговоре против Дмитрия, Михаил Игнатьевич примкнул к заговорщикам. 20 апреля 1606 года за царским столом князь Василий Шуйский, видя блюдо из телятины, заметил, что русские в пост не могут есть мяса. Дмитрий Иванович начал спор с Шуйским. Встал Татищев и заговорил в поддержку Шуйскому, но так резко и в таких дерзких выражениях, что его вывели из-за стола, посадили в тюрьму и хотели сослать в Вятку и там "держать в колодах, утаив имя его".

Через две недели Петру Фёдоровичу Басманову удалось исхлопотать прощение Tатищеву y Дмитрия Ивановича, не отличавшегося злопамятством.

Последние минуты жизни Лжедмитрия Первого. Картина Карла Венига. 1879 год. Рядом с Лжедмитрием изображён П. Ф. Басманов.

17 (27) мая 1606 г. Татищев был во главе ворвавшейся во дворец толпы заговорщиков. С царём оставался лишь верный ему Басманов и несколько телохранителей. Пётр Фёдорович попытался образумить бунтовщиков в галерее напротив царских покоев и уговорить их разойтись. Возможно, у него бы это получилось, ведь он был популярен среди стрельцов. Но тут выскочил Татищев и ударил Басманова ножом в сердце. Далее заговорщики расправились и с царём. Обнажённые трупы Басманова и Лжедмитрия были выставлены на всеобщее обозрение и поругание на Лобном месте.

Вот так Татищев отблагодарил Басманова.

"Убийство Лжедмитрия". 1990-1991 годы. Художник С. П. Панасенко

Тушинские перелёты

Как вы все, конечно же, знаете, в 1929 году около села Тушино была создана лётная школа Осоавиахима. В 1930 поблизости, около железной дороги, появился планерный завод. В следующем году по соседству, западнее деревни Захарково, открыли аэродром Гражданского воздушного флота. В 1932 к северу от железной дороги был построен самолётостроительный завод, а в 1933 году — авиамоторный завод. Так что Тушино на долгие годы оказалось связано с советской авиацией. С 1945 по 1956 годы и ещё в 1961 году на Тушинском аэродроме проводились ежегодные воздушные парады в День Воздушного флота СССР (18 августа), на которых присутствовало всё высшее руководство страны.

Константин Демьянович Китайка. Сталин на воздушном параде. 1949 год.

Но интересно отметить, что словосочетание "тушинские перелеты" отмечается в документах на русском языке начиная с XVII века. Вот только тогда оно не имело никакого отношения к авиации, ещё не изобретённой человечеством.

После смерти Лжедмитрия I в народе стали циркулировать слухи о "чудесном спасении" и скором возвращении "царя Дмитрия". Приверженцы свергнутого царя в Москве рассказывали о том, что ему удалось спастись от бояр-заговорщиков. Упоминали, что некий дворянин, взглянув на тело, сжигаемое в подмосковном селе Котлы, крикнул, что перед ним не Дмитрий, и, хлестнув коня, немедленно умчался прочь.

В начале 1607 года в Белоруссии нашли человека, походившего на Лжедмитрия I фигурой, и уже в Витебске представили его народу. Началась новая волна смуты. В двухдневной битве под Болховом 30 апреля — 1 мая 1608 года Лжедмитрий II разбил войско Василия Шуйского и двинулся на Москву. Но сил, чтобы отвоевать российскую столицу, у нового самозванца не хватало. Отряд Александра Лисовского, разбив в ходе Зарайской битвы войска князя Хованского, занял Тушино, и Лисовский, оценив положение этого села, скорее всего, и подсказал самозванцу устроить там лагерь.

Вскоре на месте лагеря вырос настоящий город, вокруг которого образовался торговый посад, где одних только польских торговцев одно время насчитывалось до трёх тысяч; туда же ездили и купцы из Москвы. В этом городе на пике развития обитало, по разным оценкам, от семи до восемнадцати тысяч поляков, от десяти до тридцати тысяч казаков и ещё десятки тысяч вооружённых людей из низших сословий. Для того, чтобы захватить Москву, обнесённую снаружи земляным валом с деревянными стенами и башнями (Земляной город), затем Белгородской стеной и Китайгородской стеной, этих отрядов не хватало. Но и у царя Василия Шуйского не имелось достаточного количества войск, чтобы разогнать Тушинский лагерь.

Сергей Васильевич Иванов. В смутное время (Лагерь самозванца в Тушино). 1908 год.

Сложилось двоевластие. Поскольку не было понятно, кто же победит в конечном итоге, московские бояре и дворяне массово перебегали на сторону самозванца. Зачастую представители одной и той же знатной фамилии служили и в Москве, и в Тушино, что должно было гарантировать семью на случай любого поворота событий. Некоторые перебегали из Москвы в Тушино и обратно по нескольку раз, при каждой измене получая новые пожалования, которые, в свою очередь, вынужден был санкционировать и другой хозяин при повторной измене. Такие хитрецы получили прозвище "тушинских перелётов". Самым известным из них был князь Алексей Юрьевич Сицкий.

Келарь Троице-Сергиева монастыря, старец Авраамий, очевидец тех событий, так описывал поведение московской знати:

"На единой бо трапезе седяще в пиршествех во царьствующем граде, по веселии же овии убо в царьския палаты, овия же в Тушинския таборы прескакаху!"

"И разделишася на двое вси человецы, вси иже мысляще лукавне о себе: аще убо взята будет мати градов Москва, то тамо отцы наши и братия, и род и друзи, тии нас соблюдут; аще ли мы соодолеем, то такожде им заступницы будем! Полския же и литовския люди и воры казаки тем перелетом ни в чем не вероваху."

"Царем же играху яко детищем, и всяк вышши меры своея жалования хотяше, им же не довлеяше ни пять крат, ни десять даяний, но целовавше, и таинницы нарицаемии, животворящий крест Господень, ко врагом же прилагахуся, и в Тушине быв, тамо крест же Господень целовав и жалования у врага Божия взяв, и вспять во царьствующий град возвращахуся и паки у царя Василия болши прежняго почесть и дары и имения восприимаху и паки к вору отъеждаху. Мнози же тако мятуще всем государьством Росийским, не дважды кто, но и пять крат и в Тушино, и к Москве преяждяху."

А потом царь Василий Шуйский договорился со шведами, и в конце марта 1609 года пятитысячный корпус под командованием графа Якоба Понтуссона Делагарди вступил на российскую территорию. Это изменило баланс сил. 27 декабря 1609 года Лжедмитрий II сбежал в Калугу, переодевшись крестьянином и спрятавшись в санях с тёсом (некоторые утверждали, что в санях с навозом). За ним отправились донские казаки и даже часть поляков. В начале марта 1610 года Тушинский лагерь был сожжён оставшимися обитателями, после чего они разбежались в разные стороны.

Были женщины в русских селеньях

Документы по древней и средневековой истории России обычно не слишком часто упоминают женщин. Летописцы порой что-то сообщают о жёнах и матерях князей и царей, но в центре событий они находятся редко. Тем интереснее мне было узнать, что в начале XVII века была создана повесть, посвящённая обычной женщине, жене провинциального дворянина. Эту повесть написал Дружина Юрьевич Осорьин, получивший при крещении имя Каллистрат.

Дружина Осорьин родился между 1570 и 1572 годами в Муромском уезде. Его отец, Юрий Васильевич Осорьин, упоминается в Десятне 1578 года по городу Мурому. Ему принадлежало село Лазорево и поместья недалеко от Нижнего Новгорода общей площадью 400 четей (примерно 200 гектаров). На государеву службу Юрий Васильевич Осорьин обязан был являться на коне, в панцыре и в шлеме. С собой он должен был иметь саблю, лук и стрелы в колчане. Сопровождать его должны были три всадника с таким же вооружением, плюс один копейщик на мерине с вьюком.

Lucas de Heere. Конный московит. Акварель, созданная между 1570 и 1580 годами.

В середине XVI века Юрий Васильевич Осорьин женился. Его избраннице, Ульяне, дочери государева ключника во Владимире, было 16 лет. Отличалась Ульяна редкостным милосердием и чуткостью к чужим страданиям.

У Осорьиных в супружестве родилось десять сыновей и три дочери, но четыре мальчика и две девочки умерли во младенчестве. Позже старшего сына убил один из слуг, а другой сын погиб на войне. Но Ульяна оставалась стойкой и продолжала помогать всем нищим и болезным в округе. А когда стало ей совсем уж невмоготу — попросила мужа отпустить её в монастырь.

Юрий Васильевич не согласился, поскольку уже состарился, а некоторых детей ещё нужно было поставить на ноги. Он долго уговаривал жену, и Ульяна согласилась остаться в семье. Но с тех пор она вела аскетический образ жизни, в духе Екатерины Сиенской, устремив все помыслы на Священное Писание и на благотворительность.

Юрий Васильевич Осорьин умер в последнее десятилетие XVI века. Ульяна после его смерти не ушла в монастырь, продолжая благотворительную деятельность. На это она тратила почти всё, что имела, и даже то, что ей дарили повзрослевшие дети. А в 1601 году почти всё лето в России шли проливные дожди, десять недель подряд, по утверждению Карамзина, после чего начались ранние заморозки. Это сгубило весь урожай. Цены на хлеб выросли в десятки, если не в сотни раз. Царь Борис Годунов даже распорядился открыть для народа государственные хранилища зерна и выкупал хлебные запасы у богатых купцов. Но это не исправило ситуацию. В стране начался Великий голод. В 1602 году заморозки случились уже после начала посевной, так что зерновые снова не уродились.

Ульяна Осорьина, не смотря на повсеместный голод, продолжала кормить нищих. Для этого она распродала весь оставшийся скот, всю одежду и домашнюю утварь. Когда у неё самой ничего не осталось, большинство слуг и домашней челяди разбежались. Тем же, кто предпочёл остаться с хозяйкой, она приказала собирать древесную кору и лебеду. Из этого пекли хлеб, которым кормились все в округе.

Клавдий Васильевич Лебедев. Крестьянин уезжает от помещика в Юрьев День.

Но понятно, что женщине, которой далеко за шестьдесят, тяжело было сохранять здоровье в таких тяжёлых условиях. В конце декабря 1603 года Ульяна заболела и 10 января 1604 года умерла. Похоронили её в селе Лазорево возле деревянной церкви во имя праведного Лазаря.

А 8 августа 1614 или 1615 года умер сын Юрия и Ульяны Осорьиных, Юрий. И когда начали рыть ему могилу, обнаружили гроб Ульяны, а вскрыв его, нашли почти неразложившиеся останки этой великодушной и милосердной женщины. И начали люди из Муромского уезда ходить к этим мощам, чтобы получить избавление от своих болезней. И такая была добрая слава об Ульяне Осорьиной по всей округе, что многим это помогало излечиться. Русская православная церковь причислила Ульяну к лику праведных.

Дружина Юрьевич Осорьин был в Муромском уезде не последним человеком. Из архивных документов известно, что по крайней мере с 1625 по 1640 годы он служил губным старостой. Эту должность мог получить только дворянин или сын боярский, хорошо умевший читать и писать, и обладавший немалым достатком, позволявшим исполнять должностные обязанности (жалованье губным старостам не платили).

Губной староста, тюремный староста и сторожа.

Можно предположить, что обретение чудотвортных мощей матери оказало на Дружину Юрьевича очень сильное впечатление и побудило описать праведную жизнь Ульяны Устиновны. По мнению Михаила Осиповича Скрипиля "Повесть об Иулиании Лазаревской" была окончена в 1620-х или даже 1630-х годах. В этом произведении мать автора изображена человеком, похожим на святых и праведников, но, в то же самое время, наделена рядом живых человеческих черт. Она хорошо ведёт домашнее хозяйство, умело управляется с рабами, не обижая прилежных и работящих, но исправляя неразумных и строптивых. Ещё интересно отметить, что при всей религиозности Ульяны Устиновны, она могла подолгу не посещать церковь, ссылаясь на пример святого Корнилия.

Повесть Дружины Осорьина обрела популярность в России того времени. Историкам известно не менее тридцати списков, отличающихся вариантами текста. Ульяна Лазаревская также почиталась у старообрядцев. В начале XVIII века её имя было включено Семёном Денисовым в "Слово воспоминательное о святых чудотворцах, в России воссиявших". Члены семьи Осорьиных упоминаются в «Алфавите русских святых» Ионы Керженского.

Монашество для состоятельных господ в XVI веке

В допетровской России некоторые очень знатные и могущественные люди в конце своей жизни уходили в монастыри. Чтобы обеспечить себе возможность такого относительно безбедного существования требовалось заранее сделать вклад, а то и не один, в монстырскую казну.

А что они получали взамен?

Не претендуя на всеобщность явления, расскажу об одном таком "пенсионере".

Иван Васильевич Шереметев был сыном воеводы Василия Андреевича Шереметева, который верно служил Ивану III, Василию III, а потом и малолетнему Ивану IV. Когда у Ивана Шереметева появился брат, тоже названный Иваном, то старший получил прозвище Большой, а младший, соответственно, стал Меньшим.

Иван Васильевич Большой воеводствовал в городах, потом в военных походах. В 1548 или 1549 году его возвысили до чина окольничего, а в 1550 году он уже считался боярином. Доводилось ему попадать и в царскую опалу, и отправляться в ссылку, и даже сидеть в тюрьме, подвергаясь пыткам, но в 1565—1567 годах он был одним из тех, кому доверяли управлять Москвой в то время, когда царь государь всея Руси отлучался из столицы.

Страница из Лицевого летописного свода, где говорится о походе против крымцев в 1555 году, в котором большим полком командовали Иван Васильевич Шереметев и окольничий Лев Андреевич Салтыков.

В 1568 году умерла жена Шереметева Большого, Евфросинья, дочь окольничего Ивана Ивановича Жулебина, и это горестное событие, похоже, надломило могущественного боярина. В 1570 году Шереметев Большой постригся в монахи в Кирилло-Белозерском монастыре, где принял имя Иона. Перед этим он сделал "вклад" в пользу этого монастыря: свою вотчину, сельцо Бутово Московского уезда с окрестными деревнями и всем имуществом, общей стоимостью 800 pублей, и денегами, серебряными сосудами, имуществом и двором, построенным за монастырской оградой, на 600 pублей. Вторая часть "вклада" переходила в соственность монастыря после смерти Ивана Васильевича Большого.

Так мог выглядеть Кирилло-Белозерский монастырь в 1601 году. Реконструкция, созданная историком архитектуры Сергеем Сергеевичем Подъяпольским.

И что же получил даритель за такое щедрое подношение?

Об этом можно узнать из "Послания царя Ивана Васильевича в Кирилло-Белозерский монастырь", которое было написано в сентябре 1573 года.

"Видите, как послабление в иноческой жизни достойно плача и скорби? Вы же ради Шереметева и Хабарова совершили такое послабление и преступили заветы чудотворца. А если мы по Божьему изволению решим у вас постричься, тогда к вам весь царский двор перейдет, а монастыря уже и не будет. Зачем тогда идти в монахи и к чему говорить "отрекаюсь от мира и всего, что в нем есть", если мир весь в очах? Как в этом святом месте терпеть скорби и всякие напасти со всей братией и быть в повиновении у игумена и в любви и послушании у всей братии, как сказано в иноческом обете? А Шереметеву как назвать вас братиею? Да у него и десятый холоп, который у него в келье живет, ест лучше братии, которая обедает в трапезной."

"...ныне у вас Шереметев сидит в келье, словно царь, а Хабаров и другие чернецы к нему приходят и едят и пьют, словно в миру. А Шереметев, не то со свадьбы, не то с родин, рассылает по кельям пастилу, коврижки и иные пряные искусные яства, а за монастырем у него двор, а в нем на год всяких запасов. Вы же ему ни слова не скажете против такого великого и пагубного нарушения монастырских порядков."

Обычные монахи жили в кельях, а брат Иона — в своём собственном дворе за оградой монастыря. Его челядь и слуги остались при нём.

Из этого послания также можно узнать, что отец Шереметева Большого, Василий Андреевич, постригшись в монахи Троице-Сергиева монастыря в 1538 году, "своими кознями разрушил отшельническую жизнь". Иван Грозный позволял себе и более резкие выражения:

"Не знаете вы разве отца Шереметева — Василия? Ведь его бесом звали! Как он постригся да пришел в Троице-Сергиев монастырь, так сошелся с Курцевыми, а Иоасаф, который был митрополитом, — с Коровиными. И начали они между собой браниться, тут все и началось. И в какое мирское житие впала эта святая обитель, видно всем, имеющим разум."

Мартын Нестерович Нехорошевский. Кирилло-Белозерский монастырь. 1742 год.

Можно предположить, что если бы такое поведение бояр, постригшихся в монахи, было общепринятым в то время, Иван Грозный бы не написал такого обличительного письма. Но царя прежде всего возмутил конфликт в монастыре между Шереметевым Большим и Василием Собакиным, дядей его бывшей жены, царицы Марфы. Этот конфликт получил огласку, что ставило в неудобное положение и государя, и Кирилло-Белозерский монастырь. К тому же расширение церковного землевладения за счёт "вкладов" от знатных людей и уход их земель из-под государственного контроля очень беспокоили Ивана Грозного. Так что его обличительное послание имеет многозначный подтекст.

А о том, что "лучшие люди" вели в монастырях совсем не монашеский образ жизни, царь Иван Васильевич прекрасно знал. Ещё за десять лет до упомянутого гневного послания в Кирилло-Белозерский монастырь государь Всея Руси разозлился на Старицких князей. Вдовая княгиня Ефросинья Андреевна Старицкая, чтобы не попадать под горячую руку царя, была вынуждена постричься в монашки и уехать в основанный ею Горицкий Воскресенский монастырь. Там "поволи же ей государь устроити ествою и питьем и служебники и всякими обиходы по ее изволению, и для береженья велел у нее в монастыре бытии Михаилу Ивановичу Колычеву да Андрею Федоровичу Щепотьеву да подьячему Андрею Шулепникову". Вдова-монашка сохранила при себе прислугу и ближних боярынь-советниц, контроль над землями вокруг монастыря, а также право свободного выезда на богомолье в соседние обители.

Из этого можно сделать вывод, что на самых знатных людей, постригшихся в монахи в допетровские времена, действие монастырских уставов не распространялось. Искусно составленное завещание, которое, теоретически, можно было и изменить, о чём знали настоятели монастырей, позволяло "именитым" продолжать в святых обителях ту роскошную жизнь, к которой они привыкли в миру.

Раннее книгопечатание и прибыль

На уроках истории в школе нам рассказывали, что после изобретения книгопечатания книги стали стоить гораздо дешевле, что обеспечило их более широкое распространение. Но в реальности картина была немного сложнее.

В 1450 году в Страсбурге можно было купить самую простую рукописную Библию за 60 гульденов. За издание с картинками просили уже 100 гульденов.

Известно, что по крайней мере некоторые экземпляры Библии Гутенберга были проданы по цене 30 флоринов (гульден чеканился в немецких государствах Священной Римской империи в подражание золотому флорину и стоил примерно столько же). Пауль Швенке считал, что пергаментный экземпляр Библии Гутенберга стоил 42 гульдена, а бумажный — 34 гульдена.

Видно, что разница ещё не слишком велика. Но Гутенбергу нужно было как-то отдавать долги, которые к 1455 году превысили 2000 гульденов, а ещё выплачивать жалованье своим подмастерьям. Так что он не мог сразу существенно снизить цену на свои книги.

Библия Ментелина, вышедшая из печати в 1466 году, без переплёта продавалась уже за 12 гульденов. В 1478 году в Лионе продавали книгу "Légende dorée" в переплёте и с иллюстрациями, напечатанную Мартином Хуссом и Йоханнесом Зибером, за 9.5 гульдена. Известный книготорговец Антон Кобергер рекомендовал продавать Библию на латинском языке, отпечатанную в его типографии, оптом за 8 флоринов, в розницу — за 10.

Но это всё в Европе, где книгопечатение изначально было коммерческим проектом, в который многие богатые люди вкладывали свои деньги, что потом получить солидную прибыль. В России начиная с 1552 года основание типографий было государственным делом. Этим занимались исключительно по приказу царя, а позже — по указаниям высших церковных иерархов. Никакой частной инициативы в первые полтора века книгопечатания в России не дозволялось.

Первые печатные книги продавались в стране по себестоимости, половину которой давала бумага: её в России не производили (точнее производили, но слишком плохого качества, чтобы её можно было использовать в типографском процессе), поэтому бумагу завозили из-за границы. После пожара на Печатном дворе в 1634 году в связи с большими затратами на восстановительные работы было решено продавать новые издания типографии не по себестоимости, а с наценкой. Такая наценка составляла от 24.6 до 383.6% от себестоимости книги, а в среднем около 50—70% себестоимости.

Большое количество книг продавалось принудительно — их выдавали торговцам на релизацию, взяв деньги вперёд. Причём царские люди совершенно не считались с тем, чем занимаются лавочники. Книги в приказном порядке выдавались в такие ряды, как овощной, сурожский, пушной, шапочные, кафтанные, скорняжный, медовый, котельный, луковый, рыбный и так далее. Сохранилось любопытное свидетельство от 1651 года. Архиепископ Сибирский Симеон обратился в Москву с просьбой выслать ему необходимые для богослужения книги. Только часть заказанных книг нашлась на Печатном дворе. Остальные пришлось покупать в овощном ряду. Исследователи обратили внимание на тот факт, что на Печатном дворе книги были непереплетёнными, а в овощном ряду все книги продавались в переплёте.

Позднее, скорее всего, из-за недовольства московских торговых людей, государевы слуги стали стремиться больше книг рассылать по епархиям. Города, в которые пришли книги, обязаны были как можно скорее выслать за них деньги в Москву, чтобы возместить затраченные Печатным двором средства. Сохранилась челобитная крестьян Чарондского округа царю Михаилу Фёдоровичу, написанная в 1627 году. В этом документе крестьяне протестуют против действий воеводы Ф. М. Извольского, взыскивающего с них деньги за присланные книги.

"По твоему указу велено присланные книги передать в монастыри, в соборные церкви и в лавки торговых людей, а у нас в Чарондском округе общих монастырей и соборных церквей и торговых людей нет и воевода Извольский раздаёт книги в волостные церкви, а деньги взыскивает с нас, государевых крестьян. А между тем у нас в церквах книги уже есть. Крестьяне просят царя освободить их от этого побора".

На челобитной сохранилась помета:

"За нынешние книги деньги заплатите, а впредь к вам книг не пошлют".

Интересно отметить, что цена на печатные евангелия мало отличалась от цены на рукописные евангелия и была не ниже, а скорее даже выше цены последних. Ведь к концу XV переписывание книг превратилось в крупных городах страны в настоящее, почти мануфактурное производство, где применялся наёмный труд. И пусть большинство таких артелей прямо или косвенно работало на церковные власти, последние тоже обращали внимание на прибыльность. А если говорить о каких-то редкостях, типа богослужебных книг раскольников, которые не печатали государственные или церковные типографии, то в этом сегменте рынка цены на рукописные издания вполне могли превышать цены печатных книг. Даже в XVII веке, по данным исследования В. П. Адриановой-Перетц, печатные книги стоили дороже рукописных и появление книгопечатания не сказалось заметно на цене рукописей. Причём богослужебные книги ценились дороже книг для чтения, а светские — дешевле книг религиозного содержания.

Давние традиции "кормления" местных властей

В последней четверти XVI — начале XVII веков в России стали переходить на воеводскую систему управления в регионах. К середине XVII века воеводская власть сделалась основной формой местного управления в государстве.

Должность воеводы была "корыстной", то есть не оплачивалась государством. Воеводы, назначенные в город или уезд, получали "въезжий корм" (то, что подносилось им к приезду), праздничное "кормление" на Рождество, Пасху, Петров день, а также ежедневное "кормление" и "подношения" от челобитчиков. Ещё местное население было вынуждено "кормить" родственников и слуг воеводы. Позднее появились и другие виды кормления: платежи на именины царя и членов царской семьи, на именины воеводы и членов его семьи, "корм" на отъезд воеводы. "Кормление" воевод стало неписанной традицией, не противоречащей законам. Центральные власти использовали такое положение вещей для поощрения служилых людей, поскольку средств для иного материального вознаграждения "государевых людей" у правительства не хватало.

Желающих добиться "хлебной" должности уездного или городского воеводы обычно имелось значительно больше, чем вакантных мест. К тому же в ходе русско-польской войны 1654 — 1667 годов люди с боевым опытом требовались на полях сражений. По этой самой причине 5 мая 1661 года был издан указ об определении в воеводы только раненых или побывавших в плену служилых людей и о смене в регионах тех воевод, которые этим условиям не удовлетворяли. Между соискателями возникал своеобразный конкурс, арбитром в котором выступали дьяки Разрядного приказа или даже сам государь.

Позднее наряду с ранением или пленом учитывались и другие обстоятельства, свидетельствующие в пользу соискателя должности воеводы. К примеру, он мог указать своего родственника, убитого или раненого в бою или попавшего в плен. Таким образом, учитывались заслуги всего рода. А ещё соискатели нередко заявляли о своём тяжёлом материальном положении и упоминали, что ранее подобные должности не занимали.

Существовало определённое соответствие чина служилого человека и ранга города, на воеводство в котором он мог претендовать. В крупные города назначались бояре и окольничие. В средние и мелкие города — стольники, стряпчие, московские дворяне, жильцы и самые видные представители провинциального дворянства. Во второй половине XVII века в связи с основанием новых городов на южных окраинах государства для провинциального дворянства расширились возможности занимать должности воевод, приказных людей, стрелецких, казачьих, осадных голов.

Обычно воеводу назначали на два года. Понятно, что некоторые из них за это время старались "откормиться" всеми возможными способами. Недаром тогда возникла пословица: "Наказал Бог народ — наслал воевод". Не все воеводы занимались выколачиванием денег из местного населения: многие вели себя относительно скромно, довольствовались лишь тем, что им преподнесут по доброй воле. Но полномочия столь высокой должности давали широчайшие возможности для обогащения.

В общественном сознании того времени различались легальные "почести" воеводам и незаконные "посулы" или "поминки". "Почестями" именовались добровольные подношения в знак уважения, а "посулами" или "поминками" называли взятки за незаконные действия или бездействия. К примеру, воевода мог за взятки освободить кого угодно от исполнения служебных обязанностей, или сверх положенного привлекать людей из местной общины к строительству городских укреплений до тех пор, пока община не догадается откупиться от этой повинности. "Посулы и поминки" обычно вымогались, но нередко получалось, что одно и то же подношение воевода называл "почестью", а местное население — "посулами и поминками".

Если воевода совсем уж портил жизнь местного населения, народ писал челобитную и отправлял в столицу. Порой по таким челобитным даже производилось разбирательство специально присланным из столицы сыщиком. Если в ходе разбирательства вина воеводы доказывалась, то центральные власти могли сократить срок его пребывания в должности, обязать возместить ущерб местным жителям, а также ещё и заплатить пеню, равную сумме ущерба, в пользу государства. А самым грозным наказанием для воеводы была царская опала.

18 декабря 1708 года Пётр I издал указ, согласно которому Россия была разделена на восемь губерний, которыми управляли губернаторы. Но те губернии оказались слишком большими, и управлять подобными новообразованиями было слишком трудно, так что уже в 1718 — 1719 годах их начали делить на провинции. А провинциями снова управляли воеводы. Теперь им уже полагалось денежное содержание, плюс прогонные и подъёмные деньги из казны. Но сила многолетней инерции оставалась слишком велика, чтобы сразу отказаться от традиций "кормления". Вспомните, у Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина в сказке "Медведь на воеводстве" Топтыгин 3-й выходил из берлоги только для того, чтобы сожрать ту дань, которую подносили ему мужики. Такой толстый-претолстый намёк на "кормление". И некоторые отзвуки этого старинного обычая отмечаются в губернских городах даже в наше время...

Судьба российского писателя в середине XVII века

Точных сведений о Фёдоре Ивановиче Порошине почти не сохранилось, так что многое из того, что вы о нём прочитаете ниже, является лишь моими предположениями.

Государев стольник Никита Иванович Одоевский был одним из крупнейших землевладельцев Российского государства. На него трудились тысячи крепостных крестьян и холопов. Когда кто-то из зависимых людей Одоевского сбегал, его управляющие не особенно усердствовали по поводу сыска — людишек много, все не убегут.

Однажды на Дон улизнул холоп Фёдор Иванович Порошин, которого обучали грамоте и письму вместе с детьми Ивана Никитича Большого, отца Никиты Ивановича. Если помните — был такой "педагогический" приём, когда дворянским недорослям на занятиях составляли компанию крестьянские или холопские дети, их товарищи по играм, и если маленький дворянчик не выказывал достаточного прилежания, наказывали не его, а детей из рабского сословия. В учёбе Фёдор был прилежен и показал большие успехи. Потому Никита Иванович Одоевский определил его в свою канцелярию. Но в 1633 году случился у стольника Одоевского спор по местничеству с князем Дмитрием Черкасским. Никита Иванович эту тяжбу проиграл: было признано, что он бесчестил понапрасну Дмитрия Мамстрюковича, и за такую дерзость Одоевского в октябре 1633 года отправили в тюрьму.

Пользуясь этим, холоп Фёдор Порошин подался на Дон, где царским посланцам, приезжавшим ловить беглых, казаки всегда гордо отвечали "С Дона выдачи нет!", и московское правительство было вынужденно мириться с таким положением вещей, ведь первый гарнизон в тех краях появился только 1646 году. А ссориться с казачьей вольницей без серьёзного отряда солдат никто не рисковал.

Среди казаков не хватало грамотных людей, и Фёдор Порошин пришёлся ко двору. Его назначили писарем в войсковой канцелярии. А к тому моменту, когда войсковой круг принял решение захватить турецкую крепость Азов, он уже был войсковым дьяком, помощником атамана, занимавшимся всеми документами и письмами.

План крепости Азов в XVII веке.

21 апреля 1637 года казачий отряд численностью до 5 тысяч человек осадил крепость Азов. У казаков не было тяжёлой артиллерии, но 22 мая из Воронежа подошёл караван из 49 стругов, на которых посланник Михаила Фёдоровича Степан Чириков привёз порох, пищали с запасом ядер, денежное довольствие и сукно для обмундирования. Это не решило проблему осадных пушек, но навело казаков на мысль устроить подкоп.

Со второй попытки удалось подвести мину под стену Топракова города, самой внешней городской стены. 18 июня 1647 года взорвали пороховой заряд, от чего образовался пролом шириной более 20 метров. Походный атаман Михаил Татаринов лично повёл своих казаков на штурм. Одновременно с противоположной стороны казаки забрались на стены Топракова города по длинным лестницам. Штурм города продолжался три дня и увенчался победой казацкого войска. Правда потери оказались велики: погибло более тысячи казаков. Турецкий же гарнизон крепости вырезали почти подчистую, тела врагов потом сбрасывали во внешний ров и в Дон целую неделю.

Николай Михайлович Кочергин. Взятие турецкой крепости Азов донскими казаками.

Московское правительство заверило турецкого султана в своей непричастности ко взятию Азова. В послании к Мураду IV царь Михаил Фёдорович именовал казаков "ворами" и всячески открещивался от их действий. В то же самое время карнизон крепости снабдили порохом и свинцом, а царское жалование позволило казакам накопить годовой запас продовольствия. Так что когда 1 августа 1638 года крымский хан Бахадыр I Герай осадил Азов, он быстро понял, что отвоевание города будет стоить ему очень дорого. Поэтому уже в октябре он ушёл из-под крепости вместо со всей своей армией.

Фёдор Иванович Порошин принимал самое активное участие во всех боях. За это его избрали есаулом. 28 сентября 1640 года, когда казаки готовили город к новой вражеской осде, Порошин написал государю Михаилу Фёдоровичу письмо, в котором в довольно смелом тоне высказал свои доводы о том, что казакам крайне необходима помощь от царя, и что Азов очень важнопринять в состав России. Это письмо лишь разгневало государя.

Андрей Шевелев. Татьяна Шевелева. Осада Азова. 2013 год.

А 7 июня 1641 года турецкие и крымские войска подступили к Азову и обложили крепость со всех сторон. Турецкий флот стоял в море напротив города, а часть кораблей даже вошла в низовья Дона. Два первых штурма крепости казаки отбили, после чего главнокомандующий всех союзных османам войск Гази Хусейн-паша начал осаду по всем правилам военной науки.

Нападающие соорудили контрвалационную линию вокруг Азова, которая поднялась выше городских стен, и с неё 16 суток непрерывно обстреливали город. Согласно донесениям казаков, ежедневно османские войска расходовали от 700 до 1000 снарядов. Защитникам Азова пришлось укрываться в заглублённых землянках и подземных бункерах.

Одновременно турки рыли множество подкопов, а казаки, соответственно, сооружали контрподкопы, в которые отправляли штурмовые группы. В "подземной войне" защитники были более активны, и потому противнику пришлось отказаться от этого вида действий.

В. Гурьев. Азовское осадное сидение.

Интенсивный артиллерийский обстрел закончился штурмом. Османским силам удалось захватить разрушенные внешние стены, но казаки укрепились в цитадели Азова и отбили все атаки против неё.

Уже 9 августа Хусейн-паше пришлось запросить у султана Ибрагима подкреплений, поскольку потери турок были слишком велики. Параллельно шли переговоры с казаками, во время которых активных боевых действий не велось. Защитники Азова отказались от крупной денежной суммы в обмен на сдачу.

К сентябрю обе стороны смогли подкрепить свои силы. Правда, османам не подвезли ядра для осадных пушек. Почти весь запас был израсходован во время летних обстрелов. И тогда Хусейн-паша решил использовать своё подавляющее преимущество в живой силе. Один за другим происходили попытки штурма цитадели. Всего их было 24. Но казаки отбили все вражеские атаки, а между Хусейн-пашей и другими командирами турок и союзников османов начались серьёзные разногласия. К тому же приближалась осень. Понеся огромные потери, Хусейн-паша снял осаду 26 сентября 1641 года.

Но казаки понимали, что турки не успокоятся, и ещё одной подобной осады Азов не выдержит. Поэтому сразу же после отхода османской армии в Москву направилась делегация во главе с войсковым атаманом Наумом Васильевым и есаулом Фёдором Порошиным. В состав делегации вошли 24 казака, пережившие османскую осаду от первого до последнего дня.

28 октября эта делегация была принята самим государем Михаилом Фёдоровичем. Вопрос об Азове был очень сложным: с одной стороны, обладание этой крепостью давало возможность беспрепятственно отправлять торговые корабли в Азовское, а потом и в Чёрное море, и сторожить южные пределы Российского государства. Но для явной войны с Османской империей у России не хватало сил. Для обсуждения проблемы в начале 1642 года даже созвали Земский собор, на котором виднейшие представители правящей элиты и высшее духовенство, подсчитав все предполагаемые расходы, приняли решение, что Азов нужно оставить.

Сергей Васильевич Иванов. Земский собор. 1908 год.

Всё то время, пока московское правительство обсуждало вопрос Азова, Фёдор Порошин составлял "Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков". Он, как очевидец событий, вполне мог себе позволить написать такое:

"А те, кто уцелел из нас, холопов государевых, после осады, все изранены. Нет ни одного у нас человека целого; ни одного, кто бы не пролил крови своей, в Азове сидя во имя божие, за веру христианскую. А теперь мы всем войском у государя царя и великого князя всея Руси Михаила Феодоровича просим милости. Просим мы, холопы его, сидевшие в Азове, и те, кто по Дону живёт в городках своих, чтоб велел он принять из рук наших ту свою государеву вотчину — Азов-город, ради светлых образов Предтечи и Николина, ради всего, что им, светам нашим, угодно тут. Тем Азовом-городом защитит он, государь, от войны всю свою украину, не будет войны от татар до веку, как сядут наши в Азове-городе.

А мы, холопы его, что остались после осады азовской, все мы уже старцы увечные, сил нет уже у нас на боевые промыслы. А то обет наш, всех, пред образом Предтечи: постричься в монастыре его, принять образ монашеский. Станем мы бога молить до веку за него, государя, и за весь государский род его. Его государскою обороною и нашей верою защитил нас бог от таковых турецких сил, а не нашим молодецким мужеством и промыслом. А коли государь нас, холопов дальних своих, не пожалует, не велит у нас принять из рук наших Азова-города, то нам, заплакав, оставить его! Поднимем мы, грешные, икону Предтечи, да и пойдём с ним, светом нашим, куда он велит. Атамана своего пострижём пред его образом, будет он над нами игуменом. А есаула пострижём, тот у нас будет устроителем 20. А мы, бедные, хоть и немощные все, не отступим от его, Предтечи, образа, помрём все тут до единого. Будет вовеки слава лавре Предтеченской."

И за такие слова Фёдору Порошину припомнили и бегство от стольника Одоевского на Дон, и дерзкое письмо государю от 28 сентября 1640 года. В феврале 1642 года, после решения правительства относительно судьбы Азова, Фёдору Порошину не разрешили вернуться на Дон. Михаил Фёдорович лично указом от 21 февраля лишил есаула-писателя царского жалованья и сослал его в Сибирь. После этого никаких сведений о дальнейшей судьбе Порошина не обнаруживается.

Остальных членов делегации наградили и отпустили домой с наказом оставить Азов. 27 апреля 1642 года был принят на эту тему царский указ. Летом 1642 года последние казаки ушли из Азова, разрушив все крепостные укрепления. В том же году турки начали строить на месте разрушенного города новую крепость.

А крепость Азов потом отвоевал Пётр I летом 1696 года.

История одной дворянской фамилии

Усадьба Вышние Горки известна с XVI века. Это старинное имение на юге Московского уезда включало в себя небольшую деревушку, два сельца, пахотные, лесные и сенокосные угодья. Первое упоминание о Горках встречается в разъезжей грамоте московских писцов за 1542 — 1543 годы, где сообщается о поместье Гаврилы Спасителева. Род Спасителевых более 250 лет владел Вышними Горками и деревней Нижние Горки, протянувшейся вдоль Каширского тракта. История возникновения этого рода некоторым родом связана с братом Софьи Палеолог Андреем.

Андрей Палеолог был законным наследником византийского трона, но не располагал ни малейшими возможностями его вернуть. Жил он в Италии, пользуясь покровительством римского папы и получая от него небольшую сумму денег ежемесячно. Как и все правители, лишённые своего государства, Андрей Палеолог всё время испытывал проблемы с финансами. Папская "стипендия" не позволяла вести образ жизни, достойный императора, пусть и в изгнании. А уж о том, чтобы на эти жалкие крохи попытаться набрать армию и отвоевать обратно свою державу — и речи не шло.

Пинтуриккьо. Часть росписи Зала Святых в Апартаментах Борджиа в Ватикане. Предположительный портрет Андрея Палеолога. Конец XV века.

В 1480 году Андрей Палеолог отправился в Москву к сестре, чтобы разжиться деньгами при дворе Ивана III. Государь всея Руси в тот год был занят более важными проблемами, так что от него "византийский император" ничего не добился. А вот сестре Софье, российской государыне, пришлось отдать брату все свои драгоценности, о чём она позднее очень сожалела.

Изображение Андрея Палеолога в Лицевом летописном своде XVI века.

В свите Андрея Палеолога находился католический священник Сальватор. В Москве его именовали "капелланом белых чернецов августинова закона". Этот божий человек влюбился в очень красивую русскую женщину, да так сильно, что ради своей избранницы согласился перейти в православие. Это было неслыханно, поэтому имело большой резонанс. При крещении итальянца присутствовал сам Иван III. Сальватора сделали российским дворянином Иваном Спасителевым и пожаловали имением.

Его потомки при Иване Грозном значились жильцами. Во время военных походов и царских выездов из служилых людей этого разряда составляли основную часть государева полка. Жилецкие сотни, по сути, можно считать царской гвардией.

Ефошкин Сергей Николаевич. Конные жильцы в XVII веке.

Праправнуки священника Сальватора сделали неплохую карьеру при дворе. Тимофей Иванович Спасителев был стольником патриарха Филарета. Его брат Андрей дослужился до чина стряпчего при дворе Алексея Михайловича. В 1713 году в боярских списках ещё отмечаются жильцы поручики Тимофей Михайлович и Григорий Михайлович Спасителевы.

Люди с фамилией Спасителевы существуют и в наше время. Возможно, что кто-то из них является потомком итальянского священника, нашедшего свою любовь в Москве и решившего ради неё поменять и родину, и веру.

Такое звучное слово

В 1655 — 1657 годах иеромонах Епифаний Славинецкий из Чудова монастыря и его помощники, Арсений Сатановский и Исайя Чудовский, перевели на русский язык "Большой атлас", плод многолетних усилий голландских картографов Виллема и Яна Блау. Знаете, каким было название этой книги на русском языке?

Титульный лист "Большого атласа", изданного в 1645 году.

"Позорище всея вселенныя или Атлас новый въ немже начертанiя и ωписанiя всѣх странъ издана суть".

Вы спросите, почему позорище?

Дело в том, что слово "позорище" ещё в XIX веке имело значение "зрелище" и в таком качестве использовалось во многих литературных произведениях. Достаточно сказать, что в таком значении его употребляли Державин, Достоевский или Лесков:

"В сих годах, то есть в 1765-м и в 1766-м году, были два славные в Петербурге позорища, учрежденные императрицею, сколько для увеселения, столько и для славы народа."

Г. Р. Державин. "Записки из известных всем происшествиев". 1812 г.

"Он мне их показывал, и я их видел, и это было грустное и глубоко терзающее позорище!.."

Н. С. Лесков, "Загон", 1893 г.

"Ибо, сообщая вам историю жизни моей, не на позорище себя выставлять хочу перед сими празднолюбцами, которым и без того все известно, а чувствительного и образованного человека ищу."

Ф. М. Достоевский, "Преступление и наказание", 1866 г.

А всё потому, что слово "позор" происходит от праславянского прародителя "позьръти" (посмотреть), от которого в числе прочих произошли: русское слово "позор", украинское слово "позір" (вид, внимание), болгарское слово "позо́р" (позор), сербохорватское слово "по̀зор" (внимание), словенское слово "pozòr" (внимание, наблюдение), чешское и словацкое слово "роzоr" "внимание", польское слово "pozòr" (видимость; вид, внешность, обличье).

Знак "Осторожно дети!" в Чехии.

Но вот Александр Сергеевич Пушкин с двадцатых годов XIX века перестаёт использовать старое значение слова "позор" и начинает его употреблять так, как более привычно для нас. Всё-таки у "нашего всего" было прекрасное чувство языка и он каким-то образом ощущал грядущие языковые тенденции.

Судьба предателя

Григорий Котошихин родился между 1630 и 1635 годами в семье казначея одного из московских монастырей Карпа Котошихина. Должность казначея была довольно сложной и ответственной: он заведовал движением монастырских денег, фиксировал все эти движения на бумаге, надзирал за недвижимостью, а также осуществлял закупки провианта, хозяйственных припасов и предметов бытового обихода. Так что хлопот хватало, но и без средств к существованию семья никогда не оставалась. Понятно, что у казначея в ходе исполнения своих многочисленных обязанностей появлялись как полезные связи, так и недоброжелатели.

Григория обучили грамоте и письму в отцовском монастыре и по достижении необходимого возраста определили на службу в Приказ Большого дворца писарем. Можно предположить, что были задействованы полезные связи отца. Перед Рождеством 1658 года Карп Котошихин нашёл возможность пристроить сына уже в Посольский приказ, что было более перспективно. Там Григорий служил сначала писарем, а потом и подьячим.

Известно, что 19 апреля 1660 года подьячий средней статьи Котошихин допустил ошибку в официальном документе в титуле царя. Алексей Михайлович именовался с 1655 года как "Государь, Царь и Великий князь всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержец". Какую ошибку допустил Котошихин — мне неизвестно, но по государевой грамоте от 4 мая 1660 года его было велено бить батогами.

Ольшанский Борис Михайлович. Посольский двор XVII века.

Эта ошибка не стала концом карьеры молодого подьячего. Уже 9 октября 1660 года его отправили из Дерпта в Ревель, к находившемуся там шведскому посольству, с бумагами, в которых посольство как можно скорее приглашалось в Москву; 15 октября Котошихина отослали обратно; 13 декабря он вновь возвратился к шведским послам с письмом от русского посольства, а также с письмом от думного дворянина А. Л. Ордина-Нащокина к генерал-губернатору Эстонии Бенгту Горну. После 16 декабря Котошихина отправили обратно с ответным посланием и устным сообщением.

Когда 21 июня 1661 года был заключен Кардисский мир, именно Котошихина командировали в Швецию с письмом от Алексея Михайловича к королю Швеции Карлу XI. А для того, чтобы курьер Посольского приказа как можно скорее мог вернуться в Москву, в Стокгольме ему даже выделили быстроходное судно.

Но вскоре Карпа Котошихина обвинили в растрате, и дом, где он проживал вместе с семьёй сына, вместо со всем остальным имуществом конфисковали. Ревизия монастырского хозяйства показала недостачу всего лишь в 15 копеек. Скорее всего, кто-то подсиживал монастырского казначея или же сводил с ним былые счёты.

На дипломатической карьере Григория Котошихина это никак не сказалось. В конце 1662 года его должностной оклад увеличили на один рубль. Теперь Григорий получал в год двадцать рублей плюс премии. Вот только служилым людям с 1654 года хлебное и денежное жалования выдавались медными деньгами, которые очень быстро обесценивались. В 1662 году за серебряную копейку давали 15 медных. Такая разница в курсах привела к знаменитому Медному бунту.

Вячеслав Григорьевич Шварц. Иностранные посланники в Посольском приказе в XVII веке. 1867 год.

Для решения денежных и имущественных вопросов, связанных с выполнением статей Кардисского мира, между Россией и Швецией шли постоянные дипломатические контакты. С российской стороны этим занимался окольничий В. С. Волынский, а со шведской — Адольф Эберс (Эбершильд). И вот Эберс, скорее всего, и уговорил Григория Котошихина сообщать шведам содержание российских дипломатических депеш. За это представитель Стокгольма вроде как заплатил 100 червонцев (по другим данным 40 рублей).

Весной 1664 года Григория Котошихина отправляют в действующую на польском фронте армию, первым воеводой которой был князь Яков Куденетович Черкасский, а вторым — князь Иван Семёнович Прозоровский. Прозоровский неплохо знал Котошихина по переговорам со шведами, поэтому его почти сразу же включили в состав делегации для переговоров с поляками. Эти дипломатические контакты имели место сначала в Дубровичах, между городами Красным и Зверовичами, а потом под Смоленском.

Но уже в июле 1664 года Черкасского отозвали в Москву, а на его место вскоре назначили князя Юрия Алексеевича Долгорукова. Этот воевода, прибыв в войска, сразу же начал собирать компромат на своих предшественников. От Котошихина Долгоруков потребовал, чтобы тот написал донос на прежних командующих, якобы сгубивших царское войско. За это князь обещал подьячему повышение по службе и помощь в деле отца, которого так и не оправдали.

Котошихин знал, что первый воевода жесток и скор на расправу, но подставляться тоже не захотел. Мало ли как расценят его донос важные персоны из Боярской думы? Да и самому государю Алексею Михайловичу такое могло не понравиться. И чтобы не попадать между молотом и наковальней, Григорий Карпович решил бежать в Польшу. Дорога ему была хорошо знакома. Секретное слово, чтобы пройти через российские дозоры, наверняка он тоже знал.

Очутившись в Вильне, беглый подьячий подал прошение польскому королю Яну Казимиру, и вскоре Григория приняли на польскую службу при канцлере Великого княжества Литовского, которым был тогда Христофор Сигизмунд Пац. Новому сотруднику положили годовой оклад в 100 рублей. Котошихин выучил польский язык и изменил свою фамилию; теперь он звался Иоганном Александром Селицким.

Но на новом месте перебежчик не прижился. В Посольском приказе ему уже доставались серьёзные дипломатические миссии, а поляки лишь вызнавали у него сведения о российском войске. Челобитные, отправленные "Селицким" канцлеру и в Раду, оставались без ответа и без последствий. Он так и не был официально представлен Яну Казимиру. Так что летом 1665 года "Иоганн Александр" бежал из Польши в Силезию, затем в Пруссию и оттуда — в Любек. Из Любека осенью того же года Котошихин приплыл в Нарву. Эта одиссея дорого обошлась бывшему подьячему: он потратил все деньги, к тому же обморозил ноги.

В Нарве Григорий нашёл знакомого, купца Кузьму Афанасьевича Овчинникова, шведского подданного. Тот помог ему попасть на аудиенцию к генерал-губернатору Ингерманландии Якобу Иоганну фон Таубе. А Таубе смог узнать в жалком оборванце ранее увиденного в Стокгольме московского дипломатического курьера. 24 октября 1665 года генерал-губернатор распорядился выдать Котошихину гражданскую одежду и деньги на пропитание. С первым же курьером в Стокгольм было отправлено прошение беглеца о приёме на шведскую государственную службу.

Уже через месяц шведское правительство постановило выдать Котошихину 200 риксдалеров и привезти перебежчика в Стокгольм. Для этой цели в Нарву направили самого Адольфа Эберса. Тот прибыл вовремя: Котошихин в приступе ностальгии попытался увидеться с царским гонцом Михаилом Прокофьевым, с которым познакомился ещё в 1664 году под Смоленском. Но Прокофьев не только отказался встречаться с предателем, но и сообщил о том, что изменник находится в Нарве новгородскому воеводе князю Василию Григорьевичу Ромодановскому Меньшому. А князь потребовал от Таубе выдать перебежчика и даже прислал в Нарву стрелецкого сотника Ивана Репнина. Подобные случаи были предусмотрены Кардисским миром, и проигнорировать требования Ромодановского шведы не могли.

Так что пришлось Таубе импровизировать: Котошихина посадили в тюрьму, после чего заявили Репнину, что выдать заключённого невозможно. А когда в Нарву приехал Адольф Эберс с деньгами и разрешительными документами, они на пару с генерал-губернатором инсценировали побег Котошихина из тюрьмы.

5 февраля 1666 года Котошихин прибыл в Стокгольм. Ему устроили аудиенцию у малолетнего Карла XI и в регентском совете, выдали деньги на обустройство. Он обратился в лютеранство. Через некоторое время его приняли в штат архива Канцелярии. Котошихин начал писать труд о России в царствование Алексея Михайловича по заказу шведского правительства.

Стокгольм в 1693 году. Из коллекции Suecia Antiqua et Hodierna.

В конце 1666 года перебежчик поселился в южном предместье Стокгольма Сёдермальме у служившего в той же самой Канцелярии переводчика с русского языка Даниила Анастасиуса, скорее всего — тоже родившегося в России. Первые полгода хозяин и квартирант дружили. Но потом Даниил Анастасиус получил очень хорошо оплачиваемую подработку: он переводил русским купцам в Стокгольме. Шальные деньги хозяин квартиры спускал в кабаках, ничего не давая жене на домашнее хозяйство. Через несколько дней такого загула жена Анастасиуса, Мария Фалентинсдоттер, ушла.

25 августа 1667 года Котошихин помирил супругов, но уже вечером между хозяином и квартирантом произошла ссора, после которой Григорий тяжело ранил кинжалом или стилетом Даниила Анастасиуса, а также его свояченицу. Девушка выжила, но Анастасиус умер ночь с 8 на 9 сентября. Так что 10 сентября Мария Фалентинсдоттер подала на Котошихина в суд. Беглеца из России судили и 26 сентября 1667 года приговорили к смертной казни.

У Григория был шанс получить помилование короля, но так совпало, что в Стокгольме в это время находился российский представитель, Иван Юрьевич Леонтьев. Леонтьев очень быстро узнал, кем на самом деле был убийца из Сёдермальма, и потребовал его выдачи на родину. А этого шведы допустить не могли, ведь Котошихин теперь знал и шведские дипломатические секреты. Так что помилования не произошло.

Govert Dircksz Camphuysen. Королевский дворец в Стокгольме в 1661 году.

В конце октября или в первых числах ноября 1667 года Котошихина обезглавили. Сразу после казни его тело было перевезено в Упсалу, где профессор медицины и ректор Уппсальского университета Улоф Рудбек провёл его публичное вскрытие. Эта операция, на которую продавались билеты, принесла Рудбеку столько денег, что он смог на эти средства украсить анатомический тетр новой фреской, о чём с восторгом писал риксканцлеру Магнусу Габриэлю Делагарди. Кости Котошихина, нанизанные на проволоку, хранились в Упсальском университете по крайней мере до 1682 года.

Так закончилась жизнь предателя. Она получилась не слишком длинной, но была насыщена различными событиями. Но его труд о России в царствование Алексея Михайловича, забытый вскоре после смерти Котошихина, начиная с XIX века стал ценнейшим источником систематизированных сведений об устройстве Российского государства во второй половине XVII века и о жизни российского общества в это время.

Титульный лист сочинения Котошихина о России. В Посольском приказе Григория Карповича очень ценили за каллиграфический почерк.

Не только по фамилии, но и по имени с отчеством!

Порой города называют по фамилии выдающегося человека. Вспомните Киров, Ульяновск, Тольятти, Гагарин, Арсеньев и многие другие. Иногда название города образовано от имени: Владимир, Борисов, Александрия, Екатеринбург и т. д. Но был в нашей истории замечательный человек, который один стал источником двух разных топонимов. Его фамилия дала название городу на берегах Амура, а его имя и отчество — посёлку на притоке Амура, Урке, и станции при нём.

Конечно же вы догадались, о ком идёт речь!

Как ни странно, этот человек родился за несколько тысяч километров от Приамурья. Современники порой называли его устюжанином, поскольку его родная деревня располагаласьв Устюжском уезде. По одной версии, это было Дмитриево Вотложенского стана (80 км от уездного города Великий Устюг). По другой версии, родился этот человек в деревне Святица, в Вотложемской волости Устюжского уезда. Но Святицу смыло наводнением, так что в 1626 году отец нашего героя "Павел, по прозвищу Меньшик, Иванов сын Хабаров" купил "чистую землю орамую, и под лесом, и з двором и з дворищем… по речке по Ленивице… от Исаихи… по огороду до Мороженово болота, по Петриловский ручей". Ныне это деревня Выставка в сорока километра к северу от Великого Устюга.

Относительно даты рождения Ерофея Павловича существуют разные версии в интервале от 1601 до 1610 годов. Скорее всего, он родился между 1605 и 1607 годами. Происходил Хабаров из крестьянской семьи: в писцовой книге Сольвычегодского уезда за 1645 год есть запись "Деревня Выставок Ленивцов, и в ней крестьяне: двор Микифорко Павлов Хабаров з братом с Ерофейком".

Крестьяне Устюжского уезда были черносошными, то есть государственными. Они несли повинности в пользу государства, но не имели личной зависимости от какого-либо помещика. Черносошные крестьяне имели право передать свои повинности другому лицу, имели право собственности на имущество и могли без ограничений передвигаться по территории Российского государства. Это благоприятствовало занятиям торговлей и промыслами.

Великий Устюг. Фрагмент гравюры Августина Мейерберга. 1661 год.

Ерофею Павловичу не сиделось на одном месте. Весной 1628 году он вместе с братом Никифором решил попытать счастья в Мангазее, где соболиный сезон длился с ноября по март, а после этого многочисленные окрестные охотники приезжали в город со шкурками пушных животных, оплачивали "государев ясак", и могли продавать свою добычу заезжим купцам. При удачном стечении обстоятельств, с каждого рубля, вложенного в эту поездку, самые везучие купцы получали до 30 рублей чистого дохода. Для покупки снаряжения Ерофей и Никифор заняли пятнадцать рублей под кабальную запись у Матвея Свиязева. По пути в Тобольске братья наняли себе пятерых помощников.

В Мангазее Хабаровы зарегистрировались в приказной избе как "Ярофейко и Никифорко Хабаровы, устюжане, промышленные люди", уплатили в казну годовой промышленный оброк по 50 копеек с каждого. После этого пришли на таможенный двор, где с их товара, который они закупили в Великом Устюге, взяли пошлину, десять процентов от стоимости. Но вскоре оказалось, что с соболями в Мангазее уже не так хорошо, как рассказывали. Шкурок стало значительно меньше, чем раньше, да и стоили они слишком дорого, чтобы поездка окупилась. Местные жители рассказывали, что много соболей в Туруханском зимовье, но туда было непросто добраться...

Новый мангазейский воевода Андрей Фёдорович Палицын прибыл 28 августа 1629 года. Он подыскивал таможенного целовальника в Хетское зимовье. Требовался расторопный, сообразительный и грамотный человек. И воеводе приглянулся Ерофей Хабаров. Но в те времена государевы люди уже не полагались на первое впечатление, а проводили тщательную проверку кандидатов на ответственные должности. Братьев Хабаровых допросили в съезжей избе, потом собрали показания всех торговых людей, которые с ними когда-либо встречались. Лишь после этого Ерофея Павловича признали годным для такой работы. Но все дела семейной артели пришлось на время государевой службы передать брату Никифору.

Новый таможенный целовальник отправился на Таймыр. Там он помогал собирать ясак с местных племён. Для этого Ерофею вместе с ясачным сборщиком нужно было ездить от стойбища к стойбищу и отслеживать, чтобы перед тем, как племена начнут продавать шкурки соболей, лисиц, песцов и других пушных зверей пришлым купцам, они обязательно заплатили оговоренный ясак и таможенную пошлину. При этом необходимо было оценивать качество пушнины и собирать в казну сообразно сортам. Попутно лояльным племенам вручались подарки от государя Российского: котлы, топоры, ткани и тому подобное.

Тем временем в Мангазее началась распря между воеводами. Григорий Иванович Кокорев считался старшим, и Андрей Фёдорович Палицын его из-за этого сильно недолюбливал. После недолгого пребывания в маленьком отдалённом городке антипатия превратилась в настоящую ненависть. Опасаясь коллеги, Палицын даже перебрался с воеводского двора в посад. Население Мангазеи постепенно разделилось на две враждующих партии. Оба воеводы вооружали своих сторонников, писали докладные в Тобольск и в Москву, жалуясь на неприятеля, а также распускали порочащие слухи. Кончилось всё тем, что между противоборствующими группировками случилась ссора, переросшая в перестрелку на улице, после которой посадские осадили воеводский двор. Дошло до того, что пустили в ход пушки. Некоторые постройки в Мангазее оказались разрушены.

Мангазея. Реконструкция по данным раскопок Михаила Ивановича Белова.

Ерофей Хабаров в этом конфликте принял сторону Палицына. Он был одним из тех, кто составлял челобитную от мангазейских торговых людей, да ещё и вызвался самолично доставить её в Москву, в Приказ Казанского дворца. Документ он привёз в январе 1631 года. Это был очень смелый поступок по тем временам: челобитчика вполне могли схватить, наказать кнутами или выдать головой тому же Кокореву. Но Хабарову повезло, он остался цел и невредим.

Из столицы Ерофей Павлович отправился к жене, которая всё это время оставалась в Соли Вычегодской. Повидав ненаглядную Василису, он занял денег у местного купца, чтобы можно было накупить товаров для продажи в Сибири. В этот раз Хабаров решил отправиться на реку Лену, где вместе с братом Никифором, племянником Артемием Петриловским и другими охотниками собирался добывать соболей.

С 1632 года Хабаровы с артелью охотились на Лене и её верхних притоках: Куте, Киренге, Чечуе, Вилюе. А в устье Куты и в районе Вилюя им ещё повезло обнаружить соляные месторождения. Так что в 1637 году Ерофей Павлович прибыл в Енисейск с большой партией пушнины и с образцами соли. Меха удалось выгодно продать, а енисейский воевода дозволил устюжанину в устье реки Куты завести пашни, а в окрестностях Усть-Кутского острога устроить солеварню. Сбор в казну ему установили в размере 10% на хлеб и 20% на соль.

В Енисейске Хабаров нанял 27 работников для обработки пашни, на солеварню и на рыбные промыслы. Поскольку все они были из крестьянского сословия, то заплатили в казну "гулящий оброк" по восемь алтын и две денги с каждого человека за год.

Хлебопашеством на берегах Лены ранее ещё никто не занимался, поэтому Ерофей Павлович начал с опытного сева сразу нескольких культур: ржи, овса, ячменя, гороха. Выяснилось, что местные почвы и природные условия наиболее благоприятны для ржи. После того, как урожай этого злака стал превышать 1000 пудов за одно лето, Хабаров поставил на своей заимке мельницу. Теперь он мог продавать не только зерно, но и муку. А ведь ещё была и соль с собственной солеварни!

Ленский историко-архитектурный музей-заповедник "Дружба". Возможно, как-то так выглядела заимка Хабарова в устье реки Куты.

В 1638 году Сибирский приказ выделил земли по берегам Лены и Витима в отдельное воеводство. Руководить им назначили Петра Петровича Головина. Головин и второй воевода, Матвей Богданович Глебов, прибыли в Енисейск лишь в ноябре 1639 года, а до Ленского острога добрались только в июле 1641 года. Головин имел приказ присматривать на Лене места, где можно выращивать хлеб, чтобы не завозить зерно из Тобольска. Поэтому он не мог не заметить успешное хозяйство Хабарова.

Для начала новый воевода занял у Ерофея Павловича 3 000 пудов зерна и 600 пудов муки. Когда же этот провиант был съеден, а новых мест для землепашества Головин обустроить не сумел, он попросту конфисковал у Хабарова его поля, мельницу и солеварню.

Устюжанин не стал горевать, а добился, чтобы ему выделили участок под двор, пашню и огород недалеко от устья реки Киренги, правого притока Лены. На новой заимке он сразу получил хороший урожай и выстроил мельницу. И тогда Головин взял с него в казну 20% с первой жатвы. Вообще по всем тогдашним правилам на новых землях, где было неизвестно, чего ожидать, первый урожай никакими налогами не облагался. Да и обычный сбор в казну с землепашцев не превышал десятой доли. А тут сразу 20%! Когда же Хабаров стал возмущаться, воевода конфисковал хозяйство у Киренги и потребовал, чтобы богатый крестьянин помог местной казне своими деньгами. Тут уж Ерофей Павлович не выдержал и сказал Петру Петровичу всё, что о нём думал. За это Хабарова заточили в тюрьму.

В феврале 1642 года якуты, а также другие местные народы, недовольные действиями Головина, подняли восстание. Они нападали на сборщиков ясака, а отряд общей численностью более 700 человек даже смог осадить Ленский острог. Правда, воевать против казаков с ручными пищалями и пушками на стенах острога якутским воинам было крайне тяжело. Когда к воеводам пришло подкрепление, восстание подавили, а его зачинщиков (23 человека) казнили. После этого начался раздор в стане победителей. Головин яростно искал виноватых и обвинял в подстрекательстве к бунту даже своих приближённых. А Глебов считал, что нужно действовать не так грубо и жестоко, как его старший коллега. В результате в тюрьму посадили ещё около сотни человек, в том числе и второго воеводу, и дьяка Ефима Филатова, а тех, кто попал в застенки ранее, не спешили выпускать на свободу.

Из-за такой ситуации в воеводстве Хабаров просидел в заточении более двух с половиной лет. Но сторонники Глебова уговорили его составить челобитную, в которой Ерофей Павлович описал свои злоключения и произвол Головина. Эту челобитную в числе прочих документов, доказывавших злоупотребления старшего воеводы, добровольцы привезли в Сибирский приказ и добились, чтобы её рассмотрел дьяк Григорий Протопопов. Князь Никита Иванович Одоевский, бывший первым судьёй Сибирского приказа, поручил новым ленским воеводам Василию Никитичу Пушкину и Кириллу Осиповичу Супоневу, назначенным вместо Головина и Глебова, провести расследование и доложить, правду ли написал в своей челобитной Хабаров.

Современная реконструкция Ленского острога.

Дознание и переписка заняли около двух лет. По её результатам Сибирский приказ признал действия Головина неправильными и предложил новым воеводам выплатить Ерофею Павловичу из казны 500 рублей в возмещение убытков. Вот только денег из Москвы не прислали на это ни копейки, а в казне воеводства и так было пусто. Так что остался Хабаров без компенсации. Да и вообще у него не сложились отношения с Пушкиным и Супоневым: тем тоже не нравился оборотистый устюжанин, который не давал себя обмануть. Ему чинили всяческие препятствия и даже попытались засудить. Но Ерофея Павловича не так то просто было запугать.

В 1648 году в земли на реке Лене назначили нового воеводу, Дмитрия Андреевича Францбекова. В Сибирском приказе ему поставили задачу: обследовать и присоединять новые земли. Но в государстве было очень плохо с финансами. Введение налога на соль привело к расстройству всех промыслов, где она требовалась, особенно в отдалённых воеводствах. Соляной сбор пришлось отменить, а чтобы пополнить казну, правительство решило взыскать двухгодовую задолженность за отменённые ранее подати. Это так сильно ударило по ремесленникам и купцам, что в Москве летом 1648 года произошёл Соляной бунт, потрясший столицу и сильно напугавший высшие сословия. Так что Францбекову намекнули, что из государственной казни он не получит на все потребные экспедиции ни копейки.

В марте 1649 года новый воевода добрался до Илимского острога, где встретился с братьями Хабаровыми. Ерофей Павлович подал Францбекову челобитную с просьбой отпустить его на Амур для поиска новых земель и пашен. Все расходы Хабаров, наученный горьким опытом общения с Головиным, брал на себя. Но как раз это обстоятельство больше всего понравилось Дмитрию Андреевичу. Он получал возможность и государев наказ выполнить, и денег казённых на это не потратить.

Правда, вскоре Ерофей Павлович убедился, что его собственных денег после разорения, учинённого предыдущими воеводами, для амурской экспедиции недостаточно. И тогда Францбеков предложил кредитовать его в частном порядке.

Набрав охотников, Хабаров осенью 1649 года на двух дощаниках, груженных продовольствием и снаряжением, отправился вверх по реке Лене. Дойдя до устья реки Олёкма, он далее следовал по ней, пока не вышел к реке Тунгир. Так как началась зима, то пришлось поставить на берегу несколько срубов, в которых участники экспедиции дожидались установления надёжного снежного покрова, и разведывать путь к Амуру. К тому времени отряд Хабарова насчитывал 70 человек.

19 января 1650 года Ерофей Павлович с товарищами оставили Тунгирское зимовье и отправились дальше вдоль замёрзшей реки. Лодки поставили на нарты и тянули за собой. К весне добрались до реки Урка, а через десять дней увидели Амур.

В верховьях Амура тогда жили дауры. В первой половине XVII века на них часто нападали маньчжуры, уводя в плен целые племена. Поэтому дауры при первых признаках опасности оставляли свои городки и спасались бегством. Хабаров с товарищами встретили по пути три подобных брошенных городка, прежде чем увидели живых дауров.

Этими городками управляли местные владетели ( в документах XVII века их именовали князьками) братья Лавкай, Шилгиней, Гильдига и их зять Албаза. Хабарову удалось переговорить с ними и предложить принять российское подданство, но осторожные дауры предпочли уйти, не связывая себя никакими обязательствами.

Когда выяснилось, что братья-князьки могут собрать отряд в тысячу всадников, Ерофей Павлович решил не испытывать удачу. Он вернулся к первому даурскому городку и оставил в нём полсотни человек во главе с Дружиной Поповым, а сам с оставшимися отправился в обратный путь.

Отряд Попова не отсиживался за деревянными стенами, а вёл активную деятельность. Русские охотники ходили по приамурским городкам и призывали местных владетелей переходить под власть московского государя. В качестве подтверждения лояльности требовали платить ясак. 8 июня 1650 года прислал ясак Шилгиней. У него не было особого выбора, поскольку ранее люди Попова захватили его жену и младшего сына в заложники. Лавкай прислал дюжину соболей и шубу, сшитую из 28 собольих шкурок. Поступил небольшой ясак и от Албазы.

Когда у людей Попова закончился провиант, они отправились к городку Албазы и потребовали уплаты полноценного ясака, сообразно количеству людей этого владетеля. Но Албаза видел, что русских всего 52 человека, и что-либо платить им отказался. Вскоре Попову стало известно, что этот князёк собирается напасть на них и всех перебить. Надо было что-то предпринимать. На расстоянии полёта стрелы от даурского поселения русские поставили крепкий сруб с бойницами. Используя его как форт, они попытались внезапной атакой захватить городок Албазы. Но дауры были начеку и атаку эту отбили. Когда же на помощь Албазе подоспели его родственники, людям Попова пришлось засесть в своём срубе, защищаясь от разъярённых местных.

Хабаров вернулся в Якутский острог 26 мая 1650 года. Воеводе Францбекову он расписал приамурские земли в самых радужных красках. Дескать, и пашни там отличные, и леса отменные, и зверья в них видимо-невидимо, а соболя — самые лучшие из всех. Получив от Ерофея Павловича подробную информацию о походе, воевода дополнил её выдуманными подробностями и живописными деталями, которые должны были подчеркнуть все опасности и трудности этого предприятия, и направил доклад в Сибирский приказ.

Увидев реальную возможность присоединить малыми силами новые земли, Францбеков выделил Хабарову три пушки, порох и свинец из казны, а также два десятка служилых людей во главе с десятником Третьяком Ермолиным сыном Чечигиным. Также дюжину человек из отряда Хабарова зачислили в городовые казаки. Служилым людям полагалось жалованье за счёт казны, но их наличие в экспедиции позволяло воеводе именовать ватагу Ерофея Павловича "войском" или "полком", а его самого — "приказным человеком".

Помимо служилых Францбеков разрешил Хабарову набрать охотников, сколько нужно. Для их вооружения, обмундирования и пропитания Ерофей Павлович получил в казне разных припасов на 4857 рублей. Всё это потом нужно было погасить живыми деньгами или соболями. Но даже такого снаряжения оказалось мало. Чтобы закупить недостающее и иметь возможность расплатиться с охотниками, Хабарову пришлось взять у воеводы 2900 рублей. Под обещание вернуть полуторную сумму! Чтобы не прогореть, руководитель экспедиции своим охотникам не выдавал снаряжение, а продавал под кабальные записи.

В Якутской приказной избе Ерофею Павловичу чётко поставили задачи: поставить на Амуре острог, укрепить его и установить пушки на башнях; с князьков Лавкая, Шилгинея, Гильдига и Албаза собирать ясак; всех иноземцев, живущих поблизости, призывать в российское подданство мирными средствами. Ещё ему рекомендовали отправить посланцев к "князю Богдою", которому дауры платили дань, и привести его в российское подданство.

Во второй поход Хабаров отправился 9 июля 1650 года. Чтобы добраться до отряда Попова как можно скорее, Ерофей Павлович разделил свои силы. Часть людей во главе со служилыми людьми Степаном Поляковым и Минулаем Юрьевым везла по реке Олёкме на дощаниках пушки, пищали, порох, свинец и прочие припасы, а остальные во главе с Хабаровым двигались так быстро, как только было возможно. К городку князька Албазы русские успели вовремя — отряд Попова ещё сражался. Что было дальше — хорошо рассказал служилый человек Иван Седельников:

"И пришел к Албазину Ярко Хабаров. И увидел Албаза государевых людей и из Албазина побежал, городок покинув. И они с Яркой в Албазин вошли".

Албазинский острог в XVII веке. Современная реконструкция.

Городок князька Албазы так и назвали, Албазин. В нём Хабаров со своими людьми зазимовал. В 1650 году он ещё совершил два похода на нартах по берегам Амура, а в начале 1651 года отряд под командованием служилого человека Третьяка Чечигина прошёл на запад до реки Шилка. Эти вылазки сопровождались призывами к местному населению принять российское подданство и заплатить ясак. Попутно удалось выяснить, что никакого "князя Богдоя" не существует, а есть "земля Богдойская". Так дауры называли владения богдыхана.

Ерофей Павлович не забывал, что должен казне и воеводе Францбекову огромные суммы. Поэтому главным занятием его людей в зимний период была добыча пушнины. Попутно охотники, желавшие поскорее избавиться от кабалы, не пренебрегали возможностью пограбить местных жителей, что изрядно подпортило русским репутацию. Когда же соболя начали линять, Хабаров отправил в Якутский острог собранный ясак, а также все сведения, которые удалось разузнать ему и его людям. Дружину Попова, героически отбивавшегося от дауров длительное время, тоже командировали в Якутский острог, к воеводе. А Францбеков, выслушав его рассказ, направил Попова вместе с соболиной казной в Москву, в Сибирский приказ. Там героя встретил дьяк Григорий Протопопов и записал сведения об экспедициях Хабарова и о приамурских землях. Дружину Попова после этого зачислили в городовые казаки.

Францбеков был доволен: его труды по умножению пределов Российского государства получили вящее подтверждение. А чтобы начальство прониклось всеми сложностями похода, он снова приукрасил его обстоятельства, описав битвы и сражения с даурами, которых на самом деле не происходило. Про Хабарова он не забывал и собрал ему подкрепление: три десятка служилых людей и более сотни охотников были отправлены с Терентием Чечигиным во главе.

Тем временем Ерофей Павлович починил дощаники, собрал провиант и 2 июня 1651 года отправился вниз по течению Амура. Албазинский острог на всякий случай сожгли. На следующий день русским встретился городок даурского владетеля Досаула. Но тот, по обыкновению дауров, ушёл вместе со своими людьми, едва узнал, что к нему скоро пожалуют чужеземцы, а городок свой сжёг.

Через несколько дней показалось новое поселение дауров, более крупное. Им владели Гойгудар, Олгемза и Лотодий. Эти князьки попытались помешать русским высадиться на берег, а когда их обстреляли из огнестрельного оружия, заперлись в своём хорошо укреплённом городке. Переговоры окончились ничем: Гойгудар и его братья наотрез отказывались покоряться и платить ясак.

Хабаров отдал приказ начать осаду. Его люди соорудили свои укрепления по периметру и начали из них обстреливать даурский городок из пушек. Когда удалось пробить брешь в стене, русские пошли на штурм. После жестокого боя удалось овладеть внешними стенами. На следующий день взяли следующую стену. А сражение за внутренний ("верхний") городок оказалось самым тяжёлым, так как оставшимся в нём даурам уже некуда было деваться и они бились со всем отчаянием обречённых. Тем не менее, их отвага привели лишь к тяжелейшим потерям. В своём донесении ленскому воеводе Ерофей Павлович сообщал, что потерял четверых убитыми и 45 ранеными, тогда как у дауров погибло 427 человек во время штурма и ещё более двухсот при других обстоятельствах, а 243 женщины и 118 детей были взяты в плен.

Хабарову досталась богатая добыча. В Гойгударовом городке люди Ерофея Павловича пробыли полтора месяца, отправляя ко всем окрестным владетелям пленных дауров и передавая через них предложение покориться московскому царю. Но те не слишком торопились, дожидаясь, пока захватчики уйдут.

25 августа 1651 года люди Хабарова отправились дальше. Вскоре им встретился очередной городок, оставленный жителями. Как выяснилось, им правил князёк Банбулай. За стенами городка располагались поля, на которых колосились уже поспевшие зерновые. Люди Ерофея Павловича захотели их сжать, а руководитель экспедиции охотно продавал им серпы по рублю, а косы — по два рубля. Когда с жатвой было покончено, Хабаров рассказал своим охотникам, как богаты даурские городки на реке Зее, и те, кто хотел заняться землепашеством, отказались от мыслей осесть в Банбулаевом городке.

До устья Зеи экспедиция дошла за два дня. Поднявшись вверх по течению этой реки, люди Ерофея Павловича заметили крупный и хорошо укреплённый городок. Хабаров отправил разведчиков на лёгких стругах. Оказалось, что городские стены никто не охраняет. Пользуясь благоприятной ситуацией, разведчики овладели укреплениями без боя. А владетели городка, Толга, Туронча и Омутей, вместе со своими лучшими людьми в это время пировали за пределами стен. Когда дауры спохватились, русские уже поднялись на стены и башни. Омутей и его родичи успели сбежать, а вот Толге и Туронче не повезло: их окружили.

Хабаров пытался предотвратить ненужное кровопролитие и предложил князькам принять подданство России и платить ясак. Те вроде как согласились и даже послали за Омутеем. Когда тот вернулся, все три местных владетеля присягнули московскому царю. Вскоре поступил и ясак, 60 соболей.

Неизвестный художник XIX века. Сбор ясака казаками Енисейской губернии.

Дальнейшие сведения об этом эпизоде сильно отличаются. Есть публикация, в которой утверждается, что Хабаров проявил себя очень жестоким человеком, казнив множество дауров. Есть версия, что русские и дауры начали приспосабливаться друг к другу и Ерофей Павлович начал готовить городок к зимовке. Но 3 сентября 1651 года многие местные жители сбежали. Четверо суток русские ожидали их возвращения, а 7 сентября Хабаров отдал приказ сниматься с места и садиться на дощаники. Оставаться в городке Толги на зимовку он посчитал слишком опасным.

Вернулись в Амур и направились вниз по течению. Прошли, не останавливаясь, через земли, населённые гогулами, потом дючерами. 29 сентября заметили на левом берегу Амура утёс, рядом с которым проходила протока. Это место признали подходящим для зимовки. Дощаники завели в протоку, на высоком месте построили две сторожевых башни и одну проезжую, а между ними поставили стены. Внутри городка места оказалось немного, поэтому все избы для проживания участников похода там не поместились. Часть срубов пришлось ставить под стенами.

5 октября 1651 года Хабаров отправил сотню охотников для заготовки рыбы к устью ближайшей реки: там как раз шли на нерест лососёвые. Здешние земли были неплохо заселены, поэтому местные жители, ачаны, наблюдали за чужаками и сразу же заметили, когда пришлых стало меньше. 8 октября рано утром к зимовью Хабарова подошли две больших лодки, в каждой из которых находилось по 50 — 60 человек. Ачаны высадились на берег, бесшумно сняли часового и принялись поджигать стены городка.

Люди Ерофея Павловича не растерялись. Облачившись в доспехи, 36 русских принялись оборонять стены, стреляя в нападавших из пушек и пищалей, а семь десятков охотников выбрались через ворота и атаковали ачанов со спины. Бой длился около двух часов. Городок удалось отстоять. Ачаны побежали к лодкам и ушли вверх по Амуру. На следующий день вернулись рыболовы. С тех пор охрану городка усилили, оставляя ночью на дежурстве по нескольку человек, а стены укрепили.

Зимой занимались обычными делами, охотой на пушного зверя, да сбором ясака с местных племён. Ачаны дали заложников и 80 шкурок соболя. Их союзники дючеры — 200 шкурок и братьев вождя.

А 24 марта 1652 года на Ачанский городок напали маньчжуры. Их отряд, насчитывавший более двух тысяч человек (по другим сведениям — 600 человек), вышел из Нингуты ещё в конце 1651 года. За три месяца это войско, которым командовал фудутун Хайсэ и полководец Сифу, преодолело более тысячи километров и в конце концов обнаружило место, где зимовали русские. Маньчжуры имели при себе 6 пушек и 30 пищалей. Их атака началась на рассвете. Первым делом люди Хайсэ собирались уничтожить русских, которые ночевали за пределами городских стен. А потом намечалось расправиться с остальными.

Маньчжурские воины согласно реконструкции сотрудников Амурского государственного университета.

Но люди Хабарова не потеряли присутствия духа. В одном исподнем они выбирались из срубов и через стены острога лезли к своим. Затем, взяв оружие, открывали ответный огонь по врагу. Первый натиск маньчжуров удалось отбить. Но за ним последовал второй, третий и так далее. К концу дня люди Хайсэ смогли занять срубы под стенами острога и с их крыш открыть прицельный огонь по защитникам городка. Русским пришлось залечь на время, а маньчжуры подошли к стене и начали прорубать в ней брешь. Когда пролом был готов, нападавшие стали подтаскивать туда пушки. В этот момент наступило некоторое затишье в ходе сражения, так как маньчжуры не хотели подстрелить своих.

Этого хватило, чтобы люди Хабарова собрались с силами и подкатили к бреши свою пушку. Маньчжуров, идущих на штурм, начали расстреливать прямой наводкой, а пушкари на башнях поддержали огонь сверху. Когда ошеломлённые враги побежали в безопасное место, Ерофей Павлович оставил полсотни человек охранять острог, а сам во главе полутора сотен русских бойцов начал преследовать противника. В вечерних сумерках не было заметно, что защитников Ачанского городка совсем немного по сравнению с количеством маньчжуров. К тому же люди Хабарова захватили две вражеских пушки и тут же применили их против врага.

Амурские казаки согласно реконструкции сотрудников Амурского государственного университета.

Штурмовая группа фудутуна Хайсэ обратилась в бегство, увлекая за собой и остальное войско. В суматохе маньчжуры бросили обоз со снаряжением и продовольствием, а также немалое количество оружия. Как докладывал потом Хабаров, его отряд потерял 10 человек убитыми, а 76 получили ранения. Вражеские потери Ерофей Павлович оценил в 676 человек. А добычей экспедиции стали 830 лошадей, обоз с хлебом, 2 пушки, 17 пищалей и 8 знамён.

Русским немало помогло то обстоятельство, что более половины маньчжурского войска составляли дауры, тунгусы и другие жители Приамурья, которых полководцы богдыхана захватили в плен и насильно обратили в солдаты. Эти подневольные люди не желали воевать и при первой же возможности разбежались. За провальный поход фудутуна Хайсэ наказали, а непосредственно командовавший войсками Сифу был отстранён от своей должности и получил 100 ударов плетьми.

Люди Хабарова похоронили своих павших товарищей возле Ачанского городка, починили стены и продолжили собирать ясак. После победы над маньчжурами это стало проще, так как сильных всегда уважают. А когда Амур освободился ото льда, участники похода починили свои дощаники и пустились 22 апреля 1652 года вверх по течению, в земли дючеров. В прошлом году Ерофей Павлович не останавливался в них, торопясь найти место для зимовки. А теперь намеревался собрать с дючеров ясак.

В том месте, где река Сунгари впадает в Амур, русских поджидало новое войско маньчжуров, ещё большее по численности (6 тысяч человек). И только чудо спасло людей Хабарова от новой кровавой битвы, победить в который было бы крайне сложно. Ни русские, ни маньчжурские дозорные не заметили вражеского войска, а дощаники прошли это место под парусами при хорошем попутном ветре.

В июне Ерофея Павловича нагнал отряд Терентия Чечигина. Получив подкрепление и пополнив запасы пороха и свинца, участники похода собирали ясак с дючеров, потом с дауров. В конце июля 1652 года Хабаров и его люди остановились во владениях князька Кокурея, сына Турончи в устье реки Зеи. Ерофей Павлович хотел построить там острог и зазимовать в нём. Но более сотни человек из отряда выступили против этого. 1 августа они захватили три дощаника с казной и запасами и пустились вниз по Амуру. Попытки догнать их на лодках и убедить вернуться к успеху не привели.

В этих обстоятельствах оставаться на зимовку в устье Зеи не имело смысла. Хабаров составил докладную записку Францбекову и отправил её в Якутский острог с надёжными людьми. Помимо всего прочего, он попросил военной помощи от Сибирского приказа. Затем распустил среди дауров слух, что вот-вот на Амур придёт огромное войско из Москвы. Это известие дошло до маньчжуров и заставило их отвести свой отряд от устья Сунгари вглубь страны, чтобы избежать нежелательной войны. После проигранного сражения у Ачанского городка они побаивались русских.

Собрав оставшихся людей, Хабаров 9 августа вышел из устья Зеи и направился вниз по течению Амура. 30 августа 1652 года он обнаружил острог, построенный беглецами из его отряда. По приказу Ерофея Павловича рядом был сооружён второй городок, в котором установили пушки. По беглецам дали залп, но это их не напугало. И тогда Хабаров собрал своих людей с оружием рядом с острогом и скомандовал начать штурм. Этого оказалось досточно, чтобы беглецы сдались.

Ерофей Павлович учинил суд и приговорил 12 человек к наказанию палками. По некоторым данным их "батогами били вместо кнута, без рубах насмерть". Четверых зачинщиков бунта заковали в кандалы по рукам и ногам и посадили на несколько дней в тесной каморке.

В этом самом городке и зазимовали. До весны 1653 года люди Хабарова добывали пушнину, ловили рыбу для собственного пропитания и собирали ясак с гиляков.

Владимир Андреевич Фаворский. Гравюра "Землепроходцы".

Тем временем в Сибирском приказе шло расследование действий воеводы Францбекова и всех его людей. Начало этому процессу положил донос, поступивший 18 февраля 1652 года от дьяка Петра Григорьевича Стеншина. У Стеншина с Францбековым были давние счёты, начавшиеся ещё на прежней службе. Став ленским воеводой, Францбеков припомнил своему неприятелю былое и учинил тщательную проверку всех дел. Разумеется, вскрылись многочисленные нарушения, за которые Стеншина посадили в тюрьму, конфисковав всё его имущество.

Пётр Григорьевич этого не забыл и тщательно собирал компромат на Францбекова. Поскольку в его доносе было очень много конкретных фактов, Сибирский приказ не мог оставить такое без рассмотрения. И в феврале 1652 года в Якутский острог отправили государственного сыщика стольника Ивана Павловича Акинфова.

Прибыв на место, сыщик обнаружил, что казна воеводства пуста, зато в доме Францбекова при обыске нашлось денег, соболей, имущества и кабальных расписок на сумму 12 742 рублей. При этом самым главным должником воеводы оказался Хабаров: он задолжал 7 000 рублей.

Не осталась без рассмотрения и просьба Хабарова прислать на Амур большой военный отряд. Глава Сибирского приказа, боярин князь Алексей Никитич Трубецкой, повелел начать подготовку к этому, а для проверки информации на месте отправил на Амур Дмитрия Ивановича Зиновьева, дав ему 150 стрельцов, и позволив набрать по пути ещё столько же.

Когда на Амуре весной 1653 года сошёл лёд, отряд Хабарова двинулся вверх по течению Амура до владений князька Кокурея в устье реки Зеи. То место приглянулось Ерофею Павловичу ещё в прошлом году. Он намеревался всё-таки построить там острог и посеять хлеб на окрестных землях. 25 августа 1653 года туда же пришёл Зиновьев с тремя сотнями стрельцов и тридцатью охотниками.

Хабаров устроил высокому гостю из Москвы торжественную встречу. Тот раздал царские награды всем участникам похода. На следующий день Зиновьев встретился с местными князьками, пообещал им праведный суд и защиту, после чего одарил тканями и посудой. А на третий день Дмитрий Иванович, прочитавший в Москве донос Стеншина, сместил Хабарова с должности и направил в Москву для разбирательства.

Ерофей Павлович попросил показать бумагу, в которой бы это было написано. Его опыт общения с сибирскими воеводами слишком наглядно показывал, что посланцы из столицы часто позволяют себе заниматься самоуправством. Но Зиновьев только побил дерзкого приказного и посадил его под стражу. А затем начал собирать с людей Хабарова любые свидетельства злоупотреблений Ерофея Павловича. И таких набралось немало.

Командовать амурской экспедицией оставили есаула и пушкаря Онуфрия Степанова. Ему дали распоряжение завести пашни в устье реки Урки и в следующем году посеять там хлеб для пропитания шести тысяч человек. А ещё в устьях рек Зея и Урка следовало построить укреплённые городки.

15 сентября 1653 года Зиновьев отправился в обратный путь, захватив с собой Хабарова, полторы сотни стрельцов, весь собранный ясак и ясачные книги. Также с ним отправились зачинщики августовского бунта 1652 года, бывшие главными критиками и обвинителями Ерофея Павловича.

По пути Зиновьев грабил встреченных служилых людей, чем вызвал ненависть даже у врагов Хабарова. Поэтому Дмитрий Иванович устроил всё так, чтобы прибыть в Москву первым. В декабре 1654 года он отчитался перед главой Сибирского приказа Алексеем Никитичем Трубецким и его помощником дьяком Григорием Протопоповым. Так что когда Хабаров приехал в феврале 1655 года, в Сибирском приказе уже были настроены против него. Но его опрос Трубецким и Протопоповым показал, что Ерофей Павлович сделал много полезного для государства и его проступки на фоне всего этого выглядят слишком мелкими и малозначительными.

Почувствовав поддержку главы Сибирского приказа, Хабаров подал жалобу на Зиновьева, обвинив того в издевательствах, вымогательстве взяток и присвоении имущества. Следствие по этой жалобе вёл боярин Григорий Семёнович Куракин. Он оказался достаточно объективным, чтобы понять все обстоятельства дела, не испытывая сословных пристрастий. Зиновьев отпирался и лжесвидетельствовал, но его всё равно признали виновным в злоупотреблениях служебным положением. Но так как Дмитрий Иванович был московским дворянином, его лишь предупредили и повелели вернуть имущество, незаконно отнятое у Хабарова. Вернуть удалось в лучшем случае четверть или даже меньше. Остальное хитрый Зиновьев успел продать, а часть вещей, опознанных Ерофеем, называл своими и давал об этом клятву на кресте.

Тягаться с московским дворянином было тяжело и слишком затратно. Отдав возвращённое имущество в погашение своих многочисленных долгов, Хабаров 5 июня 1655 года написал челобитную царю Алексею Михайловичу, моля зачислить его на государеву службу в тот чин, в какой сочтут нужным. К челобитной прикладывался послужной список Ерофея Павловича, а также все случаи, когда казна не расплатилась с ним (за ущерб от Головина, за хлеб, отданный для снабжения продовольствием Якутского острога и т. п.).

Денег Алексей Михайлович не дал: в стране из-за проблем с финансами как раз проводилась реформа, окончившаяся позже Медным бунтом. Долг Хабарова казне оставался: его требовалось погасить. Но за заслуги перед отечеством крестьянского сына произвели в дети боярские, установив ему годовой оклад в размере 10 рублей денег, 10 четвертей ржи, 10 четвертей овса и 1.5 пуда соли.

Сибирский приказ отправил Ерофея Павловича в Илимское воеводство. Там он поселился на Киренге, в своей деревне, и снова занялся хлебопашеством. Илимский воевода подыскал Хабарову место приказчика пашенных крестьян в Киренском присуде. На территории от устья Куты до Чечуя, где находилось несколько десятков больших и малых деревень, Ерофей Павлович должен был следить, чтобы казённые замли качественно вспахивались, а хлеба вовремя убирались, чтобы крестьяне трудились на своих и на государственных полях и не предавались азартными играми, пьянству и прочим злоупотреблениям.

Ленский историко-архитектурный музей-заповедник "Дружба".

Долг перед казной, возникший в ходе подготовки к двум Амурским экспедициям, Хабарову так и не простили. Но Ерофей Павлович сумел договориться с ленским воеводой о том, что в погашение этого долга он каждый год будет отправлять из Киренги в Якутский острог по тысяче пудов хлеба.

Наконец-то Хабаров смог воссоединиться с женой и детьми. Их привезли в Якутский острог ещё в 1652 году. Но детей пришлось отделить, чтобы им не перешёл отцовский долг перед казной. А ещё этот долг не позволил Ерофею Павловичу снова отправиться на берега Амура. Он упрашивал разных воевод, он писал челобитные, но постоянно получал отказ. Зимой 1667 — 1668 года он даже решился самолично поехать в Москву, чтобы решить этот вопрос там. В Сибирском приказе челобитную Хабарова приняли и даже повысили ему оклад за многолетнюю добросовестную службу. Но новую экспедицию не разрешили.

Умер Ерофей Павлович зимой 1670 — 1671 годов. Известно, что свою деревню в Киренге вместе с пашнями и мельницей он завещал Киренскому монастырю. Сохранилась челобитная, которую монахи отправили илимскому воеводе 9 февраля 1671 года. В этом документе они сообщали, что Хабаров умер и просили подтвердить их право владения завещанным им имуществом.

31 мая 1858 года на берегу Амура был основан военный пост 13-го Сибирского линейного батальона. Руководил строительством капитан Яков Васильевич Дьяченко, исполнявший обязанности командующего. А чуть позже генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьёв-Амурский лично подобрал для этого поста название, Хабаровка, в честь землепроходца XVII века. Ныне Хабаровск — крупнейший российский город на Дальнем Востоке.

Памятник Ерофею Павловичу Хабарову на Привокзальной площади Хабаровска.

В 1909 году при строительстве Амурской железной дороги в 60 км на северо-запад от того места, где когда-то Хабаров увидел первый даурский городок, поставили бараки рабочих, строивших будущую станцию. Станцию, открывшуюся в 1914 году, назвали Ерофей Павлович. В 1934 году такое же имя получил и посёлок городского типа при ней. Так что землепроходец-устюжанин удостоился двух персональных топонимов.

В XXI веке станция Ерофей Павлович получила новое здание вокзала с архитектурными излишествами, призванными напоминать о ладьях русских землепроходцев.

Как убили илимского воеводу

Илимское воеводство основали в 1649 году. Его центром стал Илимский острог, которому в том же году официально дали статус города. Несмотря на суровый климат, в этих краях оказалось возможным выращивать рожь и даже получать неплохие урожаи. Вскоре воеводство сделалось самым населённым во всей Восточной Сибири.

В 1662 году руководить им назначили Лаврентия Авдеевича Обухова, ставшего двумя года раньше московским дворянином. Будучи младшим сыном заурядного юрьевского помещика, Обухов расценивал своё новое назначение, прежде всего, как возможность разбогатеть и самоутвердиться. В принципе, это было обычным для воевод того времени, но Лаврентий Авдеевич выделялся из числа прочих особенной жадностью и самодурством. Он довел многих жителей воеводства до полного разорения поборами и повинностями. Особенно тяжело приходилось низшим сословиям: крестьянам, промысловикам и гулящим людям. Многие попали в кабальную зависимость не только к Обухову, но и к его приближённым. Понятно, что воеводу искренне ненавидели.

Летом 1665 года в устье реки Киренги рядом с острогом проходила ярмарка, учреждённая ещё в 1650 году. А надо сказать, что в Сибири с её огромными размерами в XVII веке было сложно заниматься торговлей в нашем современном понимании. Крестьяне могли обменивать излишки зерна или других своих продуктов на промышленные товары не более одного или двух раз в год. Из-за этого сложилась иерархическая система ярмарок. В удобные с точки зрения логистики и разрешённые властями места в волостях раз в год съезжались крестьяне из ближайших деревень, мелкие купцы и промысловики. Они обменивались товарами, после чего перекупщики отправлялись на ярмарку уездного уровня. Там уже появлялись более крупные купцы. А самыми важными считались ярмарки в центрах воеводств, откуда местные магнаты отправляли самые крупные партии товаров через Иркутск, Томск или Тобольск уже в Москву.

Киренская ярмарка была волостной и собирала много народу из Илимского воеводства. Лаврентий Авдеевич Обухов в 1665 году тоже захотел её посетить. Но сначала он совершил объезд близлежащих деревень, где издевался над крестьянами, а также высматривал среди их жён самых симпатичных и зачастую брал их силой. Будучи воеводой, Обухов считал себя выше любых законов, церковных или государственных.

Вволю натешившись и напившись задарма крестьянской браги, воевода вместе со своими приближёнными заявился на ярмарку. Разгуливая по торговым рядам, он вёл себя вызывающе, выбирая самые лучшие товары и назначая на них свою цену, не имеющую ничего общего с реальной стоимостью. Попутно Обухов приставал к женщинам.

Обобрав торговцев, воевода сел в дощаник и вместе со своей свитой отправился вверх по Лене. А участники ярмарки побежали жаловаться местному приказному человеку, которым тогда был в Усть-Киренском остроге Никифор Романович Черниговский, казачий пятидесятник. Черниговский начал разбираться, что произошло, и вдруг узнал, что воевода заковал в железо и увёз с собой его второго зятя, целовальника Петрушку Якимова Осколкова (по другим сведениям — Обухов пытался изнасиловать жену или сестру самого Черниговского). Это разозлило Никифора Романовича. Он приказал своим сыновьям, Анисиму и Василию, догнать дощаник с воеводой, вернуть незаконно взятые товары и освободить Петрушку Осколкова. А самого Обухова Черниговский повелел доставить на Чечуйский волок, где, скорее всего, хотел с ним очень серьёзно поговорить.

К сыновьям пятидесятника присоединилось около двух дюжин людей, обиженных Лаврентием Авдеевичем. 28 июня 1665 года, недалеко от нынешнего села Кривая Лука у острова, впоследствии названного Обуховым, лодки с преследователями нагнали дощаник воеводы. Народные мстители забросили крючья на верёвках и притянули дощаник к берегу, после чего пошли в атаку. Когда было убито или ранено около двух десятков людей воеводы, Обухов попытался спастись вплавь. Но его нагнал служилый человек Федот Лукьянов и заколол в воде пальмой (сибирской разновидностью глефы).

Всё произошло так быстро, что никто из нападавших даже не имел возможности прикинуть, чем им это грозит. А когда задумались — то сразу осознали, что наказание за убийство воеводы может быть очень суровым и жестоким. Забрав соболей и деньги с дощаника воеводы, смутьяны разделили их между собой и отправились на Чечуйский волок. Там их уже поджидал Никифор Романович Черниговский. Обсудив то, что произошло, решили уходить на Амур, где их не могли достать государевы люди. Примечательно, что вместе с ними отправился иеромонах Гермоген, основавший двумя годами ранее пустынь в Киренском остроге, а также священник Максим Леонтьев и четверо монахов. С собой божью люди прихватили иконы и церковную утварь, необходимую для служб.

По пути к беглецам присоединялись и другие горемыки, недовольные своей жизнью, так что зимовать возле устья реки Тунгир остались 84 человека, в чьём распоряжении было семь дощаников. Из этих людей только 22 участвовали в убийстве Обухова.

Никифор Романович Черниговский за зиму хорошенько обдумал ситуацию и по весне отправил своих сыновей в Якутский острог, сдаваться властям. Вместе с ними ушли ещё несколько человек, не особенно желавших "вольной" жизни на Амуре. Всех их по прибытии допросили и бросили в тюрьму до решения московских властей. А Черниговский с оставшимися товарищами двинулись в Албазинский острог, в котором с 1663 или 1664 года уже обитали 64 казака, бежавших из Нерчинского острога. Теми казаками верховодил Абрашка Парфенов.

Когда население Албазинского острога увеличилось, его обитатели выбрали себе предводителя. Им стал Никифор Черниговский. Повёл себя казачий пятидесятник очень разумно. Он собирал ясак с дауров и отправлял его в Нерчинский острог, тем самым показывая, что действует в соответствии с государевыми указами.

Прошло время, страсти улеглись. В Сибирском приказе разобрались со всеми обстоятельствами убийства Обухова и доложили Алексею Михайловичу. Царь долго раздумывал, как лучше всего поступить, и 15 марта 1675 года приказал:

"Микифорка Черниговского с детьми, с Федькою, с Онисимкою, с Васкою, да Ивашка Перелешина с товарыщи, семнатцать человек, за их воровство казнить смертью. А которые к ним после убийства приставали по дороге и торговых и промышленных людей грабили, сороку шти человек, учинить наказание — бить кнутом и отсечь по руке".

Но уже 17 марта 1675 года последовало новое распоряжение самодержца, в котором говорилось, что по причине того, что виновные "вины свои принесли, …пришед в Дауры на Албазинском городище острог поставили, и ясашных людей призвали, и аманатов поимали, и пашню завели, казнить и наказание им чинить не велел. А указал им, Микифорку с товарищи, быть в Албазинском остроге. А Микифорковых детей … и товарищей их, которые сидят в Илимском и в Якутцком в тюрьмах, сослати с женами и с детьми в розные сибирские городы, Микифорковых детей — в Енисейской да в Красноярской, а товарищей их — в Томской в пешую стрелецкую службу".

Вскоре вышел и третий указ Алексея Михайловича:

"В день святого ангела великого государя всея Руси повелеваем сжечь грамоту нашу о казни вора и грабителя Никифора Черниговского со товарищами. Воров тех милуем, и надобно их сыскать, и отныне ворами не злословить, осыпать почетом и наградами. Никифора Черниговского именем нашим, великого государя всея Руси, ставим приказчиком Албазина, а рать его именуем русским воинством царским".

Никифор Романович Черниговский к тому моменту умер (ему было уже более семидесяти лет). Но его детям царская милость открыла хорошие перспективы. Василия и Фёдора в 1680 году зачислили в дети боярские. Третий сын, Анисим, служил казачьим десятником. А албазинских казаков наградили двумя тысячами рублей серебром, что приблизительно соответствовало их жалованью за четыре года.

Осады Албазина

В среднем течении Амура ещё в XVII веке жили дауры. Правили ими местные вожди, одним из которых был Албаза. Восточнее места впадения в Амур реки Урка стоял укреплённый городок Албазы Якса, в котором обитало по разным оценкам от нескольких сотен до тысячи дауров. От врагов такие городки защищали валы, рвы и башенки по четырём углам. Но дауры не были воинственным народом. Горький опыт столкновения с маньчжурами в первой половине XVII века приучил их к тому, что лучше спасаться бегством, чем попадать в плен к жестоким чужакам.

Летом 1650 года Яксу попытались захватить полсотни русских охотников из экспедиции Хабарова во главе с Дружиной Васильевичем Поповым. Когда это не удалось, людям Попова пришлось отсиживаться в крепком срубе, отбиваясь от дауров. От гибели их спасло лишь своевременное появление Ерофея Павловича Хабарова со своей пополненной ватагой.

Увидев, что к чужакам пришло подрепление, люди Албазы бежали. А их городок достался Хабарову, получив название Албазинского острога. Именно там участники приамурской экспедиции и зазимовали. Но 2 июня 1651 года Хабаров со всем своим войском отправился вниз по течению Амура. А Албазинский острог сожгли, чтобы он не доставался никому.

Но уже в 1663 году на это место пришли 64 казака, бежавших из Нерчинского острога. Верховодил ими Абрашка Парфенов, сын енисейского казака Парфенко Васильева. В 1666 году к ним добавились Никифор Романович Черниговский и несколько десятков человек, бежавших с берегов Лены. Кто-то из них был виновен в убийстве илимского воеводы, кто-то просто захотел вольной жизни. Когда число обитателей Албазинского острога увеличилось, изгнанники выбрали себе нового предводителя. Им стал Черниговский. Благодаря его разумному и осторожному руководству уже в марте 1675 года всех беглецов царь Алексей Михайлович простил и даже наградил двумя тысячами рублей серебром. С тех пор они более не считались преступниками, сделавшись албазинскими казаками. В 1682 году было основано Албазинское воеводство, руководить которым назначили Алексея Ларионовича Толбузина.

Но маньчжуры, завоевав Китай и провозгласив Империю Цин, не могли смириться с тем, что на их северных границах появился русский форпост. И уже в ноябре 1682 года фудутун Лантань и гун первой степени Пэнчунь отправились на берега Амура, чтобы провести тщательную разведку пограничной территории. Чтобы не вызвать подозрений у русских, маньчжуры послали в Нерчинский острог гонца, который сообщил там, что его господа захотели поохотиться на оленей.

Разведчики установили, что местность вокруг Албазина довольно сложная: "зимою, когда лежит снег, ездить по здешним местам невозможно; летом же идут проливные дожди и путь преграждают наносы". Но оставался ещё водный путь. Чтобы отправить войска по Амуру и его притокам, Лантань и Пэнчунь запросили у императора 80 малых судов и 20 пушек, чтобы разбить деревянные стены острога.

Император Канси внимательно изучил донесение разведчиков и повелел подготовить военную операцию без всякой спешки, основательно и планомерно. С пограничных племён следовало собрать продовольствие, необходимое для прокорма трёхтысячного отряда в течение трёх лет. Войска, прибывшие в Приамурье, должны были сразу же начать заниматься земледелием, чтобы пополнять запасы провианта. Помимо постройки речных судов, были также заложены крепость Айгунь, деревянные городки и почтовые станции в Хэйлунцзяне.

Почему было задействовано так мало цинских солдат? Ведь в ходе подавления Восстания трёх князей-данников использовались армии, насчитывавшие сотни тысяч человек. Всё дело в том, что сил самих маньчжуров едва хватало, чтобы контролировать основные города Китая. К тому же война на юге велась в густонаселённых районах, где существовали дороги, а населения там имелось достаточно, чтобы снабжать продовольствием такие огромные армии. Другое дело Приамурье с его суровыми зимами, малочисленным населением и полным отсутствием дорог. В таких условиях даже планирование операций трёхтысячного отряда было нетривиальной задачей и требовало привлечения ханьских администраторов и военных специалистов под контролем маньчжуров.

Пока собирались главные силы и строились речные суда, Лантань нападал на небольшие русские отряды на реках, беспокоил земледельцев Приамурья и запугивал дауров, принуждая тех не платить русским ясак. Его действия привели к тому, что русские оставили без боя Долонский и Селемджинский остроги, а Верхнезейский острог оборонялся до февраля 1684 года, но всё же был оставлен.

Весной 1685 года маньчжурский отряд был готов начать активные боевые действия. Лантань отправил в Цинши формальное донесение о том, что русские по-прежнему вторгаются в пограничные земли и уже неоднократно нападали на племена, присягнувшие империи. Император повелел начать операцию, но требовал проявить милосердие к русским, если те сдадутся.

Следуя указаниям повелителя, Лантань 11 июня 1685 года отправил в Албазин двух пленных казаков с требованием немедленно оставить острог и уйти с Амура. Через два дня он сам прибыл к русской крепости и огласил подобный ультиматум. В остроге насчитывалось четыре с половиной сотни мужчин, способных носить оружие, но воевода Алексей Ларионович Толбузин отказался сдаваться, надеясь на крепость стен и на приход подкреплений, за которыми уже были посланы гонцы.

По всей видимости, с 11 по 14 июня активных боевых действий не велось. Лантань пытался склонить защитников к сдаче, одновременно готовя свои войска к штурму и намечая места для осадных сооружений. 15 июня к Албазину подошли плоты, на которых находилось более четырёх десятков русских, спасавшихся от нападения маньчжуров. Но им не дали войти в острог. Большую часть этих беглецов цинские солдаты зарубили, а их жён и детей взяли в плен.

15 июня Албазинский острог был обложен со всем сторон воинами империи и подвергся массированному обстрелу. Как писал потом в донесении воевода Толбузин, "и башни и острог из пушек разбили ... церковь, и колокольню, и лавки, и хлебные амбары зажгли". Городские укрепления после этого прекратили своё существование. Погибло более сотни защитников острога. Однако же, когда маньчжуры пошли в атаку, их встретило ожесточённое сопротивление русских, не давших вражеским солдатам преодолеть ров. На участке, обращённом к берегу Амура, казаки даже перешли в наступление, лишь немного не пробившись к стоянке вражеских судов.

Далее имеются разночтения. По одним сведениям, Лантань отдал приказ сжечь Албазин, по другим — приказал готовиться к новому штурму и для этого маньчжуры принялись заваливать ров хворостом. Сражение 15 и 16 июня истощило почти все запасы пороха у защитников, отгонять врага стало нечем, поэтому Толбузин вступил в переговоры. Лантань, помнивший об императорском указании о милосердии к врагу, согласился на отход русских в Нерчинский острог.

С воеводой ушли около трёх сотен казаков и членов их семей. 45 человек, скорее всего, из числа сосланных в Сибирь участников восстания Степана Разина или из людей, имевших проблемы с сибирскими воеводами, захотели принять подданство императора Канси. В Цинши из казаков сформировали Русскую сотню в составе "Жёлтого с каймой знамени". Их потомки до сих пор живут в Китае, хотя русский язык почти все утратили.

Лантань убедился, что Толбузин со своими людьми действительно ушли с Амура, отправил донесение императору о победе, после чего разрушил оставшиеся в Албазине постройки и отошёл к Айгуни. Там он оставил гарнизон в пять сотен солдат, а с остальными отправился на зимовку в более южные земли.

Император Канси, получив из вести с Амура, издал указ, в котором говорилось следующее:

"Что касается Албазина, то нельзя забывать о необходимых мерах предосторожности, и туда следует послать нужное число мукденских и даурских воинов, несмотря на то что это место уже было нами взято. Необходимо разместить в здешних местах постоянные гарнизоны, чтобы внушать русским страх, и поэтому всем ванам и сановникам обсудить, в каком именно месте лучше поставить нашу крепость и какой численности гарнизон в ней определить. Все эти вопросы обсудить и донести нам свое мнение."

Но, вероятно, вопросы логистики и снабжения войск волновали Лантаня и его офицеров больше, чем высочайшее распоряжение о контроле над Албазином. Так что никакого гарнизона на развалинах острога оставлено не было.

Тем временем Толбузин по пути к Нерчинскому острогу собирал группы беженцев и отряды, направленные в Албазин для подкрпления гарнизона. Так что когда в конце июля 1865 года он встретил нерчинского воеводу Ивана Евстафьевича Власова, под его командованием находилось уже более четырёх сотен казаков и охотников. Власов передал Толбузину ещё 576 человек, прибывших из Енисейска. Более того, вместе с ними к албазинскому воеводе поступил полковник Афанасий Иванович Бейтон, наёмник из Пруссии, перешедший в 1654 году на русскую службу. Власов справедливо полагал, что захватив Албазин, маньчжуры, скорее всего, нацелятся и на его воеводство, поэтому всячески помогал Толбузину.

К Албазинскому острогу отправили 70 казаков на пяти дощаниках под командованием десятника Телицына. Тот быстро установил, что развалины города покинуты и даже поля вокруг него не разорены. 7 августа 1685 года Телицын вернулся в Нерчинский острог и доложил обоим воеводам обо всём, что увидел и услышал. Те сразу же решили, что нужно отправлять войска. Две сотни конных под командованием Бейтона отправились по суше, а следом за ними двинулся по рекам на дощаниках отряд Толбузина в три с лишним сотни человек. При себе люди албазинского воеводы имели шесть пушек и сто ручных пищалей. Кроме того, туда же отослали полторы сотни крестьян и промышленных людей.

Прибыв на пепелище Албазина 27 августа 1685 года, воевода тут же отправил крестьян убирать зерновые с окрестных полей, а всех остальных привлёк к сооружению нового острога. Был построен двойной ряд бревенчатых стен, между которыми засыпалась утрамбованная земля. Ширина оборонительных сооружений достигала 4 саженей (8.5 метров), а в высоту до наступления холодов стены успели поднять до полутора саженей (3 метра). Со стороны Амура поставили башню, чтобы удобнее было обстреливать из пушек вражеские суда. Внешний периметр обороны составлял глубокий ров с вбитыми в его днище кольями. К весне 1686 года в Албазинском остроге имелось 12 орудий: мортира, стрелявшая пудовыми ядрами, 8 медных пушек и 3 затинных пищалей. Гарнизон крепости состоял из 826 служилых и промышленных людей, а также пашенных крестьян.

Маньчжуры из Айгуна совершали разведывательные рейды начиная с осени 1685 года, так что для императора Канси возрождение Албазина не стало сюрпризом. На русских непадали небольшие конные имперские отряды, а 17 апреля 1686 года император Канси вызвал во дворец Ганьцингун Лантаня и отдал ему такие распоряжения:

"Вам надлежит в нынешнем походе действовать осторожно. Нужно, как и при предыдущей их капитуляции, разъяснить им наш указ о том, что они, русские, будучи людьми другого государства, рискуя ради корысти своей жизнью, беспокоят наши границы. Ныне большое войско вновь прибыло [под их город и им] надлежит поскорее покориться, ибо если они не покорятся, то будут все до одного уничтожены. Если вы город Албазин возьмете, то немедленно идите на город Нерчинск, а когда окончите дело, возвратитесь в Албазин и, разместив тут войска, перезимуйте. Не разрушайте их города и не наносите ущерба их полям, ибо, когда хлеба поспеют, их [можно] собрать и использовать для наших нужд."

На этот раз против русских отправили 5 тысяч солдат и 40 пушек. Чтобы их перевезти, потребовалось 150 малых речных судов. Кроме того, маньчжуры двигались как по рекам, так и по их берегам, а соединили свои силы уже непосредственно возле Албазина 7 или 8 июля 1686 года. При высадке с речных судов на цинские отряды напали кавалеристы Бейтона. Им удалось внести расстройство в развёртывание вражеской армии, а несколько кораблей с провиантом даже поджечь.

Лантань снова зачитывал осаждённым императорское послание с угрозами смерти тем, кто посмеет остаться в Албазине, но это снова не оказало никакого воздействия на русских. А вторая вылазка кавалеристов Бейтона вынудила маньчжурского командующего отодвинуть свой лагерь подальше от острога. Цинцы начали возводить осадные сооружения, установили на них пушки и принялись обстреливать город. Неприятным сюрпризом для них стало то, что в этот раз ядра почти не повреждали стены Албазина. Правда, маньчжуры не знали, что 12 или 13 июля воевода Толбузин был тяжело ранен ядром в ногу и через четыре дня умер. Командование крепостью перешло к Афанасию Бейтону.

Лантань несколько раз отправлял своих солдат штурмовать Албазин. Один из таких штурмов длился непрерывно пять суток подряд, но защитники крепости выстояли и нанесли врагу существенный урон. Более того, казаки регулярно устраивали вылазки, в ходе которых уничтожали как живую силу противника, так и его склады. В результате этого положение самих цинцев оказалось очень сложным.

Убедившись, что штурмовые действия не приносят желаемого результата, Лантань перешёл к осаде. С северной и южной стороны Албазина воины императора начали возводить ещё более высокие насыпи, чтобы установить на них наиболее крупные пушки и бить из них по городу. Но это не изменило ситуации. Маньчжуры пробовали вести подкопы, чтобы взорвать стены острога — но русские находили их раньше и уничтожали. Солдаты империи также пытались завалить стены просмоленной древесиной, чтобы потом поджечь, — но это лишь позволило обороняющимся получить дрова, которых им так не хватало. А вот цинга, свирепствовавшая среди защитников, оказалась более существенным фактором. Всего в ходе второй осады Албазина погибло около 670 русских. Из них 500 человек унесла цинга, около сотни были убиты во время вылазок и приблизительно семьдесят пали от вражеских ядер.

Наверное, если бы Лантань узнал, что в конце ноября 1686 года острог оброняли полторы сотни человек, из которых на ногах могли уверенно держаться менее полусотни, он был предпринял ещё один штурм. Но у маньчжуров дела шли тоже не слишком хорошо. По русским оценкам, в ходе осады примерно половина вражеского войска погибла: полторы тысячи были убиты или скончались от ран, а тысяча — от голода и цинги. А императорского приказа, разрешавшего отход на зимние квартиры, всё не присылали.

Русские послы, подьячие Посольского приказа Никифор Данилович Венюков и Иван Фаворов, прибыли в Цинши в конце октября 1686 года. Император Канси согласился на перемирие, но это распоряжение достигло Албазина только в декабре (по другим данным — в конце ноября 1686 года). Воины империи прекратили обстрелы и отошли от осадных сооружений в большой лагерь. Но русских из Албазина не выпускали. Впрочем, Лантань разрешил впустить в город стадо скота, отправленное нерчинским воеводой Власовым.

По маньчжурским истоникам, когда в январе 1687 года Бейтон посылал во вражеский лагерь парламентёров с просьбой поделиться продовольствием, цинские воины действительно поделились. Правда, вместе с едой они направили соглядатая, который оценил положение дел у осаждённых. Но, по русским источникам, когда Бейтон выслал двух казаков в тайгу для сбора сосновой хвои, чтобы лечить всех хворых её отваром, маньчжуры перехватили русских и убили. А в феврале 1687 года маньчжурские солдаты жестоко избили двенадцать вышедших для заготовки дров казаков. К вечеру шестеро русских умерли. Так что говорить о каком-то особенном благородстве солдат императора Канси не приходится.

Приказ о полном снятии осады Лантань получил лишь в конце весны 1687 года. 6 мая 1687 года он отвёл своих солдат от Албазина на 20 ли (10 км) ниже по течению Амура в Чакэдань. Здесь его войско соорудило временный лагерь, где приводило себя в порядок до конца лета. Только 30 августа оно оказалось в состоянии начать обратный путь в Эсули.

23 мая 1687 года Бейтон запросил у Лантаня разрешения начать сеять зерновые рядом с Албазином, но получил отказ. Тем не менее, волевой полководец начал восстанавливать укрепления и сооружения внутри острога, а в середине лета сообщил в Нерчинск, что ждёт подкреплений и готов удерживать крепость и далее.

Не смотря на неудачную осаду, Лантань получил повышение: 9 октября 1687 года его сделали дутуном. В июле 1688 года он приехал к Албазину во главе пяти сотен воинов и произвёл осмотр городских укреплений и полей вокруг. Состояние острога его удовлетворило — новоявленный дутун признал его укрепления неопасными. А вот посевы зерновых вблизи острога Лантань приказал уничтожить.

В начале 1688 года союзное маньчжурам монгольское войско Чихуньдоржа осадило Селенгинский острог. Гарнизон острога состоял из 294 человек, вооружённых 6 пищалями и мушкетами. Выдержав тринадцатинедельную осаду и один монгольский штурм, в конце марта защитники Селенгинска, совместно с подошедшими стрельцами и казаками из Удинского и других острогов, разгромили монголов на перевале близ Гусиного озера. Сражение было настолько упорным и кровопролитным, что его место до сих пор носит имя Падь убиенных. Монголам пришлось бежать в родные степи.

Люрсениус Иоганн Вильгельм. Вид города Селенгинска. Приблизительно 1770 год.

20 июля 1689 года маньчжурские послы на 76 военных судах доплыли до Нерчинского острога. В то же время туда же подступила цинская армия с обозом в пять тысяч лошадей и четыре тысячи верблюдов. Суммарно силы императора достигали 15 тысяч воинов, тогда как в остроге находилось около 600 русских. И если бы не помощь эвенков, чей вождь Павел Петрович Гантимуров, сын князя Гантимура, применил военную хитрость, имитировавшую прибытие на помощь к русским крупных военных отрядов кавалерии, маньчжуры вполне могли бы захватить Нерчинск. Но, испугавшись западни, родственник императора Сонготу согласился на переговоры.

Вид на Нерчинск. Гравюра 1710 года.

С 12 по 27 августа 1689 года в поле между реками Шилкой и Нерчею в полуверсте от Нерчинского острога шли переговоры. По их результатам был заключен договор из семи статей, установивший границу между Русским государством и Империей Цин. Третья статья этого договора обязывала русских разорить свой город Албазин, причём в дополнительной статье указывалось, что "в Албазинских местах никакому строению с обеих сторон не быть".

Так что 31 августа 1689 года Афанасию Бейтону было отправлено распоряжение "построенный город Албазин разорить без остатку, и впредь с обеих сторон в нем крепости и жилища никакова не иметь". 8 октября Бейтон доложил, что стены и укрепления Албазинского острога срыты, а весь гарнизон выводится в Нерчинский острог. Так закончилась эта славная страница российской истории. Вернуть земли, утраченные по Нерчинскому договору, Российская империя смогла только во второй половине XIX века (Айгунский и Пекинский договоры). А Афанасий Иванович Бейтон, руководитель второй обороны Албазина, до 1701 года был иркутским казачим головой.

Брат за брата

Осенью 1665 года большой воевода и начальник приказа Казанского дворца князь Юрий Алексеевич Долгоруков узнал, что значительный отряд донских казаков отказывается воевать и собирается уйти домой, на Дон. Князь Долгоруков сражался с поляками и с подданными крымского хана с 1654 года, с самого начала этой войны, и потому весть о том, что служилые люди не хотят исполнять свои обязанности перед государем, повергла его в ярость.

Общее мнение своих казаков озвучивал наказной атаман Иван Разин, и вот его-то князь, скорый на расправу, и повелел повесить, как дезертира и зачинщика беспорядков. Эта казнь вызвала гнев у брата наказного атамана, Степана. На ближайшем большом казачьем круге он заявил, что лично будет мстить Долгорукову и всей московской власти, а ещё сказал, что хочет добиться вольной и благополучной жизни для всех казаков.

Но сразу приступить к отмщению у Степана не получилось. Верхушка казачества не хотела ссориться с царскими властями и благородный порыв Разина не одобрила. Так что пришлось Степану затаить злость и ждать удобного повода. А тот представился года через полтора. Война с поляками закончилась подписанием 30 января 1667 года перемирия. Теперь казаки могли вернуться к себе на Дон, не опасаясь прослыть дезертирами, и собираться там в ватаги, чтобы грабить суда и купеческие караваны на Нижней Волге и в северной части Каспийского моря. Причём не играло роли, чьи это были караваны, русские или персидские, государевы или купеческие.

Одну из подобных ватаг начал собирать Степан Разин, пользовавшийся немалым авторитетом в казацкой среде, и к маю под его начальством уже имелось около двух тысяч человек. Что было дальше — вы все знаете из курса школьной истории.

Василий Иванович Суриков. Степан Разин. 1906 год.

Помимо старшего брата Ивана, у Степана был и младший, Фрол, который помогал ему во всех начинаниях. После поражения казацкого восстания братья бежали на Дон, надеясь отсидеться в одном из укреплённых городков и собрать новую армию. Но верхушка донского казачества не желала возвышения Разиных, а также не хотела идти на новый конфликт с московскими властями. Был собран отряд, во главе которого стал атаман Донского войска Корнил Яковлев. 14 апреля 1671 года Яковлев напал на Кагальницкий городок. Поселение недалеко от устья реки Кагальник было сожжено, всех его обитателей повесили, а Степана Разина вместе с братом Фролом заковали в цепи и повезли в Москву. 2 июня того же года (по другим данным 4 июля) братьев передали в руки пыточных дел мастеров Земского приказа.

Вот что писал про пытки и казнь Степана Разина очевидец, Якоб Рейтенфельс, чей отец был влиятельным вельможей при дворе польского короля Яна II Казимира, а дядя, Иоганн Костер фон Розенбурх, служил личным врачом царя Алексея Михайловича.

"Ужасный образец необыкновенного рода казни мы видели в Москве применённым к Стеньке, т. е. Степану Разину, взбунтовавшемуся казаку. Этого изменника ввезли в город прикованным цепями к виселице, на возвышении, точно в триумфальной колеснице, так, чтобы все его видели. За колесницей следовали беспорядочной толпой солдаты и пленники, улицы все были заполнены невероятным количеством зрителей, которых отовсюду привлекло из домов, одних — необыкновенное зрелище или негодование, а многих даже и сожаление. В темнице его били кнутом, жгли огнем, капали ледяную воду на голову и подвергали ещё многим другим утончённым пыткам. Тело его было уже всё изъязвлено, так что удары кнута падали на обнажённые кости, а он всё-таки так пренебрегал ими, что не только не кричал, но даже не стонал и упрекал брата, разделявшего с ним страдания и менее выносливого, в малодушии и изнеженности. Когда, наконец, они на четвертый день прибыли оба на место казни, то последний, пообещав указать царю клад, зарытый им где-то вместе с братом, Стенькою, и которого, де, никто не найдёт, если он его не укажет, получил взамен смерти пожизненное заключение в темнице. А Стенька, выслушав сперва длинный перечень своих преступлений и смертный приговор, во всеуслышание объявленный судьею, перекрестился, лёг на смертную плаху и, последовательно, был лишён правой и левой рук и ног и, наконец, головы."

Хочется отметить, что четыре дня жутких пыток перед казнью достались Степану Разину не из-за кровожадности Алексея Михайловича, а потому, что царь и государь всея Руси передал следователям записку, в которой сформулировал десять вопросов к пойманному "вору, богоотступнику и изменнику". И пока следователи не получили однозначных ответов на эти вопросы, они мучили и пытали братьев. Но не до смерти. Пойманных разбойников ещё следовало казнить публично.

Сергей Алексеевич Кириллов. Казнь Степана Разина. 1988 год.

Все иностранцы, которые присутствовали при казни Степана Разина и потом оставили о ней сообщения, отмечали невероятное самообладание среднего брата и малодушие младшего. Фрол Разин, сломленный жуткими пытками, перед самой казнью брата выкрикнул стандартную формулировку "Слово и дело государево". Это означало, что ему известна некая государственная тайна, которую он может сообщить только одному царю.

Фрола снова привезли в пыточную и там он дал следующие показания, запись которых сохранилась до наших дней:

"Как де ево пытали во всяких ево воровствах, и в то де время он в оторопях и от многой пытки в память не пришол, а ныне де он опомятовался и скажет про все, что у него в памяти есть… А про письма сказал, которые де воровские письма у брата ево были к нему присыланы, откуда ни есть, и всякие, что у него ни были, то все брат его, Стенька, ухоронил в землю для того, как де он, Стенька, хотел итить вверх к Царицыну, а в дому де у него никого нет. И он де все свои письма собрав, и поклал в кувшин денежной и, засмоля, закопал в землю на острову реки Дону на Прорве, под вербою, а та де верба крива посередке, а около ее густые вербы, а того де острову вкруг версты две или три. А сказывал де ему про то про все брат его, Стенька, в то время как он, Фролко, хотел ехать на Царицын для Стенькины рухляди."

Для проверки этих показаний отрядили царского стольника и полковника Григория Ивановича Косагова и дьяка Андрея Богданова. Сопровождал их атаман Донского войска Корнил Яковлев, поймавший братьев Разиных. В благодарность за это деяние Косагов должен был раздать верным царю казакам жалованье, хлеб и пушечные припасы, а также принять от донских казаков присягу на верность Алексею Михайловичу.

Косагов вместе со своим отрядом и охотниками из донских казаков обыскал "остров реки Дон на Прорве" но под кривой вербою и вообще под всеми вербами никакого кувшина с письмами не обнаружил. Фрола Разина после этого допрашивали ещё целых пять лет, выпытывая какие-то отдельные вопросы. А казнили его 26 мая 1676 года на Болотной площади, на том же самом месте, где 6 июня 1671 года четвертовали Степана Разина.

Сергей Васильевич Иванов. Суд в Московском государстве. 1909 год.

Алексей Михайлович и театр

Царевича Алексея Михайловича начали учить грамоте с пяти лет. Первыми книгами, которые он сумел прочитать самостоятельно, были "Часослов", "Псалтырь" и "Деяния святых апостолов". В девять лет отрока Алексея приобщили к церковному пению. Неудивительно, что он сделался очень религиозным, безропотно держал все посты, принятые у православных, и ревностно исполнял положенные обряды.

Вступив на престол в семнадцатилетнем возрасте, Алексей Михайлович нуждался в советчике и друге. И очень скоро таким советчиком стал игумен Кожеозерского монастыря Никон. Этот человек произвёл такое сильное впечатление на молодого царя, что, увидев его впервые в 1646 году, Алексей Михайлович попросил Никона остаться в Москве и уговорил патриарха Иосифа сделать этого игумена архимандритом Новоспасского монастыря.

Царь Алексей Михайлович. Портрет работы неизвестного художника. Конец XVII века.

Через какое-то время Никон уже приезжал к царю во дворец каждую пятницу для бесед и советов не только по духовным делам, но и по государственным. После Соляного бунта Никон громче других убеждал Алексея Михайловича, что народное восстание в Москве произошло из-за недостатка благочестия. И царь, который уже 16 января 1648 года, во время свадьбы с Марией Ильиничной Милославской приказал, чтобы на этом торжестве не было ни труб, ни органов, ни каких-либо свадебных потех, а только духовные песнопения, в ноябре 1648 года подписал указ о полном запрете скоморохов и уничтожении их масок и музыкальных инструментов. По свидетельству Адама Олеария в 1649 году в Москве государевы люди ходили по домам, отбирая музыкальные инструменты. "Гудебных сосудов" набралось на пять полных возов, после чего весь конфискат отвезли за Москву-реку и сожгли.

Одного царского указа оказалось мало, и в 1657 году вышел новый, в котором запрет скоморошества повторялся. Из этих указов можно было бы сделать вывод, что благочестивый царь не любил театральные и музыкальные представления. Однако же это не так. Разочаровавшись в патриархе Никоне, Алексей Михайлович изменил и собственные представления о благочестии. В семидесятых годах XVII века он советовался со своим духовником о возможности смотреть во дворце комедии, и духовник, протопоп Андрей Савинов, разрешил, ссылаясь на пример прочих христианских государей и византийских императоров, которые устраивали театральные зрелища в своих палатах.

День рождения царевича Петра отмечали пышной театральной постановкой "Артаксерксово действо". Театр, самый первый в России при особе государя, основал Артамон Сергеевич Матвеев, находившийся в те годы в фаворе у Алексея Михайловича. Матвеев повелел пастору Немецкой слободы Иоганну Готфриду Грегори набрать актёров из жителей Кокуя. Грегори не только исполнил этот приказ, но и взялся за обучение артистов, 64 молодых мужиков и мальчиков-подростков. Ещё он самолично сочинил пьесу на библейский сюжет об Есфири, спасшей еврейский народ от бесчинств Амана. Но была одна незадача: пьесу Грегори писал на родном немецком языке, а спектакль для государя надлежало показывать на русском.

Чтобы решить эту проблему, собрали всех переводчиков из Посольского приказа, а текст пьесы разделили на несколько частей и отдали разным толмачам. Когда собрали весь переведённый текст, оказалось, что целостности в нём нет. Одни куски перевели стихами, другие — прозой. Так что пришлось искать человека, который смог бы это хоть как-то привести к единому знаменателю.

Для спектакля построили настоящее театральное помещение в подмосковной резиденции царя, в селе Преображенском. Называли его "комедийная хоромина".

Премьера состоялась 17 октября 1672 года. Алексей Михайлович сидел в кресле перед сценой, на самом лучшем месте. Для молодой царицы, Натальи Кирилловны Нарышкиной, отгородили укромный закуток, из которого она вместе с детьми смотрела на действо сквозь решётку, чтобы никто не мог потревожить её скромность и благонравность. Придворные вельможи стояли прямо по краям сцены. Представление длилось десять часов, но царь досмотрел всё до конца и остался очень доволен. Он даже одарил Иоганна Грегори "40 соболей во 100 рублев, да пару в восемь рублев", и на каждого из актёров пожелал взглянуть лично. Когда спектакль был окончен, высокородные зрители тут же отправились в баню, так как считали, что после такого "позорища" необходимо смыть с себя все грехи.

В следующем году Иоганн Грегори поставил новый спектакль, "Комедию из книги Иудифь, или Олоферново действо", а после смерти пастора руководство придворной труппой принял на себя Юрий Михайлович Гивнер.

В сентябре 1674 года, по случаю торжественного объявления Фёдора Алексеевича наследником престола и рождения царевны Феодоры Алексеевны, царь задал большой пир. После подачи всех блюд государя тешили игрой на музыкальных инструментах ("в арганы играли, в сурны и трубы трубили, и в суренки играли, и по накрам и по литаврам били").

Театры также устроили в своих усадьбах Артамон Матвеев, Иван Милославский, Яков Одоевский, Василий Голицын. Казалось, что отношение к этому виду искусства, как к чему-то греховному и предоссудительному, начало изменяться. Но 30 января 1676 года Алексей Михайлович умер, и вскоре после этого придворный театр распустили. 15 декабря 1676 года указом Фёдора Алексеевича было велено "над Аптекарским приказом палаты, кои заняты были на комедию, очистить; и что в тех палатах было: органы, перспективы (декорации) и всякие комедийные припасы — всё свезти на двор, что был Никиты Ивановича Романова". Но в селе Преображенском "комедийная хоромина" осталось, и есть сведения, что туда ещё не раз приходила смотреть спектакли царевна Софья.

Библейские топонимы на карте Московской области

В Подмосковье существует железнодорожная станция Новоиерусалимская, в двух километрах к северу от которой располагается Воскресенский Новоиерусалимский монастырь. Рядом с монастырём имеется Гефсиманский сад. Холм, на котором стоит монастырь, именовался когда-то Сионом. Соседние холмы звались Елеоном и Фавором. Откуда же взялась такая тяга к библейским названиям?

Доктрину "Москва — третий Рим" придумали либо в конце XV, либо в первой половине XVI веков. После этого данная концепция с завидной периодичностью посещала умы как светских владык России, так и её духовных лидеров. Согласно этой доктрине, Русское государство и его столица являются последним земным воплощением Римского царства, существовавшего со времени пришествия Иисуса Христа. Это духовное христианское царство не локализовано в пространстве и времени, а переходит от одного своего воплощения к другому.

Патриарх Никон, оказавшись в фаворе у молодого царя Алексея Михайловича, тоже не избежал подобных устремлений. Обустраивая себе в Подмосковье новую резиденцию, он замыслил сделать её центром православного мира. А для этого на берегах реки Истры, по этому поводу переименованной в Иордан, начали обустраивать "библейские места", "Русскую Палестину". Прежние наименования разных объектов заменяли на новые, взятые из евангельских текстов. Так в относительной близости от российской столицы появились Гефсиманский сад, гора Сион, холм Фавор, Елеонский холм, Хеврон, Вифлеем. А сердцем резиденции должен был стать монастырь на высоком холме.

Одна из карт "Русской Палестины".

Карта "Русской Палестины" в разрезе современных планов реставрации памятников истории и культуры, хоть как-то с нею связанных.

Получив обмеры Храма Гроба Господня в Иерусалиме, которые сделал иеромонах Арсений (Антон Путилович Суханов), Никон приступил к сооружению его подмосковной копии. Однако оригинальный храм XII века показался патриарху слишком скромным, поэтому он распорядился строить Воскресенский собор сообразно высокому достоинству русской патриархии.

Опала Никона вызвала остановку работ на 14 лет. Но царь Фёдор Алексеевич, посетив Новый Иерусалим в 1678 году, оказался настолько впечатлён недостроенным храмом, что сделал всё, чтобы мастера вернулись на площадку и продолжили воплощать в камне амбиционый замысел бывшего патриарха. Он даже вернул Никона из ссылки и добивался его полной церковной реабилитации, чтобы престарелый клирик лично наблюдал за ходом строительства. Вот только престарелый иерарх умер по дороге из Кирилло-Белозерского монастыря 17 августа 1681 года. А 27 апреля 1682 года скончался и царь Фёдор Алексеевич. Так что достраивали Воскресенский собор люди, имевшие самое приблизительное представление о первоначальном замысле. Но даже с этими оговорками получилось нечто нетривиальное, очень необычное для России.

23 мая 1723 года ротонда собора обрушилась. Как выяснил архитектор Пётр Михайлович Еропкин в 1726 году, это произошло из-за непрочного фундамента, под которым в некоторых местах просел грунт. А осенью 1726 году случился пожар, который уничтожил деревянные перекрытия храма и много чего другого.

Проекты восстановления Воскресенского собора подготавливали последовательно Иван Фёдорович Мичурин, Дмитрий Васильевич Ухтомский и Алексей Петрович Евлашев, а также артиллерийский архитектор Мошкоп (Мускопф). Но Елизавета Петровна доверила эту сложную задачу Бартоломео Франческо Растрелли. Этому выдающемуся мастеру барокко пришлось создать целых два проекта, прежде чем начались строительные работы.

"Русскую Палестину" создать не получилось. Но зато в относительной близости от Москвы в XVIII веке появилась церковь, которую выдающиеся реставраторы и искусствоведы Игорь Эммануилович Грабарь и Сергей Александрович Торопов охарактеризовали так:

"С точки зрения архитектурного типа здание было беспримерным и единственным во всей древней Руси. Его гигантский круглый зал с окружавшей его широкой галереей, наполненный светом, с исчезающим в высоте смело решённым шатром покрытия, тоже полным света и блеска, скульптурное и красочное одеяние стен собора — всё это в превосходном синтезе производило потрясающее впечатление. Мощная романская ротонда Старого Иерусалима, соединённая с русской шатровой крепостной башней, и беспредельный в своих перспективных эффектах, огромной зодческой силы зал в духе барокко, насыщенный сиянием света, сверканием золота, морем лепки и росписей, слились в этом подмосковном соборе в единый ансамбль небывалой торжественности... Лучи солнца пронизывали это великолепие... Эффектные перспективы сводчатых галерей приковывали взгляд зрителя, зовя его в заманчивые, таинственные дали."

Как в Российском государстве начали праздновать дни рождения взрослых

В доисторические времена людям даже не приходило в голову отмечать чей-то день рождения через годы после события. Для этого сначала нужно было хотя бы календарь изобрести. Так что не удивительно, что, возможно, первыми, кто додумался до такой простой идеи, стали древние египтяне. Правда, тогда отмечали лишь дни рождения фараонов и их наследников. Позднее этот обычай распространился и на Ассирию. Первые письменные свидетельства о праздновании дней рождения египетских фараонов относятся примерно к 3000 году до н. э. Во дворце устраивали пир, в котором принимали участие помимо знати ещё и слуги, и даже рабы. Нередко по случаю дня рождения фараона из тюрем выпускали заключённых.

Нубийские вожди приносят дары фараону. Литография с фрески 1380 года до н. э.

В Древнем Риме дни рождения частных лиц начали отмечать уже в республиканские времена. Первые известные нам упоминания о подобном относятся ко II веку до н. э. Против празднования дня рождения, как бессмысленного обычая, выступал Цицерон: "Нико­им обра­зом не достой­но муд­ре­ца, а уж тем более физи­ка, како­вым он хочет быть, думать, что у каж­до­го чело­ве­ка суще­ст­ву­ет какой-то день рож­де­ния. Раз­ве может повто­рить­ся день, кото­рый уже был одна­жды?"

В средневековой Европе к празднованию дней рождения вернулись в XII — XIII веках, после того, как повсеместно стали записывать информацию о рождениях и крещениях в приходских книгах.

В Российском государстве очень долго о днях рождения никто даже и не помышлял. Жизнь была тяжёлой, так что народу было не до глупостей. Даже именины у нас начали праздновать только в XVII веке. Можно предположить, что эта традиция пришла в Российское государство из Западной Европы транзитом через Польшу и западные окраины страны.

Первым в Российском государстве отметил свой день рождения царь Фёдор Алексеевич 30 мая 1676 года. В "Книгах царских выходов" есть записи об особенных церковных службах в этот день. Впоследствии стали праздновать дни рождения и других членов царской семьи. Воспитанник Симеона Полоцкого Фёдор Алексеевич был обучен польскому, древнегреческому и латинскому языкам, так что европейские веяния воспринимал достаточно позитивно. В какой-то момент, под влиянием жены, Агафьи Грушецкой, и боярина Василия Васильевича Голицына, царь даже повелел всем государственным чиновникам носить одежду польского и венгерского фасона, а также рекомендовал им брить бороды. И неизвестно, что ещё из заграничных новшеств захотел бы ввести в России Фёдор Алексеевич, но 27 апреля 1682 года он умер в возрасте 20 лет.

Царь Фёдор Алексеевич. Портрет работы неизвестного художника. 1676 год.

А уж Пётр I был максимально восприимчив к иностранному опыты. Свой день рождения он великим праздником не считал, но если дата заставала его в Санкт-Петербурге, то гулял от души. Чем старше становился Пётр I, тем веселее и масштабнее проходили дни его рождения.

На своё двадцатипятилетие российский царь оказался в Кёнигсберге, где его поздравил курфюрст Бранденбургский Фридрих III, ставший позднее королём Пруссии Фридрихом I. Утром доверенный человек курфюрста передал Петру поздравления и подарки: янтарные изделия, среди которых выделялись великолепное распятие и часы. Вручение подарков сопровождалось по местной традиции пушечными залпами. А вечером прошёл торжественный ужин в узком кругу гостей.

Пётра I в матросском костюме в Голландии. Портрет работы неизвестного художника. Вторая половина XVIII века.

Своё тридцативосьмилетие Пётр I отметил дважды: первый раз — в кружале, так тогда назывались питейные заведения. А второй раз — во дворце Меншикова. Кроме родных и придворных, царь пригласил на праздник иностранных посланников. По их воспоминаниям, царь и его свита очень весело кутили, пели, танцевали. Гулянья продолжались до самого утра, после чего Пётр придумал для своих гостей новую забаву. Вокруг дома Меншикова был прорыт небольшой канал. Все приглашенные гости, кроме самого царя и его родных, должны были прыгнуть в этот канал и простоять в нём два часа, поднимая тосты и выпивая за здоровье государя.

Луи Каравак (?). Портрет Петра I. Первая четверть ХVIII века.

Следующий раз Пётр оказался в Санкт-Петербурге на свой день рожденья только через восемь лет, в 1718 году. Отмечать сорокашестилетие царя начали в Зимнем дворце, а продолжили в Летнем саду, где были расставлены многометровые столы с едой и напитками. Пиршество продолжалось до поздней ночи.

Каждый раз в день рождения Петра I в Санкт-Петербурге давался торжественный залп из пушек, находившихся в Адмиралтействе.

По примеру царя, ставшего в 1721 году императором, и самые важные вельможи начали отмечать свои дни рождения. В мемуарах графа Луи-Филиппа де Сегюра говорится, что уже в царствование Екатерины II "было введено обычаем праздновать дни рождения и именин всякого знакомого лица, и не явиться с поздравлением в такой день в такой день — было бы невежливо". Но в целом по стране этот обычай распространялся медленно. И лишь в XIX веке укоренилась традиция праздновать дни рождения в дворянской и купеческой среде. Только после этого дни рождения вошли в народный обиход.

От чешуек к монограммам и вензелям

До Петра I качество монет, которые чеканились в Российском государстве, было довольно низким. Основную массу денег составляли "чешуйки", монеты, которые изготовляли из серебряной проволоки, которую разрубали на одинаковые по весу кусочки. Далее эти кусочки плющили, после чего по ним били штемпелями.

Полученные монеты имели неровную форму, поскольку при разрубании проволоки мягкое серебро деформировалось неравномерно и сплющенные заготовки получались совсем не круглыми.

Копейка 1600 — 1605 года. Отчеканена при Борисе Годунове.

Обращение иностранных монет в Российском государстве запрещалось. Исключение составляли серебряные талеры, на которых с 1654 года делали надчеканку с гербом (всадник с копьём) и годом. Такие монеты назывались "ефимками с признаком".

Брабантский талер 1637 года с российской надчеканкой 1655 года.

На Московском монетном дворе производили и более сложные манипуляции с талерами, включавшие в себя сбитие старых изображений и нанесение новых, но из-за несовершенства технологии таких монет было сделано очень мало в процентном отношении.

Рубль 1654 года, сделанный из талера.

Монеты полтина и половина полтины представляли собой половину и четверть серебряного талера (в буквальном смысле) с надчеканкой поверх старых изображений.

Половина полтины 1654 года. Сделана из четвертинки серебряного талера.

Золотые же монеты чеканились почти исключительно для того, чтобы наградить руководителей военных походов. Для денежного обращения золото использовалось достаточно редко.

Попытка денежной реформы при Алексее Михайловиче, когда в обращение запустили большое количество медных "чешуек", а все налоги собирали серебряными монетами, закончилась Медным бунтом. После этого полвека российские цари более не экспериментировали с монетами.

Медные копейки времён Алексея Михайловича, отчеканенные в Москве.

Пётр I, побывавший в Европе и имевший возможность лично увидеть, какие монеты находятся в обращении там, очень хотел "покончить со старыми вшами" (так он называл "чешуйки"). Но он так же понимал, что денежная реформа должна быть постепенной и поэтапной.

Началось всё в 1696 году, когда на серебряных копейках стали помещать год выпуска. В 1698 году массу серебряной копейки снизили с 0.48 грамма до 0.28 грамма. Таким образом, сто копеек стали весить 28 грамм, ровно столько, сколько весил тогда серебряный талер.

А в 1700 году выпустили в обращение медные монеты: ½ копейки — денга, ¼ копейки — полушка и 1⁄8 копейки —полуполушка. Причём сразу было оговорено, что из пуда меди должно было чеканиться мелочи на 12 рублей 80 копеек. Производство медной монеты наладили на специально открытом Набережном монетном дворе в Кремле. В Англии было закуплено оборудование: площильные станы, машины для вырубки монетных кружков и печатные машины. Механизмы всей этой техники приводились в действие большими колёсами, которые вращала вода или конная тяга. Это позволило сразу же поднять качество изготовления монет.

Денга 1702 года.

Полушка 1702 года.

Полуполушка 1700 года.

Копеечные монеты оставались серебряными "чешуйками" до 1704 года. Но уже в 1701 году открыли Кадашёвский монетный двор на котором стали чеканить серебряные монеты номиналом в 50 (полтина), 25 (полуполтинник), 10 (гривенник) и 5 (десять денег) копеек.

Фёдор Яковлевич Алексеев. Кадашевский Хамовный двор (бывший монетный двор) в начале XIX века.

Серебряная полтина 1701 года.

Серебряный полуполтинник 1702 года.

Серебряный гривенник 1702 года.

Серебряные 5 копеек (десять денег) 1701 года.

Видно, что по сравнению с "чешуйками" качество монет значительно улучшилось.

А в 1704 году, наконец-то, в обращение пошли медная копейка и серебряный рубль. С их появлением денежная система страны приобрела законченный вид. Хотя серебряные "чешуйки" чеканились ещё до января 1718 года, а в обращении находились до середины XVIII века.

Медная копейка 1705 года.

Серебряный рубль 1704 года.

Меди в стране не хватало, поэтому уже в 1718 году из пуда меди чеканили мелочи на 20 рублей, а в 1723 году — на 40 рублей. В 1723 году пустили в обращение медные монеты в пять копеек довольно простого дизайна.

Это побудило иностранных купцов скупать медь за границей, делать из неё фальшивые пятаки, почти такие же, как и настоящие, а потом скупать на них в России золотые и серебряные монеты, а также наиболее ликвидные товары. Пришлось в 1730 — 1731 годах российским властям перейти к норме 10 рублей из пуда меди, чтобы не поощрять подобную схему.

Постепенно качество выпускаемых монет, особенно серебряных рублей, росло. В 1722 году мастера Кадашевского монетного двора уже могли себе позволить отчеканить на реверсе рублёвой монеты монограмму императора, четыре соединённых буквы "П" с добавкой римской цифры "I" по углам.

А на "солнечных рублях" 1723 года эта монограмма стала ещё более прихотливой.

После смерти Петра I изготовление высококачественных монет продолжалось. Так, в 1726 году Меншиков придумал дизайн гривенников, аверс которых украшали весьма затейливые вензеля, созданные из монограммы императрицы Екатерины. По легенде, он выпускал эти монеты тайно, без ведома императрицы и Верховного тайного совета, и всю прибыль от данной операции потратил на личное обогащение.

Так называемый "меншиковский гривенник" 1726 года.

А далее монеты с вензелями стали уже традиционными для императоров из династии Романовых.

Пётр I и старообрядцы

Очень многие особенности характера Петра I были обусловлены тем ужасным потрясением, которое пережил будущий первый российский император в детстве, в ходе Стрелецкого бунта. Тогда 15 мая 1682 года на глазах Петра, стоявшего вместе с матерью и сводным братом на Красном крыльце, был брошен на копья князь Михаил Долгоруков, потом изрублен саблями и бердышами боярин Артамон Матвеев, после чего обезумевшие от крови стрельцы рыскали по царскому дворцу, выискивая виднейших сторонников Нарышкиных. Вскоре были убиты брат царицы Афанасий Кириллович Нарышкин, князь Григорий Григорьевич Ромодановский, боярин Иван Языков, думный дьяк посольского приказаЛарион Иванов, боярин стрелецкого приказа князь Юрий Долгоруков.

Алексей Иванович Корзухин. "Сцена из истории Стрелецкого бунта. Иван Нарышкин попадает в руки мятежников". 1882 год.

Почти через полвека, во время коронации Екатерины I в Кремле, Пётр, стоявший на Красном крыльце, внезапно подозвал к себе находившуюся там же графиню Марию Румянцеву (внучку Артамона Матвеева) и сказал ей: "Вот смотри, во время хованщины на этой ступени стоял твой дед. Я до сих пор помню его красные сапоги".

Среди стрельцов было много старообрядцев. Достаточно вспомнить, что когда царевна Софья Алексеевна, пришедшая к власти стараниями Милославских в ходе этого бунта, назначила высшим стрелецким начальником князя Ивана Андреевича Хованского, тот сразу же заявил, что он за "старое благочестие".

Понятно, что для Петра I с отроческих лет староверы были чем-то чуждым, жутковатым и ненавистным. Но, тем не менее, в зрелые годы царь-реформатор решил смягчить репрессивные законы против раскольников. В 1702 году Пётр I, возвращавшийся из Архангельска, решил посетить Выг, где находилось большое старообрядческое поселение. Приехав туда, он никого не казнил, никого не тронул их, а пообещал местным жителям некоторую конфессиональную автономию.

Следующим летом на Олонецкие заводы приезжал Александр Данилович Меншиков, чтобы проверить закладку Шуйского оружейного завода. Помимо этого Меншиков посетил и выговских староверов и договорился, что в обмен на веротепимость со стороны властей старообрядцы должны обеспечить рабочей силой Повенецкий завод, а позднее — и Петровский завод.

Выговская (Выгорецкая) обитель староверов. Фото 1910 года.

Петру I приписывают следующее высказывание относительно раскольников:

"Если они честные, работящие люди, то пусть веруют, во что хотят: если их нельзя обратить рассудком, то, конечно, не пособит ни огонь, ни меч; а мучениками за глупость быть — ни они той чести не достойны, ни стране прибыли от того не будет".

В 1716 году Пётр I отменил "Двенадцать статей", закон, принятый при царевне Софье, в котором определялись различные степени наказания для старообрядцев. По этому закону за несколько лет были казнены тысячи раскольников. 8 февраля 1716 года было предписано взимать со всех старообрядцев государственные подати в двойном размере, а уже через десять дней поступило уточнение к этому указу, согласно которому со староверских вдов и незамужних женщин стали брать обычный налог.

Когда в 1718 году был арестован приехавший на Петровский завод духовный лидер староверов Даниил Викулин, выговская община обратилась за помощью к коменданту Олонецких заводов Георгу Вильгельму де Геннину, который тут же отправил своего денщика с письмом в Москву, где в тот момент находился царский двор (как раз начиналось следствие по делу царевича Алексея). Как только это письмо дошло до Петра, государь при первой же возможности отправил на заводы сержанта Преображенского полка с письмом, в котором потребовал "оного пустынника Даниила Викулова из-под караула спустить на свободу в свою пустыню, о том ни о чём не розыскивать".

Олег Владимирович Чумак. Петровский завод.

Но такое покровительство действовало лишь до тех пор, пока выговские староверы исправно работали на заводах, снабжая их рудой и известью. Как только Пётр I узнал, что кто-то из выговцев собирается бежать в Сибирь, он тут же обратился к Сенату:

"Есть ведомость, что раскольники, которые живут близ Повенца, намерились уйти в Сибирь, и некоторые уже поехали… по моему мнению, мочно к ним явный указ послать: ежели так станут делать, то как беглецы будут казнены, понеже им всякая свобода есть... а там их и так много".

И 11 февраля 1724 года Сенат принял указ, в котором говорилось:

"…велеть раскольщикам, которые живут близ Олонца, объявить его императорского величества указ публично, чтоб оные жили в своих местах, и никуда в другие места не сходили и не бегали, и в том их всех обязать друг по друге порукою; а буде они куда побегут в другие места, и за то они казнены будут смертию; буде же кому из них случится куда отъехать для торговых промыслов, и им брать у него, ландрата Муравьева, проезжие письма, а без таких писем отнюдь никуда не ездить: и для того от Сибирской стороны и в прочих местах, ко удержанию от их побегу пристойно, поставить заставы".

Когда в 1724 году в Российской империи ввели подушную подать, староверов обязали платить её, а также оброчный сбор в двойном размере. Но уже в 1725 году выговцы подали челобитную, в которой просили освободить их от двойных сборов. В апреле 1725 года эту челобитную рассмотрели в Сенате и приняли решение, что все дополнительные сборы, которые накладывались на работников Олонецких заводов за их вероисповедание, должна была платить из своих средств Адмиралтейская коллегия.

Но после окончания Северной войны потребность государства в Олонецких заводах значительно уменьшилась, и те начали постепенно приходить в упадок. 28 января 1725 года умер Пётр I, а уже в марте 1726 года с выговских старообрядцев стали требовать подати в полном объёме.

Что же касается тех раскольников, которые не работали на стратегически важных заводах — к ним отношение Петра было непримиримым.

Святейший правительствующий синод сразу же после своего основания в 1721 году утвердил Духовный Регламент, в котором явно прописывалось, что священнослужители обязаны всеми способами выявлять раскольников и сразу же сообщать о них начальству. В этом документе есть такая фраза:

"Несть лучшего знамения, почему познать раскольника, как насильно его причащать".

Староверам запретили занимать любые общественные должности. Их браки власти объявляли недействительными. Именно при Петре начали отправлять священнослужителей для миссионерской деятельности, чтобы принудительно крестить раскольников. Руководил этим направлением архиепископ Нижегородский Питирим. В книге "Пращица", написанной этим иерархом, есть такие слова, обращённые к староверам:

"Убо како вас не мучити? Како в заточение не посылати? Како глав не отсекати?"

Первый разворот "Пращницы".

Центральные власти регулярно отправляли военные отряды, чтобы солдаты разоряли старообрядческие скиты, монастыри и другие духовные убежища, отбирали у них имущество и всячески преследовали людей старой веры.

Важно отметить при этом, что римскокатолическое, протестантское, магометанское и иудейское вероисповедания и даже язычество никаким гонениям при Петре I не подвергались.

Любимая водка Петра I

Общеизвестно, что Пётр I любил выпить. Обычно день свой государь российский начинал с рюмочки анисовой водки. В Уставе "Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего Собора" было записано, что его члены должны были напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвыми. А что же они обычно пили?

Василий Иванович Суриков. Большой маскарад в 1722 году на улицах Москвы с участием Петра I и князя-кесаря И. Ф. Ромодановского. 1900.

Л. Б. Вейнберг в "Очерке сельско-хозяйственной промышленности Воронежской губернии" (вып.1, 1890 год, стр. 72-73) сообщает, что при Петре I различали три сорта хлебного вина.

Вино простое едва очищалось от сивушного масла и предназначалось для простолюдинов. Ведро такого вина продавалось по 10 алтын.

Вино двоенное или двойное приготовлялось из простого вина. Если процесс производства простого хлебного вина назывался сиденьем, то производство двойного именовалось двоеньем. Бралось простое вино, настаивалось на розмарине, а затем перегонялось. Двоенное вино продавалось не дешевле 1 рубля 9 алтын за ведро.

Но самым лучшим хлебным вином была приказная водка. Готовили её специалисты-стряпчие Сытного Двора, который располагался в Коломенском (первое упоминание Сытного двора относится к 1680-м годам), исключительно для нужд великого государя. Именно приказной водкой Пётр I угощал своих "птенцов".

Особым умением готовить приказную водку отличался стряпчий Сытного двора Прокофий Зверев. Он брал известное количество простого вина, взбалтывал его с очищенным порошком берёзового угля и давал отстояться. Эту операцию специалист повторял несколько раз, пока отстоявшееся вино не делалось совершенно бесцветным и не лишалось характерного запаха и вкуса сивушного масла. Затем вино сливалось во флягу, содержавшую по небольшому количеству поташа (полученного из гречишной золы) и анисового масла, взбалтывалось и переливалось в перегонный куб. Поташ избавлял водку от примесей и частично — от избытка воды, повышая крепость.

Из музея русской водки в Санкт-Петербурге.

С помощью фракционной дистилляции Зверев получал три сорта водки неодинаковой крепости и вкуса. Далее из них методом купажирования и производилась та самая зверевская приказная водка. От небольшой порции зверевской пьянели даже привычные к водке люди. Сам Петр I предпочитал эту водку любым другим спиртным напиткам.

Сытный двор в наше время после реставрационных работ.

А Зверева даже отправляли в командировки, чтобы он мог руководить заготовкой простого вина, исходного сырья для своей водки, на местах. Так, в расходной записи таможенного бурмистра Воронежа 17 февраля 1699 года записано, что в Воронеже снова проводилась заготовка вина и водки для донского отпуска; воронежским воеводам было "велено на государев… обиход на Воронеже дворцового подрядного вина в донской отпуск высидеть 50 ведер водки, 800 ведер вина двойного 8, и для готовности той водки и вина послан на Воронеж Сытного дворца стряпчий Прокофий Зверев, а на сиденье той водки дрова и уголья имать ему у вас сколько понадобитца".

"Роман с камнем" Петра I

Побывав в 1697—1698 годах за границей, Пётр I увидел множество европейских городов. Вернувшись в Россию, молодой царь решил использовать в своей державе то, что ему больше всего понравилось у иностранцев. В числе этих нововведений было и благоустройство городов.

25 мая 1705 года вышло распоряжение Петра I делать в Москве на больших улицах каменные мостовые, причём для обеспечения надлежащего количества материала для мощения на население устанавливался специальный натуральный налог камнем. Кроме того, все приезжающие в Москву повозки обязаны были привозить с собой по 3 камня.

Но жителям Санкт-Петербурга приходилось ещё тяжелее. В 1710 года каждый из них обязан был где-нибудь найти и сдать представителям власти по 100 камней для мощения улиц. Таким образом хотели собрать 826 400 камней. В реальности получилось не так грандиозно: с жителей Городского острова (Петроградская сторона) было взято 174 500 камней, с жителей Адмиралтейского острова — 40 300, а всего — 214 800. Результаты этой кампании не удовлетворили Петра I.

Христофор Марселиус. Набережная Васильевского острова у дворца А. Д. Меншикова. 1725 год.

24 октября 1714 года был издан указ о привозе камня в Северную столицу. Согласно этому указу, каждый воз или телега, въезжавшие в Санкт-Петербург, должены были доставить по 3 камня (весом не менее 5 фунтов каждый), на каждом судне по 10 — 30 камней (в зависимости от величины судна) весом не менее 10 фунтов каждый. С нарушителей указа брался штраф: за каждый недоставленный камень по 1 гривне. За исполнением царского распоряжения следил обер-комиссар Канцелярии городовых дел Ульян Акимович Сенявин. Этот указ действовал более 60 лет и был отменён лишь в 1776 году.

Все работы по мощению улиц стали повинностью населения столицы. В указе от 18 июня 1718 года говорилось: "…в улицах и в переулках каждому жителю против своего двора насыпать песком и камнем мостить гладко, по указу, как показано от мастеров".

9 октября 1714 года Пётр I издал указ, в котором говорилось следующее:

"Прошлого апреля 4 дня, публикован его царского величества указ, дабы при Санктпетербурхе на городском и адмиралтейском островах, также везде по большой Неве и большим протокам деревянного строения не строить, а строить мазанки. А окромя двух вышеписанных островов и набережных домов строить и деревянные. А каким манером домы строить, брать чертежи от архитектора Друзина. А печи делать с фундаменту с большими трубами. А кровли крыть везде ли дерном в два дерна, по жердям с скалою, а не по драни или тесу, или черепицею. А инако отнюдь не крыть под жестоким штрафом. Также по всем улицам застроивать строением, а не заборами и конюшнями. А ныне его царского величество указал тот вышеозначенный указ подтвердить, дабы всеконечно в строении домов чинили по тому его царского величества указу под опасением жестокого штрафа. А строить дома по манеру, каковы при сем указе кто как захочет при препорции дворовых мест. <...>

Понеже здесь каменное строение зело медленно строится от того, что каменщиков и прочих художников того дела <достать> трудно и за довольную цену, того ради запрещается во всем государстве на несколько лет (пока здесь удовольствуются строением) всякое каменное строение, какого б имени ни было, под разорением всего имения и ссылкою; и сей указ объявить во всех городах и уездах С.Петербургской Губернии, кроме здешняго места, дабы неведением никто не отговаривался."

Христофор Марселиус. Адмиралтейский остров. 1725 год.

Угрозы "разорить имение" и "отправить нарушителя в ссылку" звучат очень грозно. Говорят, что в действительности всех ослушников данного указа, тех, кто, несмотря на запрет, возводил каменные постройки в Москве и других городах, высылали в принудительном порядке в Петербург и заставляли строить каменные дома на Васильевском острове. Нарушителей будто бы не отпускали оттуда до самого конца строительства.

Но как обстояло дело с каменным строительством в стране после этого указа на самом деле?

В Москве в 1714 году было прекращено возведение верхней церкви в храме Апостолов Петра и Павла в Басманной слободе. Закончить строительство удалось только к 1723 году.

Храм Апостолов Петра и Павла в Басманной слободе. 1882 год.

Кирпичная церковь Иоанна Воина на Якиманке в Москве была освящена 12 июня 1717 года, из чего можно сделать вывод, что её строительство не прекращалось.

Церковь Иоанна Воина на Якиманке. 1882 год.

Строительство Воскресенского войскового собора в станице Старочеркасская началось в 1709 году и не останавливалось до 1719 года, когда этот храм был освящён.

Рождественская или Строгановская церковь в Нижнем Новгороде была освящена в 21 июня 1719 года, так что её восстановление после пожара 1701 года тоже, скорее всего, не прекращалось.

Церковь Собора Пресвятой Богородицы (Рождественская церковь) в Нижнем Новгороде.

В 1718 году разрешили каменное строительство в Кремле (там строился Арсенал) и Китай-городе, через два года — дозволили окончить обветшавшие и начатые строением храмы по всей стране.

Предположительно в том же 1718 году была окончена каменная церковь Илии Пророка в Зарайске, а в 1719 году — каменная церковь Спаса Преображения на Подоле в Калуге. В 1721 году закончили строить каменный Успенский собор в Новгороде-Северском. В 1714 году заложили каменную Мироносицкую церковь в Великом Устюге и закончили строить в 1722 году.

Церковь Илии Пророка в Зарайске.Церковь Спаса Преображения на Подоле в Калуге. Начало XX века.

Каменный Храм Николы на Посаде построили в Коломне на средства прихожан в 1716 — 1719 годах.

Храм Николы на Посаде в Коломне.

Каменная Богоявленская церковь в Нежине была построена в 1719 — 1721 годах.

Строительство каменной церкви Рождества Богородицы в своём имении Подмоклово князь Григорий Фёдорович Долгоруков в октябре 1714 года на всякий случай остановил, но уже в 1717 году смог выхлопотать у Петра I разрешение продолжить работы. Так что 28 мая 1717 года каменщики вернулись в имение к югу от Серпухова.

Сибирский губернатор Матвей Петрович Гагарин несмотря на царский указ продолжал строить каменный кремль в Тобольске. В 1714 году были заложены Дмитриевские ворота, а через год началось строительство каменных стен и башен Малого города. Говорят, что за взятки Гагарин не обращал внимания на каменное строительство в поведомственной ему губернии.

Тобольский кремль.

Таким образом, в отношении петровского указа от 9 октября 1714 года подтвердилась известная максима: строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения. Кто мог проигнорировать данное распоряжение — игнорировал его. Кто опасался последствий — тот останавливал стройку. Официально же указ о запрещении каменного строительства по всей России за исключением Санкт-Петербурга был отменён 1741 году (в 1721 году было сделано послабление — разрешено достроить ранее начатые дома).

История боевого клича "Ура!"

Далече грянуло ура:

Полки увидели Петра.

Эти строки из поэмы Александра Сергеевича Пушкина "Полтава" многие из нас помнят с детства. Но некоторые дотошные исследователи утверждают, что такое в Полтавской битве не должно было иметь место. В инструкции "Как вести себя в сражении солдатам и в особенности офицерам", подписанной Петром 3 октября 1706 года в ходе подготовки похода на Выборг, говорится:

"Чтобы все, а наипаче офицеры, смотрели того, чтоб отнюдь крику не было во время бою (и всегда), но тихо, и никто, кроме офицеров, в то время говорить не должен под наказанием смерти, а ежели в которой роте, или полку, учинится крик, то без всякого милосердия тех рот офицеры будут повешены. А офицерам такая дается власть, ежели который солдат или драгун закричит, тотчас заколоть до смерти, понеже в сем дело все состоит".

"И всем, как конным, так и пехотным во время бою тихо и порядочно, как в стрельбе, так и в наступлении и прочих действиях поступать и отнюдь не спешить под наказанием смерти".

Если посмотреть в статистических данных Google, то первое упоминание клича "Ура!" в документах на русском языке там отмечают в период с 1611 по 1621 годы:

Но это вполне может быть ошибкой, связанной с некорректной работой алгоритма. Более реальным выглядит регулярное упоминание клича "Ура!" в XVIII веке и позднее:

Что же касается фиксации этого слова в официальных документах, то оно однозначно упоминается в отчёте о сражении при Гросс-Егерсдорфе, которое произошло 19 августа 1757 года. Можно предположить, что наши солдаты позаимствовали его у немцев, но если посмотреть данные в том же Google, то получится такая диаграмма для "hurra" в немецком языке:

и вот такая в нём же для "ура":

То есть, если эти данные верны, то, скорее, это немцы позаимствовали клич "Ура!" у русских, чем наоборот. Говорят, что "Hurra!" в XIX веке даже вошёл в австрийский и немецкий боевые уставы как официальный боевой клич атакующей кавалерии.

А вот у англичан статистика упоминаний этого слова в документах имеет более древнюю историю:

Но это может быть связано лишь со значительно большим количеством отсканированных английских документов по сравнению с другими языками.

У французов примерно так же:

А что нам говорят филологи?

У филологов имеется огромное количество версий. Все довольно неубедительные. Как говорится, выбирай любую.

Версия 1: "Ура!" происходит от тюркского корня "юр", который означает "оживлённый", "подвижный", а также, среди всего прочего, бойкое открытое место, где толпится народ. Этот корень проник в славянские языки ещё до монгольского нашествия. Есть слово "ура" в алтайских языках, которое означает "стадо", "партия", "толпа". Есть мнение, что русское слово "юркий" произошло от этого самого тюркского корня "юр".

Версия 2: Русское "Ура!" произошло от тюркского корня "ур", который, в частности, виден в глаголе "урман", который означает "бить". Например, на азербайджанском слово "вур" означает "бей". По этой версии совместные русско-тюркские ватаги при атаках кричали "Вура!", что позднее редуцировалось в привычное нам "Ура!".

Версия 3: В булгарском языке есть слово "Ургэ", которое переводится как "наверх". Если предположить, что в ходе переселения булгар они использовали это слово, как клич, то восточные славяне вполне могли перенять его у них.

Версия 4: Боевой клич был заимствован русскими у татаро-монголов. Те, идя в атаку, кричали "Урагша!", что значит "вперед". Но три последних звука не особенно различаются на слух людьми с другой фонетикой, так что русские могли позаимствовать редуцированный вариант этого клича.

Версия 5: "Ура!" — древний славянский боевой клич. Русский язык знает такие выражения, как "у рай" — "в рай", "ураз" — "удар" (новгородский и архангельский диалекты), там же говорили "бой с уроем", то есть "с криком ура". Наконец, "ура" созвучно древнему боевому литовскому кличу "вирай", а балты и славяне наиболее близки в языковом плане.

Версия 6: "Ура!" произошло от калмыцкого "уралан". В переводе на русский это означает "вперёд". Когда калмыки в первой половине XVII века приняли русское подданство, то вместо символического ясака они дали обязательство принимать участие в военных действиях на стороне России, за что им выплачивали ежегодное жалованье. Калмыцкая кавалерия принимала участие уже в русско-польской войне (1654—1667).

Версия 7: "Ура!" происходит от монгольского слова "хурээ". Якобы это слово использовалось монгольскими всадниками во время атаки и распространилось по миру в XIII веке. Само же слово представляло собой хвалу, похожую на христианские "аминь" или "аллилуйя", которую выкрикивали в конце речей или молитв. Согласно этой версии, русские дольше других контактировали с татаро-монголами, поэтому раньше других переняли данный боевой клич.

Последняя версия кажется мне наиболее правдоподобной, но на сайте https://academic.ru/ она помечена, как не подтверждённая академическими источниками. Так что вопрос о происхождении этого боевого клича остаётся открытым. Кстати, есть мнение, что "Ура", это просто нечто фонетически близкое к рычащим звукам, которые издаёт человек в ярости. Потому так созвучны воинственные кличи у разных народов, ведь рык старше, чем языки.

Должен ли академик уметь читать и писать?

Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе (британский аналог академии наук) было основано в 1660 году. Первым русским, который удостоился чести стать членом этого общества, стал Александр Данилович Меншиков. 25 октября 1714 года сэр Исаак Ньютон, президент Лондонского королевского общества, подписал письмо, в котором сообщалось, что Меншикова единогласно избрали членом общества и через некоторое время секретарь пришлёт Александру Даниловичу диплом, подтверждающий это избрание.

И всё бы ничего, но вот только доктор исторических наук Николай Иванович Павленко, знаток петровской эпохи, утверждал, что основательно проштудировав все документы из архивного фонда Меншикова, он "не обнаружил ни одной строки, написанной князем, кроме его подписи, которую он выводил, рисовал, довольно коряво". Павленко приводит убийственный аргумент: супруга светлейшего князя, Дарья Михайловна, все письма к мужу писала своей рукой, но ответы на эти послания всегда писались в канцелярии Меншикова.

Павленко также приводил свидетельство Сергея Павловича Луппова, архивиста и библиографа: "За многолетнюю работу в архивах над фондами Петровского времени нам не удалось видеть ни одного документа, написанного Меншиковым, а приходилось встречать только бумаги, написанные другими лицами и только подписанные неуверенной рукой Меншикова".

Михил ван Мюссер. Портрет А. Меншикова, написанный в Голландии во время Великого посольства (1698).

Павленко в своей книге "Меншиков: полудержавный властелин" приводит фрагменты из донесений иностранных послов, свидетельствующие о неграмотности светлейшего князя. Послы — глаза и уши иностранных государств и лгать им в таких вопросах не с руки.

Доктор исторических наук Юрий Николаевич Беспятых утверждал, что Меншиков умел читать и приводит цитаты из документов петровской эпохи, в которых говорится о том, что светлейший князь зачитывал высочайшие рескрипты на официальных мероприятиях. Но его оппоненты опровергают данное обстоятельство тем фактом, что Александр Данилович имел великолепную память, которая позволяла ему запоминать текст документов заранее, а потом только делать вид, что он читает.

А зачем в таком случае Лондонское королевское общество сделало своим членом неграмотного вельможу из далёкой России? Есть мнение, что активность Ньютона связана именно с желанием лоббировать интересы возглавляемого им общества в российском государстве, в надежде на помощь авторитетного Меншикова. И какая в таком случае разница, умел Данилыч писать или не умел?

Впрочем, курьёзности ситуации это не отменяет.

Меншикова башня

Как-то летом мы с женой отправились в центр города. На Новой площади случайно заглянули во двор церкви Иоанна Богослова под Вязом. Той самой, где когда-то был Музей истории и реконструкции Москвы. И оказалось, что на втором этаже этой церкви проходит выставка "Разрушенные и восстановленные храмы Москвы". Нам стало интересно, и мы заглянули посмотреть.

На выставке было много фотографий утраченных церквей и монастырей, а также макетов. Моё внимание сразу привлекла модель храма с высоченным шпилем. На подписи значилось, что это церковь Архангела Гавриила, известная также под именем Меншиковой башни. Но мы буквально неделю назад проходили возле этой церкви и я хорошо помнил, что никакого шпиля над ней сейчас нет. Так что решил освежить в памяти историю храма.

В 1699 году сержант Преображенского полка и корабельный подмастерье Александр Меншиков купил себе двор в Москве на Мясницкой улице. Обошлась ему эта покупка в две тысячи рублей. К двору с юга примыкала каменная церковь Архангела Гавриила, построенная и расширенная в 1657 - 1659 годах.

Александр Данилович Меншиков. Портрет работы неизвестного художника. 1716 — 1720 годы.

На карте Москвы, составленной в 1739 году архитектором Иваном Фёдоровичем Мичуриным, я пометил жёлтым двор Меншикова и обвёл его красным, а церковь указана на карте под номером 79. Мясницкая улица отмечена буквой P.

Ныне на месте усадьбы Меншикова стоит главное здание Московского почтамта.

Рядом с двором Меншикова располагалось урочище "Поганые болота" или "Поганая лужа", в которое, по одной из версий, сбрасывали нечистоты и отходы из располагавшихся на Мясницкой улице мясных лавок. Александр Меншиков почти сразу после покупки усадьбы велел очистить водоём и запретил впредь сбрасывать туда любой мусор. С тех пор в Москве появились Чистые пруды.

В феврале-марте 1705 года царь Пётр I поручил своему сподвижнику и фавориту инспекцию русской армии генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева, стоявшей в Великом княжестве Литовском. Меншиков посетил Витебск, Полоцк, Вильно и Ковно. В Полоцке он купил старинную икону Пресвятой Богородицы, которую написал, по преданию, самом евангелист Лука (это подтверждала греческая надпись на иконе).

Ради такой реликвии Меншиков решил построить новую церковь вместо старой. Для работ был привлечён Иван Петрович Зарудный, с 1701 года находившийся на царской службе и фактически исполнявший обязанности главного архитектора Москвы. Зарудный нанял артель каменотёсов из Костромы и Ярославля, которая и занималась самим строительством. Очень быстро был построен храм, с одной стороны, целиком выдержанный в древнерусских традициях, с другой — уже насыщенный духом петровских нововведений. Он имел пять каменных уровней: неф, квадратную башню, три нижних восьмиугольных яруса, а также два верхних восьмиугольника, сделанных из дерева. А ещё этот храм получил богатый декор, из которого можно выделить многочисленных херувимов, а также четырёх кариатид с обнажёнными плечами внутри на хорах.

Уже в 1707 году над городом поднялась колокольня, увенчанная тридцатиметровым шпилем с фигурой ангела с крестом на самом верху. Сооружение было на полторы сажени (3.2 метра) выше, чем колокольня Ивана Великого (81 метр). А в 1708 года на эту колокольню установили часы с курантами, специально выписанные из Англии. Часы били каждый час и четверти часа, а в 12 часов начиналась колокольная музыка и продолжалась целых полчаса. Бой курантов сопровождался звоном пятидесяти колоколов, что должно было производить завораживающий эффект.

Меншикова башня согласно реконструкции художника Карла Карловича Лопяло.

Новых храм был окружён преимущественно одноэтажными строениями, и поэтому ничто не препятствовало распространению колокольного звона. Зарудный специально сделал восьмерик с часами деревянным — он являлся резонатором. Камень неизбежно приглушал бы звук, а дерево — усиливало. Москвичи были поражены новой колокольней. Народная молва нарекла Меншикову башню сестрой Ивана Великого, а прежнего московского гиганта — Сухареву башню (64 метра) — его невестой.

Зубов А.Ф. Торжественное вступление русских войск в Москву после Полтавской победы 21 декабря 1709 года. Первый вариант гравюры. Меншикова башня видна на заднем плане слева, между левым краем и колокольней Ивана Великого.

Есть версия, правда, не слишком убедительная, что Меншиков затеял строительство башни не по своей воле, а по приказу Петра Первого. Царя, уехавшего создавать город на Неве, волновала судьба Немецкой слободы, которой ещё не так давно угрожали стрельцы. В конце XVII века был спешно достроен Лефортовский дворец, в котором одно время квартировался Лефортовский полк. Но требовалась надежная связь Слободы с Кремлем не только гонцами. Скорее всего, Меншикову башню построили, чтобы принимать сигналы тревоги из Немецкой слободы и передавать их в Кремль или в полк Лаврентия Панкратьевича Сухарева, располагавшийся у только что отстроенной Сухаревой башни.

В 1710 году Меншикова назначили губернатором Санкт-Петербурга. Он уехал из Москвы и забрал с собой почти всю строительную артель. Работы над церковью Архангела Гавриила так и не довели до конца. Напрасно Зарудный писал своему заказчику письма, в которых предупреждал о протекающей кровле, о том, что куранты уже остановились, иконостас стоит недоделанным, а деревянные части церкви гниют и могут вот-вот упасть.

13 июня 1723 года священник Василий Андреев после вечерней службы упал замертво на паперти. На следующий день во время отпевания над церковью сгустились тучи, загремел гром, и молния ударила прямо в крест. Конечно же, деревянные конструкции загорелись. Пожар тушили около двух часов, но башня была слишком высокой. До неё просто никто не мог добраться. Обрушился 30-метровый шпиль и верхний деревянный ярус башни, а часовой механизм с 50 колоколами упал, проломил своды, уничтожив внутреннее убранство храма и зашибив немало народу.

В Реляции, входящей в состав сборника под названием "Книга о разных духовных и мирских вещах", записано:

"1723. Сего настоящаго иуня в 14 день в Москве, на Чистом Пруде, при дворе Его светлости князя Меншикова преславная церковь св. архангела Гавриила, Его княжою богатою рукою построеная чрез многая лета, и архитектурным с прочими высокими художествы во удивление многим иностранным украшенная, в малы часы нечаянно обнажилася своего украшения и доброты, а имянно сице: во 2 часе по полудни наступила великая туча с зелным вихром и испустила из себя со страшным громом перун (или просто рещи стрелку), который утрафил в самое яблоко верхнее (на чем стоял образ архангела), от чего оное яблоко, запалено, горело по малу, не мал час тихо. Потом огнь оный начал внутри на низ опускатися к часовому кругу или месту, а понеже за высотою и неудобством места народу отнимати было не можно, объемши же той пламень кантору и все место часовое, розлился по всему спицеру и опустил колокола великия и с часовым валом на первые своды, которые от тягости проломясь опустились со всею матернею на другие, ноте и наипаче от сугубыя ваги и от огня не могли устоять, внезапно с великим громом на самый исподь провалились. И подавили всех в той час прилучившихся в церкви не малое число народа, паче ж военных людей ко отниманию от огня утвари церковной учрежденных; а при том сводов и всего, что сверху на низ обвалилось, пламень, не имея себе в церкви пространства, со зелною яростию в двери и в окна нечаянно изскочив, опалил немало около церкви в ограде стоящих. И тако сие толь прекрасное и многоиждивное здание, со упованием долголетняго пребывания построеное, изволением вышняго в малы часы вся красоты лишилось со жалостным видением на оное зрящих".

Ту самую икону Пресвятой Богородицы, ради которой и затевалось строительство новой церкви, удалось спасти. Но она пропала в 1727 году, когда Меншикова отправили в ссылку. Церковь Архангела Гавриила после пожара почти полвека оставалась в изуродованном виде. Рассказывали, что в ней служили самую короткую пасхальную службу в Москве: протопить высоченное помещение было невозможно, а выстоять полное богослужение по весеннему холоду не отваживался никто, ни священники, ни миряне.

А полвека спустя так получилось, что вокруг церкви Архангела Гавриила поселилось и обитало очень много масонов. Неподалёку, в Петроверигском переулке, находился дом известного масона И. В. Лопухина, где была оборудована подпольная типография, печатавшая исключительно масонские книги. Совсем рядом книгоиздателем и масоном Н. И. Новиковым был куплен дом для созданного им «Дружеского ученого общества»; в этом доме было устроено своеобразное масонское общежитие. Здесь одновременно жили видные масоны из окружения Новикова: профессор Московского университета И.Г. Шварц, правитель канцелярии московского генерал-губернатора С. И. Гамалея, А. М. Кутузов, а также молодой литератор из провинции Н. И. Карамзин. Масоном был именитый богач генерал-поручик П. И. Юшков, для которого архитектор В. И. Баженов построил на Мясницкой громадный дом.

И вот на средства известного московского масона Гавриила Измайлова в 1773 — 1779 годах церковь была восстановлена. Вместо верхнего яруса со шпилем сделали новый купол в стиле барокко, увенчанный главкой в форме золотой еловой шишки. Скульптуры по углам нижнего восьмерика заменили декоративными белокаменными вазами. Окна сводов замостили кирпичом, из-за чего стало невозможным подвесить там колокола. Стены храма украсили масонскими символами и надписями, которые просуществовали там вплоть до 1861 года.

Обратите внимание на декор заднего фасада и на витые колонны!

А теперь ещё раз сравните с тем, что было при Меншикове:

В 1941 году башня была повреждена немецкой авиацией. Но в 1949 году церковь отреставрировали, восстановив главы из подлинных сохранившихся деталей. И теперь этот храм, пусть даже и с укороченной колокольней, остаётся одним из ярчайших и запоминающихся исторических зданий в центре Москвы.

Экзотический генеральский чин

В "Воинском уставе", утверждённом Петром I 30 марта 1716 года, упоминается большое количество генеральских чинов, от генералиссимуса до штаб-генерал-профоса. Среди них есть и генерал-гевальдигермейстер, и генерал-вагенмейстер, и генерал-фельдцейхмейстер, и генерал-квартирмейстер.

Но недавно мне встретилось генеральское звание, которого нет в Уставе 1716 года. Это генерал-рекетмейстер. Как ни странно, этот важный генерал не занимался рэкетом во вверенных ему частях и соединениях, а всего-навсего принимал или не принимал челобитные от подданных государя, и решал, кому об этих прошениях докладывать.

В XVI — XVII веках на Руси существовал Челобитный приказ, но 9 февраля 1685 года его упразднили, передав его функции Владимирскому судному приказу. Владимирский судный приказ Пётр I ликвидировал 3 ноября 1699 года, так что с 1700 года челобитные принимал Московский судный приказ. Но, поскольку в 1714 году судный приказ присоединили к Юстиц-коллегии, приём челобитных поручили сенатскому секретарю. Сенатский секретарь с этой новой обязанностью не справлялся, так что пришлось Петру 13 мая 1720 года определить для приема челобитных "особого человека, персону знатную, а с ним быть секретарю Ивану Молчанову". Первую "знатную персону" назначили только в феврале 1722 года. Эта должность досталась полковнику Василию Кондратьевичу Павлову, который с тех пор стал именоваться "рекетмейстером" или "генералом-рекетмейстером" (от французского слова requête — жалоба, прошение).

Павлов в марте 1722 года начал набирать людей. В его рекетмейстерской конторе числились по штату: секретарь, три канцеляриста, три подканцеляриста и три копииста. Им полагалось "приходить в канцелярию повседневно по полуночи в пять часов, а пополудни три часа и чтобы они подьячие не гуляли, а делали бы дела".

С дисциплиной в конторе дела обстояли не очень хорошо, так что 2 декабря 1724 года Павлову пришлось выпустить приказ:

"Вижу я завсегда, что канцелярские служители в канцелярию приходят после меня, о чём им подтверждено приказом с подписанием, чего не слушают; того ради подтвердить сим приказом, чтобы приходили в канцелярию как по утру, так и по полудни и дела делали бы неленостно, а других слов между собою об других делах ничего не говорили б. А делали б все дела, чего смотрить секретарю. А буде кто поутру придёт позже генерала рекетмейстера, таких дневальному записывать, кто в котором часу пришёл; чтобы можно было у всякого по регламенту вычесть из жалованья; а дневальным под таким штрафом завсегда дневать и ночевать неотлучно, и о том дневальному повседневно подавать генералу рекетмейтеру рапорт".

О тех челобитных, которые заслуживали рассмотрения, Павлов докладывал в Правительствующем сенате. Обычно это происходило по средам. Между генерал-рекетмейстером и генерал-прокурором очень быстро возникла вражда. Павел Иванович Ягужинский порой пытался не дать хода челобитным, о которых докладывал Василий Кондратьевич Павлов. А уж на просьбы Павлова о расширении штата его конторы сенаторы всегда отвечали отказом.

Когда в 1724 году заседания Правительствующего сената проходили в Москве, Павлов очень долго не мог добиться, чтобы его конторе выделили там помещение. Сотрудники рекетмейстерской конторы выехали из Санкт-Петербурга 23 февраля 1724 года, а помещение в Москве, в котором можно было заниматься текущими делами, для них выделили только 15 апреля. Да и то помещение находилось далеко от села Покровского, где разместился сенат, так что Павлов ещё долго жаловался на то, что ему приходилось постоянно находиться в разъездах.

В инструкции, которую Павлов получил после назначения рекетмейстером, особо отмечалось, что нужно обращать внимание на челобитные о том, что кто-то чинит препятствие "в сыскивании руд". В архивах сохранилось дело крестьянина Алатырского уезда Никитина, которого в селе Тихомирове приказный человек Фролов, узнав о его намерении объявить о найденной им руде, бил смертным боем и грозился убить детей Никитина. Никитин бежал из села и обратился в Берг-коллегию, где ему дали указ о розыске в городе Алатырь. Но крестьянин слишком много претерпел, поэтому побоялся, что и с этим указом будет бит.

Тогда его дело перешло в рекетмейстерскую контору. Стараниями Василия Кондратьевича Павлова крестьянин-рудознатец получил 3 рубля, "дабы впредь таким доносителям о оных рудах охотно было доносить", а позднее Никитину выдали прогонные деньги, подводу и солдата в сопровождающие, чтобы он выкопал руду и привёз образцы для пробы в Берг-коллегию.

Основную массу челобитных составляли жалобы на взятки, обиды и разорение от должностных лиц, тяжбы о правах на земли и недвижимость, споры о недоимках и льготах по уплате налогов, а также сообщения о хищениях из казны или о краже народных средств. Но имелось немало прошений о беглых крестьянах, не указавших при поселении в Санкт-Петербурге или Ингерманландии своих прежних владельцев.

Некоторые челобитные рассматривались очень долго. Так, например, прошение армянина Меркула Кашпирева, попавшего под стражу, скорее всего, из-за каких-то коммерческих проблем, было внесено в сенат 12 июня 1723 года, но тогда сенаторы отказались его заслушивать. 12 сентября Павлов вновь вернулся с этой челобитной, добавив к ней и другие документы, относящиеся к делу. А на следующий день генерал-рекетмейстер предложил проект сенатского приговора. Уважаемым сенаторам оставалось лишь утвердить его, но они отказались это сделать. Тогда Павлов заявил, что обратится к императору.

Всё это время Меркул Кашпирев содержался под стражей. 10 декабря 1723 года рекетмейстер попробовал испросить у сената, чтобы этого армянина отпустили под поручительство, но сенаторы отказались утвердить это. 23 декабря уже сами сенаторы предложили Павлову передать дело Кашпирева в магистрат, где оно оказалось бы похоронено среди множества других бумаг, но генерал-рекетмейстер не захотел это делать.

На доклад к императору Павлов сумел попасть лишь 5 января 1725 года. Пётр I взял паузу, чтобы разобраться во всех хитросплетениях данного дела. 27 января государь повелел освободить Кашпирева под чьё-либо поручительство. 1 марта 1725 года сенат утвердил решение уже покойного императора, а все материалы по этому делу приказал передать в магистрат. Таким образом, рассмотрение челобитной Кашпирева длилось более полутора лет.

Когда челобитные напрямую касались кого-то из сенаторов или их родственников, генерала-рекетмейстера без лишних слов отсылали прочь. Правда, у того оставалась возможность обратиться напрямую к императору, но злоупотреблять этой возможностью было опасно, ведь Пётр специально создавал должность генерала-рекетмейстера для того, чтобы отвести от себя поток жалоб на многочисленные злоупотребления в государстве.

Порой сенаторы явно издевались над Павловым. Так, в его служебных записках от 17 декабря 1724 года имеется такая:

"В 9-м часу по полуночи приходил к рекетмейстерским делам из сената драгун и повещал, чтоб генерал-рекетмейтер с делами был в сенате; и как генерал-рекетмейстер с делами в сенат прибыл; и в сенате до того было сенаторов только два человека, Фёдор Матвеевич, да князь Никита Иванович; но и те выехали до прибытия его генерала-рекетмейстера для того, что Пётр Андреевич и князь Григорий Михайлович были в Синоде."

Неудивительно, что после смерти Петра I Павлова быстро сместили с этой должности. Его заменил Степан Андреевич Колычёв. А когда одного из следующих генерал-рекетмейстеров, Матвея Фёдоровича Воейкова, назначили обер-прокуроров Сената, рекетмейстерскую контору упразднили, а должность рекетмейстера ликвидировали. Но уже с началом царствования Анны Иоанновны пришлось всё вернуть, и до начала XIX века генерал-рекетмейстеры продолжали заниматься челобитными. И лишь Александр I решился создать в 1810 году более эффективную и совершенную Комиссию по принятию прошений.

Слуга царю, отец солдатам

Михаил Михайлович Голицын лишился отца в неполные двенадцать лет. Но старший брат Дмитрий, комнатный стольник юного царя Петра Алексеевича, пристроил Михаила барабанщиком в Потешные войска. Служба в Семёновском полку проходила у родовитого недоросля успешно: в 1694 году его произвели в прапорщики, в 1695-м — в поручики. Михаил прекрасно проявил себя в Азовских походах 1695—1696 годов и получил за боевые отличия звание капитана.

Портрет генерал-фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына. Неизвестный художник. XVIII век.

Осенью 1702 года русская армия осаждала шведскую крепость Нотебург. В ночь на 11 октября начался штурм. Охотники из Семёновского полка в темноте попытались пробиться к пролому в крепостной стене, но шведы отбили их атаку. Тогда на помощь своим однополчанам бросилься отряд под командой подполковника Михаила Голицына. Рукопашная схватка была ожесточённой, шведы оказали очень сильное и хорошо организованное сопротивление.

В ходе боя наступил момент, когда несколько солдат бросились бежать к реке. Тогда подполковник Голицын, чтобы предотвратить даже саму возможность отступления, приказал все свободные лодки оттолкнуть от берега. Пётр, наблюдавший за боевыми действиями издалека, засомневался в успехе штурма и послал гонца с приказанием отступить. Но Голицын ответил так: "Скажи Государю, что теперь я принадлежу не Петру, а Богу".

После 13 часов непрерывных русских атак шведский комендант Нотебурга велел ударить в барабаны — тем самым он подал своим солдатам сигнал сдаваться. Князя Голицына за взятие этой крепости произвели в полковники.

В сентябре 1708 года генерал-майор Михаил Михайлович Голицын нанёс поражение шведскому отряду генерала К. Г. Рооса при селе Добром, за что был награждён орденом Святого апостола Андрея Первозванного. А уже через месяц он командовал центром русской армии в сражении у деревни Лесной. Пётр, бывший свидетелем удачных действий Голицына, наградил его званием генерал-поручика и предоставил ему право просить всё, чего только он пожелает.

"Прости Репнина", — сказал Голицын, считавший, что князь Аникита Иванович Репнин, лишённый царем генеральского звания за неудачу в Головчинском сражении, достоин вернуться к этому чину. Царь, зная о неприязненных отношениях между Репниным и Голицыным, был удивлён этой просьбой, но Михаил Михайлович пояснил: "Что значит вражда личная между нами, когда отечество и ты, государь, нуждаетесь полезными людьми?"

Аникита Иванович был прощён. С тех пор генералы Репнин и Голицын помирились.

Шесть с половиной лет спустя за победу в битве при Лапполе Пётр I произвёл Михаила Михайловича Голицына в звание генерал-аншефа и подарил десять тысяч рублей. Получив по весне деньги, князь Голицын всю сумму потратил на новые сапоги для своих солдат.

Портрет генерал-фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына. Неизвестный художник. Начало XVIII века.

27 июля 1720 года генерал-аншеф Голицын сумел разбить шведов и в морском сражении возле острова Гренгам. Множество галер и лодок под командованием Михаила Михайловича смогли захватить четыре шведских фрегата, а 56-пушечный линкор "Померания" обратили в бегство. Эта победа показала Великобритании, посылавшей осенью 1719 года в Балтийское море эскадру адмирала Джона Норриса, что с русскими галерами лучше не связываться. Без английской поддержки шведы вскоре были вынуждены начать переговоры, окончившиеся подписанием Ништадтского мирного договора.

Мессершмидт в Сибири

Все, кто интересовался историей Второй мировой войны, знают фамилию Мессершмитт. Фирма сына виноторговца Вильгельма Мессершмитта выпустила десятки тысяч боевых самолётов, которые несли смерть и разрушения по всей Европе.

Но эта же фамилия в другом варианте её написания так же связана с человеком, который принёс России много пользы и отдал ей значительную часть своей сознательной жизни. И пусть его работы не были закончены и никогда не дождались публикации во всей полноте, деятельность этого человека заслуживает, чтобы написать о ней несколько десятков строк. Но начнём издалека.

Высокородный Карл Леопольд был большим поклонником шведского короля Карла XII. Он участвовал в военных походах своего кумира, подражал ему в одежде, жестикуляции и манере речи. За это его считали чудаком, а принц Евгений Савойский даже называл его "обезьяной Карла XII".

Но 31 июля 1713 года умер старший брат Карла Леопольда, Фридрих Вильгельм, и "чудаку" досталось герцогство Мекленбург-Шверинское. Оно граничило со шведскими владениями в Северной Европе, так что новому герцогу пришлось отказаться от прежних пристрастий и искать союза с русским царём, чья армия в союзе с Данией и Саксонией хорошо потрепала шведов в Померании и соседних землях. К тому же Карл Леопольд не смог найти общего языка с крупнейшими своими вассалами и представителями городов.

Герцог Мекленбург-Шверинский хотел, чтобы русская армия помогала ему сохранять власть над герцогством, а Пётр I предполагал использовать портовые города Мекленбурга как стоянку для русского флота, который бы охранял от шведов торговые пути. Близость государственных интересов решили скрепить брачным союзом. Сначала Карл Леопольд посватался к Анне Иоанновне, вдовствующей герцогине Курляндской, но, вероятно, из опасений, что он будет претендовать на земли своей супруги, царь Пётр вскоре назначил ему невестой Екатерину Иоанновну.

Ради этого взаимовыгодного брака 27 января 1716 года Пётр I выехал из Петербурга и направился в Данциг. По пути он встречался с союзниками по антишведской коалиции. 8 апреля 1716 года в Данциге отпраздновали свадьбу Карла Леопольда и Екатерины Иоанновны.

Данциг в 1628 году.

В Данциге на русского царя произвёл хорошее впечатление кабинет естественной истории, созданный врачом Кристофом Готвальдом в конце XVII века и расширенный его сыном, Иоганном Кристофом Готвальдом. После смерти последнего этим собранием заведовал профессор Иоганн Филипп Брейн. Пётр, который мечтал о создании музея при Академии наук, способного соперничать с лучшими европейскими, купил самые интересные ему предметы из кабинета за 1000 рублей и попросил Брейна порекомендовать ему ученого, который мог бы заниматься сохранением и преумножением этой коллекции в России. Брейн посоветовал своего приятеля, врача Даниэля Готлиба Мессершмидта.

Мессершмидт был сыном старшего инспектора данцигских складов. Отучившись два года в Йенском университете и потом несколько лет в университете Галле, Даниэль Готлиб в мае 1713 года получил степень доктора медицины и открыл врачебную практику в родном городе. Круг интересов Мессершмидта не ограничивался медициной, поэтому он согласился поступить на русскую службу, чтобы заниматься музеем.

Данциг приблизительно в 1700 году.

Прибыв 9 апреля 1718 года в Санкт-Петербург, немецкий врач узнал, что всё обстоит немножко не так, как ему обещали. Коллекция Готвальдов попала в Кунсткамеру, которой заведывал лейб-медик царя и архиятр Роберт Карлович Арескин. Арескин предполагал, что Мессершмидт возьмёт на себя труды по разбору и описанию библиотеки и коллекций Кунсткамеры. Но когда Роберт Карлович занедужил и отправился на железные воды в Оленец, где вскоре и скончался, его обязанности поручили бывшему лейб-медику царевны Натальи Алексеевны Лаврентию Лаврентьевичу Блюментросту, который выбрал себе другого помощника, собственного брата, Ивана Лаврентьевича.

Пётр I в это время был занят делом царевича Алексея и переговорами с Карлом XII. Так что встретиться с ним получилось у Мессершмидта только в ноябре 1718 года. После часовой беседы с Даниэлем Готлибом российский монарх решил отправить немецкого врача исследовать Сибирь. По пути Мессершмидт должен был проводить изыскания на стыке географии, натуральной истории, медицины, ботаники, эпидемиологии, краеведения, археологии и этнографии. Кроме того, ему вменялось описывать "вообще всё достопримечательное", но особенно собирать потребное для аптекарского дела: травы, цветы, коренья, семена и прочее, годное в лекарственные составы.

За труды ему обещали платить 500 рублей серебром в год. Но и расходы предстояли очень большие. К тому же Даниэль Готлиб не знал русского языка, но это его не пугало.

Подготовка экспедиции заняла три месяца. 1 марта 1719 года Мессершмидт погрузил свои вещи и книги на шесть подвод и выехал из Петербурга в Москву. Его сопровождали двое слуг и два солдата-денщика. В Москве Даниэль Готлиб попытался получить ещё несколько подвод для имущества экспедиции и дополнительную охрану от Московской канцелярии Сибирской губернии. Но комиссар А. Юсупов отказался ему помогать. Пришлось немцу ждать оказию, посольство в Китай. Только 16 июня 1719 года назначили посла, Льва Васильевича Измайлова, который должен был заключить торговый договор с богдыханом Канси. Потом новый посол сам готовился в отъезду. Лишь 5 сентября 1719 года Мессершмидт смог выехать из Москвы вместе с подводами Измайлова.

Путь их пролегал через Коломну, потом по Оке до Нижнего Новгорода, по Волге до Казани, оттуда на санях через Хлынов, Соликамск, Туринск, Тюмень в Тобольск. Мессершмидт предложил своему непосредственному начальнику Блюментросту, чтобы его изыскания делались на всём пути русского посольства в Китай, но заведующий Императорской библиотекой и Кунсткамерой запретил это, указав, что нанимали Даниэля Готлиба для исследования Сибири.

Так что здесь пути Мессершмидта и Измайлова разошлись. В Тобольске немец пробыл с 24 декабря 1719 года по 1 марта 1721 года, совершая оттуда выезды в близлежащие населённые пункты для изучения флоры, фауны и местных архивов. Уже 25 июня 1720 года он отправил в столицу подробный отчёт об увиденном, а на следующий день предпринял поход по рекам Тоболу, Исети, Нейве, Туре и Пышме на струге-шестерике, потом на лошадях, вернувшись в Тобольск только в декабре.

Тобольск. Гравюра В. Соколова с рисунка И. Х. Беркана. 1730 — 1740-е годы.

В этом же городе содержались пленные шведские офицеры. Двое из них, Филипп Иоганн фон Страленберг, известный тогда под именем Ивана Филипповича Табберта, и Даниил Каппель захотели присоединиться к экспедиции. Мессершмидт обратился к тобольской администрации с ходатайством, и 27 февраля 1721 года сибирский губернатор Алексей Михайлович Черкасский разрешил "швецких арестантов обер-офицера Ивана Филиппова Табберта и ундер-офицера Даниила Каппеля" отпустить вместе с Мессершмидтом в экспедицию. Помимо них в её состав входили рисовальщик Карл Густав Шульман, слуга и переводчик Петер Кратц, повар Андрей Геслер, два русских солдата-денщика и 14-летний русский мальчик Иван Путинцев, купленный немецким учёным в Ялуторовской слободе за 12 рублей.

Стоит отметить, что Мессершмидту постоянно приходилось решать административные проблемы. Так, в конце 1720 года ему пришлось писать жалобу в Правительствующий сенат на то, что местные власти не оказывают ему никакой поддержки. В жалобе имелись такие слова: "куда в ведомство ни поедешь, в требованиях его командующие чинят остановку, а в споможения никакого себе не имеет". Даже простейшая просьба отправить в Санкт-Петербург сундучок с диковинами, собранными за первый год экспедиции, не выполнялась несколько месяцев, хотя Мессершмидт просил не кого-нибудь, а самого вице-губернатора.

Служилые люди, отправленные с немцем в Сибирь, получали лишь 11 алтын в месяц. Но даже такое крошечное жалованье Мессершмидту приходилось постоянно выпрашивать у властей. Так, в январе 1720 года он добивался того, чтобы троим драгунам, охранявшим экспедицию, наконец-то заплатили за 1719 год. Сохранилось его ходатайство в Иркутскую воеводскую контору с аналогичной просьбой от января 1724 года.

По пути Мессершмидт вёл журнал. Первая запись в нём датирована ноябрём 1718 года. Писал большинство записей кто-то из помощников Даниэля Готлиба на русском языке чётким разборчивым почерком. Помимо дат и географических названий на первых 160 страницах проставлялись ещё и номера записей. Лишь на последних 42 страницах нумерация пропала. Последние записи от декабря 1727 года делал сам Мессешмидт на немецком языке.

Этот журнал в кожаном переплёте форматом 33 на 21 см хранится в Санкт-Петербургском филиале Архива Российской академии наук.

1 марта 1721 года экспедиция выехала из Тобольска и направилась по берегу Иртыша через Барабинскую степь. Передвигались по 9-10 часов в сутки, останавливаясь только для отдыха и кормёжки лошадей и для ночлега. 30 марта Мессершмидт и его подчинённые достигли Томска, где пробыли до конца июня, собирая материалы для коллекций по всем научным направлениям. Далее двигались вверх по реке Томь, зайдя в Кузнецк, потом вниз по реке Абакан до Абаканского острога, откуда ненадолго съездили в Саянский острог.

Маршрут экспедиции Мессершмидта в 1721 — 1722 годах.

В Абаканском остроге уже самому Даниэлю Готлибу пришлось выживать в условиях полного безденежья: ему задерживали жалованье за полгода. Приходилось питаться хлебом и сухарями, но экспедиции очень помогли местные жители: один абаканец подарил Мессершмидту 50 кренделей, а прачка принесла ему яйца, молоко и калачи. А ведь нужно ещё было как-то выкупать все диковины, встреченные по пути.

24 февраля 1722 года экспедиция достигла Красноярска. Оттуда направились к верховьям Абакана и Енисея и далее до деревни Большой Кемчуг. Там в мае 1722 года Мессершмидту пришлось расстаться с Таббертом и Каппелем: 30 августа 1721 года со Швецией был заключен Ништадтский мирный договор и всех шведских пленных, наконец-то, начали собирать для отправки на родину. Табберт и Каппель поехали в Тобольск, а Даниэль Готлиб с оставшимися помощниками — в Ачинск, из которого направились изучать Саянские горы.

Зимовали в Красноярске. Местный воевода Зубов был недавно снят за взятки и продажу должностей. Новый воевода, Д. К. Шетнёв, два месяца отказывался выдавать Мессершмидту жалованье за 1722 год. 27 декабря 1722 года на этот счёт пришло специальное распоряжение из столицы. Лишь после этого начальник экспедиции смог получить деньги, но с него было удержано по копейке с каждого рубля на содержание местного госпиталя.

Красноярск. Гравюра А. Я. Колпашникова с рисунка И. В. Люрсениуса. 1735 год.

В следующем году Даниэль Готлиб предпринял поход в Мангазею, город на реке Таз, через который в первой трети XVII века осуществлялась интенсивная торговля пушниной с английскими и голландскими купцами. Но российские государи опасались проникновения чужеземцев в Сибирь и в 1619/1620 году "Мангазейский морской ход" был запрещён под страхом смертной казни. А сам город во второй половине XVII века пришёл в запустение, был упразднён царским указом в 1672 году и окончательно оставлен в 1677 году.

Так могла выглядеть Мангазея. Рисунок сделали археологи, раскапывавшие этот город в 1969 году.

Мессершмидт посетил городище, оставшееся после Мангазеи, летом 1723 года. По пути он описал язык, обычаи и расовый тип енисейских остяков (хантов). После этого экспедиция прошла вверх по реке Нижняя Тунгуска, описала этнографические особенности тунгусов (эвенков), обнаружила месторождения разнообразных полезных ископаемых и через верховья реки Лены пришла в Иркутск 19 декабря 1723 года. Такой длительный маршрут и в наше время очень сложен. Представьте себе, каково было проходить там в XVIII веке!

В следующем году в конце февраля экпедиция переправилась по льду озера Байкал и прибыла в Селенгинск, где Мессершмидт смог пообщаться с Лоренцом Лангом, шведским инженером на русской службе. Ланг входил в состав посольства Л. В. Измайлова в Китай, а потом пробыл два года в Поднебесной в качестве торгового агента. Так что этот наблюдательный швед рассказал Даниэлю Готлибу много полезного о местности к востоку от Байкала.

Далее экспедиция направилась в Удинск, в конце июня прибыла в Читинский острог, а оттуда по рекам Ингода и Нерча добралась до Нерчинского острога. После этого Мессершмидт со своими людьми сплавились на плотах по реке Шилке, вошли в реку Аргунь и 18 июля 1724 года прибыли в Аргунск. Оттуда, с заходом в Нерчинский Завод, добрались до озера Далайнор. По реке Улдза добрались через местные озёра и водоразделы до реки Онон, а по ней проникли в Туранскую впадину, из которой выбрались по реке Тура в реку Ингода.

Маршрут экспедиции Мессершмидта отмечен на этой карте зелёной сплошной линией.

До Читинского острога экспедиция добралась только в следующем году. Именно там 21 января 1725 года Мессершмидт наблюдал сильное землетрясение. Он записал в своём дневнике:

"21 января в 7 часов вечера, при совершенно тихой погоде неожиданно началось довольно сильное землетрясение, которое потрясло весь острог. Я боялся, что мой дом, который был очень старый, развалится, так как балки трещали и всё, что висело на стенах комнаты, двигалось подобно часовому маятнику. Первые колебания земли продолжались около четверти часа, а в 7 часов 45 минут всё снова начало двигаться, но медленнее и не очень долго."

На следующий день Даниэль Готлиб обнаружил вокруг своего дома небольшие расщелины шириной с большой палец. Лёд на реках Чите и Ингоде вследствие землетрясения сильно потрескался, но никаких других следов не наблюдалось.

Было собрано уже так много разнообразных материалов для научных коллекций, что Мессершмидт решил отправляться в обратный путь. Тем более что Блюментрост прислал распоряжение о возвращении экспедиции. Дорога пролегла через Удинск, Иркутск, Енисейск, Маковский острог, далее вниз по Оби через Нарым, Сургут, Самаров-Ям в Тобольск.

В Тобольске известия о том, что какой-то немец везёт множество саней с сундуками, дали повод таможенникам подозревать, что это контрабандист с золотом или мехами. Как только Даниэль Готлиб остановился, его схватили и повезли к губернатору князю Михаилу Владимировичу Долгорукому, даже не дав переодеться. Долгоруков велел таможенникам немедленно осмотреть те сани, которые немец хочет взять с собой на квартиру, и, если там найдут товары, обложить их десятинной пошлиной. Инспектор задержал два тюка.

Через неделю в присутствии губернатора вскрыли все тюки и сундуки с коллекциями. При этом таможенники Мессершмидта обзывали вором и мошенником, а Долгоруков ругал его всячески. Никакой контрабанды, разумеется, не нашли, но чтобы продолжить свой путь, Даниэлю Готлибу пришлось уплатить пошлину и сделать ценный подарок (по сути — дать взятку) губернаторскому сыну. Лишь после этого от путешественника отстали. Но все тюки и сундуки экспедиции опечатали, а в столицу отправили донос о том, что Мессершмидт вёл себя непочтительно к начальству, слишком многие вещи назвал им своими личными, что таможенники посчитали очень подозрительным.

В марте 1726 года подводы экспедиции выехали из Тобольска. Их путь лежал через Тюмень, Туринск и Верхотурье в Соликамск. По пути Мессершмидт продолжал собирать материалы по этнографии и языку остяков на Оби и вогулов в Зауралье.

Дорога из Соликамска до Санкт-Петербурга заняла три с половиной месяца. Выехав 14 декабря 1726 года, участники экспедиции проследовали по Каме до устья Обвы, затем вверх по Обве к Чепце и вдоль Чепцы до Хлынова. Из Хлынова отправились 5 декабря 1727 года и через Нижний Новгород, Муром, Владимир, Москву добрались до Санкт-Петербурга империи 27 марта 1727 года. Даниэль Готлиб 1 марта 1719 года выезжал оттуда на шести подводах, а вернулся на четырнадцати, полностью груженных сундуками с коллекцией и личными вещами.

А далее началась чёрная полоса в жизни Мессершмидта. Уже на следующий день все сундуки с собранными материалами и все личные вещи немца были арестованы. Иван Лаврентьевич Блюментрост назначил специальную комиссию, которая должна была провести осмотр вещей и отобрать те, которые необходимы для Кунсткамеры. Попутно выяснилось, что на некоторых сундуках печати Тобольской таможни оказались повреждены. Это объяснялось плохим состоянием российских дорог (поклажа неоднократно падала с саней или с подвод на ухабах), но Блюментрост посчитал это доказательством злого умысла со стороны Мессершмидта. Так что "в награду" за тяжёлое семилетнее путешествие и научное подвижничество Даниэль Готлиб лишился части личных вещей, жалованья за три месяца 1727 года, а также его заставили 13 сентября 1728 года подписать обязательство не публиковать оставшиеся у него коллекции, рисунки и другие материалы без разрешения Медицинской канцелярии (которой руководил И. Л. Блюментрост) и Российской Академии наук и художеств (которой руководил Л. Л. Блюментрост).

17 марта 1728 года Даниэль Готлиб женился на немке из Санкт-Петербурга, Бригитте Элен Бёхлер. Ему показалось, что он видел её в ходе экспедиции в своих видениях. От российских властей в лице братьев Блюментростов Мессершмидт смог добиться только 200 рублей вознаграждения. Разочарованный, он решил вернуться в Данциг. 16 сентября 1729 года семья Мессершмидтов покинула Санкт-Петербург. Но неудачи продолжали преследовать Даниэля Готлиба. 27 октября 1729 года корабль, на котором Мессершмидты направлялись в Данциг, затонул. Всё то немногое, что исследователь смог вырвать из цепких лап Блюментростов, ушло на дно Балтийского моря. Через неделю вещи Мессершмидта удалось достать из-под воды, но они пришли почти в полную негодность. Так что на родину Даниэль Готлиб вернулся без записей, без каких-либо диковин, которые можно было бы показывать европейским учёным. Да и деньги подходили к концу.

Медицинская практика Мессершмидта ещё в 1718 году перешла к другому врачу. Данцигское научное сообщество уже позабыло о Даниэле Готлибе, так что его рассказы о бескрайней Сибире и её чудесах никого не интересовали. К тому же путешественнику очень хотелось продолжить работу над своими коллекциями и записями. Невостребованность на родине привела к тому, что 20 сентября 1731 года Мессершмидт вернулся в Санкт-Петербург.

Но в столице Российской империи он тоже оказался никому не нужен. Тот же Лаврентий Блюментрост, президент Академии наук, был не в фаворе у императрицы Анны Иоанновны и даже при желании ничем помочь не смог бы. А секретарь Академии, Иван Данилович Шумахер, отличался деспотичным и высокомерным нравом. Так что вскоре Даниэль Готлиб оказался практически без средств к существованию, его покинули жена и дочь. Возможно, если бы Мессершмидт обратился за помощью к какой-либо высокопоставленной особе, он бы получил покровительство. Но немец отличался неуживчивостью, независимостью и нежеланием кому-либо угождать. Его знания и умения почти никого не интересовали. Лишь первенствующий член Синода Православной Российской церкви и архиепископ Великого Новгорода и Великих Лук Феофан оказывал путешественнику хоть каку-то поддержку. 25 марта 1735 года Даниэль Готлиб скончался, не дожив полгода до пятидесяти лет.

К сожалению, большая часть коллекций Мессершмидта погибла во время пожара в Кунсткамере 5 декабря 1747 года. Но большинство рукописей Даниэля Голлиба сохранились до нашего времени. Его карты и географические описания использовались при проведении академических экспедиций XVIII века. К ним обращались даже в XIX веке. А этнографические и лингвистические записи Мессершмидта не потеряли своей актуальности и в наше время, поскольку являются источниками ценнейших сведений.

В сквере у речного вокзала в Ханты-Мансийске в 2010 году поставили памятник Великим Сибирским экспедициям XVIII века. По четырём сторонам от белоснежной колонны, увенчанной бронзовым ангелом с лавровым венцом, стоят четыре бронзовых изваяния. Они изображают Витуса Беринга, Дмитрия Овцына, Герарда Фридриха Миллера и Даниэля Готлиба Мессершмидта.

Мессершмидт получился у скульптора гордым, но печальным. Примерно таким он был и в своей жизни. Осталось свидетельство современников о том, что он был "человек мягкий, но сумрачный и малообщительный, который считал унижением добиваться заслуженного вознаграждения". Но его трудолюбие, добросовестность и преданность науке оказались должным образом оценены лишь после его смерти.

Критический момент в истории Санкт-Петербурга

После смерти Екатерины I императором и самодержцем всероссийским стал Пётр Алексеевич, внук Петра I. На момент вступления на престол Петру II было лишь одиннадцать полных лет, так что государством реально правили другие.

Портреты Петра II на монетах, которые чеканились в годы его царствования.

Сначала фактическим правителем империи оставался Александр Данилович Меншиков, пришедший к власти в результате дворцового переворота в январе 1725 года. Но уже в сентябре 1727 года его сместила партия старомосковского боярства во главе с Долгорукими и Голицыными. В Верховном тайном совете, решавшем важнейние вопросы государственного управления, всем верховодили Дмитрий Михайлович Голицын, Алексей Григорьевич Долгоруков и Василий Лукич Долгоруков. Для упрочения собственного положения они обручили императора Петра II с Екатериной Алексеевной Долгорукой, дочерью Алексея Григорьевича.

Отправив в ссылку Меншикова, Долгорукие и Голицыны решили вернуть столицу в Москву. Как утверждал историк Николай Иванович Костомаров, Дмитрий Михайлович Голицын однажды произнёс такую фразу:

"Петербург — это часть тела, заражённая антоновым огнем; если её впору не отнять, то пропадёт всё тело."

В начале 1728 года император, двор и гвардия выехали из Санкт-Петербурга в Москву. Формальным поводом для этой поездки была церемония венчания на царство, которая состоялась 25 февраля 1728 года. В течение восьми дней в Москве отмечали это событие: с утра до вечера звучал колокольный звон, в тёмное время суток устраивались фейерверки. За пределами Кремля даже установили фонтаны, содержимым которых была не вода, а вино и водка. А вскоре после коронации выяснилось, что возвращаться в Санкт-Петербург император не собирается. Под влиянием Долгоруких и Голицыных он вернул столицу государства в Москву. Через некоторое время в Первопрестольную перебрались многие государственные учреждения вместе со своими чиновниками.

Как писал историк Сергей Михайлович Соловьёв, "Москва была место нагретое, центральное, окруженное их имениями, расположенными в разных направлениях, и откуда так легко было доставлять все нужное для содержания барского дома и огромной прислуги". Против возвращения в Москву выступал только вице-канцлер Андрей Иванович Остерман, но он не имел особенного влияния на императора. К тому же Пётр II имел особенную страсть к охоте. А в Москве для этого было гораздо больше возможностей, нежели в Северной столице. По подсчётам историков, юный император провёл на охоте восемь из двадцати трёх месяцев после коронации.

Валентин Александрович Серов. Пётр II и цесаревна Елизавета на псовой охоте. 1900 год.

Жизнь Санкт-Петербурга замерла, началось бегство из города дворян, купцов и мастеровых. Все строительные работы были остановлены, сотни недостроенных домов постепенно превращались в руины. Здание Двенадцати коллегий на Васильевском острове было брошено неоконченным. В аналогичном состоянии находился и Петропавловский собор.

Алексей Фёдорович Зубов. Вид Санкт-Петербурга. Первая половина XVIII века.

В период с 1727 по 1730 годы не было заложено ни одного нового корабля для Балтийского флота. В апреле 1728 года император на заседании Верховного тайного совета приказал, чтобы из всего флота выходили в море только четыре фрегата и два флейта, а ещё пять фрегатов были готовы к крейсированию. Остальные корабли должны были оставаться в портах для "сбережения казны". Редкие и нерегулярные выплаты жалования приводили к оттоку офицеров, что вызывало падение дисциплины среди солдат и матросов. Когда же вице-канцлер Андрей Иванович Остерман предупредил Петра II, что при такой политике можно и вовсе лишиться флота, то юный император якобы (по словам историка Сергея Михайловича Соловьёва) ответил так:

"Когда нужда потребует употребить корабли, то я пойду в море; но я не намерен гулять по нём, как дедушка".

Но народ в основной своей массе был доволен возвращением столицы в Москву и уменьшением государственных амбиций и расходов. Так что если бы Пётр II не простудился 6 января 1730 года и не умер в ночь с 18 на 19 января 1730 года, то, возможно, Санкт-Петербург был бы сейчас не Северной столицей, а провинциальным центром на севере России, типа Петрозаводска или Великого Новгорода. И мы бы не восхищались его "строгим стройным видом", а Евгений Онегин, возможно, родился бы на берегах Западной Двины, а не Невы...

Но случилось так, как случилось. И уже в мае 1730 года Анна Иоанновна объявила о решении вернуть столицу в Санкт-Петербург. Подготовкой города к возвращению императрицы и её двора занимался архитектор Доменико Трезини. А сам переезд состоялся в январе 1732 года.

Провалы в истории Москвы

В декабре 1730 года (или в начале января 1731 года) императрица Анна Иоанновна возвращалась из села Измайлова вместе со всем своим двором. В древней подмосковной резиденции, расположенной на острове в центре Серебряно-Виноградного пруда, прошло детство будущей императрицы. В честь села Анна даже назвала новый гвардейский полк, сформированный в Москве в сентябре 1730 года. В начале своего правления императрица часто приезжала в Измайлово, решала там все важные государственные дела и принимала заграничных послов.

Алексей Фёдорович Зубов. Измайлово в годы правления императора Петра II.

И вот в самый разгар зимы Анне потребовалось выбраться в Москву. Голландский посол при русском дворе в депеше от 6 января 1731 года написал своему правительству, что когда императорский кортеж уже выбрался на большую дорогу, лошади в карете князя Голицына, почему-то оказавшейся впереди всех, остановились, и не было почти никакой возможности заставить их двигаться вперёд. Тогда кучер хлестнул лошадей очень сильно, и едва те сдвинулись с места, как земля быстро начала оседать и поглотила карету. Княгиня Голицына, увидев, что песок уходит вниз, догадалась из предосторожности спрыгнуть на землю, и достаточно своевременно, чтобы не быть увлечённой вместе с каретой, князем, кучером и форейтором в провал. Женщина хотела броситься в пропасть за мужем, но этому помешал один паж, удержавший её. Пешие лакеи императрицы только успели приблизиться, как увидели ещё в провале брёвна, отрывающиеся и падающие друг на друга вместе с огромными глыбами камней, нагроможденных по бокам.

Обычно указывают, что Михаил Михайлович Голицын скончался 10 декабря 1730 года. Если голландский посланник не ошибся с персоналиями, то получается, что выезд Анны Иоанновны из Измалова происходил именно в эту дату.

Иван Алексеевич Соколов. Портрет императрицы Анны Иоанновны. 1740 год.

Императрица крайне болезненно отнеслась к данному происшествию, ведь обычно возглавляла процессию именно её карета. Анна предположила, что яму выкопали заговорщики с целью покушения на высочайшую особу. Провели следствие, по результатам которого прокатилась волна арестов. Но мы все слышали высказывание "был бы человек, а статья всегда найдется". Арестовали и осудили тех, кого хотели арестовать и осудить. Вот только были ли они причастны к тому случаю?

Если посмотреть на карту карстовой опасности на территории Москвы в наше время, то можно убедиться, что усадьба Измайлово, Серебряно-Виноградный пруд, окружающий эту древнюю царскую резиденцию, и возможная дорога оттуда в сторону Кремля попадают в опасную зону.

Провал на дороге вполне мог иметь естественное происхождение.

В воскресном приложении к газете "Московские ведомости" в 1871 году сообщали, что служитель одного из соборов Московского Кремля за 37 лет работы насчитал девять провалов на Кремлёвском холме. Они приписывались обрушениям обветшалых сводов подвалов, сооружённых в ХV — XVI веков, и сильным сотрясениям от непрерывной езды тяжёлых экипажей. Понятно, что к перечисленным причинам провалов обязательно нужно добавить растворение водой карбонатных пород и вымывание частиц по полостям и естественным каналам.

Под проезжей дорогой между Благовещенским и Архангельским соборами находились два больших подземелья, оставшихся от стоявших когда-то на этом месте зданий приказов. В начале XVIII века в этих подземельях содержали колодников. Сами понимаете, какой жуткий смрад распространялся от них по Кремлю. В 1727 году глава расположенного неподалеку Казённого приказа пожаловался кремлёвскому коменданту, что "смрадный дух подвергает казну немалой опасности", ибо от него золотая и серебряная посуда Его Императорского Величества может почернеть. Колодников перевели в другое место, а подземелья засыпали.

А в 1894 году над обоими подземельями произошли провалы. Скорее всего, их спровоцировали водные потоки из остатков кремлёвских водопроводов XV—XVI века и XVII века. Второй кремлёвский водопровод был уничтожен пожаром 1737 года, но кое-где могли оставаться свинцовые водоводы. Через полвека, уже в советское время, остатки водоводов спровоцировали во дворе Сенатского дворца ещё один здоровенный провал. Туда во время физзарядки провалился красноармеец. Комендант Кремля Рудольф Августович Петерсон, предположив, что на этом месте находится старинный колодец, приказал лить туда воду. Её лили полдня, но она тут же уходила неведомо куда, а сам провал становился только глубже. Тогда огромную яму засыпали.

После того, как в Москве построили метрополитен и возвели множество очень больших и тяжёлых зданий, провалы стали обычным явлением. Но можно привести пример ЧП, связанного с одним конкретным местом.

25 декабря 1967 года примерно в 21 час 30 минут рухнул пятиэтажный дом №77 по улице Осипенко, похоронив под развалинами 147 человек. Чудом уцелевшая жительница дома рассказывала корреспонденту, который брал у неё интевью по горячим следам:

"Я сидела за столом, неожиданно он подпрыгнул, а сама я поднялась к потолку. Доски в полу выгнулись. Комод развернулся. Тут ещё раз тряхнуло... Посыпались стекла... На улице встретила мужчину — идёт, держится за голову. Сказал, что его выбросило вместе с кушеткой с пятого этажа. Некоторых жильцов отбросило очень далеко — до Краснохолмского моста".

Специальная комиссия, расследовавшая трагедию, пришла к выводу, что причиной катастрофы стал взрыв газа. Но известно, что на этом же самом месте без какой-либо причины в 1932 году взорвалась булочная, а в 1902 году провалился под землю доходный дом, причем оба этих строения газифицированы не были. Зато известно, что ещё в 1859 году недалеко от места катострофы был пруд, а чуть ниже проходила поперечная протока, соединявшая старицу с основным руслом реки Москвы. Через эту протоку был переброшен деревянный Модельный, или Новодельный, мост. Существовала протока до 1872 года, а потом её засыпали.

Фрагмент карты 1859 года с прудом на Садовнической улице и протокой чуть южнее.

Для чего младенцев запекали в печи?

В 1743 году лето в европейской части Российской империи выдалось засушливым. Даже в Санкт-Петербурге в мае было невероятно тепло. А уж в более южных губерниях люди просто изнывали от длительной жары.

3 июля в воскресенье Фёкла Андреевна, супруга секунд-майора Державина, возвращалась из Казани в своё имение Сокуры. Дорога в двадцать верст по такой духотище утомила женщину, и, выходя из кибитки, она упала прямо на большак. Фёкла Андреевна была в тягостях и у неё тут же начались схватки.

Кучер не растерялся, сразу отправив кого-то из ребятни за повитухой. Та прибежала вовремя. Первенец секунд-майора родился недоношенным, слабым и маленьким. Повитуха тут же распорядилась:

— Будем запекать!

На следующее утро в кухне растопили печь, обмытого и насухо вытертого младенца обмазали кислым ржаным тестом, оставив открытыми только нос и рот. Воду для теста брали не простую, а заговорённую, из трёх колодцев, принесённую на рассвете. Новорожденного привязали к хлебной лопате и отправили в печь в тот уголок, куда обычно сажали вымешенное тесто. При этом повитуха бормотала что-то себе под нос.

Ревущего младенца вытащили из печи, обтёрли ему рот и нос чистой мокрой тряпицей, после чего повторили обряд ещё два раза. После третьего запекания повитуха принюхалась к грудничку, прошептала ещё какой-то наговор и начала снимать с младенческого тела слегка запекшееся тесто.

Как ни странно, запекание помогло. Младенец, наречённый в честь Архангела Гавриила, выжил и через годы прославил своих родителей. Он дослужился до звания сенатора и должности министра. Его стихи стали гимном империи, а его оды вошли в историю отечественной литературы.

Но почему повитуха прибегла к такой странной процедуре?

Дело в том, что в некоторых губерниях Российской империи сохранялась вера в то, что если ребёнок появился на свет раньше времени, то это означает, что он "не дозрел" в материнском чреве. А раз так, то нужно довести его до "нужной кондиции" с тем, чтобы он не только выжил, но и обрёл необходимые жизненные силы. А где как не в печи это можно было сделать? Ведь печь у восточных славян была основой основ, и даже неким посредником между мирами живых и мёртвых. К примеру, когда умирал кто-то из членов семьи, дверь печи следовало держать открытой, чтобы душа умершего могла покинуть этот мир через дымоход. Возле печи клялись, заключали сделки. Неудивительно, что печь уподобляли матери-кормилице. Вот и перепекали/запекали в печах недоношенных младенцев.

Этот ритуал проводили в Поволжье, на Урале, северных, центральных и южных регионах России, в Сибири и некоторых областях Беларуси. Дореволюционные фольклористы и этнографы оставили детальные описание ритуала, который в разных губерниях проводился по-разному. Интересно отметить, что даже после Великой Октябрьской революции крестьяне прибегали к "перепеканию", чтобы оздоровить хилых или больных младенцев.

А воспоминания об этом причудливом древнем ритуале сохранились в русских народных сказках, правда, исказившись чуть ли не до инверсии. Помните злую Бабу-Ягу, которая сажала ребёнка на лопату и пыталась засунуть в печь?

Ах, картошка, картошка

Говорят, что в России вводить картофель в сельскохозяйственный оборот пытался ещё Пётр I. Находясь в 1697 году в Нидерландах, российский самодержец якобы заинтересовался этим растением, попробовал блюда из него и отослал в Москву мешок клубней, которые приказал разослать по всем губерниям для выращивания. Но дотошные исследователи утверждают, что никакого подтверждения этому не сохранилось в архивах. А если учитывать строгую регламентацию торговли в Нидерландах того времени, пристальное внимание к русской делегации и огромное количество документов, освещающих деятельность Великого посольства, то вероятность того, что покупка Петром мешка картошки и отправка его в Москву остались незмеченными и не были описаны в каких-либо бумагах, весьма невелика. Да и вообще считается, что в Нидерландах тогда картофель не выращивали.

Зато известно, что к царскому столу блюда из картошки начали подавать в годы правления Анны Иоанновны. Фаворит императрицы Эрнст Иоганн Бирон происходил из Курляндии, а тамошний герцог Якоб фон Кетлер завёз это растение в свою страну ещё в 1673 году. Картофель выращивали в герцогском саду при замке в Кулдиге, хотя особенного распространения в Курляндии он не получил.

При Анне Леопольдовне блюда из клубней тоже подавали к столу. Сохранились упоминания в отчётах дворцового ведомства:

"К банкету 23 июня 1741 г. отпущено тартуфеля по полфунта на человека"

"К обеду 12 августа 1741 г. отпущено тартуфеля по фунту".

Есть ещё сведения, что в 1741 году офицерам Семёновского полка к праздничному обеду было выделено "тартуфеля" по четверти фунта.

При Елизавете Петровне в 1758 году Санкт-Петербургская академия наук опубликовала статью "О разведении земляных яблоков", первую в России научную публикацию о возделывании картофеля. А в царствование Екатерины II в 1765 году Медицинская коллегия рекомендовала Сенату в числе мер по борьбе с голодом:

"Лучший способ к предотвращению бедствия состоит в тех земляных яблоках, кои в Англии называются потетес, а в иных местах земляными грушами, тортуфелями и картуфелями".

11 декабря 1765 года по высочайшему указу императрицы в Москву из Германии прибыли 57 бочонков картофеля. После этого, по велению Екатерины II, по всем губерниям были разосланы клубни картофеля и "Наставление о разведении земляных яблок потетес именуемых". Контроль за исполнением этого мероприятия осуществляли местные губернаторы. Но особого успеха это мероприятие не имело: несколько случаев отравления, когда крестьяне вместо того, чтобы есть клубни, использовали при готовке другие части этого растения, привели к тому, что картофель называли "чёртовыми яблоками" и использовать отказывались категорически.

А Екатерине II вскоре пришлось отвлечься на подавление Пугачёвского бунта и о картофеле она на долгое время забыла. Но стоит отметить, что при ней насильно выращивать картофель крестьян не заставляли.

Примерно в то же время этим растением заинтересовался Яков Ефимович Сиверс. Став в 1764 году новгородским губернатором, а позже и генерал-губернатором, этот отставной военный пытался улучшить положение дел на обширнейшей территории, доставшейся ему в управление. В числе прочего, он занимался и вопросами сельского хозяйства. Сиверс писал:

"Крестьяне новгородские охотно его <картофель> выращивают. Едят же либо сварив, как особое блюдо, либо примешивают ко щам, либо делают из него начинку для некоторого рода пирожных".

Но в южных губерниях империи к этому растению относились настороженно, а то и враждебно.

Ещё одним энтузиастом российского картофелеводства был Андрей Тимофеевич Болотов. Выйдя в 1762 году в отставку в чине капитана, этот помещик из Тульской губернии изучал теоретически все отрасли сельского хозяйства, а также смежные науки. Вскоре он начал записывать и собственные наблюдения и размышления. 26 августа 1770 года в очередном сборнике "Трудов Императорского Вольного экономического общества" была опубликована его статья "Примечания о картофеле, или земляных яблоках".

Вскоре Болотова назначили управляющим собственными волостями императрицы в Тульской губернии. На этой должности он провёл более 23-х лет. Рассказывают, что он рассылал мешки с картошкой по городам и сёлам своих волостей, там приказывал их рассыпать на площадях и выставлять вокруг караулы. А ближе к вечеру стражники раходились по трактирам, и тогда народ начинал воровать казённые клубни. Позднее в эти населённые пункты приезжал сам Болотов и рассказывал в публичных местах о чудесном растении. Якобы так он побуждал местных жителей к выращиванию картофеля.

Следующая попытка заставить российских крестьян выращивать картофель была предпринята при Николае I. 10 марта 1834 года Департамент уделов разослал предписание посеять картофель на казённых запашках. Это вызвало недовольство крестьян, покольку посадочного материала под это мероприятие не выделили, а местные власти, как это обычно бывало в России, истолковали казённую бумагу самым произвольным образом, вымогая взятки за освобождение от новой повинности. Закончилось всё волнениями во многих губерниях страны. Кое-где даже пришлось вызывать войска, чтобы их подавить.

В 1839 и в 1840 годах случился очень сильный неурожай зерна. Чтобы спасти население от голода, 8 августа 1840 года был издан Указ о посадке картофеля при волостных и сельских правлениях. В циркуляре от 28 августа 1840 года предписывалось отдавать для посева картофеля специальные участки в тех селениях, где была введена общественная запашка, а там, где её не было — отводить в каждой волости по одной десятине. Но этот Указ совпал по времени с реформой управления государственными крестьянами. В результате разумное по своей сути распоряжение обросло самыми фантастическими слухами. А узнав об этих слухах, государственные крестьяне собирали сходки и всем миром пытались сопротивляться. Зачастую решали посадок картофель не высаживать или даже разломать изгородь, окружающую засаженный участок, посаженный картофель выкопать и раскидать, а сам участок засеять зерновыми.

Понятное дело — по всей стране начались "картофельные бунты". Они прокатились по Владимирской, Пермской, Оренбургской, Саратовской, Тобольской, Вятской, Казанской губерниях. В большинстве случаев оказалось достаточно, чтобы какой-нибудь важный чиновник объяснял крестьянам, что от них требуется и тем самым развеивал все ложные слухи. Но в некоторых местах губернские власти не снизошли до объяснений, а сразу вызвали войска. И возмущённых крестьян попросту расстреливали.

Власти ввели денежные премии за выращивание картофеля по 15 и 25 рублей серебром с похвальными листами от министерства государственных имуществ. 30 ноября 1843 принудительные общественные посевы картофеля были отменены. По всей империи разослали тридцать тысяч бесплатных наставлений по правильной посадке и выращиванию картофеля. Губернаторов заставили регулярно отчитываться правительству о темпах увеличения посевов новой культуры. И это, наконец-то, дало результат. К концу XIX века в России под картофель было занято более 1.5 млн гектаров и сельскохозяйственная культура действительно стала в стране "вторым хлебом".

В 1900 году площади под картофель достигли 2.7 млн гектаров, в 1913 году — 4.2 млн гектаров. В 1913 году объем собранного картофеля составил 30 млн тонн.

Наши "уважаемые западные партнёры" в 1815 году

В полдень 31 марта 1814 года русские и прусские гвардейские части во главе с императором Александром I триумфально вступили в Париж. 6 апреля Наполеон написал акт отречения от французского престола за себя и за своих наследников, а 20 апреля отправился в почётную ссылку на остров Эльба в Средиземном море.

Шестая коалиция победила. В сентябре 1814 года в Вене собрались представители четырёх великих держав-победительниц, а также других европейских стран, чтобы обсудить важнейшие вопросы европейской политики и договориться о послевоенных границах.

И сразу же началась борьба между бывшими союзниками: каждый хотел урвать кусочек пирога побольше. Австрия и Великобритания отчаянно интриговали против Российской империи, пытаясь не допустить её чрезмерного расширения. Ради того, чтобы усилить свои позиции, они даже согласились допустить до переговоров между великими державами-победительницами представителя Франции. Уже 3 января 1815 года Франция, Австрия и Великобритания заключили между собой секретный договор, целью которого было помешать присоединению Саксонии к Пруссии, а Польши — к России. Договор предусматривал, что в том случае, если одна из сторон подвергнется опасности (исходящей, разумеется, от Пруссии и России), то другие обязуются предупредить нападение на неё, а в случае неуспеха — отправить ей на помощь по 120 тысяч пехотинцев и 30 тысяч кавалеристов каждая.

Планировалось подключить к этому секретному договору Баварию, Ганновер, Нидерланды, Гессен-Дармштадт и Сардинское королевства, которые тоже должны были бы выставить свои воинские контингенты. Так что не успела окончится одна большая европейская война, как Великобритания, верная своему основному принципу внешней политики, созданию коалиций против самой сильной державы на континенте, уже планировала развязать новую.

Но тут вдруг начались "Сто дней", и хитроумные дипломатические построения виконта Каслри, князя Меттерниха и князя Талейрана потеряли всякий смысл. Рассказывают, что когда Наполеон 20 марта 1815 года торжественно вошёл в Париж, кто-то из окружения Людовика XVIII, чтобы купить себе доверие Бонапарта, передал ему экземпляр секретного договора с Великобританией и Австрийской империей. Наполеон попытался использовать в своих интересах эту возможность и переслал копию договора императору Александру I. Но российский государь сумел справиться с собственным недовольством и оставил без последствий коварство бывших союзников. Не зря Наполеон называл его "истинным византиецем... тонким, притворным, хитрым". Александру хватило проницательности не ссориться с бывшими союзниками перед лицом новой опасности от Наполеона. Вскоре была сформирована Седьмая коалиция против Франции.

Когда же после поражения при Ватерлоо Наполеон подписал отречение от престола, на возобновившихся в Вене переговорах российская сторона согласилась на компромиссное решение, не получив большую часть Великой Польши, Куявию, и Хелминскую землю, которые были отданы Пруссии. Это удовлетворило Великобританию и отсрочило конфликт с нею почти на сорок лет. И пусть министр иностранных дел Австрийской империи князь Клеменс фон Меттерних считал, что Александр I был умным и проницательным человеком, но лишённым глубины. Проницательности императора хватило, чтобы дать своей стране передушку, которая позволила пережить внутреннюю смуту и после этого победить в войне Османскую империю. А вот младший брат Николай, унаследовавший престол, при всей своей работоспособности и любви к закону и справедливости, таким прекрасным политическим чутьём не обладал. Это привело к очень неприятным последствиям в середине XIX века.

Народ-богоносец, народ-гуманист, терпимый к таким мелочам...

Как-то я нашёл в сети подборки сканов дореволюционных книг по истории Воронежской губернии. Пока пролистывал некоторые из них, наткнулся на забавный факт. Его лучше всего описывают две цитаты.

Первая, из рассказа о Святителе Тихоне. На пост епископа Воронежского и Елецкого он был назначен 3 февраля 1763 года и прибыл в Воронеж к месту службы 14 мая 1763 года.

Неизвестный художник. Портрет Тихона Задонского, епископа Воронежского и Елецкого. Последняя четверть XVIII века.

Теперь дадим слово рассказчику XIX века:

"В самом Воронеже существовал древний обычай праздновать, перед началом Петрова поста, целую неделю некоему идолу "Яриле". Окрестные жители стекались на городскую площадь, туда выводили молодого человека с разрумяненными щеками, опутанного лентами и цветами, с позвонками в руках; на голову ему надевали бумажный колпак, разукрашенный также лентами, — и этот юноша, изображая Ярилу, плясал перед народам. Празднество это оканчивалось обыкновенно всеобщим пьянством, кулачными боями, а иногда даже и смертоубийствами".

(Воронежский юбилейный сборник в память трёхсотлетия города Воронежа, стр. 55)

Вторая цитата взята из книги "Распространение христианства на Украине" (Л. Б. Вейнберг, 1889 г., стр. 55-56).

"...Св. Тихону, вслед за прибытием его в Воронеж, пришлось быть свидетелем грустного и ужасного для него зрелища: в самом Воронеже, почти все горожане собирались за Московской заставой для празднества, в честь языческого идола Ярила!"

Языческий праздник в Воронеже во второй половине прошлого века! Нужны ли тут какие-либо комментарии?

Вот что рассказывал сам святитель Тихон об этом языческом празднике воронежских христиан: "из всех обстоятельств праздника сего видно, что древний некакий был идол, прозываемый именем Ярило, который в сих странах за бога почитаем был, пока ещё не было христианского благочестия. А иные праздник сей, как я от здешних стран людей слышу, называется Игрищем. А давно-ль праздник сей начался, спрашивал у тех же стариков? Они мне на то объявили, что он ещё издавна, а потом промолвили, что от года в год умножается, и так де люди его ожидают, как годового торжества и как он приспеет, убираются празднующие его в самое лучшее платье и по малу в нем начинают беситися, куда и малые дети с великим усилием у своих отцов и матерей испрашиваются. Начинается он, как те-же мне люди объявляют, в среду или четверток по Сошествии Св. Духа и умножается чрез следующие дни, а в понедельник, первый поста сего день и окончается..."

"Множество мужей и жён, старых и малых детей из всего города на то место собралося (празднование идола Ярила)"

Гуляние на празднике Ярилы. Рисунок Ивана Билибина.

Петров пост обычно начинался через неделю после дня святой Троицы. Таким образом, можно сказать, что в Воронеже массово поклонялись Яриле в начале лета.

И это происходило во второй половине XVIII века, в царствование Екатерины II. Как же были живучи языческие верования наших предков, если, не смотря на все гонения со стороны властей и христианского духовенства, почти через восемь веков после крещения Руси в губернском центре открыто поклонялись Яриле!

Кто-то был готов отправиться в ссылку или даже на плаху ради того, чтобы не креститься тремя пальцами, а кто-то в этом же самое время преспокойно поклонялся древним языческим богам!

Некоторые исследователи считали, что нет никаких данных, что Ярило был славянским божеством. Но в "Мифологическом словаре" под редакцией Е. М. Мелетинского, вышедшем в 1990 году, лингвисты В. В. Иванов и В. Н. Топоров писали, что "многое говорит в пользу исконного божественного статуса Ярилы. Как предполагают, это имя служило эпитетом, определявшим, видимо, громовержца Перуна, который, как и ряд других аналогичных персонажей, сочетал в себе функции бога плодородия с воинскими функциями".

А. А. Коринфский в книге "Народная Русь: Круглый год сказаний, поверий, обычаев и пословиц русского народа" посвятил Яриле целую главу, где, в частности, рассуждал, что "упоминаемые в Несторовой летописи «игрища межю селы», на которых радимичи, вятичи, северяне и древляне «умыкаху жены собе», по времени и обстановке как нельзя более совпадали с теми же гульбищами в честь веселого Ярилы" и упоминал такую народную пословицу:

"Все Святые с одним богатырём, Ярилой, борются, совладать не смогут!"

Точка зрения на управляемость государств

В 1765 году граф Иоганн Эрнест Миних, видный государственный деятель времён Петра III и Екатерины II, высказал своему петербургскому знакомому, теологу и педагогу Антону Фридриху Бюшингу, следующую точку зрения:

"...Русское государство имеет перед другими то преимущество, что оно управляется непосредственно самим Богом, ибо иначе нельзя объяснить себе каким образом оно может уцелеть".

Василий Разводный. Портрет графа Иоганна Эрнеста Миниха. 1785 год.

В принципе, у сына знаменитого фельдмаршала Миниха были основания так полагать. Он испытал и благосклонность императриц, и опалу, и видел, как реально обстоят дела в стране. Но его собеседник, чей жизненный опыт позволял сравнивать жизнь в немецких государствах с российскими реалиями, отметил, что в чужих краях всё точно так же.

Этот разговор, со ссылкой на мемуары Бюшинга, приводится в "Замечаниях на "Записки Манштейна о России".

А "Замечания", в свою очередь, были опубликованы в журнале "Русская старина" за 1891 год. Приведённое мною высказывание упоминается на 265 странице.

Не смотря на столь пессимистические воззрения, Иоганн Эрнест Миних активно участвовал в процессе государственного управления. С 1764 года он являлся членом Таможенной комиссии и главным директором таможенных сборов страны. С 1774 года и вплоть до самой смерти Миних руководил Коммерц-коллегией. Он участвовал в подготовке договоров и трактатов о торговле с Пруссией (1764), Англией (1766), Польшей (1775), Данией (1782), Курляндией, Турцией (1783), Австрией (1785), Францией (1786), Сицилией, Португалией (1787). А ещё Екатерина II поручила ему организацию картинной галереи в специальном дворцовом флигеле — Эрмитаже. Именно Миних в течение первых десяти лет вёл каталог этого собрания.

Антон Фридрих Бюшинг писал об Иоганне Эрнесте Минихе:

"Единственный сын генерал-фельдмаршала Миниха обладал многими лучшими качествами своего отца, но ни единым из отрицательных".

О важности темляка для карьеры офицера

Сейчас мало кто помнит, что означает слово темляк, но с XVI века и до начала XX столетия этот термин был хорошо знаком любому военному, имевшему на вооружении холодное оружие. Так называли ремень, шнур или верёвку с петлёй, которая была одним концом закреплена на эфесе холодного оружия, а петлеё надевалась на кисть руки. Темляк не позволял уронить оружие, случайно выпустив его из рук. Позднее он стал в большей степени декоративным элементом.

Но был в истории России случай, когда темляк помог своему владельцу построить стремительную карьеру, достигнув высшего военного чина и обретя в государстве такое влияние, какого мало кому удавалось заполучить...

Утром 28 июня 1762 года в Санкт-Петербурге было неспокойно. Летний дворец, куда в четверг спешно приехала супруга императора Петра, был окружён толпой народа и множеством солдат, преимущественно Измайловского лейб-гвардии полка. Вскоре к Екатерине присоединилась её приятельница, княгиня Дашкова.

Обе Екатерины знали, что сейчас решается их судьба, и потому были готовы на всё. Дашкова сняла с плеч графа Никиты Ивановича Панина широкую шёлковую голубую ленту ордена Святого апостола Андрея Первозванного и надела её на супругу императора. Ранее никто из женщин Российской империи не был награждён этим орденом, кроме императриц Екатерины Алексеевны, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, и голубая лента на плече супруги императора лучше всего показывала, что Екатерина будет добиваться престола и единоличной власти. Все, кто хоть немного разбирался в политике, это прекрасно понимали.

После лёгкого завтрака подруги-заговорщицы решили отправиться в Петергоф во главе верных им войск, чтобы пленить там императора Петра. Одной голубой ленты для воодушевления своих сторонников им показалось мало, поэтому дамы решили переодеться в гвардейские мундиры. Быстро оглядев офицеров, готовых к походу, выбрали двоих, подходивших по росту. Будущая правительница взяла себе мундир подпоручика Семёновского полка Александра Фёдоровича Талызина, а княгиня Дашкова — мундир поручика Преображенского полка Михаила Алексеевича Пушкина. Понятно, что на дамах с хорошей фигурой эти мундиры невозможно было застегнуть, так что пришлось срочно приделывать завязки к верхним петлям.

Неизвестный художник второй половины XVIII века. По одной из версий, на портрете изображена княгиня Дашкова в гвардейском мундире с орденом Святой Екатерины и красной орденской лентой через плечо.

Но к мундиру обязательно полагалась ещё и шпага, а Талызин умудрился где-то потерять свой темляк. И тут очень быстро сориентировался вахмистр Конной гвардии Григорий Александрович Потёмкин: увидев, что требуется Екатерине, он сорвал свой темляк, подъехал к будущей государыне и поднёс ей желаемое. Возможно, это было бы сразу забыто в суматохе, но лошадь Потёмкина, приученная к строю, заупрямилась и не захотела отойти от коня Екатерины. Будущая императрица заметила это, улыбнулась и заговорила с ловким вахмистром. Его ответы, а также сообразительность, высокий рост, осанка и приятная наружность унтер-офицера произвели самое лучшее впечатление. И когда дворцовый переворот увенчался успехом и Екатерина награждала его участников, напротив фамилии Потёмкин она лично написала "быть подпоручиком". 2 августа 1762 года, описывая Станиславу Августу Понятовскому события конца июня, правительница империи указал: "В конной гвардии двадцатидвухлетний офицер Хитрово и семнадцатилетний унтер-офицер Потёмкин направляли всё благоразумно, смело и деятельно".

Федот Шубин. Портрет Григория Александровича Потёмкина. 1791 год.

На награды участникам переворота было потрачено 800 000 рублей, плюс казённые земли с крестьянами и имущество, частично государственное, частично конфискованное у сторонников Петра III. Потёмкину досталось 400 душ крестьян, 10 000 рублей и чин придворного камер-юнкера. Вскоре его отправили в Стокгольм, чтобы доставить русскому посланнику в Швеции, графу Ивану Андреевича Остерману, официальную депешу о воцарении Екатерины. Через год, не покидая военной службы, Потёмкин сделался ещё и помощником обер-прокурора синода, а в апреле 1765 года был произведён в поручики Конной гвардии. Так начиналась стремительная карьера человека, ставшего фаворитом императрицы, важным государственным деятелем того периода, генералом-фельдмаршалом и одним из основателей Черноморского флота России. Понятно, что Григорий Александрович обладал недюжинными способностями, особенно административными, и кипучей энергией, но не подал бы он вовремя темляк Екатерине — возможно, Новороссию бы обустраивал и вытеснял Османскую империю с южных пределов России другой человек...

Всякая всячина

В начале января 1769 года в Санкт-Петербурге вышло новое печатное издание, которое называлось "Всякая всячина". Первый его номер на шести страницах, отпечатанный в количестве 1692 экземпляра, распространялся бесплатно:

В этом номере читателей поздравляли с Новым годом, далее следовало обращение "Ко читателю", в котором автор, чьё имя оставалось неизвестным, сообщал, что:

"предпринял я сообщить вам всё то, что мне заблагорассудится, без всякого порядка. Иногда дам вам полезные наставления; иногда будете смеяться. Будут и такие времена, в которые ожидаю от вас удивления, также и попреканий: но на сии последние воистину не буду глядеть. И подобно как редкая плотина может остановить быстрое течение большой реки, так то никакая препона не может меня отвратить от великого сего моего предприятия. Мне сказали мама и няня, как я был шести лет, что я умён: у меня есть ласкатели, кои тоже ныне подтверждают; ибо не у одних князей и бар, да у двора, найти сих животных можно. Сверх ума моего я доподлинно из опытов уверен, что у меня сердце доброе. И так надейтесь, господин читатель, что купя мой труд, вы не вовсе потеряете свои деньги. Не вздумайте же впрямь, что мне нужда в ваших деньгах: я право дважды в день сыт, и ещё остаётся столько, что и вас накормить можно..."

На следующие номера "Всякой всячины" можно было подписаться, о чём сообщалось 6 января 1769 года в "Санкт-Петербургских ведомостях".

И действительно, каждую пятницу выходил новый номер на четырёх листах (восьми маленьких страницах), в котором неизвестный автор в той же самой многословной манере рассуждал о чём-то увиденном, услышанном или основанном на личных воспоминаниях.

"Нетерпеливо хочется мне говорить о себе; ничего нет веселее для самолюбия, и при том прибавить можно, скучнее для слушателей. Но сей раз позвольте мне себя удовольствовать: случай столь хорош, что оный уронить мне выше сил моих."

Ещё периодически упоминались письма в редакцию и оглашались ответы на них, публиковались различные заметки и коротенькие очерки. Каждая статья во "Всякой всячине" имела собственный номер, таким образом в 52 выпусках за 1769 год вышло 150 статей.

В конце января 1769 году начал издаваться еженедельник "И то и сё", затем появился журнал "Ни то, ни сё", уже из названий которых понятно, что они в той или иной мере пародировали "Всякую всячину". Вскоре к ним добавились "Трутень" и "Адская почта". Между новыми изданиями и старым началась полемика, в которой "Всякую всячину" критиковали за легковесность и слишком поверхностное отношение к реалиям русской жизни.

В следующем, 1770 году, издание поменяло название на "Барышек всякой всячины". В той же самой стилистике вышло ещё 18 номеров, после чего выпуск еженедельника прекратился. С полным текстом всех номеров обоих изданий можно ознакомиться, к примеру, здесь:

https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01003340373?page=4&rotate=0&theme=white

Интерес публики ко "Всякой всячине" неуклонно падал. Если тираж первых двенадцати номеров составлял по 1500 экземпляров, то позднее он был уменьшен до 1000 экземпляров, а в конце 1769 года и до 600 экземпляров. "Барышек всякой всячины" начался с тиража в 1000 экземпляров, но для последних номеров тираж урезали вдвое.

Титульным издателем еженедельника был Григорий Васильевич Козицкий, статс-секретарь Екатерины II, но уже в XIX веке историки установили, что настоящим издателем, главным редактором и основным журналистом "Всякой всячины" была российская императрица. Козицкий лишь осуществлял функции литературного редактора и ширмы, пользуясь которой Екатерина пыталась общаться с мыслящей частью общества.

Зачем ей это было нужно?

Всё дело в том, что придя к власти Екатерина попыталась провести реформу государственного управления. Преобразования Правительствующего сената, осуществлённые в конце 1763 года, лишь отстранили этот неповоротливый государственный орган от законотворчества, оставив ему суд и рутинную административную деятельность.

Созванная Манифестом от 14 декабря 1766 года Уложенная комиссия тоже не оправдала надежд императрицы. Полуторагодовая работа этого представительного собрания не увенчались чем-либо содержательным, кроме преподнесения Екатерине II титула "Великой, мудрой матери Отечества" и закончилась роспуском 18 декабря 1768 года.

Алексей Петрович Антропов. Портрет Екатерины II. 1766 год.

Так что правительница решила подойти к реформированию общества с другой стороны. Она сочла, что пропаганда идей Просвещения возможна через прессу, и захотела лично заняться этим. Её еженедельник практиковал лёгкую сатиру в "улыбательном духе", призывая исправлять человеческие пороки, слабости и суеверия. Но критика конкретных лиц и конкретных недостатков государственного устройства страны во "Всякой всячине" не допускалась. Так что это начинание Екатерины закончилось примерно так же, как и затея с Уложенной комиссией.

Наигравшись в журналистику, императрица вскоре нашла более достойное применение своим литературным талантам: она начала писать опровержение на книгу Жана Шаппа д’Отроша "Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году". И в 1770 году в Амстердаме вышла объёмистая, состоящая из двух частей книга под названием "Антидот", имевшая подзаголовок "Разбор дурной, но великолепно напечатанной книги под заглавием "Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году".

После этого Екатерина обратилась к написанию собственных мемуаров. Сохранилась оригинальная рукопись черновика значительной части этих автобиографических записок.

А в 1772 году императрица начала сочинять пьесы. Журналистикой "от и до" она больше не занималась.

Скверный анекдот

В школьные годы мне очень нравился анекдот про Екатерину II, которая якобы умудрялась в слове из трёх букв делать четыре ошибки. Этот факт я впервые вычитал из книги "Занимательная граматика". Вот только автор того пособия, действительно занимательного и нескучного, забыл (или не захотел) сообщить, что в годы правления Екатерины в русском алфавите ещё не было буквы "ё", и слово "ещё" обычно писалось как "еще".

Вот фрагмент из первого номера еженедельника "Всякая всячина", который издавала Екатерина II:

Прекрасно видно, как написано данное слово. Понятно, что статс-секретарь императрицы, Григорий Васильевич Козицкий, мог исправлять все литературные и орфографические огрехи своей работодательницы. Но крайне сомнительно, чтобы Екатерина не обращала внимания на внесённые им поправки и не делала для себя соответствующие выводы.

В сопроводительной статье к академическому изданию переписки Екатерины II с Григорием Александровичем Потёмкиным утверждается следующее:

"Следует сказать несколько слов об орфографии писем и принципах публикации. В своей блестящей лекции, посвящённой Екатерине II, В. О. Ключевский заметил: "Она хорошо говорила и даже порядочно писала по-русски; господствовавшая при дворе безграмотность извиняла её промахи в синтаксисе и особенно в орфографии, где она в слове из трёх букв делала четыре ошибки (исчо — ещё)". Нам не удалось (просмотрев более 1000 собственноручных писем императрицы) найти подтверждения этому филологическому курьёзу.

Напомним, что Екатерина приехала в Россию в возрасте 15 лет и должна была выучить русский язык. Судя по письмам, она овладела им в совершенстве, легко излагала на нём свои мысли и чувства. Орфография и синтаксис её писем далеки от совершенства. Например, она пишет: "можно быть" вместо "может быть", "быть здаров" вместо "будь здоров", "к тебя" вместо "к тебе", "самы" вместо "сами", "выпутаеся" вместо "выпутаешься", "не уступлю свою праву" вместо "не уступлю своего права". Но при всём при том строй её речи (а письма Екатерины и Потемкина, написанные, как правило, без помарок и черновиков, передают именно живую речь наших героев) прост и понятен. Екатерине органически присуще стремление к логичности и ясности. Письма передают характер человека, привыкшего не только постоянно пользоваться пером (она говорила, что дня прожить не может без письменной работы, и написала не только множество официальных бумаг, тысячи писем, но и несколько драматургических произведений, целый том воспоминаний, заметки по русской истории и т.д.). Они рисуют деятельницу, постоянно сознающую ответственность за каждое написанное слово."

Даже муж Екатерины, Пётр III, не писал "исчо". Сохранился документ, написанный свергнутым императором после 28 июня 1762 года.

Видно, что Пётр III, родившийся в немецком Киле и не получивший в Голштинии хорошего образования, писал "ещо". С фонетический точки зрения, вполне разумный вариант, в отличие от "исчо". Он выглядит более органичным, чем "ещїô", "ещіо́" или "ещио", которые предлагались некоторыми писателями и филологами того времени.

Так что анекдот про четыре ошибки в слове из трёх букв с очень большой вероятностью является чьей-то выдумкой, не имеющей никакого отношения к Екатерине II.

"Голубятня" графа Орлова

Если идти от метро "Ленинский проспект" к Донскому монастырю, то в лабиринте улиц между Донским и Даниловским кладбищами можно увидеть странный дом, резко отличающийся по архитектуре от окружающих его простых кирпичных пятиэтажек и претенциозных элитных жилых комплексов для нуворишей.

Это здание иногда называют "голубятней". Сейчас неизвестно, кто был заказчиком его строительства и какой архитектор руководил работами. Неизвестно даже в каком году его построили. Никаких официальных документов, которые могли бы прояснить эти вопросы, не сохранилось. Приходится довольствоваться одними лишь догадками.

Наиболее популярна версия, что здание построил в 1780 году Матвей Фёдорович Казаков для генерала-аншефа графа Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского. А участок, на котором возвели "голубятню", якобы подарила Орлову Екатерина II.

Виргилиус Эриксен. Портрет графа А. Г. Орлова-Чесменского. Между 1770 и 1783 годами.

Алексей Орлов в 1775 году выполнил очень щекотливое и очень важное поручение императрицы по поимке княжны Таракановой. Но вернувшись в Россию, он обнаружил, что при дворе к нему относятся очень холодно, а его брат Григорий больше не является фаворитом императрицы. В ноябре 1775 года Алексей Орлов попросил отставку. 2 декабря его прошение было удовлетворено, и графу Орлову назначили пенсию. В Санкт-Петербург с той поры он приезжал редко, а его появления там воспринимались приближёнными императрицы с очень большими подозрениями.

Зато у Алексея Орлова появилось много свободного времени, которое он отдал своей страсти, коневодству. В октябре 1776 года он основал Хреновский и Чесменский конные заводы в Воронежской губернии. Там он вывел знаменитую породу лошадей, орловских рысаков. Но есть сведения, что граф Орлов ещё увлекался и голубями. С его именем часто связывают породу орловский белый турман. И в этом контексте есть предположение, что летнюю дачу Алексея Григорьевича назвали "голубятней" из-за того, что в верней ротонде здания действительно располагался домик для птиц. Хотя некоторые исследователи утверждают, что данным названием наградили дачу жители окрестных домов за нетрадиционную форму.

Летом 1780 года братья Григорий и Алексей Орловы отправились за границу, в город Спа (княжество Льеж), чтобы поправить там здоровье Пуонскими водами. Сомнительно, чтобы именно в этом году была построена дача возле Донского монастыря. Тем более, что Матвей Казаков в том же самом 1780 году заканчивал Петровский дворец и переходил к его внутренней отделке. Одновременно Казаков работал над Сенатским дворцом в Кремле, церковью Спаса Нерукотворного в усадьбе Рай-Семёновское, церковью Филиппа Митрополита в Мещанской слободе и, возможно, усадьбой графа Захара Чернышёва на Тверской улице (ныне здание мэрии Москвы).

Мог ли он параллельно что-то строить для Орлова в 1780 году? Теоретически мог, ибо его называют "трудолюбивым гением", оставившим после себя очень большое количество зданий. Но в реальности даже феноменальной работоспособности Матвея Казакова могло не хватить на всех заказчиков. А в Москве имелись и другие архитекторы, который строили красивые здание в стилистике классицизма. Те же Родион Казаков, Иван Еготов или Фёдор Соколов вполне могли исполнить заказ графа и генерала-аншефа.

Но в жизни Алексея Орлова было событие, которое на мой взгляд, было идеальным поводом для того, чтобы обзавестись очаровательной летней дачей. В 1782 году он задумал жениться на Евдокии Николаевне Лопухиной.

Екатерина II одобрила этот союз собственноручным письмом от 28 апреля 1782 года и пожелала "всякого счастья и благополучия". Свадьбу отпраздновали 6 мая в усадьбе, которая располагалась возле села Остров. Торжества продолжались несколько дней. Но от Острова до Кремля даже по прямой километров 30 и ездить оттуда на приёмы в лучших домах Москвы с молодой женой было довольно утомительно. То же касается и других подмосковных имений графа Орлова. Поэтому, на мой взгляд, логично было обзавестись красивым и романтичным домиком возле Калужской заставы.

Домик этот стоит на пригорке. Скорее всего, в конце XVIII века с его верхней ротонды открывались прекрасные виды. На квадратном в плане первом этаже получилась уютная терраса. Если представить себе, что вокруг обустроен красивый сад, в котором цветут цветы и щебечут птицы, то лучшего места для новобрачных и представить трудно!

Но семейное счастье Алексея Орлова продлилось недолго. Евдокия Николаевна скончалась 21 августа 1786 года, сразу после рождения долгожданного сына Ивана.

Есть упоминания, что Екатерина II посещала имение Алексея Орлова рядом с Донским монастырём в конце июня 1787 года (28 июня она вернулась из поездки в Крым, а 11 июля возвратилась в Санкт-Петербург) и раскритиковала здание. Императрица заявила, что оно "неуклюжей архитектуры" и что его окна пропускают слишком мало света. Но неизвестно, шла ли речь о "голубятне", или о каком-то другом здании.

Известно также, что брат Алексея Орлова-Чесменского Фёдор купил в 1793 году у наследников скончавшегося Александра Алексеевича Вяземского имение в Нескучном (бывший Демидовский дворец). Фёдор Григорьевич хотел выстроить за городом "хоромы", которые превзошли бы по изяществу дачу брата возле Донского монастыря. Ныне в главном здании этого имения располагается Президиум Российской Академии наук.

У этой самой популярной версии происхождения "голубятни" есть противники, и их основными аргументами против её строительства для графа Орлова являются отсутствие этого здания в списке построек, уцелевших после московского пожара, а также отсутствие информации о нём на картах Москвы и прилегающих окрестностей того времени. Можете посмотреть сами.

На фрагменте "Плана императорского столичного города Москвы", созданного Иваном Фёдоровичем Мичуриным в 1739 году, серый квадрат, помеченный цифрой 9, — это Донской монастырь. Буквой V отмечена Донская улица, буквой U — Калужская улица. Снизу проходит Компанейский вал, предшественник Камер-Коллежского. Видно, что к югу от Донского монастыря почти ничего ещё нет.

На фрагменте карты, созданной в 1823 году в Военно-Типографическом Депо при Главном штабе Его Императорского Величества по данным, снятым офицерами квартирмейстерской части в 1818 году, южнее Донского монастыря располагается некая "Дача Саловова". Подпись эта слишком большая, и понять, к какому конкретно месту на карте она относится — невозможно. Зато есть наложение на план выгонных земель топографической съемки 1851 года, на котором видно, что дача Соловова располагалась южнее.

На этой комбинированной карте подписана дача Симоновых. Это именно тот земельный участок, на котором расположено интересующее нас строение.

На фрагменте карты 1859 года южнее Донского монастыря показана фабрика Симонова. Известно, что купец Фёдор Симонов выкупил часть имения Александра Алексеевича Меденцова с каменной дачей, оранжерей и садом в 1839 году. Это как раз то самое место, где сейчас стоит этот замечательный дом. Через пять лет Симонов докупил оставшийся участок. Позднее земля перешла по наследству к его сыну Алексею Фёдоровичу. Вполне возможно, что "голубятня" была построена при Симоновых, или при предыдущих владельцах участка, которые достоверно известны, начиная с 1817 года, а истории про дачу графа Алексея Орлова относятся к другому зданию, утраченному при пожаре 1812 года.

На фрагменте карты 1881 года южнее Донского монастыря указана дача К. Симонова. "К." может расшифровываться, как купец.

На фотографии "дачи-голубятни", сделанной в советское время, видно, что тогда здание датировали 1820 — 1830 годами.

А ещё в двадцатых годах XX века на заседании клуба "Старая Москва" краевед Николай Чулков высказал предположение, что дачу эту использовали для заседаний масонской ложи, а из подвалов дома обустроили подземные туннели. При реставрации здания в конце XX века строители и в самом деле будто бы обнаружили два подземных хода, которые вели в сторону Нескучного сада и Москвы-реки. Один из них предназначался для кареты, запряжённой парой лошадей, второй — для одного пешехода.

Вот такие тайны скрывает эффектный особняк чуть южнее Донского монастыря.

"Миллионный мост"

Этому сооружению уже исполнилось более двух веков, но оно до сих пор активно используется, пусть и не по прямому назначению, и до сих пор украшает собой городскую среду.

Знаете, что это?

Давайте для начала совершим небольшой экскурс в историю.

Москва возникла на холме у слияния Москвы-реки и реки Неглинной. В первое время воды из этих рек вполне хватало для местных жителей. Когда же дома удалились от берегов на значительное расстояние — их обитатели стали рыть колодцы. Помимо частных колодцев существовали и общественные, следить за которыми должны были горожане.

Аполлинарий Михайлович Васнецов. Основание Московского кремля.

Народу в городе всё прибавлялось и прибавлялось. Воды им, соответственно, требовалось всё больше и больше. Но её качество постоянно ухудшалось. Уже невозможно было брать воду из рек из-за множества мастерских, заводиков и мануфактур, выстроенных на берегах. Да и в колодцах вода становилась хуже. В петровские времена на весь город оставалось только три колодца с чистой водой: Андроньевский, Трёхгорный и Преображенский. Надо было как-то решать проблему, но у властей, занятых переносом столицы на новое место и другими важными преобразованиями, интереса к этой проблеме не возникало.

А осенью 1770 года в Москву пришла чума. Самые первые случаи этого страшного заболевания отмечались в ноябре в Московском генеральном госпитале: там скончались 22 из 27 пациентов. В марте 1771 года начали умирать работники Большого суконного двора в Замоскворечье. Антисанитарные условия жизни и труда привели к массовому распространению чумы. Летом 1771 года от неё уже гибло более тысячи человек в день. В сентябре напуганные жители взбунтовались. 16 сентября несколько тысяч мятежников растерзали у Донского монастыря архиепископа Московского Амвросия. Чтобы подавить "чумной бунт" пришлось задействовать армию. Более десяти тысяч солдат три дня вели бои с обезумевшими от страха москвичами. Было убито около сотни гражданских лиц.

Эрнест Эрнестович Лисснер. Чумной бунт в Москве.

Генерал-поручик Пётр Еропкин усмирил мятеж, а сразу после этого в Москву прибыли Григорий Орлов с четырьмя полками лейб-гвардии и генеральная комиссия из Санкт-Петербурга для расследования причин бунта. Эта комиссия устраивала по Москве облавы и аресты, а имена зачинщиков выясняли под пытками. Всего было схвачено около трёхсот человек.

Но Григорий Орлов занялся более важным делом. Он разбил город на 27 изолированных участков, увеличил количество больниц и карантинных зон, а также поднял жалованье врачам. Москву чистили от накопившегося мусора и от тел погибших. Жилища заболевших дезинфицировали, а ещё открывали новые бани и организовали подвоз чистой воды и продовольствия. Кроме того, Орлов потребовал от медиков установить причины эпидемии и посоветовать меры по предупреждению подобного в будущем. В ноябре 1771 года Григорий Орлов вернулся в Санкт-Петербург и подробно отчитался перед Екатериной II. А уж императрица сделала для себя определённые выводы.

Григорий Орлов. Портрет работы неизвестного художника.

Из-за Первого раздела Польши и русско-турецкой войны сразу заняться проблемами Москвы не получилось, но в 1778 году генерал-поручик Фридрих Вильгельм Бауэр обследовал источники чистой воды в ближнем Подмосковье и разработал план создания первого московского общегородского водопровода. 28 июля 1779 года императрицы выделила на эти цели 1.1 миллиона рублей, а московский главнокомандующий генерал-аншеф Михаил Никитич Волконский получил приказ направлять ежедневно по 400 солдат для работы на стройке.

По проекту Бауэра вода из ключей в Мытищах должна была поступать в Самотецкий пруд по водоводу длиной более 20 км. Большая часть Мытищинского водопровода пролегала под землёй, но по пути потребовалось возвести пять акведуков, чтобы пересечь овраги или реки. Самым крупным стал Ростокинский акведук, чья длина составила 356 метров, а максимальная высота — 15 метров. Сложенный из белого известняка, этот акведук содержит 21 арку. Для обеспечения строительства материалами разрешили разбирать стены Белого города.

Фридрих Вильгельм Бауэр.

Сооружение Мытищенского водопровода затянулось на четверть века. Потребовалось дополнительное финансирование проекта при Павле I (400 000 рублей) и при Александре I (ещё 200 000 рублей). Слухи о цене водопровода просочились в народ, из-за чего Ростокинский акведук получил среди простых москвичей название "Миллионного моста".

Воду впервые пустили 28 октября 1804 года. Она была чистой и хорошей на вкус. Но общий объём приходящей воды оказался ниже, чем предполагалось. Из 330 тысяч вёдер воды, поступавших в водовод из мытищенских ключей, до Москвы доходило не более 40 тысяч вёдер. Это объяснялось тем, что поток воды очень быстро размыл кирпичные водоводы и просачивался сквозь швы и трещины в кладке. А на подземных участках ключевая мытищенская вода смешивалась с грунтовой. Так что уже в 1826 — 1835 годах Мытищенскому водопроводу потребовалась первая реконструкция, в 1853 — 1858 годах — вторая, а в 1890 — 1892 года — третья. Но это уже совсем другая история. Отмечу только, что Ростокинский акведук в XIX веке ремонтировать не пришлось — его построили очень качественно и надёжно. Только в 1902 году его укрепили, чтобы несущие конструкции могли выдерживать чугунные трубы для воды. В последнее десятилетие XIX века акведук выглядел так:

По чугунным трубам вода в Москву поступала до 1962 года, а потом это сооружение стало опорой для теплотрассы. В 2004 — 2007 годах акведук капитально отреставрировали и превратили в пешеходный мост. Специалисты демонтировали теплотрассу, построили перила и деревянную крышу, защищающую пешеходов от дождя. Ещё добавили подсветку. Вокруг Ростокинского акведука обустроили парк, который так и называется: парк "Акведук".

Сооружение XVIII века очень гармонично смотрится в окружении деревьев и зелёных лужаек.

Под южными арками Ростокинского акведука протекает Яуза.

А вот так выглядит деревянный навес изнутри:

Народу Ростокинский акведук нравится — возле него с удовольствием фотографируются.

В вечернее время Ростокинский акведук красиво смотрится с подсветкой (это фото не моё).

Жутковатое происшествие с сыном шотландского корабела в России

Граф Луи-Филипп де Сегюр с 1784 по 1789 годы был посланником французского короля при дворе Екатерины II. Всё это время он вёл дневник, который стал основой для книги "Записки о пребывании в России в царствование Екатерины II". Вообще этот французский дипломат отличался завидной плодовитостью: полное собрание его сочинений, которое начали извавать в 1824 году, насчитывает 34 тома.

Именно Сегюру принадлежит известное высказывание, которое зачастую приписывают Екатерине II: "Одна лишь сила упрочивает независимость; она уже потеряна, когда вся надежда возложена на чуждое покровительство. Только в случае готовности к борьбе можно внушить уважение к себе и найти союзников вместо покровителей." Этими словами французский дипломат описывает бедственное положение последнего польского короля Станислава Августа Понятовского, так что считать его девизом императрицы, наверное, не стоит.

В российских мемуарах Сегюра упоминается довольно забавный эпизод, похожий на анекдот. Но все персоналии, упомянутые в этой истории, реальные, и их действия вполне согласуются с историческим контекстом того времени.

"Приведу случай, может быть, немного странный, но достоверность его мне подтвердили многие русские, а один из моих сослуживцев, теперь член палаты пэров, не раз слышал о нём в России. Заметьте, что это случилось в царствование Екатерины II, которая как прежде, так и теперь считается всеми подданными своей пространной империи образцом мудрости, благоразумия, кротости и доброты.

Один богатый иностранец, Судерланд, приняв русское подданство, был придворным банкиром <после смерти придворного банкира Ивана Юрьевича Фридрикса>. Он пользовался расположением императрицы. Однажды ему говорят, что его дом окружён солдатами и что полицеймейстер Р. желает с ним переговорить. Р. со смущённым видом входит к нему и говорит:

— Господин Судерланд, я с прискорбием получил поручение от императрицы исполнить приказание её, строгость которого меня пугает; не знаю, за какой проступок, за какое преступление вы подверглись гневу её величества.

— Я тоже ничего не знаю и, признаюсь, не менее вас удивлён. Но скажите же наконец, какое это наказание?

— У меня, право, — отвечает полицеймейстер, — недостаёт духу, чтоб вам объявить его.

— Неужели я потерял доверие императрицы?

— Если б только это, я бы не так опечалился: доверие может возвратиться и место вы можете получить снова.

— Так что же? Не хотят ли меня выслать отсюда?

— Это было бы неприятно, но с вашим состоянием везде хорошо.

— Господи, — воскликнул испуганный Судерланд, — может быть, меня хотят сослать в Сибирь?

— Увы, и оттуда возвращаются!

— В крепость меня сажают, что ли?

— Это бы ещё ничего: и из крепости выходят.

— Боже мой, уж не иду ли я под кнут?

— Истязание страшное, но от него не всегда умирают.

— Как, — воскликнул банкир, рыдая, — моя жизнь в опасности? Императрица, добрая, великодушная, на днях ещё говорила со мной так милостиво, неужели она захочет... Но я не могу этому верить. О, говорите же скорее! Лучше смерть, чем эта неизвестность!

— Императрица, — отвечал уныло полицеймейстер, — приказала мне сделать из вас чучелу...

— Чучелу? — вскричал поражённый Судерланд. — Да вы с ума сошли! И как же вы могли согласиться исполнить такое приказание, не представив ей всю его жестокость и нелепость?

— Ах, любезный друг, я сделал то, что мы редко позволяем себе делать: я удивился и огорчился, я хотел даже возражать, но императрица рассердилась, упрекнула меня за непослушание, велела мне выйти и тотчас же исполнить её приказание; вот её слова, они мне и теперь ещё слышатся: "Ступайте и не забывайте, что ваша обязанность — исполнять беспрекословно все мои приказания".

Невозможно описать удивление, гнев и отчаяние бедного банкира. Полицеймейстер дал ему четверть часа сроку, чтоб привести в порядок его дела. Судерланд тщетно умолял его позволить ему написать письмо императрице, чтоб прибегнуть к её милосердию. Полицеймейстер наконец, однако со страхом, согласился, но, не смея нести его во дворец, взялся доставить его графу Брюсу. Граф сначала подумал, что полицеймейстер помешался, и, приказав ему следовать за собою, немедленно поехал к императрице; входит к государыне и объясняет ей, в чём дело. Екатерина, услыхав этот странный рассказ, восклицает: «Боже мой! Какие страсти! Р. точно помешался! Граф, бегите скорее, сказать этому сумасшедшему, чтобы он сейчас поспешил утешить и освободить моего бедного банкира!»

Граф выходит и, отдав приказание, к удивлению своему, видит, что императрица хохочет.

— Теперь, — говорит она, — я поняла причину этого забавного и странного случая: у меня была маленькая собачка, которую я очень любила; её звали Судерландом, потому что я получила её в подарок от банкира. Недавно она околела, и я приказала Р. сделать из неё чучелу, но, видя, что он не решается, я рассердилась на него, приписав его отказ тому, что он из глупого тщеславия считает это поручение недостойным себя. Вот вам разрешение этой странной загадки."

Ричард Сутерланд, сын корабельного мастера Александра Сутерланда, скорее всего, происходившего из шотландского клана Сазерленд и перешедшего на российскую службу в 1736 году, был назначен придворным банкиром в 1779 году. Никита Иванович Рылеев официально занял пост обер-полицеймейстера Санкт-Петербурга 1 января 1784 года. До этого примерно год Рылеев замещал эту должность после ухода Петра Васильевича Лопухина в Тверское наместничество руководителем канцелярии. Яков Александрович Брюс с 15 июля 1781 по 3 октября 1784 годы был Тверским генерал-губернатором, после чего его назначили генерал-губернатором обеих столиц. Так что история, которую рассказал граф Сегюр в своих мемуарах, скорее всего произошла в конце 1784 — начале 1785 года, как раз перед тем, как новый французский посланник приехал в Санкт-Петербург.

Александр Михайлович Тургенев в своих мемуарах написал про Рылеева и Брюса что они "оба известные превыспреннейшей глупостью своею". А вообще до нашего времени дошло несколько анекдотов XIX века, в которых Рылеев предстаёт в весьма невыгодном свете. Так, самым известным из них явлется история о том, что обер-полицеймейстер Санкт-Петербурга издал приказ, согласно которому домовладельцам надлежало извещать полицию о пожарах заблаговременно, за три дня. Тем не менее, этот вельможа пользовался полным доверием императрицы и мог являться к ней с докладом в любое время.

Рылееву даже удалось войти в истории российской литературы. Будучи цензором, он одобрил, не читая, по формальному признаку, книгу Александра Николаевича Радищева "Путешествие из Петербурга в Москву": в названии этого сочинения содержится слово "путешествие", а главы именуются "Выезд", "София", "Тосно", "Любань", "Чудово", "Спасская Полисть" и т. д. Ну, написал начальник Санкт-Петербургской таможни путевые заметки. Разве может в этом быть что-то крамольное?

Оказалось, что может. Императрица страшно рассердилась: "Бунтовщик — хуже Пугачёва! Тот, хоть царём прикинулся, монархический строй исповедовал, а этот, революцией, надумал на Руси учинить республику!" Дознание по делу Радищева поручили самому Степану Ивановичу Шешковскому, обер-секретарю Тайной экспедиции, чьё имя приводило в ужас многих подданых империи.

Однако же цензор-растяпа никак не пострадал. Императрица прекрасно понимала, на что годен обер-полицеймейстер Санкт-Петербурга, и сверх этого с него не требовала. Милости продолжали сыпаться на Рылеева: 2 сентября 1793 года он стал губернатором Санкт-Петербурга, в том же году получил орден Святого Равноапостольского князя Владимира II степени. 1 января 1795 года его произвели в генерал-поручики, а в ноябре 1796 года император Павел наградил Рылеева орденом Святой Анны 1-й степени.

Суворов и мальчик из Берлина

Уже четыре с лишним года в центре Европы бушевала война, которую потом назовут Семилетней. Осенью 1760 года командование союзных русско-австрийских войск задумало совершить рейд, который бы вынудил прусского короля Фридриха II разделить свои силы, объединившиеся после победы при Лигнице. Эту задачу поставили перед корпусом генерал-поручика Захара Григорьевича Чернышёва и частями фельдцейхмейстера Франца Морица фон Ласси.

На острие атаки действовал сводный отряд под командованием генерал-майора Готтлоба Курта Генриха фон Тотлебена, в который входили казаки, гусары, конные гренадеры, гренадеры-пехотинцы и подразделение полевой артиллерии. Всего в этом отряде было около 5 600 человек. Казаки достигли стен Берлина 3 октября 1760 года, но захватить город с ходу, наскоком, не получилось. Военный комендант прусской столицы, Ганс Фридрих фон Рохов, был так ошарашен известием о приближении русских войск, что собирался сразу капитулировать. Но семидесятипятилетний генерал-губернатор Иоганн фон Левальд не дал ему это сделать и организовал оборону Берлина, подтянув все доступные силы.

Тотлебен обстрелял город, после чего отошёл в Кёпеник, продолжая беспокоить неприятеля действиями конных отрядов. Через пять дней к Берлину подошли основные силы Чернышёва и Ласси. Пруссаки, узнав об этом, увели большую часть своих солдат в Шпандау и оттуда — в Бранденбург. Теперь уже никто не мог помешать Гансу фон Рохову сдаться. Но военный комендант предложил капитуляцию Тотлебену, поскольку тот четыре года прожил в Берлине и жители города надеялись на снисхождение от бывшего земляка.

Александр Евстафиевич Коцебу. Взятие Берлина 9 октября 1760 года. 1849 год.

Союзные войска вошли в Берлин 9 октября 1760 года. Австрийцы, очень ожесточённые против пруссаков, грабили местных жителей и даже поджигали дома. Тотлебену пришлось расстрелять некоторых мародёров из числа союзников, чтобы навести хоть какой-то порядок в городе.

Премьер-майор Александр Васильевич Суворов осенью 1760 года был дежурным при штабе генерал-аншефа Виллима Виллимовича Фермора, когда тот замещал заболевшего главнокомандующего, генерал-фельдмаршала Петра Семёновича Салтыкова. В рейд на Берлин Суворов отпросился у Фермора волонтёром.

На одной из улиц прусской столицы казаки нашли мальчика, утерянного в суматохе его матерью, и взяли его с собой в качестве слуги. Суворов, увидев это, выкупил ребёнка у казаков, взял его с собой, заботился о нём в продолжение всего рейда на Берлин и после отхода. А по прибытии русских войск на зимние квартиры отправил в Берлин письмо, адерсованное матери ребёнка.

"Любезнейшая маменька, ваш маленький сынок у меня в безопасности. Если вы захотите оставить его у меня, то он ни в чём не будет терпеть недостатка, и я буду заботиться о нём, как о собственном сыне. Если же желаете взять его к себе, то можете получить его здесь, или напишите мне, куда его выслать".

Мать этого ребёнка в ответном письме попросила, чтобы её сына отправили с ближайшей оказией в Берлин, что и было немедленно сделано.

Что же касается рейда на Берлин, то он достиг своей главной цели. Фридриху II пришлось отвлечься от текущих задач и направить основные силы на отвоевание своей столицы. Это позволило австрийцам вытеснить пруссаков из Саксонии. А корпус Чернышёва и отряд Ласси покинули Берлин 12 октября 1760 года, взяв с жителей контрибуцию в 1 500 000 талеров и военные трофеи, 18 000 ружей и 143 пушки.

Московская тайна княжны Таракановой

В сентябре 2021 года забрели мы в Новоспасский монастырь. Там было на редкость красиво.

Вся территория обители выглядела такой ухоженной, что просто не хотелось оттуда уходить.

В одном уголке монастыря жена присмотрела очень симпатичную часовню. Белоснежную, с золотой главкой. Перед часовней цвели розы.

На этой часовне обнаружилась табличка, текст которой поверг нас в недоумение.

Могила княжны Таракановой в Новоспасском монастыре?

Но ведь всем известно, что самозванка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны, была задержана в Италии, доставлена в Российскую империю и заточена в Петропавловскую крепость, где умерла от чахотки 4 декабря 1775 года. Её похоронили во дворе крепости. Почему же в Новоспасском монастыре повесили подобную табличку?

Константин Дмитриевич Флавицкий. Княжна Тараканова. 1864 год.

В 1828 году император Николай I поручил своему доверенному лицу, Дмитрию Николаевичу Блудову, который в то время был товарищем министра народного просвещения и одновременно главноуправляющим делами иностранных исповеданий, изучить архивные документы и доложить об обстоятельствах поимки самозванки в Италии. Блудов подошёл к делу основательно и по совокупности сведений сделал вывод, что несчастная, захваченная Алексеем Орловым в Ливорно, скорее всего, была дочерью трактирщика из Праги и использовалась Карлем Станиславом Радзивиллом, одним из богатейших польских магнатов и деятелем Барской конфедерации, как возможное политическое оружие против Российской империи. Радзивилл помнил о Смутном времени в России, о Лжедмитриях и хотел с помощью самозванки проделать что-нибудь подобное в конце XVIII века.

Дмитрий Николаевич Блудов.

В то же самое время Блудов полагал, что у Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского были дети, сын и дочь. Фамилию им якобы дали от слободы Таракановки, места рождения Разумовского. По мнению Блудова сестра была послушницей и позднее монахиней Вознесенского монастыря в Москве, а брат был заточён в одном из монастырей Переславля-Залесского.

Правда, общеизвестно, что Алексей Разумовский родился в селе Лемеши Черниговской губернии в семье казака Григория Розума, и во всей Черниговской губернии никогда не существовало деревни, хутора или слободы под названием Таракановка. Но зато есть речка Таракановка, левый приток реки Москвы. Таракановка протекала через село Всехсвятское, известное всем место на пути из Санкт-Петербурга в Москву. Во Всехсвятском часто останавливались путешественники, чтобы отдохнуть после дороги перед въездом в древнюю столицу. В феврале 1730 года в этом селе на несколько дней останавливалась императрица Анна Иоанновна, и, стало быть, Елизавета Петровна не могла не знать о его существовании.

В то же время Иван Михайлович Снегирёв, историк и этнограф, описывая Ивановский монастырь в Москве, поведал о монахине Досифее, которую "никто не видел, кроме игумении, духовника, причетчика, недавно умершего в глубокой старости, да московского купца Филиппа Никифоровича Шепелева, торговавшего чаем и сахаром на Варварке, от которого мы, за несколько тому лет, заимствовали некоторые сведения об этой таинственной монахине. Досифея жила в одноэтажных каменных келиях, примыкавших к восточной части ограды монастыря, близ покоев игуменьи и недавно ещё сломанных. Всё её помещение составляли две уютные низменные комнатки под сводами и прихожая для келейницы; их нагревала изращатая печь с лежанкой. Окна были обращены на монастырь".

Жила эта монахиня на особо выделявшиеся казной деньги, но в изоляции и под постоянным присмотром, так что даже богослужения совершали для неё отдельно в запертой церкви. Досифея проводила свои дни "в безмолвии и подвигах благочестия", но изредка принимала "знатных особ", с которыми беседовала на "иностранном языке".

Предполагаемый портрет инокини Досифеи из книги 1912 года. Достоверность — весьма сомнительная.

После двадцатипятилетнего пребывания в Ивановском монастыре инокиня Досифея умерла 4 февраля 1810 года в возрасте 64 лет. После кончины она удостоилась "торжественного и великолепного" погребения в Новоспасском монастыре, совершённого в присутствии московского главнокомандующего Ивана Васильевича Гудовича и высшего духовенства. Если учесть, что в Новоспасском монастыре находилась родовая усыпальница Романовых, а вплоть до XVIII столетия он был и местом захоронения членов царствующей семьи этой династии, то это не может не наводить на размышления. Храм в честь преподобного Романа Сладкопевца в крипте Преображенского собора, упомянутый в табличке, — это и есть фамильная усыпальница рода Романовых. А часовня стоит над местом изначального захоронения инокини Досифеи в 1810 году.

Надгробие Досифеи в Преображенском соборе Новоспасского монастыря.

Генетический анализ останков невозможен, поскольку во время наполеоновского нашествия Новоспасский монастырь был разграблен и все захоронения в соборе вскрывались иностранными солдатами, искавшими сокровища. Под данным надгробием, к примеру, покоятся останки горбуньи с очень плохо сохранившимся черепом. Так что тайну инокини Досифеи, наверное, никогда уже не разгадать.

Фонвизин на экзаменах

Денис Иванович Фонвизин научился читать в четыре года, благодаря своему отцу, Ивану Андреевичу. Все восемь детей четы Фонвизиных получили домашнее образование. Будущий русский драматург в десять лет поступил в дворянское отделение только что открытой университетской гимназии. Учился он там хорошо, неоднократно удостаиваясь наград за первенство и успехи в науках:

— в 1756 году — серебряная медаль;

— в 1759 году — золотая медаль;

— в 1760 году — золотая медаль, которую не выдавали, а вместо этого юношу произвели в чин сержанта;

— в 1761 году — золотая медаль.

Но обратите внимание, как описывает свою учёбу сам Фонвизин в автобиографических записках "Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях".

"Я скажу в пример бывший наш экзамен в нижнем латинском классе. Накануне экзамена делалося приготовление; вот в чём оно состояло: учитель наш пришёл в кафтане, на коем было пять пуговиц, а на камзоле четыре; удивлённый сею странностию, спросил я учителя о причине.

"Пуговицы мои вам кажутся смешны, — говорил он, — но они суть стражи вашей и моей чести: ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле четыре спряжения; итак, — продолжал он, ударяя по столу рукою, — извольте слушать всё, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь; если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. С спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете".

Тогдашний наш инспектор покровительствовал одного немца, который принят был учителем географии. Учеников у него было только трое. Но как учитель наш был тупее прежнего, латинского, то пришёл на экзамен с полным партищем пуговиц, и мы, следственно, экзаменованы были без всякого приготовления.

Товарищ мой спрошен был: "Куда течёт Волга?"

"В Чёрное море", — отвечал он; спросили о том же другого моего товарища; "В Белое", — отвечал тот; сей же самый вопрос сделан был мне; "Не знаю", – сказал я с таким видом простодушия, что экзаменаторы единогласно мне медаль присудили."

Портрет Дениса Ивановича Фонвизина. Конец XX — начало XXI века.

Брачные казусы в эпоху Екатерины II

В годы царствования Екатерины II в Российской империи стремление супругов к разводу, как правило, не находило поддержки ни у властей, ни в церкви, ни в обществе. Однако же при этом случались различные казусы...

В 1774 году кадет лейб-гвардии Измайловского полка Иван Филиппов испросил у начальства отпуск и отправился на родину, в Костромскую губернию, чтобы вступить во владение имуществом, доставшимся ему от родителей. Отчее сельцо Филипповское он продал за 1 400 рублей и принялся отмечать эту сделку во всех близлежащих городах. Разгульная жизнь затянула бывшего кадета, а все деньги он довольно быстро промотал.

Очутившись в Москве, в Тверской-Ямской слободе Филиппов познакомился с Иваном Коровиным, дворянским недорослем, который тоже дезертировал с военной службы. Вместе они ограбили квартиру чиновника Дмитрия Мухина, у которого снимали комнату, и продали перекупщикам всё украденное имущество. После этого Филиппов перебрался в Хамовники, где снял комнату у дьячка церкви Покрова Богородицы в Лёвшине.

В том приходе дезертир называл себя придворным лакеем. Гвардейская выправка Филиппова нравилась женщинам, так что вскоре дьякон Покровской церкви Василий Петров сосватал ему сироту Марфу Никифорову, внучку флотского лейтенанта Волкова. 5 июня 1775 года состоялась свадьба. Поселились молодые у дьякона, но вскоре Филиппов сумел заложить деревню Мильгуново, принадлежавшую не ему, а знакомым родителей по Костромской губернии, и взять под этот залог 300 рублей.

Получив деньги, новоявленный молодожён сказал своей супруге, что едет поступать на военную службу, а сам перебрался за Рогожскую заставу, где снял себе комнату. Неизвестно, какое новое предприятие задумал Филиппов, но Москва того времени была не слишком большим городом, так что вскоре его опознал кто-то из прихожан Покровской церкви и сообщил дьякону. Василий Петров был сильно уязвлён и разосадован, так что не поленился обратиться к подчинённым обер-полицмейстера Николая Петровича Архарова и при содействии "архаровцев" выследил и арестовал беглого жениха.

Но Филиппов оказался не так-то прост. Улучив удобный момент, он сбежал из-под ареста и срочно покинул Москву. Остановившись в уездном городе Романове, он назвался сержантом Иваном Травиным и принялся подыскивать себе новую невесту. В октябре 1775 года он обвенчался с капитанской дочерью Марией Селунской. Но уже через три месяца мошенник объявил своей супруге, что ему пора в полк.

Вернувшись в Москву, Филиппов заложил ещё пару чужих деревенек, получив за них несколько сотен рублей. После этого он решил убраться подобру-поздорову. В конце января 1776 года он появился в Туле, где назвался дворянским недорослем Михайлом Черевиным. Далее события развивались по сходному шаблону. "Недоросль Михаил" познакомился с купеческой вдовой Екатериной Ивановной Лугининой, и, убедившись в её хорошем материальном положении, обвенчался. Через пару месяцев счастливой семейной жизни он снова собрался на военную службу. Любвеобильная жена снабдила его и деньгами, и экипажем, и даже выделила личного слугу. Последнее обстоятельство не слишком отвечало планам Филиппова, так что в Серпухове слуга отправился обратно, а альфонс-дезертир прибыл в Москву, где купил себе документы на имя поручика Захара Кадинова, после чего выехал в Калугу.

В Калуге Филиппов посватался к дочери уездного секретаря Анне Павловой и в июне 1776 года обвенчался с нею. Когда же молодой муж объявил, что собирается проведать своё имение, одного его не отпустили. Пришлось отправиться в путь с супругой. В Костроме Филиппов дождался, пока жена пойдёт в церковь, и пустился в бега, прихватив с собой деньги и ценные вещи. У дочери уездного секретаря были при себе надёжные слуги, которые отловили ловкача и привели в губернскую канцелярию. Но из присутственного места альфонс-дезертир сбежал, а в Суздале обратился к уездным властям, заявив, что разбойники ограбили его на дороге, и выхлопотал себе документы для проезда в Москву.

Остановился он у сторожа церкви Богоматери "Всех скорбящих Радость" на Большой Ордынке и, назвавшись армейским поручиком, начал присматривать себе очередную невесту. Такая вскоре нашлась: комиссар Воспитательного дома был готов отдать за бравого поручика свою дочь Елену Петрову. Но новая свадьба сорвалась: приезжие из Тулы опознали Филиппова и тому пришлось бежать прямо из-за стола будущего тестя.

Наняв лошадей, альфонс-дезертир устремился в Коломну, где назвался поручиком Александром Волженским. Быстро нашлась очередная невеста, жаждавшая любви и ласки. В сентябре 1776 года статный военный обвенчался с Анисьей Грибовской, но уже через пару месяцев засобирался в полк. Жена захотела проводить его, но по дороге занедужила и скончалась в селе у дороги. А Филиппов сразу после похорон благоверной отправился в Москву, где снял квартиру в Мещанской слободе и, скорее всего, начал присматривать себе новую невесту.

Но численность населения Москвы в то время не превышала 180 тысяч человек. Так что затеряться в большом городе мошеннику снова не удалось. Уже через пару дней его опознал на улице канцелярист Зиновьев, который был знаком с Марфой Никифоровой, внучкой флотского лейтенанта Волкова. Зная, что несчастную сироту бросил муж, Зиновьев сразу же сообщил в полицию. Филиппова арестовали и на этот раз держали под строгой охраной.

На допросах альфонс-дезертир во всём признался. Его судила Военная коллегия и приговорила к наказанию кнутом и ссылке в Сибирь. Все браки, заключенные с ним, признали недействительными. Однако же бумаги об их расторжении, запущенные Московской духовной консисторией, оценивавшей степень вины священников, заключавших браки с Филипповым, курсировали между разными столами важных светских и духовных чиновников более четырёх лет, прежде чем обманутые невесты получили официально одобренную Святейшим Синодом возможность снова выйти замуж.

Случай с Иванов Филипповым был самым вопиющим. Но примеров двоежёнства, когда муж при живой первой жене вступал в брак со второй, было в XVIII веке немало. Современники утверждали, что их "сотнями считать".

Так граф Пётр Фёдорович Апраксин, женатый на графине Анне Павловне Ягужинской, в июле 1774 года за связь с фрейлиной двора графиней Елизаветой Кирилловной Разумовской был на полгода посажен в Петропавловскую крепость. После отбытия тюремного заключения Апраксину было запрещено появляться при дворе и видеться с Разумовской, но влюблённый граф последовал за Елизаветой Кирилловной в Москву и тайно с ней обвенчался. Вот только всё тайное когда-либо становится явным: кто-то из дворни проговорился при посторонних. Против Апраксина возбудили дело о двоеженстве. По указу императрицы он был отправлен в Знаменский монастырь в Тобольск, на покаяние, тогда как Елизавету Разумовскую заточили в Новодевичьем монастыре. Неизвестно, сколько бы продлилось наказание строптивых влюблённых, но в какой-то момент Анна Павловна Ягужинская ушла в Киево-Флоровский монастырь, где приняла постриг. Это обстоятельство позволило Апраксину вступить в законный брак с Разумовской. Но в Санкт-Петербург супруги осмелились вернуться лишь в царствование Павла I.

Не менее известен случай с отставным капитаном 2-го ранга Осипом Абрамовичем Ганнибалом. Будучи женатым на Марии Алексеевне Пушкиной с 1773 года, он после рождения дочери Надежды стал жить отдельно от супруги. А 9 января 1779 года отставной капитан завёл новую жену, вдову Устинью Ермолаевну Толстую. Ганнибал даже не пытался развестись с Марией Алексеевной — перед венчанием он объявил её умершей, сославшись на письмо от Михаила Алексеевича Пушкина, брата жены. Но Михаил Алексеевич потом уверенно заявлял, что никакого письма Ганнибалу не писал. А для священника Василия Михайлова Осип Ганнибал написал расписку о том, что является вдовцом.

Обман раскрылся очень быстро. Как только Мария Алексеевна узнала о новом супружестве Осипа Абрамовича, она сразу же заявила, куда следует. Вскоре дело дошло до духовной консистории, которая долго рассматривала все его обстоятельства. Но уже 9 мая 1779 года архиерей Иннокентий признал второй брак Ганнибала незаконным и запретил тому жить вместе со второй женой. За двоежёнство Осипа Абрамовича судили церковным судом и приговорили к годичному заточению в монастыре и семилетней епитимии. Досталось и священнику, проводившему венчание: Василия Михайлова лишили прихода.

Но капитан Ганнибал не стал подчиняться этому приговору, сказавшись больным, а сам задействовал все связи при дворе, которые у него имелись. В сентябре 1781 года он даже обратился с прошением на высочайшее имя. В июне 1782 года он отправил второе прошение императрице. Екатерина II не хотела заниматься тяжбами супругов, потому поручила арбитраж родному брату Осипа Абрамовича, Ивану Абрамовичу Ганнибалу. Того в 1779 году произвели в генерал-поручики, а ещё он являлся членом Адмиралтейств-коллегии, то есть был важным государственным деятелем с широким кругозором, чьему мнению императрица могла доверять.

Генерал-поручик Ганнибал постарался быть объективным, а все обстоятельства дела указывали, что его брат действительно виновен в двоежёнстве. Так что родственный арбитраж оказался несчастливым для отставного капитана. Но Иван Абрамович умолял императрицу заменить брату заточение в монастыре на военную службу. 17 января 1784 года был издан указ с резолюцией Екатерины II, согласно которому было велено второй брак Осипа Ганнибала с Устиньей Толстой "почитать уничтоженным и ее за законную ему не признавать, а за учиненное Ганнибалом преступление, — вступление во второй брак при живой жене, — вместо наложенной на него церковной эпитимии, послать его на кораблях в Средиземное море, дабы он там службою с раскаянием своим соделанное им преступление заслужить мог". Императрица в данном случае руководствовалась не законами империи, а собственным понятием о справедливости.

Родственники Осипа Ганнибала выделили его первой жене часть семейного имущества на содержание дочери, однако же бравый капитан, вернувшись из плаванья, возбудил в 1788 году дело уже против родного брата, пытаясь оставить Марию Алексеевну и Надежду Осиповну без средств к существованию. Он продолжал посылать прошения к Екатерине II, а после её смерти — к Павлу I. Но императрица уже сформировала своё отношение к данному делу, а её сын отказался вмешиваться в имущественные дрязги родственников, сделав на бумаге карандашную пометку "оставлено без резолюции".

А тем, кто хотел развестись по закону, имея на то достаточно серьёзные основания, приходилось тяжело. Александр Васильевич Суворов женился 16 января 1774 года на княжне Варваре Ивановне Прозоровской по настоянию отца, обеспокоенному отсутствием законных наследников. Его супруга, страстно желавшая светской жизни, быстро пресытилась тяготами пребывания в отдалённых районах империи, куда направляли её мужа, и, по словам Суворова, "отлучаясь своевольно, употребляла развратные и соблазнительные обхождения, неприличные чести её". А когда Александр Васильевич застал в сентябре 1779 года Варвару Ивановну в объятьях двоюродного племянника, тридцатилетнего секунд-майора Николая Суворова, то немедленно подал в Славянскую духовную консисторию прошение о разводе. Но родственники жены были слишком влиятельными персонами, так что рассмотрение прошения затягивалось. А потом Александра Васильевича пригласили к императрице, где Екатерина II попросила своего военачальника дать жене шанс исправиться. Говорят, что именно тогда Суворов был удостоен Звезды ордена Святого Александра Невского с бриллиантами с собственной Её Императорского Величества одежды.

Варвара Ивановна приехала к супругу в Астрахань, где между ними состоялась церемония церковного примирения, нечто вроде публичного покаяния. Муж и жена, обливаясь слезами, простили друг другу все обиды, а священник прочитал им разрешающую молитву и вслед за тем отслужил литургию.

Почти четыре года Варвара Ивановна держалась в рамках приличий, но в 1784 году Александр Васильевич застал её в постели с секунд-майором Иваном Ефремовичем Сырохневым. Суворов подал новое прошение о разводе, но Святейший Синод потребовал доказательств неверности супруги, а опускаться до такой низости и грязи полководец не захотел. Александр Васильевич определил жене годовое содержание в 1 200 рублей и прогнал из своего дома.

Варвара Ивановна жила на широкую ногу, поэтому накопила долгов на 22 тысячи рублей. В октябре 1797 года она потребовала от мужа погасить все её долги. Александр Васильевич отказался. Тогда Варвара Ивановна обратилась к Павлу I. По требованию императора Суворову пришлось передать своей ветреной супруге дом в Москве и увеличить годовое содержание до 8 тысяч рублей. Но гасить её долги полководец отказался, сказав, что "сам должен, а по сему не может ей помочь". Неизвестно, чем бы закончилась эта тяжба, если бы Суворове не отправили в Итальянский поход.

Император Александр I, в признательность о заслугах покойного мужа, произвёл Варвару Ивановну в статс-дамы и пожаловал ей орден Святой Екатерины первого класса. Так что отсутствие добродетели не лишило эту женщину почёта и уважения...

Граф Калиостро в России

Помните фильм "Формула любви", являющийся очень вольной киноадаптацией повести Алексея Николаевича Толстого "Граф Калиостро"? У Толстого была драма с элементами триллера, наводящая на философские рассуждения, тогда как сценарий Григория Горина полон юмора и иронии. Но к реальным обстоятельствам пребывания знаменитого итальянского авантюриста в России оба этих произведения имеют самое отдалённое отношение...

В феврале 1779 года в Митаву, главный город Курляндского герцогства, прибыл некий иностранец. Этот человек, назвавшийся испанским офицером, изъяснялся на скверном французском, временами переходя на сицилийское наречие, писал с орфографическими ошибками и имел весьма неуклюжие манеры. Но он знал, кто в Митаве руководит масонской ложей "К трём коронованным мечам", и какими-то способами добился аудиенции у него.

Благодаря покровительству этого высокопоставленного масона, секретаря курляндского дворянства Отто Карловича фон дер Ховена, "испанский офицер" оказался желанным гостем в лучших домах Митавы. Скучающее курляндское дворянство жаждало развлечений, и заезжий иностранец забавлял почтеннейшую публику "магическими опытами". Ничего сверхестественного он не показывал, но, поскольку обладал замечательной способностью приковывать к себе внимание зрителей и часами нести какой-нибудь вздор с самым серьёзным видом, то его "опыты" вызывали в Митаве ажиотаж. Попутно он сообщал местным масонам некие эзотерические и алхимические сведения, а их жён воодушевлял перспективами создания новой ложи, в которую будут допущены и женщины.

Одной из самых горячих поклонниц иностранца сделалась баронесса Элиза фон дер Рекке, дочь графа Иоганна Фридриха фон Медема. Баронесса, расставшаяся три года назад с мужем, два года назад потерявшая дочь, а год назад — любимого брата, имела склонность к мистицизму и была готова поверить всему необъяснимому и сверхъестественному. "Испанский офицер" рассчитывал, что Элиза фон дер Рекке отправится вместе с ним в Санкт-Петербург и обеспечит ему радушный приём в лучших дворянских салонах российской столицы. Видясь с баронессой гораздо чаще, чем с любыми другими своими почитателями, авантюрист пытался завоевать её полное доверие рассказами о своих познаниях, чудесных открытиях и сверхестественных способностях. Но в какой-то момент он перестарался, поведав, что умеет подчинять себе женщин и продемонстрировав это несколькими примерами, которые нарушали все правила приличия. Это отрезвило Элизу фон дер Рекке и заставило отдалиться от "волшебника". Через восемь лет баронесса опубликовала книгу "Известие о пребывании знаменитого Калиостро в Митаве в 1779 году и его магических действиях", которая нанесла сильный удар по репутации этого человека.

Убедившись, что его первоначальный план потерпел неудачу, авантюрист пикинул Курляндию и летом 1779 года прибыл в Санкт-Петербург. Там он назвался графом Калиостро, врачом и полковником испанской армии. В столице империи тогда имелось немало иностранцев, которые давали объявления в газетах, обещая вернуть зрение слепым, поставить на ноги парализованных или чудесным образом излечить от зубной боли и "от удара воздуха". Будучи весьма неглупым человеком, Калиостро понял, что выделиться среди этих "специалистов" ему будет трудно. И он избрал другой образ действия.

Заметив, что в Российской империи о нём мало кто слышал, авантюрист на первых порах вёл себя очень скромно, отказавшись от "магических опытов" и философских речей. Он вёл уединённую и таинственную жизнь, что возбуждало любопытство в светском обществе, привыкшем к тому, что иностранцы всегда пытаются быть на виду, добиваясь благосклонности при дворе. В то же самое время слуги "врача" распускали слухи о чудесных исцелениях, которые совершил их господин в Германии и Англии, а его жена, двадцативосьмилетняя красавица Лоренца Серафина Феличани рассказывала всем, что на самом деле ей пятьдесят лет, но супруг изобрёл замечательное средство, которое позволяет ей оставаться молодой и привлекательной.

Когда же к Калиостро приходили просители, то некоторым беднякам он и в самом деле оказывал медицинскую помощь, ничего не беря в качестве платы, а остальным отказывал, говоря, что в Санкт-Петербурге имеются замечательные врачи, которые лучше него помогут им излечиться.

Это в скором времени помогло авантюристу создать себе хорошую репутацию и дождаться, пока "клюнет" рыбка покрупнее...

У князя Гагарина (возможно, Фёдора Сергеевича, или Гавриила Петровича) опасно заболел сын, десятимесячный младенец. Мать ребёнка (Прасковья Юрьевна Гагарина или Прасковья Фёдоровна Гагарина) была в полнейшем отчаянии из-за того, что никто из столичных врачей не мог помочь ребёнку, и позвала Калиостро. Тот прибыл к князю и княгине, осмотрел кроху и объявил родителям, что берётся вылечить мальчика, при условии, что оного привезут к нему на квартиру и оставят в его полное и безотчётное распоряжение, так, чтобы никто посторонний не мог навещать больного до полного выздоровления. Запрет касался и Гагариных.

Князь и княгиня согласились. Две недели они не видели своего сына, но Калиостро каждый день сообщал, что состояние больного улучшается. По истечении этого срока князю Гагарину разрешили свидание с ребёнком, но ограничили время двумя минутами. Счастливый отец, увидев розовощёкого младенца в колыбельке, был так обрадован, что разнёс по всему Санкт-Петербургу весть о чудесном исцелении и невероятном врачебном искусстве Калиостро. А тот продолжал настаивать на том, что в процессе лечения ребёнка никто не должен видеть.

В доме "испанского полковника" младенец пробыл почти два месяца, а когда Калиостро разрешил его забрать, первые дни счастливые родители не обращали внимание на некоторые различия в поведении, но позднее княгиня пришла к выводу, что её первенца подменили. Но сначала она не была в этом уверена...

А Калиостро тем временем пользовался свалившейся на него славой. Он станавливал контакты со столичными масонами и будоражил их вооражение перспективами создания новой ложи. Попутно "граф" усиленно добивался благосклонности Григория Александровича Потёмкина, якобы утроив его наличность в золотых империалах, а Лоренца позволяла светлейшему князю волочиться за собой. Авантюрист расположил к себе статс-секретаря Екатерины II масона Ивана Перфильевича Елагина, в чьём дворце встречал самый радушный приём. В благодарность "испанский полковник" пообещал почтенному сенатору рассказать об алхимическом способе получить золото из неблагородных веществ и под это дело облегчил кошелёк Елагина на несколько тысяч рублей. Правда, секретарь Ивана Перфильевича был очень умным человеком и всячески предостерегал своего господина от общения с "графом". В какой-то момент дело дошло до пощёчин...

Ещё одним горячим поклонником Калиостро стал граф Александр Сергеевич Строганов, тоже масон.

Но императрица Екатерина II очень плохо относилась к масонами, иллюминатам и прочим мистикам. Ей донесли о шумихе, которая начала подниматься вокруг Калиостро, и государыня попросила навести справки. Испанский посланник, маркиз Педро Нормандес, отправил на родину запрос и через три месяца получил ответ, что граф Калиостро не числится в испанской армии, а подобная фамилия неизвестна среди испанского дворянства. Примерно в то же самое время прусский посланник граф Иоганн Юстас фон Гёрц получил по дипломатической почте оригинал долгового обязательства Калиостро, которое тот написал, когда занял крупную сумму у прусского консула. Добавим к этому скандал с ребёнком Гагариных, известие о том, что светлейший князь Потёмкин слишком увлечён женой "испанца" Лоренцей, и жалобы дворцовых лейб-медиков на то, что заезжий гастролёр продаёт в столице непонятные снадобья, тем самым подрывая доверие к серьёзной медицине. Всё это по совокупности и побудило императрицу выразить своё высочайшее пожелание, чтобы авантюрист покинул Санкт-Петербург. Но тот не особенно торопился.

1 октября 1779 года в приложении к газете "Санкт-Петербургские ведомости" появилось объявление, что граф Калиострос, гишпанский полковник, живущий на Дворцовой набережной в доме генерал-поручика Миллера, собирается отъезжать из страны. 15 октября в том же самом приложении испанский посланник маркиз Педро Нормандс уведомил почтеннейшую публику о том, что иностранец, назвавшийся графом Калиостросом и полковником на испанской службе, не имеет никакого отношения к Испании.

18 февраля 1780 года снова появилось объявление, что граф Калиострос, иностранец с женой, проживающий в доме его превосходительства гофмейстера, сенатора и кавалера Ивана Перфильевича Елагина, собирается отъезжать из страны. Но лишь в апреле 1780 года "испанский полковник" действительно уехал из российской столицы и, миновав тайком Митаву, направился в Варшаву.

Екатерина II в письме к барону Фридриху Мельхиору Гримму летом 1781 года так описывала пребывание Калиостро в России.

"Так как вы говорите мне о шарлатане Калиостро, то и я должна вам кое-что о нём рассказать. Он приехал сюда, выдавая себя за испанского полковника и испанца по происхождению, давая знать, что он колдун, мастер волшебства, показывает духов и имеет их в своём полном распоряжении. Услышав это, я сказала: этот человек совершенно напрасно сюда приехал; нигде он не успеет менее, чем в России; здесь не сжигают колдунов, и в двадцать лет царствования было всего только одно дело, в котором утверждалось существование колдунов, и тогда сенат пожелал их видеть; когда же их привели, то их объявили глупыми и вполне невинными. Г. Калиостро однако приехал в весьма благоприятную для него минуту, в минуту, когда несколько масонских лож, напитанных учением Сведенборга, непременно желали видеть духов; итак они бросились к Калиостро, который уверял, что обладает всеми тайнами доктора Фалька, задушевного друга графа Ришельё и который некогда заставил его среди Вены принести в жертву чёрного козла, но, к несчастью для него, он не мог удовлетворить любопытство тех, которые хотят всё видеть, всё осязать, там где видеть и осязать нечего.

Тогда г. Калиостро выпустил свои дивные тайны исцелений: он выдумал извлекать ртуть из ноги подагрика, и его поймали на том, что он влил ложечку ртути в воду, в которую велел посадить этого подагрика. Потом он изобрёл краски, которые ничего не окрашивали, и химические составы, которые ничего не произвели. Затем он имел долгую и щекотливую ссору с уполномоченным испанским, оспаривавшим у него титул и качество испанца, после чего мы открыли, что он едва умел читать и писать.

Наконец, опутанный долгами, он спасся в погребе г. Елагина — смещённого или свергнутого со своей кафедры, где он пил столько шампанского и портера сколько мог; вероятно, он когда-нибудь перешёл обыкновенную меру, потому что, выходя из за стола, он зацепил за тулей домашнего секретаря. Тот дал ему пощёчину. От пощёчины дошли до кулаков. Г. Елагину надоел братец, игравший роль крысы в его погребе, а также слишком большой расход вина и пива, жалобы секретаря, и он учтиво уговорил его отправиться в кибитке, но не по воздуху, как тот грозил улететь. И чтобы кредиторы никак не воспрепятствовали проезду этого лёгкого экипажа, он дал ему старого инвалида для сопровождения его и графини до Митавы.

Вот история Калиостро, в которой является всякая всячина, кроме чудесного. Я никогда не видала его ни издали, ни вблизи, и не имею никакого желания его видеть, потому что вовсе не люблю шарлатанов... Князь Орлов против своего обыкнования не придавал Калиостро никакого значения: он смеялся даже над теми, которые из пустого любопытства старались его увидеть, и немало способствовал к тому, чтобы разбавить водой вино сторонников этого бедняги; но так как шарлатаны, даже самые глупые и невежественные, имеют право производить впечатление в больших городах, надо полагать, что Калиостро будет на месте в Париже."

Когда же летом 1785 года Калиостро арестовали по Делу об ожерелье королевы, Екатерина II написала Гримму:

"Я очень одобряю приговор, по которому г. Калиостро и жена его подверглись тюремному заключению; давно уже эта чета того заслуживала; удивительно, как этот глупец Калиостро, не умеющий ни читать, ни писать и невежественный до крайности, мог вводить людей в обмен и, право, загадочно как и чем, потому что его глупость и круглое невежество не могли не обнаруживаться с первой минуты перед самыми недальновидными."

А некоторое время спустя из-под пера российской императрицы вышла комедия "Обманщик", в которой "глупец Калиостро" выведен под именем Калифалкжерстона. Этот персонаж втёрся в доверие к господину Самблину, получил от него все свободные денежные средства в золотых монетах под обещание того, что через три с половиной месяца из этого золота, помещённого в котле на огонь, получится "неисчерпаемое богатство". Попутно Калифалкжерстон "лечит" госпожу Самблину, описывая тростью круги в воздухе и давая указания перенести её из одних кресел в другие. Позднее он вымогает у Самблина самые крупные алмазы из складня его жены под обещание сварить их в другом котле и получить драгоценные камни гораздо больше размера. Когда же Калифалкжерстон был изгнан из семейства и разоблачён женихом Софьи Самблиной Додиным, при мошеннике были найдены и золото, и алмазы, и множество драгоценностей, похищенных у доверчивых простаков.

В конце комедии автор устами Додина провозглашает:

"Обманъ сей въ свѣтѣ, чаю, не есть новой... но едва не беретъ ли онъ по временамъ на себя виды только разные; сіе отдаю я вамъ на размышленіе. Разуменъ тотъ изъ насъ, кто не всегда по модѣ слѣдуетъ предубѣжденію."

А через год после постановки комедии "Обманщик" была издана книга Элизы фон дер Рекке. Эта книга, плюс разоблачения журналиста Шарля Тевено де Моранда, положили конец похождениям Калиостро. Ему пришлось убегать из страны в страну, пока он не оказался в Риме. А там его арестовали по обвинению во франкмасонстве, судили и приговорили к пожизненному заключению в крепости. Умер этот знаменитый авантюрист 26 августа 1795 года в замке Сан-Лео недалеко от Сан-Марино.

Поэт в роли аудитора

Как я уже писал в предыдущей заметке, Ричард Сутерланд был назначен придворным банкиром в 1779 году, после смерти Ивана Юрьевича Фридрикса. По роду службы Сутерланду приходилось заниматься всеми денежными переводами за границы империи, какие только требовались государству. Для этого он открыл корреспондентские счета в голландском банке Hope & Co, лондонском John and Francis Baring Company и других крупнейших европейских банках.

В первое время банкиру удавалось удачно играть на валютных курсах и в 1784 — 1786 годах сэкономить при выплате внешних долгов империи более полумиллиона рублей. Это не осталось незамеченным: 7 июля 1788 года Сутерланда возвели в потомственное баронское достоинство.

Но империя того времени была построена на почти тотальной коррупции. Можно предположить, что человеку, который распоряжался очень крупными государственными суммами, постоянно поступали очень интересные и порой — слишком настойчивые предложения от могущественных вельмож. И Сутерланд не смог противостоять искушению, давлению, а может быть — и завуалированным угрозам. Через какое-то время он начал кредитовать из государственных средств Григория Александровича Потёмкина, Александра Алексеевича Вяземского, Александра Андреевича Безбородко, Ивана Андреевича Остермана, и даже наследника престола Павла Петровича.

Несколько лет это удавалось скрывать, но однажды посланник России при Великом герцогстве Тосканском, венецианец Деметрио Мочениго, отправил прошение на имя Екатерины II, в котором жаловался на то, что Сутерланд распоряжался венецианскими товарами по собственному усмотрению, чем нанёс республике убыток в 120 000 рублей. Короткое время спустя выяснилось, что Россия не может заплатить в Англии 2 000 000 рублей по текущим долгам, хотя эта сумма по финансовым документам значилась как переведённая за границу.

Это уже было серьёзно. Чиновники, отправленные к Сутерланду, установили по его записям, что такую сумму на самом деле в Англию не переводили. От придворного банкира потребовали немедленно осуществить перевод, но Сутерланд не смог этого сделать и объявил себя банкротом.

Дело оказалось таким важным, что для расследования всех его обстоятельств выделили сразу троих: управляющего Экспедицией для ревизии государственных счетов Алексея Ивановича Васильева, вице-губернатора Санкт-Петербургской губернии Петра Ивановича Новосильцева и только что назначенного статс-секретарём императрицы Гавриила Романовича Державина. Объединив свои усилия, они установили слежку за Сутерландом и его людьми, и вскоре нашли сейф, в котором хранились сотни векселей и расписок. Их разбор и анализ занял немалое время, но выводы оказались обескураживающими: придворному банкиру были должны очень многие влиятельные люди, а сам он сильно задолжал казне.

Из записей великого русского поэта можно узнать некоторые интересные обстоятельства "Дела Сутерланда".

Потёмкин умер 5 октября 1791 года, по пути из Ясс в Николаев. Екатерина II сильно горевала по своему бывшему фавориту, поэтому какое-то время не хотела слушать доклады Державина о вскрытых финансовых злоупотреблениях. По словам поэта, его шесть раз отсылали прочь со словами, "что он ещё в делах нов". Ричард Сутерланд, общую задолженность которого после выемки всех документов оценили в 2 911 395 рублей 14 копеек, 5 октября 1791 года внезапно скончался. По официальной версии, он покончил с собой, приняв яд. Но говорят, что Екатерина прокоментировала известие о его смерти фразой "Устрицы теперь, должно, подешевеют", из чего некоторые исследователи делают выводы о сомнительности официальной версии.

Державину очень толсто намекали, что сообщать императрице сведения по "Делу Сутерланда" не стоит. Когда статс-секретарь собирался с докладом в первый раз, ему подбросили под дверь копии долговых расписок его жены, Екатерины Яковлевны, которая тоже брала взаймы у покойного придворного банкира. В следующий раз отравили собак Гавриила Романовича. Но поэт не собирался сдаваться и настойчиво добивался высочайшей аудиенции. И в какой-то момент его даже попытались сбить на улице каретой.

Когда же императрица собралась с духом и разрешила Державину доложить обстоятельства "Дела Сутерланда", масштабы злоупотреблений привели её в такой гнев, что, по наблюдениям поэта, лицо Екатерины пылало огнём, скулы тряслись, а голос сделался тихим, но зловещим. За один раз она не смогла выслушать даже краткий доклад и принять решение. Лишь на следующий день императрица позволила зачитать ей список должников. Покойному Потёмкину она простила долг почти в 800 000 рублей, поскольку зачастую он тратил свои личные средства на государственные нужды. Так что его обязательства погасили средствами казначества. Кого-то из должников Сутерланда простили, кого-то заставили расплатиться с казной. Наследники некоторых из них сумели полностью рассчитаться по долгам отцов и дедов лишь к середине XIX века.

Но когда список дошёл до наследника престола, Екатерина снова потеряла самообладание и в конце концов выставила Державина за дверь. "Дело Сутерланда" постарались тихо замять.

Гавриила Романович не щадил чувств императрицы и осмеливался докладывать ей то, о чём другие вельможи благоразумно умалчивали. Его постоянные ходатайства за несправедливо обиженных, протесты на незаконные судебные решения в конце концов утомили Екатерину. В сентябре 1793 года она освободила его от обязанностей статс-секретаря. Державина произвели в чин тайного советника и назначили сенатором с обязанностью присутствовать в Meжевой экспедиции. В январе следующего года поэта назначили президентом Коммерц-коллегии и присутствующим в Комиссии о коммерции. Но более он не имел права прямого доклада Екатерине.

Зимний дворец и зимняя стужа

Почему Зимний дворец так называется?

Потому что его строили для того, чтобы царская семья жила в нём в холодное время года.

Пока эта резиденция первого лица империи и его ближайших родственников была относительно небольшой, особых проблем с отоплением там не возникало. Но уже Анна Иоанновна посчитала Зимний дворец слишком маленьким и в 1731 году поручила его переделку и расширение Ф. Б. Растрелли. А пятая версия императорской резиденции получилась такой большой, что для её отопления потребовалось 450 голландских и коробовых печей. Зимой, чтобы прогреть обширные помещения дворца, их топили не реже двух раз в сутки. Кроме того, в Италии на начальной фазе строительства заказали 17 каминов из каррарского мрамора по чертежам Растрелли. Эти камины привезли в 1758 году и установили в самых больших залах императорской резиденции. Но толку от такого отопления было не слишком много. К примеру, 27 декабря 1779 году бал в Зимнем дворце отменили из-за аномального холода в Санкт-Петербурге. С такими морозами дворцовые печи и камины совершенно не справлялись.

Граф Пётр Борисович Шереметев в письме от 12 декабря 1782 году сообщал калмычке Анне Николаевне, воспитаннице своей покойной супруги Варвары Алексеевны Шереметевой:

"Я теперь спешу ехать во дворец: праздник сегодня. Вздумай только, что я всякий день во дворце по два раза. Я сам дивлюсь, как меня достает, и вечор был на антресолях: так называются парадные покои наподобие музеи. Толь очень холодно в них: они почти не топятся."

В письме от 22 декабря 1782 года:

"Меня еще ничто не удивило здесь окромя антресолей Государыни, где уже дважды был в них избранных и слывут моими любимыми покоями, а и в них холодно и несет... В Эрмитаже я еще не бывал, потому что очень холодно. Она (императрица Екатерина II) не очень здорова — насморк и кашляет..."

В письме от 29 декабря 1782 года:

"Вчерась был концерт во дворце весьма холодной и скушной, Жебети пищала и Камаскина. Все кашляют и охрипли, а голоски и без того не очень задорны, то все мы рады были, что кончили ранее. Мне Государыня приказывает никуда не ходить по стуже, то я еще и ничего не видел, окромя антресолей, и в Эрмитаже еще не был..."

В письме от 2 января 1783 года:

"Здесь морозы несносные, такая великая стужа: все 28 или 24 градусов всякой день продолжаются. А я все выезжаю: то там обедаю, то там ужинаю, и во дворце всякой день. А холод везде несносной... все комельки, а печи только для виду и не закрываются неколи."

Комельками тогда называли постельные грелки, закрытые жаровни-сковородки с раскаленными углями.

Приёмная наследника цесаревича Александра Николаевича на акварели XIX века. Круглую печь в углу комнаты делали по проекту Джакомо Кваренги. А когда по ветхости её пришлось разобрать, новую, по приказу императора, сделали в том же самом стиле.

Как выглядели голландские печи Зимнего дворца, можно представить по аналогичным печам в Большом Екатерининском дворце в бывшем Царском Селе.

Китайская гостиная Александра I в Большом Екатерининском дворце.

Камины, созданные в Италии по чертежам Растрелли, были уничтожены пожаром 1837 года. Но можно предположить, что они выглядели не хуже, чем камины, установленные после восстановления Зимнего дворца в 1837 — 1839 годах.

Мраморный камин с яшмовыми колоннами и мозаичной картиной в Золотой гостиной. 1837 — 1841 года.

Протапливали печи Зимнего дворца дровами, а также древесным углём (уголья сосновые), которые складировались в подвалах. Истопники поднимали их в парадные залы вручную, попутно разнося по богато оформленным помещениям грязь, пыль и копоть. В какой-то момент этот неизбежный ущерб попытались минимизировать, и в ноябре 1835 года в Зимнем появился первый грузовой лифт для подъёма дров с нижнего на верхний этаж дворца. Пассажирский лифт в главной императорской резиденции пустили ещё осенью 1826 года.

Максим Никифорович Воробьёв. Вид на Зимний дворец со стороны Невы. 1817 год.

Отопительная система главной императорской резиденции была такой обширной, что даже уловив дымный запах 15 декабря 1837 года, истопники и кочегары не смогли найти источник задымления. А вечером 17 декабря вместе с вызванными по этому случаю пожарниками они проливали водой все подозрительные щели. Тем не менее, их действия не смогли предотвратить грандиозный пожар во дворце, который длился 30 часов, а остатки здания потом ещё тлели около трёх суток. По свидетельствам очевидцев, в первую ночь пожара огненное зарево было настолько велико, что просматривалось за 50 —70 вёрст от столицы.

Пьер Мари Жозеф Верне. Пожар в Зимнем дворце. 1838 год.

После этого бедствия Зимний восстанавливали более двух лет. А в подвалах дворца срочно установили 86 аммосовских печей с воздуховодами, которые исключали вероятность возгорания, но при этом сильно пересушивали воздух, что наносило ущерб внутреннему убранству парадных залов и вредило здоровью некоторых августейших персон. Так что уже в 1850-х годах жилые помещения главной императорской резиденции снова перевели печное отопление.

В 1870-х годах в Зимнем дворце начали внедрять водно-воздушное отопление по системе Генриха Станиславовича Войницкого, а уже при Николае II затеяли переход на привычное нам центральное водяное отопление. К 1917 году комплекс дворцовых зданий на берегу Невы содержал в себе элементы всех четырёх систем, так и не объединённых в единое целое.

Девять "смолянок"

5 мая 1764 года Екатерина II подписала указ о создании "Императорского воспитательного общества благородных девиц". Российской императрице требовались просвещённые люди, которых можно было бы использовать на государственной службе. Но если для мужчин уже существовали Академический университет в Санкт-Петербурге и Императорский университет в Москве, а также целая сеть городских школ и училищ по всей стране, то женским образованием российское государство до того момента не занималось никак. Екатерина прекрасно понимала, что родители играют очень важную роль в воспитании детей, поэтому для создания просвещённой прослойки в обществе требовались и женщины, получившие соответствующее образование.

Фёдор Степанович Рокотов. Портрет Екатерины II. 1763 год.

Среди ближайшего окружения императрицы нашёлся человек, который родился и обучался в Европе, был знаком с энциклопедистами и разделял взгляды Екатерины на Просвещение. Звали его Иван Иванович Бецкой. Шестидесятилетний генерал-поручик был равнодушен к политике и дворцовым интригам, зато имел прекрасный вкус, был очень рациональным человеком и в свои шестьдесят лет сохранял ясность мысли и завидную работоспособность. В 1763 году Екатерина назначила его директором Академии художеств и имела возможность увидеть, как он распорядился полученными полномочиями. Вскоре Бецкой подготовил для императрицы докладную записку "Генеральное учреждение о воспитании юношества обоего пола", в которой предложил программу просвещения российского населения. Екатерина одобрила эту записку 12 марта 1764 года. Так что и создание, и деятельность "Императорского воспитательного общества благородных девиц" проходили при самом активном участии Бецкого.

Александр Рослин. Портрет Ивана Ивановича Бецкого. 1770-е годы.

По приказу императрицы устав воспитательного общества разослали по всем губерниям, провинциям и городам, "чтобы каждый из дворян мог, если пожелает, поручить дочерей своих в младенческих годах сему учрежденному воспитанию". Планировалось каждый год набирать по 200 девиц благородного сословия, чтобы они прошли двенадцатилетний курс обучения за государственный счёт. Но российское дворянство отнеслось к этой новации с большой осторожностью. При первом наборе удалось привезти в Смольный монастырь лишь чуть более полусотни девочек, преимущественно из Санкт-Петербурга. При двух последующих наборах количество поступающих не достигало и семи десятков. И лишь гораздо позднее, услышав, какими милостями осыпает императрица "смолянок", российские дворяне стали охотнее отправлять своих дочерей учиться.

Список девочек из первого набора преподнесли государыне 9 июля 1765 года. Среди них имелись как дочери князей и графа, так и дочери сержантов, прапорщиков и поручиков. Но это никак не должно было влиять на условия их жизни и обучения. В этом смысле атмосфера в "обществе" создавалась максимально демократичная. Как писала потом в своих мемуарах Глафира Ивановна Ржевская, "Сироты, бедныя и богатыя, имели одинаковое право пользоваться прекрасным воспитанием, основою ко­торому служило совершенное равен­ство. Это была община сестер, подчиненных одним правилам. Единственным отличием служили до­стоинства и таланты."

Первый раз Екатерина II посетила воспитанниц 21 ноября 1764 года, через пять месяцев после начала учёбы девочек из первого набора. Этот визит носил официальный характер: вместе с императрицей в Смольный монастырь прибыл весь её двор, а также попечители. За три часа высокие гости отстояли обедню вместе с воспитанницами, посмотрели, как те живут, чему учатся, попробовали, чем девочек кормят, а также выслушали речь на французском языке одной из "смолянок", дочери графа Франца Иосифовича Вальдштейна Марии Александровны. При отъезде Екатерина пообещала, что скоро вернётся, и сдержала своё слово. Вскоре она привязалась к девочкам и ездила в Смольный уже ради общения, ради собственного удовольствия. Воспитанницы первого набора заменили ей дочерей (единственная на тот момент дочь российской императрицы Анна умерла 8 марта 1759 года, не прожив и полутора лет).

Будучи всегда ласковой и приветливой к "смолянкам", Екатерина быстро покорила сердца девочек, и их привязанность к ней росла с каждым годом. Воспитанницы просто обожали императрицу, писали ей записочки и письма, которыми Екатерина потом делилась с самыми приближёнными вельможами и даже с Вольтером. Государыне хотелось баловать своих любимиц. В 1772 году либо она, либо Иван Иванович Бецкой заказали Дмитрию Григорьевичу Левицкому, руководителю портретного класса Императорской Академии художеств, написать портрет двух юных воспитанниц Смольного института, Анастасии Михайловны Давыдовой и Феодосьи Степановны Ржевской. Есть версия, что этот портрет был пробным: государыне захотелось посмотреть, что из этого выйдет. Или, может быть, Екатерина собиралась показывать его иностранным дипломатам, рассказывая о воспитательном обществе. Ведь Вольтеру она писала о своих любимицах как минимум в послании от марта 1772 года.

Восьмилетняя княжна Настасья Давыдова, дочь военного (её отец дослужился до генерал-майорского звания, а в 1780 —1781 годах руководил Тамбовским наместничеством) поступила в Смольный институт при третьем наборе, в 1770 году. На картине на ней форменное платье кофейного цвета, полагающееся девочкам первого, самого младшего возраста (от шести до девяти лет). В руках у Настасьи белая роза, символ юности и добродетели.

Одиннадцатилетняя Федосья Ржевская облачена в тёмно-синее форменное платье (почему-то Википедия именует этот цвет голубым), что означает, что она относится ко второму возрасту воспитанниц (от девяти до двенадцати лет). На шее у неё узкий чёрный чокер, который девочка придерживает пальцами правой руки.

Почему выбрали позировать художнику именно этих воспитанниц — неизвестно. Ржевская оказалась в числе лучших шести выпускниц 1779 года (второй выпуск), за что ей пожаловали "шифр", золотой вензель в виде инициала императрицы Екатерины II, который носили на белой ленте с тремя золотыми полосками, сложенной в бант. Но во фрейлины девушка не пошла, вернувшись в родительский дом. Через три года умер её отец, генерал-поручик Степан Матвеевич Ржевский. В 1786 году Федосья Степановна вышла замуж за князя-вдовца Михаила Николаевича Голицына. А 22 июля 1795 года она умерла.

Что же касается Давыдовой, то про неё известно лишь, что она участвовала в любительских спектаклях в Тамбове в 1780-х годах.

За эту картину в августе 1772 года Левицкому заплатили 200 рублей. Но о новых заказах на портреты "смолянок" в том году речи не шло.

В 1773 году Екатерина задумала показать своих любимиц всему столичному обществу.

Бенжамен Патерсен. Вид Смольного монастыря со стороны Охты. 1800 год.

Для "смолянок" организовали прогулку в Эрмитаж и в Летний сад, куда в то время по определённым дням мог зайти погулять любой опрятно одетый человек (кроме мастеровых, матросов и солдат). 20 мая 1773 года от Смольного монастыря по Неве к пристани Зимнего дворца поплыла целая флотилия разукрашенных шлюпок, в которых разместились очаровательные девушки из первого набора в сопровождении начальницы, Софьи Ивановны де Лафон, Ивана Ивановича Бецкого и нескольких надзирательниц. Даже сейчас посмотреть на полсотни весёлых прелестниц приятно, а уж в то время это было дивным дивом.

Весть о предстоящем зрелище распространилась заранее, так что на берег Невы собралась такая масса народа, что пришлось остановить движение экипажей как по Миллионной набережной, так и по Большой Немецкой улице. Высадившись из шлюпок, "смолянки" отправились в Эрмитаж, где осмотрели картинные галереи. Затем, парами, в стройном порядке, девушки в одинаковых форменных платьях пошли в Летний сад.

Многие из публики, собравшейся, чтобы их увидеть, вступали с воспитанницами в разговоры. "Смолянки" отвечали без какой-либо робости и без стеснения, вежливо и весело, чем расположили к себе толпу.

Граф Алексей Григорьевич Орлов подготовил всем сюрприз: в скрытой куртине Летнего сада был спрятан целый оркестр. Как только девушки достигли паркового партера, грянула музыка. Толпа зрителей восхищённо зааплодировала. Правда, чтобы не смущать воспитанниц, всех прочих посетителей из Летнего сада заблаговременно удалили, а ворота закрыли наглухо, как только "смолянки" вошли внутрь. Но зеваки забирались даже на ограду, чтобы получше увидеть прелестниц.

Бартоломео Франческо Растрелли. Фрагмент Летнего сада с цветочным партером и амфитеатром.

Позднее о прогулке воспитанниц написали в газетах, а Александр Петрович Сумароков посвятил этому событию следующее стихотворение:

Не нимфы ли богинь пред нами здесь предстали? Иль сами ангелы со небеси сошли, Ко обитанию меж смертных на земли, Что взоры и сердца всех зрителей питали, Как солнечны лучи, так взоры их сияют, С красой небесною краса всех нимф равна; С незлюбием сердец невинность их явна; Конечно, божество они в себе являют. Как сад присутствием их ныне украшался Так будет краситься вся русская страна.

Молва о прогулке девушек разнеслась по стране, но изменить общественное мнение не смогла. Существенно увеличить количество воспитанниц Смольного института удалось лишь при девятом и десятом наборах.

С 1771 года "смолянки" начали играть в спектаклях, которые ставились силами воспитательного общества. Известно, что в 1772 году была выбрана для постановки трагедия Сумарокова "Семира". Ставилась в Смольном институте и опера Перголези "Служанка-госпожа". Сумароков даже написал стихотворение "Письмо к девицам г. Нелидовой и г. Барщовой", в котором выразил восхищение игрой воспитанниц, а также не забыл восславить императрицу и продекларировать свою признательность Софье де Лафон и Ивану Бецкому.

В 1773 году Левицкий написал два новых портрета смолянок. На первом из них изображена Екатерина Ивановна Нелидова, дочь помещика Смоленской губернии, ушедшего в отставку в чине поручика.

Про Нелидову говорили, что она "девушка умная, но лицом отменно дурна, благородной осанки, но короткого роста". Зато все отмечали её остроумие и весёлый нрав. А ещё Катенька отличалась хорошей музыкальностью, природной грацией и способностью к танцам.

На картине Левицкого Нелидова танцует в театральном костюме. Предположительно, она изображена в роли Сербины, плутовки-служанки из оперы Перголези "Служанка-госпожа". Помимо Сумарокова актёрский талант девушки отметил Алексей Андреевич Ржевский в стихотворении "Стихи к девице Нелидовой на представление во французской опере, называемой "Служанка и госпожа", роли Сербинской":

Как ты, Нелидова, Сербину представляла, Ты маску Талии самой в лице являла, И, соглашая глас с движением лица, Приятность с действием и с чувствиями взоры, Пандолфу делая то ласки, то укоры, Пленила пением и мысли и сердца. Игра твоя жива, естественна, пристойна; Ты к зрителям в сердца и к славе путь нашла — Нелестной славы ты, Нелидова, достойна; Иль паче всякую хвалу ты превзошла! Не меньше мы твоей игрою восхищенны, Как чувствии прельщены В нас Приятностью лица и остротою глаз. Естественной игрой ты всех ввела в забвенье: Всяк действие твое за истину считал; Всяк зависть ощущал к Пандолфу в то мгновенье, И всякий в месте быть Пандолфовом желал.

Нелидова была одной лучших "смолянок" первого выпуска. За успехи в учёбе она получила "шифр" Екатерины II и золотую медаль второй величины. После Смольного института её назначили фрейлиной к великой княгине Наталье Алексеевне, а когда та скончалась в 1777 году — к великой княгине Марии Фёдоровне. Тогда её и заприметил наследник престола. Нелидова стала его фавориткой, впрочем, по словам самого Павла Петровича, их связывала "дружба священная и нежная, но невинная и чистая". Когда же Павел взошёл на престол, бывшая "смолянка", как могла, пыталась смирять гнев императора, заступаясь, в том числе, и за его супругу. За это она вскоре впала в немилость. Но с Марией Фёдоровной Нелидова была дружна до самой смерти императрицы.

На следующем портрете 1773 года Левицкий изобразил сценку из комической оперы Шарля Симона Фавара "Любов­ный каприз, или Нинетта при дворе".

В роли юноши Кола — Екатерина Николаевна Хрущова, дочь отставного премьер-майора, помещика Тульской, Рязанской и Тамбовской губерний. Двенадцатилетняя девочка очень естественно чувствует себя в мужской одежде. Утверждается, что она была одной лучших исполнительниц мужских ролей среди воспитанниц своего времени. Жест, которым она треплет за подбородок вторую девочку, очень выразителен и сразу показывает, что её персонаж — опытный волокита.

Пастушку Нинетту играла княжна Екатерина Николаевна Хованская. Левицкому удалось создать очень живую сценку из спектакля, где позы и выражения лиц девочек легко позволяют понять смысл эпизода без всяких описаний.

Через четыре года Хрущова с большим успехом выступила в комической опере "Земира и Азор". На спектакле присутствовали Екатерина II и её двоюродный брат, шведский король Густав III. Скандинавскому монарху так понравилась игра Хрущовой, что он подарил девушке бриллиантовое сердечко.

Обе Екатерины вошли в число лучших воспитанниц второго выпуска и удостоились "шифра" Екатерины II. Но фрейлинами девушки не стали, выйдя через некоторое время замуж.

В 1774 году новых заказов на портреты "смолянок" Левицкому не давали. Возможно, дело было в том, что всё внимание императрицы занимали Пугачёвский бунт и подготовка мира с Османской империей после шестилетней войны. Ну а после долгожданной победы Екатерина II отправилась в Москву, где купила усадьбу у князя Сергея Дмитриевича Кантемира, а также посетила праздничные мероприятия на Ходынском поле, которые длились около двух недель.

Можно предположить, что лишь вернувшись в столицу государыня вспомнила о других своих затеях. Вскоре Левицкий получил заказ на портрет Александры Петровны Левшиной, любимицы российской императрицы.

Девушку изобразили в сценическом платье на фоне театральных декораций. Скорее всего, имелась в виду "Заира" Вольтера, в которой Левшина играла заглавную роль. Наследнику престола, посетившему этот спектакль, она очень понравилась: "Лучше всех танцевала и пела девушка Левшина!".

Екатерина II привязалась к этой воспитаннице, пожалуй, больше всех. Она состояла с ней в переписке, до нашего времени сохранилось пять посланий государыни "моей черномазой Левушке". Девушка была одной из лучших в первом выпуске: она удостоилась "шифра" и золотой медали первой величины. Помимо того, императрица назначила ей пожизненную пенсию 250 рублей в год и сделала своей фрейлиной, выделив девушке покои во дворце для проживания. Но через какое-то время Екатерина охладела к Левшиной. "Левушка" вышла замуж 29 апреля 1780 года, а уже 26 августа 1782 года скончалась.

В 1776 году должен был состояться первый выпуск воспитанниц общества. Возможно, именно поэтому в 1776 году Левицкий написал целых три портрета.

Екатерину Ивановну Молчанову художник изобразил в белом форменном платье, какие носили воспитанницы старшего, четвёртого возраста (от 15 до 18 лет).

Эта девушка выделялась среди других "смолянок" серьёзностью и сосредоточенностью. Она имела склонность к точным наукам, потому Левицкий изобразил Молчанову с книгой в левой руке, а на заднем плане виден стол с вакуумным насосом, часть лабораторного оборудования Смольного института. Ещё Катенька могла бы стать художницей. Портрет Александры Левшиной, который она нарисовала, очень нравился Екатерине II: она держала его в своей комнате в Зимнем дворце и называла своей любимой вещью.

Екатерина Молчанова происходила из древнего, но обедневшего рода. Её отец едва сводил концы с концами, потому девушку взяла на воспитание Мария Павловна Нарышкина. Она же положила своей воспитаннице ежегодное содержание в 200 рублей, а также единовременную выплату 2 000 рублей после окончания учёбы.

Катенька тоже была одной из лучших в первом выпуске: она удостоилась "шифра" и золотой медали первой величины. Императрица назначила ей содержание в 250 рублей от своего имени и определила в дворцовые фрейлины. Но уже через три с половиной года девушка вышла замуж за сына влиятельного человека. Умерла она 3 сентября 1809 года.

Самым большим в серии стал портрет Глафиры Ивановны Алымовой.

Эта девушка отличалась весёлым характером, благодаря чему являлась всеобщей любимицей. Ещё она великолепно играла на арфе. Именно с этим музыкальным инструментом её и изобразил Левицкий. Преподавательница по классу арфы Мария Левек считала Алымову своей лучшей ученицей. А первая жена наследника престола, Наталья Алексеевна, порой приезжала в Смольный по два или даже три раза в неделю, чтобы поиграть на этом инструменте вместе с талантливой девушкой несколько часов.

Левицкий изобразил Алымову в белом форменном платье, какие носили воспитанницы старшего возраста. Но, в отличие от портрета Екатерины Молчановой, здесь подол платья украшен фалбалой, а тонкую талию девушки подчёркивает зелёная лента с бантом. В волосах Алымовой заметны жемчуга и драгоценные камни. Возможно, это связано с тем, что в эту воспитанницу безумно влюбился Иван Бецкой.

Вот что впоследствии написала об этом сама Глафира Ивановна.

"Отношения его ко мне были иного рода. С перваго взгляда я стала его любимейшим ребенком, его сокровищем. Чувство его дошло до такой степени, что я стала предметом его нежнейших чувств, целью всех его мыслей. Это предпочтение нисколько не вре­дило другим, так как я им поль­зовалась для блага других: ничего не прося для себя, я всего добива­лась для своих подруг, которыя благодарны мне были за мое безкорыстие и вследствие этого еще более любили меня. Я не переставала про­сить его за всех, кто нуждался в его покровительстве, и не тщетно. Он всегда исполнял мои просьбы. Имея намерение доставить какое либо удовольствие воспитанницам, он сооб­щал мне об этом заранее и приводил свою мысль в исполнение лишь по настоятельной моей просьбе, так что за доставленную им радость честь приписывалась мне.

Я любила Ивана Ивановича с детскою доверчивостию, как нежнаго и снисходительнаго отца, в котором я не подозревала ни единаго недостатка, и о достоинствах котораго мне посто­янно твердили. Я безсознательно чув­ствовала, что он мне подчинялся, но не злоупотребляла этим, предупреждая малейшая желания его. Ис­полненная уважения к его почтен­ному возрасту, я не только была сты­длива перед ним, но даже застен­чива. Всё мы были очень скромны, не смотря на полную свободу, в ко­торой нас воспитывали. Впрочем, теперь не об этом идет речь. Я говорила о привязанности моей к Бецкому; безграничное чувство мое не имело особенной цены: с его стороны были все жертвы, я же лишь поддавалась упоительному чув­ству, составлявшему мое счастие. Но он мне не внушал такого доверия, как г-жа Лафон..."

"Вскоре г-н Б. перестал скры­вать свои чувства ко мне, и во всеуслышание объявил, что я его любимейшее дитя, что он берет меня на свое попечение и торжественно поклялся в этом моей матери, затеплив лампаду перед образом Спа­сителя. Он перед светом удочерил меня. Три года пролетели как один день, посреди постоянных любезно­стей, внимания, ласок, нежных забот, которыя окончательно околдовали меня. Тогда бы я охотно посвя­тила ему свою жизнь. Я желала лишь его счастия; любить и быть так все­цело любимою, казалось мне верхом блаженства. Я ровно ничего не смыслила в денежных расчетах и не обращала внимания на нашептывание о его богатстве; меня пугала мысль о перемене, а между тем пора ея настала, и участь моя должна была решиться.

Г-н Б. стал внимательнее чем когда либо; ни холод, ни дурная погода не удерживали его; ежедневно являлся он ко мне, под конец даже по два раза на день. Только мной и занимался, беседовал со мной о моей будущности. Видя, что я ни­чего не понимаю и что разговор этот мне надоедал, он решился действовать как бы согласно с моим характером и склонностями; на самом же деле, он управлял мной по своему. Стараясь удалить меня от всех, кто пользовался моим доверием и самому вполне овладеть им, он так ловко устроил, что никто не смел открыть мне его намерений, а они были так ясны, что когда я припоминаю его поведение, то удивляюсь своей глупости.

Снача­ла он попробовал ослепить меня драгоценными подарками; я отказа­лась от них как излишних для меня. Потом шутя, при всех спросил меня, что я предпочитаю: быть его женой или дочерью. — "Дочерью", отвечала я, "потому что одинаково могу жить возле вас, и никто не подумает, чтобы я любила вас из интереса, а не ради вас самих; говорят, что вы очень богаты". — У вас ничего нет.— "Да разве мне чего либо недостает?"

"...Он часто говорил со мной о блестящей участи, кото­рую он мне готовил, и требовал от меня одного условия: выбрать то­го, кто согласится, подчинясь ему, жить в доме, который он хотел мне подарить. Всякая бы другая за­метила, что его поведение не согласовалось с его речами; я же о том догадалась, когда уже было поздно: поведение его сбило меня совершенно с толку. Покамест он все был ласков и выражал страсть свою, не называя ее. Потом, из ревности, начал удалять от меня даже женщин меня полюбивших. Я ничего не скрывала от него и лишь нахо­дила его менее любезным, потому что он дурно отзывался о тех, кто меня любил. Я, ничего не подозревая, простодушно на то сердилась.

Видя, что я не знаю света и что даже подозрение о зле возмущает меня, он всячески старался убедить меня, что все хотят меня обманы­вать, чтобы тем удалить меня от света. Он не выходил из моей комнаты и даже когда меня не было дома, ожидал моего возвращения. Про­сыпаясь, я видела его около себя. Между тем он не объяснялся. Стараясь отвратить меня от замужества с кем либо другим, он хотел, чтобы я решилась выйдти за него, как бы по собственному желанию, без всякаго принуждения с его стороны. Страсть его дошла до крайних пределов и не была ни для кого тайною, хотя он скрывал ее под видом отцовской нежности. Я и не подозревала этого. В 75 лет он краснел, признаваясь, что жить без меня не может. Ему казалось весь­ма естественным, чтобы 18 летняя девушка, не имеющая понятия о люб­ви, отдалась человеку, который поль­зуется ея расположением. Разсуждал он правильно, но ошибался в способах достигнуть своей цели. Повторяю, будь он откровеннее, я бы охотно сделалась его женою."

Глафира Алымова тоже вошла в число лучших воспитанниц из первого выпуска и была удостоена "шифра" и золотой медали первой величины. Её определили в дворцовые фрейлины. На эту девушку многие обратили внимание, но самым упорным оказался Алексей Андреевич Ржевский, тот самый поэт, который когда-то воспел талант Катеньки Нелидовой.

Поначалу Бецкой довольно успешно интриговал, стараясь, чтобы никто кроме него самого не мог претендовать на руку Глафиры. Но граф Алексей Григорьевич Орлов, враждовавший с Бецким, сделал всё, чтобы этого не произошло. В результате, брак Алымовой с Ржевским одобрила сама Екатерина II, а Бецкому пришлось подчиниться.

Последней попыткой престарелого вельможи стало требование к молодожёнам поселиться в его доме. Чета Ржевских, чтобы не обидеть Бецкого, сначала согласилась. Но Иван Иванович так активно пытался поссорить супругов, что вскоре новобрачные сбежали в Москву. Бецкой от огорчения заболел и потерял былую хватку. Императрица, заметив, что Смольным институтом занимаются уже не так деятельно, как прежде, вскоре заменила своего бывшего единомышленника в совете воспитательного общества на Петра Васильевича Завадовского.

Ещё в 1776 году Левицкий написал портрет Натальи Семёновны Борщовой. Той самой Борщовой, к которой обращались в своих стихах и Сумароков, и Ржевский.

Девушка обладала красивым голосом и имела хорошие музыкальные способности. Её сценический талант ценили и в Смольном институте, и при дворе Марии Фёдоровны, куда её определили фрейлиной.

Левицкий изобразил Борщову в чёрном бархатном платье. Девушка за успехи в обучении была удостоена "шифра" и золотой медали первой величины. Екатерина II также пожаловала её ежегодным содержанием в 250 рублей. 16 февраля 1785 года Борщова вышла замуж, в 1809 году дослужилась до звания гофмейстерины. Прожив долгую и счастливую жизнь, она умерла 31 октября 1843 года.

Есть версия, что портреты 1776 года составляли триптих. Изображение Екатерины Молчановой было Аллегорией Науки, Глафиры Алымовой — Аллегорией Музыки, а Натальи Борщовой — Аллегорией Танца. Но это лишь одна из гипотез. Пока не удалось даже установить, где находились эти портреты до 1797 года.

Художник Левицкий за свою работу получил в 1776 году 1500 рублей, а в следующем году такую же выплату повторили.

30 апреля 1776 года в Смольном институте состоялась церемония первого выпуска воспитанниц. Изначально это торжественное событие запланировали на день рожденья императрицы, на 21 апреля. Но 15 апреля скончалась после мучительных родов Наталья Алексеевна, жена наследника престола. Из-за этой трагедии церемонию перенесли, а Екатерина II и Павел Петрович из-за траура не появились в Смольном монастыре. Но других почётных гостей прибыло так много, что уже за час до начала мероприятия самая большая зала воспитательного общества оказалась переполнена народом.

В пять часов вечера начали раздавать награды воспитанницам из мещан (их стали набирать в 1765 году), потом "смолянкам" первых трёх возрастов. И лишь после этого настала очередь выпускниц Смольного института. Глафира Алымова, Екатерина Молчанова, Елизавета Рубановская, Александра Левшина и Наталья Борщова получили золотые медали первой величины. Анна Еропкина, Мария Вальдштейн и Екатерина Нелидова удостоились золотых медалей второй величины. Также эти восемь выпускниц получили "шифр" императрицы. Нетрудно заметить, что пятеро из них были изображены Левицким на портретах. Так что рисовал он действительно самых любимых воспитанниц общества.

Ещё четыре девушки получили золотые медали третьей величины, двенадцать — серебряные медали, а ещё двенадцать "смолянок" объявили достойными награды. После окончания награждения Алымова, Рубановская и Нелидова произнесли благодарственные речи на французском, немецком и русском языках. Выпускного бала не было, может быть из-за траура, но, вполне возможно, его не предполагалось изначально.

На следующий день для выпускниц устроили торжественный обед.

Фердинанд Виктор Перро. Вид Смольного монастыря. 1841 год. В нескольких из корпусов, которые, как каре, окружают Смольный собор, и располагалось воспитательное общество до 1808 года.

После того, как из Смольного института выпустились любимицы Екатерины, императрица больше ни к кому из девушек так сильно не привязывалась. Следующие девять лет она ещё приезжала проведать воспитанниц, но четвёртый выпуск стал последним, который более или менее интересовал государыню. С 1785 года она охладела к воспитательному обществу. К тому же возраст постепенно брал своё, и правительнице приходилось выбирать, на что тратить свои слабеющие силы...

Екатерина II и Великая французская революция

Об отношении Екатерины II к Великой французской революции уважаемые историки написали немало книг и научных статей, подробно освещающих эту тему с разных точек зрения. Я же хотел лишь обратить внимание на несколько моментов, которые показались мне наиболее интересными и не так часто попадающими в учебники по истории.

Екатерина II, занятая войной с Османской империей и со Швецией, старалась не допустить того, чтобы Российскую империю втянули в ещё один конфликт. Поэтому императрица, очень негативно воспринявшая Великую французскую революцию, воздерживалась от самых резких политических действий. Тем не менее, среди якобинцев нашлись те, кто призывал в прессе к убийству Екатерины. Это не осталось незамеченным.

13 апреля 1792 года в письме к барону Фридриху Мельхиору Гримму российская императрица написала следующее:

"Послушайте-ка, якобинцы печатают и объявляют на все стороны, что собираются убить меня и поспешили отправить с этой целью трёх или четырёх человек, которых приметы мне отовсюду посылают. Я полагаю, что если б они в самом деле замышляли такое дело, то так не распространяли бы слух о нём, чтобы он дошёл до меня. В Варшаве Маззей держал пари, что 3 мая меня не будет в живых, а мэр <Парижа> Петион, говорят, уверял, что 1-го июня меня уже не будет на этом свете."

Представляя Гримму всё это в шутливом свете, на самом деле Екатерина восприняла информацию о готовящемся на неё покушении самым серьёзным образом. 8 апреля 1792 года государыней был подготовлен секретный указ петербургскому губернатору с повелением искать француза, проехавшего 22 марта того же года через Кёнигсберг и обнаружившего в разговорах злой умысел на здравие её величества. А в дневнике Александра Васильевича Храповицкого, статс-секретаря императрицы, сразу после упоминания об этом секретном указе содержится и такая запись:

"Взяты предосторожности на границе и в городе. Даны указы Кашкину и Токареву, чтоб строго смотреть за приезжающими в Царское Село и Софию, а паче за иностранцами".

13 апреля 1792 года Храповицкий отметил:

"Ищут француза Басевиль: об нём писано из Берлина".

А 14 июня 1792 статс-секретарём была сделана такая запись:

"Её Величество изволила шутить и, толкнув меня в брюхо бумагами, сказала <по французски>: "Я вас убью куском бумаги."

5 ноября 1792 года Храповицкий записал, что у императрицы возникли опасения по поводу приехавшего в Петербург иностранца Мильоти, хваставшегося часами, которые ранее будто бы принадлежали Оноре Мирабо, и Екатерина спросила: "Не заводит ли <Мильоти> здесь Якобинского клуба?"

Но никакие опасения за свою жизнь не мешали государыне внимательно следить за положением дел в Европе. И как только в апреле 1792 года Пруссия, связанная с Польшей союзным договором, сконцентрировала основные свои войска на западных границах, готовясь напасть на Францию в составе Первой коалиции, Россия сразу же выступила против Польши. Результатом этой войны стал Второй раздел Речи Посполитой, в котором в удовольствием поучаствовала и Пруссия.

Ещё интересно отметить, что 13 января 1791 года в письме к барону Фридриху Мельхиору Гримму Екатерина пророчествовала:

"Кровь кипит в жилах, даже за 700 миль от ваших домашних очагов, когда я вижу, что у вас происходит... Никогда не знаешь, живы ли вы ещё среди всех смут, убийств и грабежей в этом вертепе разбойников, захвативших власть во Франции, чтобы превратить её в Галлию времён Кесаря. Но Кесарь их усмирил. Когда же придёт Кесарь? О, он придёт, не сомневайтесь, он появится!"

16 апреля 1791 года в письме Гримму это предсказание повторяется:

"... до сих пор Франция ничего подобного не терпела, и была права; посмотрим что сделают галлы, которым нужен Кесарь, чтобы опять их покорить, вероятно чтобы образумить их".

А 11 февраля 1794 года Екатерина написала Гримму:

"Если Франция выпутается из всего этого, она будет сильнее чем когда-либо; она будет послушна и кротка как овечка; Но ей нужен человек, выходящий из ряда обыкновенных смертных: ловкий, храбрый, стоящий не только выше своих современников, но может быть и выше самого века. Родился ли он, или не родился? Придёт ли он? Всё от этого зависит. Если таковой найдётся, он поставит ногу, чтобы остановить дальнейшее падение, и оно остановится там, где он будет стоять: во Франции или в другом месте..."

Так что идеи зарождающегося романтизма были не чужды и российской императрице: предсказываемый ею новый Кесарь для Франции — вполне себе романтический герой. А Наполеон Бонапарт в феврале 1794 года получил должность главного артиллериста Итальянской армии, которой тогда командовал генерал Пьер Жадар дю Мербион, и помогал своему начальнику составить план ведения боевых действий против Сардинского королевства.

Получив известия о казни Людовика XVI, Екатерина II слегла от переживаний в постель. По словам Храповицкого, она говорила с ним о варварстве французов и явной несправедливостью в утайке голосов при осуждении короля: "Это вопиющая несправедливость даже в отношении частного лица".

Эта казнь настолько возмутила российскую императрицу, что 8 февраля 1793 года она подписала указ, направленный в Сенат, в котором потребовала прекратить действие торгового договора между Россией и Францией; не впускать в российские порты корабли под французским флагом; выслать из страны французских дипломатов, а всем российским подданным покинуть французские территории; выслать из Российской империи всех французов, кроме тех, которые захотят принести присягу в верности законному французскому королю и христианской вере. Текст присяги и имена присягнувших французов надлежало публиковать в газетах.

Но лишь в 1796 году, подавив волнения в Польше и установив некое подобие порядка на новых своих территориях, Российская империя была готова принять более деятельное участие в Первой коалиции против Франции. 13 августа 1796 года Екатерина II написала барону Фридриху Мельхиору Гримму:

"Говорят, что шестьдесят тысяч русских собираются в поход на берега Эльбы, чтобы прекратить бедствия Германии. Говорят, что фельдмаршал Суворов во главе их."

Обратите внимание на слово "говорят". Странно видеть его в письме самодержавной властительницы...

4 сентября в новом письме Гримму российская императрица информировала:

"Невестке моей я написала, что дозволила Людовику XVIII отправиться в Вюртемберг и там поселиться, когда ему заблагорассудится. Но вместо того, чтобы прикидываться мёртвым, конечно лучше бы находиться в том месте, откуда он мог бы всего скорее прибыть в армию Суворова, присоединиться к ней и не покидать её с той минуты как она перейдёт за Краков или Богемию. Ему надо быть при армии, и всякое другое местоприбывание менее ему прилично. Я буду хлопотать, чтобы корпус Конде соединился с нашим, но молчите об этом до времени: мои курьеры отправились в Берлин, Лондон и Вену, а шестьдесят тысяч войска получили приказ быть наготове. В замен их по первому распоряжению я произведу двойной набор..."

Правда, до самого Суворова известие о том, что воевать против французов отправят именно его, а не фаворита императрицы Платона Зубова, его брата Валериана или Вилима Христофоровича Дерфельдена, как говаривали в столицах летом, дошло лишь в октябре. До того времени Александр Васильевич мучился неизвестностью и посылал императрице письма, в которых рапортовал об оконченном смотре войск, излагал свои военные и политические соображения, а также запрашивал снаряжение для говорящейся экспедиции.

Суворов начал отбирать лучших людей, не дожидаясь высочайшего повеления. А в рескрипте, проект которого готовился в Санкт-Петербурге, указывалось, что "составляется армия для отправки за границу, как на помощь союзникам, так и для охранения прав и безопасности империи нашей"; армия эта поручалась начальству Суворова; формировалась она, по особому расписанию, из войск Суворова, Румянцева и Репнина, численностью в 51 094 человека, с 8 генерал-майорами, 3 генерал-поручиками и 1 генерал-аншефом. Войска должны были быть совершенно готовы к выступлению на Краков в течение ближайших 4 недель. Ожидался указ с подробной информацией о времени выступления, направлении и целях оперции. До выхода этого указа войска должны были быть укомплектованы по штатам военного времени "чтобы полки имели полное число воинов не на одном показании полковых командиров, но все бы они находились под знаменами в действительном строю".

Но 5 ноября 1796 года у Екатерины II случился "апоплексический удар" (инсульт). 6 ноября 1796 года императрица скончалась. А Павел Петрович военную экспедицию для помощи Германии отменил.

Нам остаётся только гадать, как пошла бы история Европы, если бы в ноябре или декабре 1796 года русские войска под командованием Суворова появились в Германии. Возможно, война Первой коалиции закончилась бы в 1797 году в Париже, и тогда бы не случилось Отечественной войны 1812 года...

Популярнейшее стихотворение

В конце XVIII века российский литератор написал стихотворение, которое имело очень большую известность в Европе. Сие произведение переводили на французский язык не то 15, не то 18 раз, на немецкий — девять раз. Были переводы и на другие европейские языки. Говорили даже, что это творение русского поэта так понравилось японцам, что они перевели его на свой язык и намеревались подарить его текст, написанный лучшим каллиграфом, самому императору.

Знаете, что это было за стихотворение?

Начнём издалека.

Говорят, что в 1744 году первенец секунд-майора Державина, малютка Гавриил, увидев на небесах яркую комету, произнёс своё самое первое слово. Этим словом было "Бог!".

В марте 1780 года экзекутор Правительствующего Сената Гавриил Державин возвращался после Всенощного бдения во дворце и, находясь под впечатлением от торжественной церковной службы, сочинил начало торжественной оды, обращённой к Творцу.

Сразу дописать это стихотворение не получилось, и в феврале 1784 года, выйдя в отставку с государственной службы, Державин отправился в свои белорусские деревни. Но, доехав до Нарвы и заметив, что зимняя дорога начала портиться под яркими февральским солнцем, а также прикинув, что в деревне в крестьянских избах неудобно и некомфортно будет ему заниматься стихотворчеством, Гавриил Романович нанял в городе у одной престарелой немки комнаты с полным пансионом и за неделю с небольшим закончил оду "Бог" и стихотворение "Видение Мурзы". Позднее он вспоминал, что с последним куплетом оды у него сразу не получалось и он:

"заснул перед светом: видит во сне, что блещет свет в глазах его, проснулся, и в самом деле воображение так было разгорячено, что казалось ему, вокруг стен бегает свет, и с сим вместе полились потоки слёз из глаз у него; он встал и ту ж минуту, при освещающей лампаде, написал последнюю сию строфу, окончив тем, что в самом деле проливал он благодарныя слёзы за те понятия, которыя ему вперены были".

После этого Державин возвратился в Петербург.

Ода "Бог" была впервые напечатана в XIII выпуске журнала "Собеседник", вышедшем 23 апреля 1784 года; затем её выпустили отдельно без указания года и места, но с подписью: Г. Державин. Позднее она издавалась в 1792 году в Москве, а в 1798 и 1808 годах ею начинались собрания сочинений Державина.

С текстом оды "Бог" можно ознакомиться, к примеру, здесь:

https://www.culture.ru/poems/23840/bog.

Основная идея этой оды — всемогущий и непостижимый Бог сотворил человека, ничтожное существо, которое подобно своему Создателю. Именно через людей духовный мир связывается с материальным, а смерть человека представляет собой форму бессмертия Господа. Державину удалось выразить стихами то, что, в общем-то, словами описать крайне сложно. Абстрактно-метафизические рассуждения автора, соотнесённые с реалиями мира материального посредством ярких и точных метафор, передают восхищение Державина величием Бога.

Это стихотворение получило такую известность и популярность в Европе, что некоторые иностранные переводчики пытались приписать его авторство кому-либо другому, оставляя за Державиным лишь перевод на русский чужого текста. Но все эти тезисы давно отвергнуты искусствоведами и историками литературы.

Что касается перевода оды "Бог" на японский язык, то этом поспособствовал капитан российского императорского шлюпа "Диана" Василий Михайлович Головнин, находившийся в 1811—1813 в японском плену. Вот как описан этот эпизод в воспоминаниях Головнина:

"Однажды учёные их (Японцев) просили меня написать им какие-нибудь стихи одного из лучших наших стихотворцев. Я написал Державина оду Бог, и когда им читал, они отличали рифмы и находили приятность в звуках; но любопытство японское не могло быть удовольствовано одним чтением: им хотелось иметь перевод этой оды. Много труда и времени стоило мне изъяснить им мысли, в ней заключающиеся; однако ж напоследок они поняли всю оду, кроме стиха: Без лиц, в трех лицах Божества, который остался без истолкования; да они и не настаивали слишком много, когда я им сказал, что для уразумения сего стиха должно быть истинным христианином. Японцам чрезвычайно понравилось то место сей оды, где поэт, обращаясь к Богу, между прочим говорит: "И цепь существ связал всех мной". При сем же случае, удивляясь высоким мыслям сочинителя, показали они, что постепенное шествие природы от самых высоких к самым низким её творениям и им не безызвестно. Стихотворение это до того понравилось губернатору, что он велел просить г. Мура (одного из товарищей заключения Головнина) написать оное для него кистью на длинном куске белого атласа и потом отправил вместе с переводом к своему императору. Японцы уверяли нас, что она будет выставлена на стене в его чертогах, на подобие картины".

Через тридцать лет после оды "Бог" Гавриил Державин написал оду "Христос", которую ожидала иная судьба. Она мало издавалась в России, а на немецкий язык её перевели только в XX веке.

Из купцов — в разгильдяи!

Профессия купца была известна и востребована на Руси ещё в IX — XIII веках. На первых порах этот род занятий подразумевал регулярные странствования с закупкой всего, что можно купить дёшево, а потом, перевезя в другое место, продать значительно дороже. Купцов тогда именовали гостями. Позднее некоторые купцы стали оседать в населённых пунктах, где происходил наибольший товарообмен. Господин Великий Новгород отвёл для купеческого братства церковь Иоанна Предтечи на Опоках, а устав для этого братства, получившего название "Ивановское сто", даровал князь Всеволод Мстиславич в 1135 году.

Но в целом по стране обособление купцов, как отдельного торгового сословия в России, можно проследить с конца XVI века, когда начали выделять гостиную и суконную сотни. Эти сословия обладали определёнными привилегиями, но их деятельность регламентировалась центральной властью. Торговые люди обязаны были отчитываться перед приказами о своей деятельности. В годы правления Фёдора Ивановича в Москве было 350 членов гостиной сотни и 250 членов суконной сотни. Смутное время сократило их численность более чем в два раза.

Пётр I, учредив Камер-коллегию, в 1719 году рекомендовал купцам "ус­та­но­вить ку­пе­че­ские гиль­дии или сте­пе­ни там, где оные с поль­зой уст­ро­ить­ся мо­гут". Но два года спустя он изменил своё мнение по данному вопросу и в регламенте Главного магистрата объ­яв­ил об уч­ре­ж­де­нии двух гиль­дий ре­гу­ляр­ных гра­ж­дан. В первую вошли бан­ки­ры, круп­ные куп­цы, док­то­ра, ап­те­ка­ри, ре­мес­лен­ни­ки-юве­ли­ры, ико­но­пис­цы, жи­во­пис­цы, а во вторую — мел­кие тор­гов­цы, со­дер­жа­те­ли по­стоя­лых дво­ров и ре­мес­лен­ни­ки. Но такое деление горожан не особенно прижилось.

17 марта 1775 года Екатерина II издала "Манифест о высочайше дарованных разным сословиям милостях, по случаю заключенного мира с Портою Оттоманскою". В этом документе, среди всего прочего, было объявлено, что купцы, имеющие капитал свыше 500 рублей, освобождались от подушной подати, а вместо неё вводился налог в 1% с капитала, который собирался ежегодно. А 25 мая 1775 года вышел императорский указ, учреждавший три купеческих гильдии, в зависимости от размера капитала. К величине объявляемых капиталов привязывался и размер взимаемого в казну гильдейского сбора (1%).

Понятное дело, что с течением времени требования к капиталу купцов увеличивались.

Также увеличивался и размер гильдейского сбора.

Купцы первой гильдии могли вести заграничную торговлю, владеть морскими судами и имели право свободного передвижения по стране ("паспортная льгота"). Купцы первой гильдии, оказавшие весомые услуги государству, могли даже претендовать на почётное гражданство.

Купцы второй гильдии могли владеть речными судами. Кроме того, купцы первой и второй гильдии имели право владеть фабриками и заводами, а также освобождались от телесных наказаний и от рекрутской повинности.

Купцы третьей гильдии могли вести мелочную торговлю по городу и уезду, перевозить товары водой и сушей, владеть малыми речными судами, содержать бани, трактиры и постоялые дворы, заниматься ремеслом.

А что происходило, если купец не оплачивал гильдейский сбор из-за неблагоприятного стечения обстоятельств? Такого купца исключали из гильдии. Ещё из гильдии могли исключить за какие-либо проступки. Так, в середине XIX века владимирский купец 3-й гильдии Алексей Семенович Галкин за кражу осетра и двух вёдер икры у крестьянина Никитина (сумма ущерба около 42 рублей), был "назначен к исключению из звания купеческого". А в городе Томске в начале XIX бургомистром был купец Чулошник, который на законы не обращал никакого внимания, творил самосуд и ежедневно порол по 10 — 15 человек, невзирая на пол, возраст и сословие. На него поступило так много жалоб, что из столицы прислали проверяющих, которые обнаружили все злоупотребления бургомистра и приняли меры. Чулошника выслали из города, лишили медали, ис­ключили из купеческого сословия и сослали в отдаленный город на севере Сибири, где он и умер.

Подобных лишенцев называли разгильдяями. Но само слово "разгильдяй" вошло в русский язык значительно раньше. Некоторые филологи выдвигали гипотезу, что данное слово произошло от татарской фамилии Ураз-Гильдей или Ураз-Гильды. В официальных документах начала XVII века неоднократно упоминался мордовский мурза Баюш Разгильдеев, ставший в 1613 году русским князем. В XIX веке можно найти архитектора Александра Евграфовича Разгильдеев, происходившего из забайкальских казаков, и генерала от инфантерии Петра Анемподистовича Разгильдеева, происходившего из дворян Иркутской губернии. А ещё существует село Уразгильды в Республике Башкортостан, образовавшееся как выселок из деревни Татыш в конце XVIII — начале XIX веков.

Есть ещё попытки связать слово "разгильдяй" со словом "гиль", которое обозначало смуту, мятеж, буйство или путаницу. Но всё это выглядит довольно туманно и неоднозначно, хотя филологи наотрез отвергают какую-либо связь "разгильдяя" со словом "гильдия". Можно предположить, что старое значение слова "разгильдяй" в конце XVIII — начале XIX веков было постепенно вытеснено новым. А позднее это новое, обозначающее неаккуратного и безответственного человека, расширило область применения и перешло с исключённых из гильдий купцов на всех разгильдяев, вне зависимости от того, связаны они с торговлей или нет.

Если посмотреть в статистических данных Google, то упоминания слова "разгильдяй" впервые отмечаются во второй половине XVIII века, а устойчиво в повсеместное употребление это слово входит приблизительно со времён Первой мировой войны.

Реформатор литературного русского языка

Часто можно встретить утверждения, что Александр Сергеевич Пушкин считается создателем современного литературного русского языка. К примеру, академик Виктор Владимирович Виноградов в 1949 году написал статью "А. С. Пушкин — основоположник русского литературного языка". В этой статье читаем следующее:

"...творчество Пушкина устанавливает грань между языком старой и новой России... В языке Пушкина ярко обозначилась общенациональная норма нового русского литературного языка... Пушкинское творчество разрешило все основные спорные вопросы и противоречия, возникшие в истории русского литературного языка до-пушкинской эпохи и не устранённые литературной теорией и практикой к первому десятилетию XIX века".

Всё это верно. Но "наше всё" не был тем волшебником, который в одночасье сотворил современный литературный язык страны. Этот процесс растянулся во времени, а кроме Пушкина в нём участвовали и другие умные люди той эпохи. В 1790-х — 1820-х годах имелись, как минимум, два направления, так называемые архаисты и карамзинисты (названия придуманы уже в XX веке), представители которых по-разному видели пути развития русского языка.

Архаисты призывали вернуться к исторической лексике и критиковали иностранные заимствования, тогда как карамзинисты стремились к новациям, улучшающим эстетические свойства языка.

Самым видным представителем последних, как нетрудно догадаться, был Николай Михайлович Карамзин.

В мае 1879 года молодой Карамзин отправился в путешествие по европейским странам. Его посещение Франции происходило во время Великой французской революции, которая оказала на начинающего литератора огромное влияние. Вернувшись на родину, Николай Михайлович основал ежемесячник "Московский журнал", в котором в 1791 года публиковал свои "Письма русского путешественника". Некоторые филологи считают, что именно с этой книги началась современная русская литература.

Карамзин отказался от тяжелой книжной конструкции предложения с глаголом на конце. Также он отвергал громоздкий синтаксис, восходящий к латыни и немецкому языку, который предлагал в своё время Ломоносов: "Проза Ломоносова вообще не может служить для нас образцом: длинные периоды его утомительны, расположение слов не всегда сообразно с течением мыслей". Используя нормы разговорной речи, Карамзин работал над лёгкостью и изяществом фразы, стараясь передать эмоциональную выразительность слова. А ещё Николай Михайлович старался открыть новые семантические оттенки в старых русских словах, а если это не получалось — использовал лексические и фразеологические кальки с иностранных языков (чаще всего с французского).

Благодаря наблюдательности Никалая Михайловича в русскую литературу входили новые словосочетания и даже новые слова. В произведениях Карамзина встречается около полусотни неологизмов, которые прочно осели в русском языке. Это "промышленность", "общественность", "общеполезный", "человечный", "трогательный", "занимательный", "впечатление", "катастрофа", "будущность", "благотворительность", "влюблённость", "вольнодумство", "достопримечательность", "ответственность", "подозрительность", "утончённость", "первоклассный", "сосредоточить" и другие. Хотя некоторые новации Николая Михайловича не прижились: слова "настоящность" и "младенчественный" никто кроме Карамзина более не использовал.

Одновременно литератор-реформатор нещадно критиковал употребление устаревших слов и выражений из церковно-славянского языка, а также громоздких оборотов старой книжности, считая, что они не уместны более в современной литературе. Известно его высказывание: "Учинить, вместо сделать, нельзя сказать в разговоре, а особенно молодой девице". Карамзин добивался, чтобы русские начали писать, как говорят, и чтобы в дворянском обществе стали говорить, как пишут. То есть он хотел максимально приблизить литературный язык высших слоёв общества к разговорному.

Ещё Карамзин первым использовал в печатных книгах на русском языке букву "ё" (что доказано академиком Яковом Карловичем Гротом ещё в 1873 году). В 1797 году вышла из типографии вторая книга сборника "Аониды, или Собрание разных новых стихотворений". Буква "ё" в этой книге была употреблена шесть раз. О том, что данный знак употреблён впервые, свидетельствует авторское примечание: "Буква е съ двумя точками на верьху замѣняеть ϊô".

Но почему же "нашим всем" считается Пушкин, а не Карамзин?

Академик Виктор Владимирович Виноградов объясняет это так:

"Эта важная национально-историческая задача не могла быть разрешена Карамзиным, который стремился образовать доступный широкому читательскому кругу один язык "для книг и для общества", чтобы "писать, как говорят, и говорить, как пишут". В основу литературно-языковой реформы Карамзин положил узкие классово ограниченные нормы своей дворянской эстетики. По словам Белинского, "он презрел идиомами русского языка, не прислушивался к языку простолюдинов и не изучал вообще родных источников".

Поэтому язык самого Карамзина далеко не русский: он правилен, как всеобщая грамматика без исключений и особенностей, лишён руссизмов или этих чисто русских оборотов, которые одни дают выражению и определённость, и силу, и живописность."

Если не обращать внимание на акцентированно прописанный классовый подход, то всё понятно: Карамзин стремился к ясности и лёгкости языка. Современники воспринимали его прозу как чудо, особенно на фоне предшественников и даже некоторых современников. Но его не интересовал язык, на котором говорили в народе. Похоже, что немец-гувернёр, который был приставлен к мальчику Николеньке, не позволял тому общаться с крестьянскими детьми и слушать народные сказки. А вот Пушкину повезло с няней, Ариной Родионовной, и с бабушкой, Марией Алексеевной. В семье Пушкиных разговаривали по-французски, и маленький Саша почти не использовал русские слова. Даже в лицейские годы его звали "французом". Но с 1805 по 1810 годы будущего поэта каждое лето привозили в имение бабушки Захарово, где Мария Алексеевна запрещала говорить на иностранных языках. А Арина Родионовна знала множество сказок, благодаря которым Александр Сергеевич смог проникнуться поэтикой и образностью народной словесности. Именно поэтому Пушкину удавалось простой крестьянской речью выразить и глубокие чувства, и поэтические образы, и философские рассуждения. А его синтез разностилевых элементов в стихах, а позднее и в прозе, как раз и позволил создать современный литературный русский язык.

Делай что должен и будь что будет!

22 июля 1763 года был опубликован манифест Екатерины II "О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых губерниях они пожелают и о дарованных им правах". Воспользовавшись этим государственным актом, с 1763 по 1766 год из германских земель в Россию уехало более тридцати тысяч переселенцев. После этого власти немецких государств спохватились и запретили эмиграцию. Но с началом Французских революционных, а потом и Наполеоновских войн вновь появилось немало желающих перебраться из неспокойной Европы на восток.

Христиан Иванович Цингер переехал в Россию в конце XVIII века. Скорее всего, он эмигрировал из прирейнских земель, которые аннексировала Франция. В Москве в начале XIX века проживало примерно 8 000 немцев, в городе имелись лютеранские и католические храмы, при которых существовали школы, а также немецкие культурные и прочие общественные объединения. Так что добрый лютеранин из Священной Римской империи мог получить на первых порах поддержку от единоверцев и даже от бывших соотечественников, что позволяло гораздо легче найти своё место на новой родине.

Когда в 1802 году в Москве открылась Голицынская больница, среди её персонала через какое-то время, естественным образом, оказались и уроженцы других стран. Так, главным врачом 1 октября 1810 года стал Антон Антонович Альбини, выходец из Швейцарии. Должность аптекаря примерно в то же самое время занимал некий Винтер, вероятно, бывший немцем. А должность эконома (что-то вроде завхоза, казначея и коменданта одновременно) получил Христиан Цингер. Вероятно, он успел заработать себе в России хорошую репутацию, раз ему доверили больничное имущество и казну.

Голицынская больница в 1825 году. Вид от Москвы-реки.

В августе 1812 года, когда армия, чиновничество и виднейшие представители дворянства покидали Москву, главный директор Голицынской больницы, Сергей Михайлович Голицын, уехал в Казань. Вскоре после него разъехались главный врач Альбини, штаб-лекарь Давыдов, а лекарь Клементовский ещё ранее был направлен сопровождать раненых офицеров в Казань и Ярославль. Больница, по сути, оказалась брошена.

Но Христиан Цингер, а также его помощник Анкудинов, надзиратель Томе и аптекарь Винтер решили не допустить разграбления больницы. Первым делом они заманили в аптеку всех служащих и работников, которые собирались бежать из города, и уговорами и разными посулами принудили их остаться.

А. Н. Семёнов, А. С. Соколов. Русская армия и жители оставляют Москву в 1812 году. 1958 год.

2 сентября 1812 года, узнав от отступающих казаков, что к Калужской заставе подступает польский корпус под командованием Юзефа Понятовского, Цингер отправил к полякам Анкудинова и Винтера, дав им большой ржаной каравай и наказав предложить больничные палаты для раненых поляков и французов. Сам же Цингер тем временем подготовил стол с вином и закусками во дворе больницы.

Когда в два часа дня в больничный двор заехал Понятовский со своим штабом, его уже ждало угощение. Довольные поляки откушали, не сходя с лошадей, после чего благосклонно отнеслись к просьбам Цингера выделить караул в сорок человек для охраны больницы. Это позволило защитить имущество и персонал, а также раненых русских солдат от мародёров.

На следующий день, 3 сентября, польский караул снялся, чтобы отправиться в расположение своего корпуса, выводимого из Москвы. Тогда те же самые Анкудинов и Винтер отправились во французский штаб, который был расквартирован в Кремле. Их миссия увенчалась успехом. Французы выделили капитана с унтер-офицером и двумя десятками рядовых для охраны больницы, а к вечеру начали подвозить своих раненых, которых набралось до 250 человек.

На следующий день в больницу привезли все медикаменты из аптек на Полянке и на Пятницкой улице, а вскоре прибыли и французские медики во главе с Домиником Жаном Ларреем, главным хирургом армий Наполеона. Ларрей остался доволен, найдя, что кровати и все предметы больницы содержатся в большой чистоте и опрятности.

Анн-Луи Жироде-Триозон. Портрет Доминика Жана Ларрея. 1804 год.

Вскоре Ларрей лично прооперировал (по другой версии лично осмотрел раны и перевязал их после осмотра) российского прапорщика Авраама Сергеевича Норова, который в Бородинском сражении был тяжело ранен в левую ногу: ему ядром оторвало ступню. Передавая этого пациента на попечение своего помощника Бофиса, Ларрей будто бы сказал: "Вы мне отвечаете за жизнь этого молодого человека". Впоследствии, в 1854 году А. С. Норов пожертвовал храму Голицынской больницы образ Казанской Божией Матери, который был поставлен у кровати, на которой он лежал в 1812 году.

Большой операционный зал Голицынской больницы. Конец XIX века.

Все казённые деньги и ценности Голицынской больницы Христиан Цингер сумел спрятать до прихода французов. Более того, он добился того, чтобы остались невредимыми и коллекция живописи, собранная Голицыными в одном из зданий на территории, и отделка всех корпусов, и практически все ценности и реликвии храма благоверного царевича Димитрия при больнице.

9 — 10 октября 1812 года французские войска покинули Москву. Цингер, Анкудинов и Винтер и при этом сумели сохранить Голицынскую больницу от разорения. Когда 18 октября приехал главный директор, Сергей Михайлович Голицын, ему вручили рапорт, в котором говорилось, что:

1. Больничное, галерейное и богаделенное строения все целы, кроме оконных стёкол, разбившихся от взрыва Кремля.

2. Из больничного имущества пропало только то, что взяли с собой французы при отступлении из Москвы: бельё, подушки и одеяла для раненых французских офицеров; 50 пудов муки, 5 четвертей крупы и 40 четвертей овса.

3. В больнице на текущий момент находятся на излечении 13 русских офицеров, 1 унтер-офицер, двое рядовых, 14 французских офицеров и 14 французских рядовых. Итого 44 пациента.

4. Докторов и лекарей в больнице не осталось, поскольку лечили всех французы, которые уехали 9 — 10 октября. После отъезда французских врачей ежедневно приглашали лекарей из московской Павловской больницы.

5. На больничном дворе живут многие несчастные, чьё жильё сгорело при пожаре.

6. Из числа церковных вещей утрачены серебряные дискос, лжица, две тарелочки и звезда. Всё остальное церковное имущество сохранено.

Известно, что позднее за добросовестную службу Христиан Иванович Цингер был удостоен потомственного дворянства. Его сын, Яков Христианович, был простым учителем математики, а вот внуки, Василий Яковлевич и Николай Яковлевич, стали известными учёными. Правнук Христиана Цингера, Александр Васильевич, тоже был учёным, а также очень известным в своё время популяризатором науки. Так что бежавший из Германии лютеранин не только прославил свою фамилию, но и дал начало целой научной династии.

Декабристы и долги

Когда мы вспоминаем декабристов, то чаще всего считаем, что они думали так же, как юный Пушкин, написавший в 1818 году:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Но руководство Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии полагало иначе. Вот строки из документа "Краткий обзор общественного мнения в 1828 году", который, скорее всего, составлялся под руководством Бенкендорфа и был передан Николаю I для ознакомления.

"Самые тщательные наблюдения за всеми либералами, за тем, что они говорят и пишут, привели надзор к убеждению, что одной из главных побудительных причин, породивших отвратительные планы людей «14-го», были ложные утверждения, что занимавшее деньги дворянство является должником не государства, а Царствующей Фамилии. Дьявольское рассуждение, что, отделавшись от кредитора, отделываются от долгов, заполняло головы главных заговорщиков, и мысль эта их пережила; до сих пор, однако, на это нет указаний, могущих внушить тревогу. Люди благонамеренные, искренно любящие свою родину, считают, что необходимо, чтобы правительство позаботилось о каких-либо действительных средствах для изменения положения крепостных, а также и по вопросу о погашении долгов во имя спасения дворянства от неминуемого банкротства. Следует, впрочем, заметить, что выше упомянутые пагубные идеи не имеют широкого распространения. Надзор усмотрел их в рассуждениях русских патриотов, стараясь ознакомиться с точкой зрения и образом мыслей последних".

То есть Бенкендорф и, возможно, сам император, хорошо знакомые с протоколами допросов арестованных декабристов, всерьёз полагали, что бунтовщики чуть ли не в первую очередь стремились избавиться от личных долгов перед государством.

Понятно, что такая точка зрения может показаться нам слишком упрощённой, но вот Государственный заёмный банк, преемник Дворянского заёмного банка, кредитовавший дворян под залог имений на срок до 20 лет, выдавал ежегодно миллионы рублей. Так, с конца 1820 по конец 1859 года объёмы выдач увеличились с 9.7 млн рублей до 52.79 млн рублей. И хотя в этом банке имелось большое количество вкладов как от частных лиц, так и от государственных организаций, его регулярно приходилось поддерживать на плаву прямыми вливаниями из государственной казны. В 1800 году на это потратили 380 000 рублей, в 1802 — уже 519 000 рублей.

Дворяне закладывали имения, проедали полученные займы, потом перезакладывали имения под двойные проценты — и в конце концов совершенно проматывались. Для многих наследников единственным способом справиться с долгами было отказаться от наследства, предоставив кредиторам самим улаживать проблемы. Государство старалось поддержать дворянство на плаву, хотя это приводило в расстройство финансовую систему. Сроки займов увеличивались, а их суммы росли.

Дмитрий Александрович Гурьев, будучи министром финансов, предлагал ликвидировать Государственный заемный банк для оздоровления дворянства, а сэкономленные на этом суммы направить на кредитование отечественной промышленности. Но лобби крупнейших землевладельцев, основных получателей крупных денежных сумм из данного банка, добилось, чтобы эту реформу не приняли. Гурьева отправили в отставку, а Государственный заемный банк стал давать кредиты дворянам на большие сроки и на большие суммы. Привилегированное сословие старались поддерживать. Но в результате у некоторых либерально настроенных дворян сложилось представление, что если отстранить императора от власти, то можно будет заодно избавиться и от собственных долгов. Этот аспект программы декабристов не особенно освещён в исторической литературе, но, наверное, имел важное значение для агитации новых членов тайных обществ. А если учесть, что заговорщики, по большей части, были родственниками, либо однополчанами, либо товарищами по учебным заведениям, то понятно, что финансовые проблемы одних не были секретом для других, и деньги в долг они брали среди своих, и радикальное решение этой проблемы, скорее всего, явно или неявно приветствовалось всеми ими, вне зависимости от доходов.

Как меняли пол в Российской империи в начале XIX века

Александр Иванович Герцен в 1835 — 1840 годах служил в Вятке в канцелярии губернатора. Однажды Александр Алексеевич Корнилов, недавно назначенный губернатором, был вынужден отрядить чиновников для проведения ревизии всего, что могло относиться к юрисдикции только что созданного Министерства государственных имуществ. Герцен оказался одним из этих ревизоров.

А. И. Герцен в 1830-е годы. Работа неизвестного художника.

При ревизии Герцену попалось на глаза "Дело о перечислении крестьянского мальчика Василия в женский пол". Название дела выглядело так странно, что Александр Иванович не мог не заинтересоваться этим случаем. И вот что выяснилось.

Пятнадцать лет назад у крестьянина из Вятской губернии родилась дочь, которую тот хотел назвать Василисой. Но священник, который крестил младенца, был сильно нетрезв, в результате чего не только окрестил девочку "Василием" во время обряда, но и внёс имя "Василий" в метрическую книгу.

Похоже, что отец девочки в тот момент тоже изрядно принял на грудь, поскольку не обратил никакого внимание на мужское имя дочери в ходе ритуала крещения.

Прошло полтора десятка лет. В губернии начали определять, кто должен будет пойти в рекруты при очередном наборе. И тут выяснилось, что этот самый крестьянин уже пятнадцать лет не платил подушную подать за "Василия" (а этим налогом облагались только мужчины, вне зависимости от возраста), а ещё на его дом может выпасть очередь выставлять рекрута в армию.

Запаниковав, крестьянин обратился к волостному голове и становому приставу. Эти важные лица волости посчитали, что разбираться с данным случаем слишком сложно, и отказали мужику, сказав, что уже прошёл десятилетний срок. Тогда крестьянин пошёл к губернатору, Павлу Михайловичу Добринскому. Добринский по какой-то причине решил помочь мужику и назначил официальное освидетельствование "Василия" медиком и повивальной бабкой. О результатах этого освидетельствования Герцен не сообщал, но можно предположить, что медик и повитуха быстро убедились, что "Василий" вовсе не парень, а девушка, и доложили об этом губернатору.

Добринский распорядился, чтобы из его канцелярии отправили официальное прошение в духовную консисторию Вятской епархии, но тамошние секретари крайне подозрительно отнеслись к данному вопросу. Консистория учинила внутреннее расследование, в результате которого священника, допустившего ошибку в официальном документе, не нашли, но зато обнаружили того, кто занял его место. И этот другой священник развёл такую канитель в пустяковом, в общем-то, вопросе, что переписка по "Делу о перечислении..." длилась годами, почти не оставляя шансов Василисе вернуть себе свой природный пол по документам.

Чтобы понять, из-за чего началась волокита, достаточно указать, что записи в метрических книгах делались не абы как, а по чётким правилам. В частности, запись о рождении и крещении должна была обязательно содержать номер, причём младенцы женского и мужского пола нумеровались раздельно; дату рождения и дату крещения ребенка, обе даты всегда были разными; место жительства, сословие, род деятельности, фамилию, имя, отчество отца ребенка; имя и отчество матери с указанием на законность брака и вероисповедание обоих; имя родившегося; имя священника, совершившего таинство.

По указу Синода от 1806 года каждый лист метрической книги представлял собой специальный бланк с церковно-славянским шрифтом заголовков и водяными знаками на бумаге с гербами. Эти листы, сброшюрованные в книгу, выдавались приходским священникам из консистории через духовные правления. В соответствии с утвержденным 24 января 1822 года мнением Государственного Совета право печатать такие бланки принадлежало только одной типографии — Московской Синодальной.

Можно предположить, что править нумерацию в метрической книге приходской священник не хотел или побоялся, а в губернской консистории не захотели принимать какое-либо однозначное решение, чтобы потом не получить нагоняй из Святейшего правительствующего синода за нарушение одного из многочисленных правил или регламентов. По этой причине и не получалось девице Василисе вернуть свой природный пол.

Этот случай Герцен описал в книге "Былое и думы".

Семейственность в Российской империи в XIX веке

В пьесе "Горе от ума" Фамусов во втором явлении пятого действия произносит следующую тираду:

"При мне служащие чужие очень редки;

Всё больше сестрины, свояченицы детки..."

И это вовсе не преувеличение Александра Сергеевича Грибоедова, а общепринятая практика формирования административного аппарата империи. Если оставить в стороне совсем уж лихой фаворитизм XVIII века, то можно привести очень яркий пример с тремя поколениями Танеевых, занимавших, по сути, одну и ту же важнейшую государственную должность.

Род Танеевых был известен как минимум с конца XV века. В Синодике Вознесенского Печерского монастыря упоминается инок Пров, который в миру звался Василием Васильевичем Танеевым. Этот служилый человек конца XV — первой трети XVI столетий считается родоначальником данной фамилии.

Один из его потомков, Никифор Фролович Танеев, по прозванию Кижман ("пазуха"), дослужился до чина стольника при дворе Ивана Грозного. Позднее представители этого рода служили воеводами в разных российских городах. Жильцы, стряпчие и стольники Танеевы регулярно встречаются в документах XVII века.

Герб Танеевых из "Общего Гербовника дворянских родов Всероссийской Империи".

Сергей Михайлович Танеев родился 3 июля 1765 года. Отец записал его мушкетёром лейб-гвардии Преображенского полка в марте 1766 года, так что в 13 лет подросток Серёжа уже сделался поручиком, а в 18 лет, став гвардейским капитаном, уже командовал дворцовыми караулами в Царском селе и Зимнем дворце и имел право обедать вместе с императрицей Екатериной II. 21 апреля 1787 года его произвели в полковники Невского пехотного полка.

Полк этот до 1788 года был расквартирован в Санкт-Петербурге. Примерно в это самое время полковник Танеев познакомился с поручиком Алексеем Аракчеевым, который служил в Артиллерийском и инженерном шляхетском кадетском корпусе. Чем-то этот молодой, толковый и очень исполнительный артиллерийский офицер понравился Танееву и полковник несколько раз имел возможность оказать ему покровительство.

Аракчеев, которого впоследствии очень многие ненавидели и боялись, никогда не забывал людей, помогавших ему. С Танеевым могущественный граф сохранял дружбу до самой смерти последнего. Говорят, что порой Аракчеев не садился обедать, пока к нему не приедет любезный друг Сергей Михайлович.

Будучи военным министром, он устроил к себе секретарём сына Танеева, Александра Сергеевича. А когда император Александр I вновь учредил Собственную Его Императорского Величества канцелярию и назначил Аракчеева её главным начальником, Алексей Андреевич взял туда и Танеева-младшего. Понятно, что при таком покровителе у молодого чиновника не возникало проблем с карьерным ростом.

Сергей Константинович Зарянко. Портрет А. С. Танеева в мундире члена Государственного совета. 1853 год.

В ноябре 1831 года Александра Сергеевича Танеева назначили управляющим 1-м отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Он занимал эту должность около 35 лет, а когда здоровье уже не позволяло работать, эту должность занял его сын, Сергей Александрович Танеев. С. А. Танеев тоже руководил 1-м отделением Собственной Е. И. В. канцелярии до самого конца жизни.

В 1880-х годах Второе, Третье и Четвёртое отделения Собственной канцелярии передали соответствующим министерствам, так что С. А. Танеев естественным образом стал главноуправляющим Собственной Его Императорского Величества канцелярией.

Изображение С. А. Танеева из юбилейного сборника "Столетие собственной его Императорского Величества канцелярии". 1912 год.

Его сын, Александр Сергеевич, больше внимания уделял музыке, чем государевой службе. Поэтому после ухода С. А. Танеева от дел по состоянию здоровья место главноуправляющего занял Константин Карлович Ренненкампф, видный юрист и ревностный служака. Но когда в 1896 году Ренненкампф занедужил, Собственную канцелярию передали Александру Сергеевичу Танееву, который являлся её руководителем вплоть до ликвидации этого ведомства 7 апреля 1917 года.

Изображение А. С. Танеева из юбилейного сборника "Столетие собственной его Императорского Величества канцелярии". 1912 год.

Вот и получается, что после воссоздания Собственной императорской канцелярии в 1812 году, из 105 лет существования этого ведомства почти 79 лет им руководили Танеевы: сначала дед, потом отец, и, под занавес, внук. Можно, конечно же, предположить. что все они отличались невероятной работоспособностью и были прирождёнными руководителями канцелярии. Но вот Александр Александрович Половцов, миллионер, проработавший около десяти лет государственным секретарём и бывший одним из важнейших членов Государственного совета, отзывался о Сергее Александровиче Танееве негативно:

"самая ничтожная во всех отношениях личность, дошедшая до степеней известных только потому, что любят бессловесных. Самое изысканное подобострастие, соединенное с полною бездарностью,— вот справедливая характеристика этого канцеляриста, который не имел в жизни иной цели, как обделывание своих личных делишек вроде прибавки жалованья, устройства казенной квартиры или получения какой-нибудь ленты."

Так что переход важной государственной должности от деда к отцу, и потом через некоторое время — к сыну, можно назвать следствием общей практики кумовства и непотизма в Российской империи того времени.

К сожалению, подобная практика в нашей стране сейчас так же живуча, как и в XIX веке.

Может ли знаменитый учёный быть героем водевиля?

5 декабря 1814 года в Санкт-Петербургском придворном театре показывали оперу-водевиль, написанную князем Александром Александровичем Шаховским. Назывался этот спектакль "Ломоносов, или Рекрут-стихотворец". В его основу был положен эпизод из биографии Михаила Васильевича, имевший место весной 1741 года, когда студента из России насильно завербовали в прусскую армию.

Напомню вкратце об этом инциденте. Летом 1739 года студентам из России пришло высочайшее повеление отправиться во Фрайберг, где они должны были пройти обучение в химической лаборатории Иоганна Фридриха Генкеля. Тот был знаменитым учёным, а его лаборатория считалась образцовой и впоследствии стала базой для Горной академии, основанной в 1765 году. Но человеческие качества этого химика оставляли желать лучшего: он старался нажиться на иностранных студентах любыми способами. Деньги, приходившие из России, Генкель сразу забирал себе, а получить от него хоть что-то на проживание и еду Ломоносову с товарищами удавалось только после жутких скандалов. Всё кончилось тем, что осенью 1740 года Михаил Васильевич ушёл из Фрайберга в Марбург, где остановился у своей тёщи, Екатерины-Елизаветы Цильх. Но жизнь в нищете, под угрозой тюремного заключения за невыплату долгов, заставила Ломоносова принять решение как можно скорее вернуться на родину.

Так как денег у него не оставалось никаких, он собирался идти пешком в Любек, или в Голландию, откуда хотел попытаться отправиться морем в Санкт-Петербург. Не сказав никому о своих планах и не простившись даже с женой, однажды вечером Ломоносов вышел со двора и зашагал по дороге. Средства на пропитание и ночлег он выпрашивал у местных жителей, рассказывая о своём бедственном положении.

Памятник Ломоносову в Марбурге. Открыт 26 октября 2012 года. Скульптор — Андрей Юрьевич Орлов.

На третий день, миновав Дюссельдорф, Михаил Васильевич заночевал в предместье, на постоялом дворе. К несчастью, там же расположился прусский офицер, вербовавший рекрутов. Высокий и крепкий студент показался вербовщику прекрасным кандидатом в рейтары. Офицер пригласил здоровяка подсесть за их стол, налил рюмочку, потом другую. Изголодавшийся Ломоносов увидел возможность поесть за чужой счёт и потерял бдительность. А утром, проснувшись, никак не мог вспомнить, чем занимался ночью. Но чуть позже к нему подошёл прусский офицер и указал на красный воротник на одежде Михаила Васильевича, потом попросил засунуть руку в карман. Там Ломоносов нашёл несколько серебряных монет, а офицер объяснил, что ночью выплатил их ему за то, что он согласился вступить в прусскую королевскую армию.

Ломоносов попытался возразить, что он подданный российской императрицы и потому не может служить прусскому королю. Но палка вахмистра быстро прервала его речи. Михаила Васильевича заперли, чтобы не сбежал, а через два дня отвели в крепость Везель вместе с прочими рекрутами, набранными по окрестностям Дюссельдорфа.

Ломоносов твёрдо решил бежать при первой же возможности, но увидев, что за ним приматривают больше, чем за другими новобранцами, решил сначала усыпить бдительность охранников и офицеров. Он стал притворяться весёлым и при каждом удобном случае говорил, что ему полюбилась солдатская жизнь. Разместили Михаила Васильевича в караульной, где он и спал на нарах. Это помещение находилось недалеко от крепостного вала, так что из заднего окна был хорошо виден его склон. Заметив это, Ломоносов каждый вечер начал укладываться спать как можно раньше. За пару недель он хорошо отоспался, к тому же офицеры и солдаты увидели это его обыкновение и привыкли к нему.

Город Везель и его цитадель в 1740 году.

В ночь побега он дождался, когда все крепко уснут, и как можно тише выбрался из караульной через заднее окно. Ему удалось незаметно забраться на вал и переползти через него мимо часовых, пользуясь темнотой ночи. Главный ров Ломоносов переплыл, а внешние укрепления крепости почти не охранялись. Но вот чтобы преодолеть контрэскарп, прикрытый путь, частокол и гласис, ему пришлось напрячь все свои силы. Оказавшись в чистом поле, Михаил Васильевич бежал так долго, как только смог, чтобы поскорее покинуть территорию, находившуюся под властью прусского короля.

Когда рассвело, Ломоносов услышал пушечный выстрел из крепости. Обычно так в гарнизоне обозначали, что кто-то дезертировал. Пришлось снова бежать. В какой-то момент Михаил Васильевич даже увидел позади всадника, несущегося во весь опор. Но обошлось: до смерти уставший студент успел пересечь границу и войти в пределы герцогства Вестфалия, которое управлялось курфюрстом Кёльна. На этой территории прусский король не имел власти.

После этого Ломоносов обходил стороной вестфальские селения, ночуя в лесах, пока не добрался до голландской границы. Через Арнгейм и Утрехт он прошёл в Амстердам, называясь везде бедным саксонским студентом.

В Амстердаме имелось российское представительство. Его руководитель посадил Ломоносова в шлюпу и отправил в Гаагу к послу, графу Александру Гавриловичу Головкину. Головкин разобрался в деле, выдал несчастному студенту деньги на дорогу домой, после чего Михаил Васильевич вернулся в Амстердам и ждал там удобного случая отправиться морем в Санкт-Петербург, куда он прибыл 8 июня 1741 года.

В водевиле Шаховского эта история обросла романтическими подробностями, вроде влюблённых Михеля и Розы, которые помогают Ломоносову бежать. А ещё там имеется хор, который, на греческий манер, помогает автору раскрывать душевные переживания его героев и даёт оценку их поступков с точки зрения морали. Данную пьесу издали в Санкт-Петербурге в 1816 году, а 1822 году в Ревеле Фёдор Фёдорович Гебхард даже перевёл её на немецкий язык.

Надобно сказать, что просвещённым европейцам того времени Ломоносов был хорошо известен. Ещё при жизни Михаила Васильевича его работами интересовались европейские учёные. Немецкий физик и математик Иоганн Кристиан Арнольд в 1754 году защищал диссертацию, пытаясь опровергнуть молекулярно-кинетическую теорию теплоты Ломоносова и тем самым заработать себе известность в научных кругах. С Леонардом Эйлером, работавшим с 1741 по 1766 годы в Берлине, Ломоносов состоял в переписке и обменивался научными публикациями. Анекдоты про Михаила Васильевича входили в сборник баек о России Кристиана Фридриха Швана и в сочинения Фредерика Матиссона. Так что начиная с 1822 года немецкие зрители вполне могли увидеть на сценах городских театров музыкальные представления, показывающие эпизод из жизни великого русского учёного, память о котором ещё была жива среди европейских людей, считающих себя хоть в какой-то мере образованными.

Шлем Ярослава Всеволодовича

Ранним утром 9 августа 1808 года две крестьянки из села Лыково Владимирского уезда отправились в лес собирать орехи. Те только-только начали поспевать, но если пойти за ними позже — их уже оборвут другие сельчане.

К тому моменту, когда женщины дошли до кустов лещины за полем, уже рассвело. Продираясь сквозь заросли, лыковчанки заметили яркий солнечный зайчик, блеснувший на кочке под орешником. Выглядело это странно, поэтому крестьянки подошли поближе.

Та самая кочка оказалась сломанным старинным шлемом, лежавшим на сильно заржавевшей кольчуге. Женщины подобрали свою находку и отнесли местному старосте, а тот, разглядев на налобье шлема образ архангела, передал реликвию священнику, самому образованному в селе человеку.

Поп внимательно изучил обломки, прочитал надпись на позолоченной серебряной накладке и сразу понял, что это очень ценная вещь. Потому отправил её не кому-либо из епархии, а сразу же самому императору Александру Павловичу. Государь, поглощённый военными и политическими проблемами страны (в то время Россия вела одновременно три войны), тем не менее заинтересовался находкой и передал этот шлем Алексею Николаевичу Оленину, помощнику директора Публичной библиотеки и товарищу министра в Департаменте уделов. Оленин считался знатоком древнерусских летописей и написал несколько книг по истории страны.

Алексей Николаевич собрал обломки шлема на специально сделанной деревянной болванке, обтянутой сукном. После этого он начал тщательно изучать реликвию. Оленин знал из древнерусских летописей, что "златый шелом" мог носить только князь. Из надписи на передней накладке "Михаиле помози рабу своему Феодору вьликъи архистратиже гн" можно было заключить, что владелец шлема носил христианское имя Феодор.

Перебрав известных ему князей Древней Руси, а также сражения, проходившие возле Юрьева-Польского, Оленин предположил, что шлем был потерян во Второй Липицкой битве князем Ярославом Всеволодовичем. В том сражении коалиция владимирцев, суздальцев и муромцев потерпела поражение от отрядов новгородцев, ростовцев и смолян. От Авдовой горы, где, скорее всего, проходила битва, до села Лыково по прямой около 15 км в юго-восточном направлении. По летописным источникам, Ярослав Всеволодович после жестокой сечи бежал в Переяславль-Залесский, который находится от Авдовой горы приблизительно в 60 км к северо-западу. Но это не смутило Алексея Николаевича. Не придал особенного он внимания и тому факту, что князь Мстислав Мстиславич, командовавший войсками победителей, тоже при крещении получил имя Феодора. Так что связь шлема из-под села Лыкова с именем Ярослава Всеволодовича многие современные историки справедливо критикуют.

Но Оленин учитывал тот факт, что Ярослав Всеволодович был отцом Александра Невского, победителя шведов в 1240 году и Ливонского ордена в 1242 году. Также Ярослав Всеволодович был предком всех великих князей Московских вплоть до Фёдора Ивановича. Так что его имя, как потенциального владельца шлема, звучало более громко и весомо, чем у других потенциальных кандидатов.

После того, как Алексей Николаевич атрибутировал реликвию, её немедленно отправили в Оружейную палату. Но Оленин ещё испытывал определённые сомнения, так что в 1810 и в 1811 годах отправлял в Лыково на место находки шлема Александра Ивановича Ермолаева, художника, археолога и нумизмата, своего верного соратника. А в 1830 году он командировал в Юрьев-Польский историка и художника Фёдора Григорьевича Солнцева, чтобы тот осмотрел место Второй Липицкой битвы. Но все эти дополнительные изыскания не изменили первоначальную атрибуцию.

Из-за коррозии железной части шлема точно восстановить его первоначальную форму довольно трудно. Оленин и другие исследователи XIX века предполагали, что он имел вытянутую форму. Современные специалисты, производившие реставрацию реликвии в 2021 году, сделали заключение, что оригинальный шлем был менее высоким.

Известно также, что средневековые оружейники работали над этим шлемом в несколько приёмов. Изначально (по оценкамспециалистов, во второй половине XII века) никаких украшений не было. Позднее к наголовью приделали серебряные пластины, причём мастер, крепивший их, кое-где задел буквы чеканной накладки вокруг образа архангела Михаила и испортил орнаментальную кайму по краю. И последний оружейник приклепал на звездчатую пластину с изображениями Спаса, Святого Георгия, Василия и Феодора на макушке шпилеобразное навершие, закрывшее нимбы святых. А ещё этот мастер приделал на лицевую пластину наносник-набровник, закрыв ноги архангела Михаила на серебряной накладке. Красота красотой, но безопасность владельца шлема была важнее.

Фёдор Солнцев зарисовал эту реликвию в середине XIX века.

Художник вслед за Олениным предполагал, что к наноснику-набровнику крепилась защитная полуличина. Но Анатолий Николаевич Кирпичников, очень авторитетный специалист по древнерусскому оружию, заключил, что никакой полуличины на этом шлеме никогда не было. То, что принял за её обломки Оленин, на самом деле является остатками кольчужной бармицы.

Солнцев был не единственным, кто делал зарисовки этой реликвии в XIX веке. Известно, что данным шлемом очень интересовался Николай Павлович, когда разрабатывал проект кожаной каски для российских солдат. Для него делал прориси художник Лев Иванович Киль. Так что шлем Ярослава Всеволодовича стал одним из главных прототипов русской военной каски. В 1837 году Николай I подарил один из первых вариантов этого защитного головного убора Карлу Прусскому. Когда в 1840 году королём Пруссии стал Фридрих Вильгельм IV, принц Карл добился, чтобы подарок российского императора использовали в качестве основы для прусской каски пикельхаубе. Последняя использовалась до начала Первой мировой войны, а потом в 1916 году была заменена на стальную каску. Так шлем Ярослава Всеволодовича повлиял на военную историю c середины XIX до начала XX веков.

Так выглядит шлем Ярослава Всеволодовича сейчас, после реставрации 2021 года.

Кто сжёг типографский станок, или Гипотенуза, как символ сретения правды

Помните у Михаила Евграфовича Салтыков-Щедрина рассказ "Медведь на воеводстве"? Там бравый майор и вновь назначенный воевода лесной трущобы Топтыгин 2-й собирался на подведомственной территории первым делом разорить типографию. Но когда он прибыл на место службы, то выяснил, что некто Магницкий уже давно публично сжёг казённый ручной типографский станок, университет в полном составе поверстал в линейные батальоны, а академиков заточил в дупло.

Кем же был упомянутый господин, если в 1884 году его имя пользовалось такой дурной славой в Российской империи?

Михаил Леонтьевич Магницкий приходился правнуком математика Леонтия Филипповича Магницкого, создателя первого в России учебного пособия по математике. Магницкий-правнук получил хорошее образование в Московском университетском благородном пансионе, и даже был удостоен по его окончании награды за блестящие успехи в науках из рук самого Михаила Матвеевича Хераскова, бывшего тогда куратором Московского университета. Вот только жизненные обстоятельства привели Михаила Леонтьевича в лагерь тех, кто считал, что просвещение — штука вредная и опасная.

Поступив на государственную службу в 1798 году, Магницкий через пять лет принялся делать карьеру в Министерстве внутренних дел. Там он попал под начальство Михаила Михайловича Сперанского и вскоре сделался одним из самых деятельных его сотрудников. Но Сперанского в марте 1812 года отправили в отставку и выслали из столицы. Аналогичная участь ждала и Магницкого.

Говорят, что именно жена Михаила Леонтьевича оказалась виновницей опалы и Сперанского, и своего мужа. По свидетельству одного из современников, подруга Магницкой по институту благородных девиц очень слёзно просила за своего мужа, вице-губернатора, отправленного в отставку. Магницкие уговорили Сперанского обратиться к самому императору, чтобы тот простил отставленного. Но Александр I отказался, поскольку слишком хорошо помнил о проступках того вице-губернатора.

Сперанский выказал упорство и через некоторое время снова замолвил словечко за проштрафившегося чиновника. И снова получил отказ. Сообщая в записке жене вице-губернатора об обстоятельствах дела, Михаил Михайлович позволил себе лишнее. Он написал так:

"Что мне делать с бестолковой, плешивой головой, которая никаких резонов слышать не хочет и, с свойственным ему упрямством, во второй раз отказала мне решительно!"

Жена Магницкого проявила невероятную беспечность, отдав эту записку жене опального вице-губернатора. Та же зачем-то показала записку министру полиции Александру Дмитриевичу Балашову, который тут же использовал её против Сперанского, своего политического противника. Император, которому консервативно настроенные вельможы давно уже сообщали о разных дерзких отзывах, исходящих от его государственного секретаря, очень разозлился. 17 марта 1812 года, после разговора с Александром I, Сперанский был отстранён от должности, а вечером того же дня министр полиции Балашов лично арестовал Сперанского и вручил ему предписание незамедлительно покинуть столицу.

Впрочем, есть ещё версия о том, что Магницкий слишком многое рассказывал французскому посланнику в России, Арману де Коленкуру. Говорят, что впоследствии сам Александр I говорил Михаилу Леонтьевичу:

"Как мне было вас не удалить; мне донесли о времени и о месте ваших свиданий с Коленкуром".

Магницким многое пришлось пережить в ссылке. На улицах Вологды на него указывали пальцем, называя изменником. Акушер отказывался приезжать к его беременной жене. В лавках ему продавали товары по ценам, завышенным в сравнении с обычными в несколько раз. За снимаемый семейством Магницких дом, вместо обычных трехсот рублей, пришлось платить тысячу рублей в год. Вологодский губернатор пытался заставить слуг Магницкого доносить на него; угрожал тем, кто готов был познакомиться с ним, ссылкой в Сибирь; рассказывал о нём всяческие небылицы, порочащие всю семью ссыльных.

Михаил Леонтьевич искал любой возможности вернуться из опалы. Для этого он ездил к Алексею Андреевичу Аракчееву в Грузино. Именно заступничество "притеснителя всея России" и помогло Магницкому и Сперанскому вернуться из ссылки. Но Михаил Леонтьевич сделал для себя определённые выводы и более никак не показывал, что явлется сторонником каких-либо реформ. Отныне он всячески выставлял себя вернейшим государевым слугой. Он провёл ревизию в Воронежской губернии, вскрыв там многочисленные злоупотребления, потом в Симбирской губернии, где, как писал сам Михаил Леонтьевич, "восемь помещиков за тиранство предал я суду, в том числе известного богача Наумова, который имея 30 тысяч рублей дохода, употреблял для истязания крестьян железную шапку в 16 фунтов веса".

Но помещик Наумов оказался крепким орешком. Он сам отправил жалобу на Магницкого в столицу. И если бы не вмешательство Александра Николаевича Голицына, которому требовались деятельные помощники в Министерстве духовных дел и народного просвещения Российской империи, Михаила Леонтьевича ждала бы новая опала. Как позднее писал он сам,

"Дворянство видело во мне, по его мнению, предателя собственного моего сословия, из преданности к правительству; весь многочисленный класс подьячих и лихоимцев — опасного и смелого обличителя; получестные их покровители — человека жестокого и злонамеренного".

В 1819 году Магницкий стал членом Главного правления училищ и был отправлен в Казань с ревизией. Чтобы выслужиться перед новым своим покровителем и перед императором, Михаил Леонтьевич развил бурную деятельность. Он прибыл из Симбирска в Казань, 8 марта созвал экстренное заседание университетского Совета, после чего предпринял личный осмотр университета и всех его учреждений. Уже 16 марта ревизия в Императорском Казанском университете была завершена, а 9 апреля, по возвращении в Санкт-Петербург, Магницкий представил своему начальству отчёт, в котором это учебное заведение, основанное лишь 5 ноября 1804 года, представало в самом чёрном свете. А в университете за 14 лет существования реально получили законченное высшее образование только 43 выпускника, каждый из которых обошёлся государству примерно в 40.000 рублей. Преподавателей не хватало, многие кафедры пустовали, хотя набор студентов в 1818 году увеличили в 4 раза, с 3 до 13. При этом штат преподавателей по бумагам составлял 40 человек, а ещё было 78 человек чиновников и младших служащих. По сути, наблюдались обычные проблемы роста, которые решались простым администрированием. К тому же в 1815 году в здании университета приключился пожар. Но Магницкий обвинил руководство заведения в растрате казённых денег и в безбожном направлении преподавания (отсутствует кафедра богословия!), и предложил закрыть этот университет, торжественно разрушив само его здание.

Такая ретивость ревизора не нашла понимания в столице. В Главном правлении училищ никто не поддержал Магницкого, а император, по чьей инициативе Казанский университет и был создан, рассудил так: раз Михаил Леонтьевич обнаружил злоупотребления и недостатки — то пусть сам их и исправляет.

Магницкого назначили попечителем Казанского учебного округа и дали ему карт-бланш на любые действия, которые он посчитает необходимыми. Михаил Леонтьевич, изучив учебный процесс, уволил 11 профессоров сразу (это при общей нехватке преподавателей!), а профессора отделения нравственно-политических наук и ректора Гавриила Ильича Солнцева в 1820 году предал университетскому суду, за преподавание естественного права "на разрушительных началах". Обвинительными документами должны были служить студенческие конспекты лекций Солнцева, где были сделаны собственноручные примечания Магницкого, доказывавшие, что ректор "опровергает совершенно все основания общества и церкви", оправдывает самоубийство, проповедует революционные идеи и т. п.

Здание Императорской гимназии в Казани, которое в 1819 году занимал ещё и Казанский университет.

Университетский суд подчинялся попечителю, но даже при таком состоянии вещей потребовалось почти два года, чтобы убедить его членов вынести приговор, позволивший уволить Солнцева из Казанского университета. Абсурдность этого увольнения хорошо иллюстрирует тот факт, что Гавриила Ильича местные власти тут же захотели видеть председателем казанской палаты уголовного суда, но чуть позже решили, что такому видному специалисту по всем отраслям права к лицу более ответственная должность казанского губернского прокурора, где он и проработал с лета 1824 года целых два десятилетия.

Особым доверием Магницкого пользовался Григорий Борисович Никольский, ординарный профессор по кафедре прикладной математики. 5 июня 1820 года Никольского избрали ректором Казанского университета, вместо Солнцева. Этот профессор буквально исполнял инструкции Магницкого, в которых требовалось "указывать на премудрость божию и ограниченность наших чувств и орудий для познания непрестанно окружающих нас чудес". Так что на лекциях Никольского по математике можно было услышать такое:

"Гипотенуза в прямоугольном треугольнике есть символ сретения правды и мира правосудия и любви через ходатая бога и человека, соединение горнего с дольним, земного с божественным… Как без единицы не может быть числа, так и мир не может быть без единого творца".

По настоянию Магницкого, Никольский ввёл в Казанском университете строгие, почти монастырские порядки. Все студенты обязаны были иметь при себе Библию, Евангелие и псалтырь на русском языке. В столовой перед завтраком, ужином и во время обеда читались молитвы и тексты из священного писания. В коридорах каждого этажа университетского здания дежурили часовые. Виновных в нарушении правил, придуманных Магницким и утверждённых лично императором Александром I, сажали в карцер с железными решетками. А для пущей наглядности стены карцера разрисовали сценами из страшного суда.

План зданий Казанского университета в 1820-х годах. A — гимназический корпус, B — "тенишевский" дом, C — комендантский дом, D — "спижарный" дом, E — "типографский" дом.

Сам же Магницкий, наведя шороху в Казани в 1819 году, вернулся в столицу, откуда руководил университетом посредством писем, инструкций, речей и распоряжений. Лишь в августе 1825 года, после того, как министром народного просвещения стал Александр Семёнович Шишков, Михаилу Леонтьевичу пришлось снова отправиться в Казань. Но это его не спасло. Шишков обвинил Магницкого в растрате 400 рублей государственных денег, выделяемых на ежегодную визитацию округа, тогда как сам попечитель в Казань не ездил. 1 декабря 1825 года Магницкого арестовали.

Николай I, придя ко власти после смерти старшего брата, отправил в Казань ревизию под руководством отставного генерал-майора Петра Фёдоровича Желтухина. Тот обнаружил полную дезорганизацию местного университета, а деятельность попечителя признал неудовлетворительной. Кроме того, ревизия обнаружила растрату казённых денег.

Магницкого отправили в отставку 6 мая 1826 года. Для покрытия растраты на его имения был наложен секвестр. Михаила Леонтьевича под конвоем жандармского фельдфебеля отправили в ссылку в Ревель. Но, поскольку он и там не мог угомониться и в 1831 году отправил императору два доноса на Сперанского, в 1834 году его отправили подальше от столицы, в Одессу. Там он и скончался 21 октября 1844 года.

Князь Пётр Андреевич Вяземский в августе 1821 года написал о Магницком следующие строки:

Подлец, вертлявый по природе, Модницкий, глядя по погоде, То ходит в красном колпаке, То в рясах, в чёрном клобуке. Когда безбожье было в моде, Он был безбожья хвастуном, Теперь в прихожей и в приходе Он щеголяет ханжеством.

По цензурным соображениям

В первом издании "Сказки о попе и о работнике его Балде" никакого попа не было. Василий Андреевич Жуковский, готовя эту пушкинскую сказку к печати в 1840 году, по цензурным соображениям заменил всюду по тексту "попа" на "Кузьму", "попадью" — на "хозяйку", "поповну" — на "дочку", а "попёнка" — на "сыночка". Иначе напечатать данное стихотворение было бы невозможно, ведь митрополиту Московскому Филарету в "Евгении Онегине" не понравилась даже "стая галок на крестах". Что уж говорить о произведении, высмеивавшем духовенство?

Вот так выглядело начало сказки в редакции Жуковского:

Жил был купец Кузьма Остолоп

По прозванью осиновый лоб.

Пошёл Кузьма по базару

Посмотреть кой-какого товару.

На встречу ему Балда

Идёт сам не зная куда.

"Что, дядюшка, так рано поднялся?

Чего ты взыскался?"

Кузьма ему в ответ: "Нужен мне работник:

Повар, конюх и плотник.

А где найти мне такого

Служителя не слишком дорогого?"

Полностью текст сказки в редакции Жуковского можно прочитать на многих страницах в интернете. Вот, для примера, две из них:

https://www.pravmir.ru/o-pope-i-podcenzurnom-kupce-1/

https://www.klgd.ru/city/history/pregol/pr1_6.php

Оригинальную пушкинскую "Сказку о попе и о работнике его Балде" напечатали только в 1882 году в собрании пушкинских сочинений под редакцией П. А. Ефремова. Но тот шеститомник могли себе позволить только состоятельные люди, так что авторская версия сказки была почти неизвестна широким слоям читающего населения.

После Великой Октябрьской социалистической революции, понятное дело, издавали только оригинальный пушкинский текст. Он очень хорошо подходил для антирелигиозной пропаганды. С 1933 по 1973 год было создано четыре мультфильма по "Сказке о попе и о работнике его Балде". Последний сопровождался песнями в исполнении Олега Анофриева.

А в XXI веке вдруг вспомнили о версии Жуковского, начали активно её продвигать и кое-где даже заменили ею оригинальную авторскую. В связи с этим хочется процитировать другого русского поэта, Ивана Андреевича Крылова. В басне "Пустынник и Медведь" он писал следующее:

Хотя услуга нам при нужде дорога,

Но за неё не всяк умеет взяться:

Не дай бог с дураком связаться!

Услужливый дурак опаснее врага.

Полиция и контрполиция

Лев Алексеевич Перовский родился 20 сентября 1792 года от графа Алексея Кирилловича Разумовского и мещанки Марии Михайловны Соболевской. Поскольку Мария Соболевская была дочерью графского берейтора, а у графа имелась и законная жена, эта связь, продлившаяся более 35 лет, не могла быть оформлена в виде законного брака в реалиях того времени.

Разумовский добился дворянского достоинства для своих внебрачных детей в 1796 году, но после воцарения Павла I это было оспорено и отменено императором. Так что пришлось графу в 1804 году решать этот вопрос повторно уже обращаясь к Александру I.

Лев Перовский получил хорошее образование, принимал участие в битвах при Бородине, Малоярославце, Вязьме и Красном, а также в Заграничном походе русской армии 1813 — 1814 годов. Он даже являлся членом "Союза благоденствия" вместе со своим родным братом Василием, но после роспуска этой тайной организаций отошёл от декабристского движения.

В 1823 году Лев Алексеевич уволился с военной службы с производством в действительные статские советники. Этот чин уже позволял надеяться на хорошую карьеру. Ему присвоили звание камергера, что позволяло участвовать в мероприятиях, проводимых императорским двором и давало возможность непосредственного общения с элитой империи, и причислили к Коллегии иностранных дел.

Сальников Николай Андреевич. Портрет Л. А. Перовского. 1840-е годы.

21 октября 1841 года Лев Перовский стал министром внутренних дел. Вот как описывал его деятельность на этом посту Модест Андреевич Корф.

"Лев Алексеевич Перовский, по назначении его <...> министром внутренних дел, обратил неутомимую, можно сказать, лихорадочную свою деятельность преимущественно на Петербургскую столицу. Вникая во все не только подробности, но и мелочи, он стал установлять таксы на хлеб и мясо; заводить торговую и рыночную полицию, независимую от городской; следить за будочниками, мясниками, аптекарями и даже лавочниками и подвергать их беспрестанным штрафам; ревизовать ремесленные управы; расценивать скот на скотопригонной площадке; запрещать продажу товаров, к увеличению их веса, в толстой обертке; выгонять органы из трактиров; раздавать извозчикам номера и даже обязывать подписками ломовых извозчиков взнуздывать лошадей, — словом, входить во многое, что должно было лежать собственно на квартальном или городовом, так что многие недоумевали, остается ли у министра за этими мелочами сколько-нибудь времени для высших государственных его обязанностей. Если от всех этих распоряжений и истекала какая-нибудь польза, то, разливаясь на один класс, она парализировалась и подавлялась для него другими, противодействовавшими ей мерами, которые имели в виду опять пользу второго класса, точно так же стеснявшегося предназначенными для третьего, и так далее.

Таким образом Перовский, оказавший важные заслуги по управлению уделами, как министр внутренних дел успел, напротив, составить себе в короткое время огромную отрицательную популярность. Начальствующие ненавидели его за старание отнять у них хотя и противозаконный, но как бы освященный временем хлеб, а промышленники — за то, что он стеснял их промысел. В Петербурге же, в низших слоях его населения, почти каждый потребитель есть вместе и промышленник, а высшие сословия слишком мало расчетливы, чтобы оценить такие добрые намерения и начинания, и невольно приходило иногда на мысль сказанное как-то, задолго еще перед тем, слово Канкрина, что если в других государствах революции происходили от финансов, то в России они когда-нибудь родятся от полиции…

Надобно, впрочем, прибавить, что Перовский действовал во всех этих распоряжениях не через обыкновенную городскую полицию, которую он терпеть не мог и всячески преследовал, а через свою контрполицию, составленную им, неофициально и негласно, из разных чиновников особых поручений и мелких послужников, между которыми он успел, как думал и всем говорил, найти много людей честных и дельных. Но и они, однако же, были люди, а Перовскому не было дано волшебной силы одним велением своим пересоздать целое поколение. "Это, бачька, лишний с нас баран", — сказал один мордвин, когда в земский суд, для удобства местных действий, прибавили нового заседателя, а в Петербурге было тогда, вместо одной полиции, целые три: прежняя, по городскому штату, полиция III-го отделения Собственной канцелярии и контрполиция министра внутренних дел.

<...>

Обер-полицеймейстер Кокошкин был у Перовского не только не в милости, но и в явном гонении, и после всевозможных придирок, почти ежедневно повторявшихся, министром было заведено, наконец, в 1843 году, такое дело, которое направлялось, по-видимому, к решительным последствиям. Если воровство и мошенничество не дошли ещё в то время в Петербурге до такого классического развития, как в Париже и Лондоне, то, однако же, сии промыслы быстро распространялись и совершенствовались, а между тем к их пресечению или противодействию им не принималось никаких энергических мер.

От городской полиции мало было помощи: она обыкновенно не находила ни похитителей, ни похищенного, и призвание её помощи вело обокраденного только к новым тратам и хлопотам. В публике она потеряла всякое к себе доверие, особенно со времени разнесшихся по городу анекдотов, истинных или вымышленных, о том, что некоторые из числа краденых вещей находимы были позже в квартирах или на самих чинах полиции. Перовскому удалось открыть, посредством тайных его агентов, целые шайки мошенников, давно уже промышлявшие своим делом, если не прямо под покровом, то, по крайней мере, при терпимости полиции. По распоряжению и докладу его схвачено и заключено было в крепость, впредь до следствия и суда, около ста человек подозрительных и учреждена особая комиссия, под председательством жандармского генерала Полозова (честного и благороднейшего человека) из трех флигель-адъютантов и нескольких чиновников со стороны министерства и военного генерал-губернатора. Ей поручено было удостовериться в степени виновности каждого из числа захваченных, разведать их связи и сообщников, стараться получить от них путеводную нить к дальнейшим открытиям и привести в ясность, на каком основании некоторые из этих людей, уже содержавшиеся в полиции по явному изобличению в воровстве, были выпущены оттуда без всяких последствий.

Этими действиями, несмотря на их самовластие, Перовский приобрел более благодарности публики, чем распоряжениями касательно промышленности, и должно сказать, что агенты министерства действовали смышленее и успешнее полицейских.

В том же 1843 году обокрали магазин ювелира Шенка на 100 000 руб. Друзья советовали ему, разумеется, заявить об этом полиции; но он махнул рукой и пошел прямо к министру внутренних дел. Перовский позвал его к себе в кабинет и, отобрав у него тут же разные нужные сведения, велел явиться через день; и — через день все украденное было возвращено ему в целости и сполна. Таких анекдотов рассказывалось много."

Сотрудники министерства боялись Перовского и за крутой нрав называли его Тигром Алексеевичем. Министр в каждом своём сотруднике предполагал склонность к злоупотреблениям и каждый поступок, показавшийся ему подозрительным, немедленно расследовал, и если находил хоть малейшие основания для оргвыводов — производил их с максимальной жестокостью. А с годами характер Льва Алексеевича становился всё более жёстким, нетерпимым и раздражительным...

Князь Пётр Андреевич Вяземский записал высказывание графа Дмитрия Николаевича Блудова о Перовском:

"Pérovsky est une bête, mais quelque fois une bête féroce" (Перовский зверь, но иногда зверь свирепый).

Однажды ночью полиция Санкт-Петербурга провела одновременный обыск в большинстве винных магазинов столицы. Полицейские искали контрафакт и контрабанду. Операцией руководил лично министр. Результат был неадекватен количеству задествованных сотрудников, но шуму наделал много. После этого подчинённые Перовского иронизировали, что он пытается лично выполнять работу квартальных надзирателей. Но жителям столицы, не связанным с торговлей, такое рвение министра скорее нравилось.

Помимо борьбы с уличными преступниками Санкт-Петербурга "контрполиция" Перовского занималась и другими вопросами. Чиновник особых поручений Иван Петрович Липранди по личному распоряжению министра внутренних дел наблюдал за Михаилом Васильевичем Петрашевским и его единомышленниками. Липранди даже внедрил к "петрашевцам" своего агента, Петра Дмитриевича Антонелли. В апреле 1849 года подчинённый Перовского смог предоставить управляющему Третьим отделением Леонтию Васильевичу Дубельту поимённые списки участников тайного общества. Так что министр внутренних дел "обскакал" даже политическую полицию, что бы там не говорили его недоброжелатели вроде барона Корфа.

Николаю I деятельность Перовского нравилась. В 1843 году Льва Алексеевича произвели в действительные тайные советники, в 1846 году наградили орденом Святого Владимира 1-й степени, в 1849 году возвели в графское достоинство Российской Империи, а в 1852 году назначили министром уделов и управляющим Кабинетом Его Императорского Величества и Академией Художеств, всеми археологическими в России изысканиями, а также председателем Комиссии по построению Исаакиевского собора.

О Царе Горохе и о смерти Тарелкина

Ректор Московского университета Алексей Васильевич Болдырев был вне себя от гнева. Ещё бы! Во вверенном ему вышнем учёном сословии, для преподавания наук учреждённом, вместо положенного благочиния и благолепия обнаружилось такое!

Императорский Московский университет. 1820-е годы.

Алексей Васильевич с ненавистью посмотрел на самодельную брошюру, на титульном листе которой было написано каллиграфическим женским почерком с прихотливыми завитушками "О Царѣ Горохѣ". Эта брошюра распространилась по университету как дурная болезнь, подрывая уважение к почтенным профессорам, а также к издателям журналов. В ней, как в кривом зеркале, без должного почтения и такта, изображалось заседание историков, философов и эстетиков, обсуждающих существование царя Гороха.

Вздохнув, ректор открыл заложенную страницу и прочитал несколько строк.

"Первый моментъ сего быта, есть Пантеизмъ; вегикулъ, рычагъ сего момента, есть заскорузлое чувство витальности; здѣсь человѣкъ плотенъ, онъ возгнетаетъ костеръ восподнимающій душу горѣ всѣмъ существамъ духовнымъ и вещественнымъ, хлещетъ ощущеніями: сюда я причисляю Вишну, Кришну, Помону, Лотосъ, Изиду и проч."

Очевидно, эта высокопарная фраза пародировала Николая Ивановича Надеждина, ординарного профессора по кафедре теории изящных искусств и археологии, а также издателя журнала "Телескоп". Алексей Васильевич представил себе близорукое лицо Надеждина, его одухотворённых взгляд, как будто не от мира сего, и, против воли, улыбнулся.

Николай Иванович Надеждин.

Раскрыв брошюру в другом заложенном месте, ректор пробежал глазами отмеченный абзац.

"Народныя преданія — первый источиикъ лѣтописца, камень преткновенія для критики — всегда облечены туманомъ аллегорій, сквозь который трудно провидѣть и проницательному взору историка. Воззрѣнія нашего времени, стремящіяся къ разрѣшенію неразгаданнаго, нерѣдко попускаютъ заблуждаться юному уму и предають его мученіямъ мечтательности, иерѣдко самые очевндные анахронизмы принимаютъ за подлинные; нерѣдко самое нелѣпое облекается въ ткань достовѣрности; но при сихъ ошибочныхъ воззрѣніяхъ, принявшихъ договоры Игоря и Олега, Русскую Правду и Несторову Лѣтопись за факты (но объ этомъ послѣ), опытность слѣдуетъ вѣрной стезѣ: съ пламенникомъ критики она входитъ въ лавиринѳъ сказаній, циркулемъ точности измѣряетъ дедалы преданій и мѣрою сомнѣній пересыпаетъ груды баснословій."

С этим тоже понятно. Очевидно, что автор сего пасквиля поддразнивал Михаила Трофимовича Каченовского, известного своим скептическим отношением к древним легендам Отечества. И ведь не убоялся обидеть декана словесного отделения, заведующего кафедрой истории, статистики и географии Российского государства!

Михаил Трофимович Каченовский.

Но больше всего Алексея Васильевича встревожил фрагмент, заложенный в брошюре листком с жирным восклицательным знаком.

"Миѳическое сродно человѣческому духу. Видя и чувствуя явленія въ физическомъ мірѣ, человѣкъ ищетъ причины оныхъ въ природѣ, творитъ Демоновъ, Ѳебовъ, Юпитеровъ, Дріадъ, Нимфъ. Онъ олицетворяетъ силы природы: такова миѳологія Индусовъ, Египтянъ и первобытныхъ Грековъ. Но когда прейдетъ средостремительное направленіе, когда человѣчество приближится къ центробѣжному, когда кончится предлежательное бытіе и начнется подлежательное, тогда человѣчество проявляеть идеи въ о́бразахъ, отвлечеииыя поиятія дѣлаются Кадмами, Нумами, Тезеями, Зердустами, Гостомыслами. Одинъ индивидуалъ совключаетъ въ себѣ всѣ возможныя понятія, болѣе или менѣе относящіяся къ существу его. Сіе воззрѣніе, преимущестиенно господствующее въ Германіи, приноситъ благодѣтельные плоды въ фактическомъ и идеалистическомъ, историческомъ и философскомъ."

Судя по философскому настрою и показному германофильству, здесь подразумевался Иван Иванович Давыдов, заведующий кафедрой красноречия, стихотворства и языка российского. Лет восемь назад лекция Ивана Ивановича по философии привела к упразднению самой кафедры философии в университете. Но не это тревожило ректора. Давыдов был человеком мстительным и любые выпады против себя запоминал, чтобы ответить на них при удобном случае со всей жёсткостью и бескомпромиссностью. Приобрести себе такого опасно врага не хотелось.

Иван Иванович Давыдов.

Тут в дверь ректорского кабинета робко постучали из приёмной. Разрешив войти, Алексей Васильевич увидел своего секретаря, соискателя должности адъюнкта по кафедре восточных языков Ивана Сидорова.

— Ваше высокоблагородие! К вам Михаил Трофимович. Примете-с?

— Извольте!

Михаил Трофимович Каченовский выглядел встревоженным. Его благообразные седые волосы казались всклокоченными, чего ранее Болдырев никогда не отмечал. Кинув быстрый взгляд на ректорский стол и приметив там злосчастную брошюру, заведующий кафедрой истории, статистики и географии сразу перешёл к делу. Он положил рядышком книгу, от которой ещё пахло типографией. Алексей Васильевич посмотрел на титульный лист: "История. Первая часть введения: Идея, содержание и форма истории". Чуть ниже было напечатано мелким шрифтом: "Соч. К. Лебедева".

— Вот-с, извольте полюбопытствовать, Алексей Васильевич. В сей монографии попался мне лист известной сатиры.

И Каченовский раскрыл книгу в нужном месте, где лежал сложенный вдвое лист самой дешёвой писчей бумаги петергофской фабрики. Взяв его в руки, ректор брезливо развернул и прочитал строки, написанные мелким мужским почерком:

"Милостивые Государи! мнѣ кажется подавать голосъ можетъ не всякій. Иной кричитъ и невольно заставляетъ повторить слова баснописца:

«Ай моська, знать она сильна,

«Коль лаетъ на слона!»

Говорить свое мнѣніе позволяется не косичкину, не самоучкѣ, но тому, который извѣстенъ своими твореніями и котораго творенія раскупаются: ибо раскупаютъ только достойное. Кто что ни говори, а цѣна денежная безразлична съ цѣною критики! Но мы вндимъ, что раскупаютъ и дурныя, т. е. дешевыя (что́ дешево, то гнило) творенія, въ 25 рублей рукопись. Не такія творенія разумѣю я подъ именемъ хорошихъ: въ хорошихъ твореніяхъ должно различать фасонъ… Да, фасонъ есть тайна созданія. Я и Мой Товарищъ, давно соединенные узами дружбы на оболочкахъ и въ предисловіяхъ, въ изданіяхъ и критикахъ, въ барышахъ и накладахъ, Мы идемъ своею дорогою и не слушаемъ всѣхъ людскихъ бредией."

Коченовский дождался, пока ректор оторвётся от чтения, и, чуть смутившись, добавил:

— Мне знаком сей почерк. Автор книги и сочинитель сего памфлета суть одно лицо. И лицо сие понеже готовится к магистерскому испытанию. Как ни хотел бы я оставить всё в тайне, не сообщая вам, но шила в мешке не утаить. Некоторым достопочтимым членам Совета уже известно то же, что и мне.

Задохнувшись от гнева, Алексей Васильевич несколько мгновений даже не мог ничего сказать. Чуть позже, отдышавшись, он произнёс:

— Михаил Трофимович! Покорнейше прошу вас отыскать этого Лебедева и препроводить ко мне. Я постараюсь уладить сию конфузию без лишнего шума...

Аудиторный корпус Императорского Московского университета и университетская церковь Святой Татианы.

Вот так или примерно так российская историческая наука лишилась вдумчивого исследователя. Кандидат Лебедев после беседы с ректором больше никогда не смел появляться в Московском университете. Ему пришлось поступить на службу в Военное министерство. Когда четыре года спустя он попытался издать цикл статей "Русские письма", выяснилось, что ему не забыли сатиру о Царе Горохе и на все его литературные опыты начальство смотрит крайне подозрительно. Сам военный министр отказался дать разрешение публиковать хоть что-либо, вышедшее из-под пера Лебедева.

Перейдя в департамент министра юстиции, Кастор Никифорович Лебедев смог сделать неплохую карьеру. В 1842 году его назначили начальником отделения по уголовным делам. С 1848 года он стал обер-прокурором 1-го отделения 6-го департамента Сената, затем служил по уголовному департаменту Москвы и Петербурга. В 1856 году Лебедев был назначен директором канцелярии министерства юстиции. С 1 января 1864 года его сделали сенатором по уголовным делам, а в 1868 году — сенатором кассационного департамента. Он дослужился до чина тайного советника.

Интересно отметить, что Кастор Никифорович Лебедев составил по личной просьбе министра юстиции Панина записку, где в сжатой форме проанализировал все аспекты дела Сухово-Кобылина и сделал вывод, что убийство Луизы Симон-Дюманш совершили её слуги и что новое расследование не приведёт к открытию новых фактов и к дознанию истины. К сожалению, эта записка, датированная 25 августа 1853 года, не была приобщена к делу, в результате чего Сухово-Кобылину пришлось претерпеть и новый арест, и церковное покаяние "за прелюбодейную связь". Сам Александр Васильевич Сухово-Кобылин крайне неприязненно относился к Лебедеву, считал его одним из главных виновников своих бед и даже вывел его в пьесах "Дело" и "Смерть Тарелкина" под именем Кандида Касторовича Тарелкина.

Андрей Дмитриевич Гончаров. Иллюстрация к драматической трилогии А. В. Сухово-Кобылина "Картины прошедшего".

Портретов Кастора Никифоровича Лебедева не сохранилось. С текстом пародии "О Царѣ Горохѣ" можно ознакомиться, к примеру, здесь:

https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%9E_%D1%86%D0%B0%D1%80%D0%B5_%D0%93%D0%BE%D1%80%D0%BE%D1%85%D0%B5/%D0%94%D0%9E

А вот ещё два портрета главных фигурантов знаменитого дела.

Василий Андреевич Тропинин. Портрет Александра Васильевича Сухово-Кобылина. 1847 год.

Владимир Иванович Гау. Луиза Симон-Деманш (?). 1847 год.

Древлехранилище Михаила Погодина

В мае 1830 года Александр Сергеевич Пушкин сильно проигрался в карты. Денег, чтобы отдать долг, у великого поэта не было, и он обратился к Михаилу Петровичу Погодину, издателю и главному редактору журнала "Московский вестник". Погодин не купался в роскоши и не имел богатых родственников. Всё, чем располагал издатель, было заработано собственным умственным трудом. Однако же он изыскал возможность выдать Пушкину 1800 рублей ассигнациями в счёт будущих публикаций.

Михаил Петрович Погодин был внуком крепостного крестьянина. Его отец благодаря своим талантам и сообразительности сделался домоправителем графа Салтыкова и в 1806 года сумел получить вольную для себя и своей семьи.

Мальчик Миша ещё в детстве пристрастился к чтению. Получив начальное образование дома, он с 1814 по 1818 годы обучался в Московской губернской гимназии, а с 1818 по 1821 годы — на словесном отделении Московского университета. Ещё в гимназии он увлёкся русской историей, и одновременно с литературной, журналистской и научной деятельностью, в которых достиг немалых высот, Погодин стал коллекционировать предметы старины. На это хобби уходили все свободные средства Михаила Петровича. Чтобы пополнить коллекцию, он и сдавал жильё в наем, и держал частный пансион, и умело брал кредиты. "Адская скупость" Погодина при выплате гонораров авторам, сотрудничавшим с его журналами, стала почти легендарной. А невероятная настойчивость, с которой Михаил Петрович требовал у Гоголя статей в журнал "Москвитянин" привела Николая Васильевича в такое возмущение, что когда он вручил Погодину экземпляр только что изданной книги "Выбранные места из переписки с друзьями", то снабдил её дарственной надписью:

"Неопрятному и растрёпанному душой Погодину, ничего не помнящему, наносящему на всяком шагу оскорбления другим и того не видящему, Фоме Неверному, близоруким и грубым аршином меряющему людей, дарит сию книгу, в вечное напоминание грехов его, человек, также грешный, как и он, и во многом ещё неопрятнейший его самого".

Однако же, когда Гоголь находился в 1838 году в Италии и оказался почти без денег, именно Погодин прислал ему две тысячи рублей с указанием "Ты отдашь их мне тогда, когда разбогатеешь, что, без сомнения, будет".

Николай Васильевич Берг, русский поэт и журналист, писал о Михаиле Петровиче:

"Он был иногда мелочен в скупости, думал о всякой полушке, выходившей у него из рук. Если нужно было написать несколько строк к приятелю, он, постоянно обложенный бумагами, бумажками, которые валялись на всех столах и стульях его кабинета, никак не шёл и не брал первую, которая на него взглядывала, а искал чего-то невозможного на полу, под стульями, в корзинках со всяким сором, где лежали груды старых конвертов, брошенных записок, по-видимому, никуда не годных и ни к чему не нужных, — но они были нужны хозяину: от них отрывался клочок, уголочек, на нём писались два-три слова к приятелю".

Надо сказать, что Погодин помогал бедным, никак того не афишируя, а ещё жертвовал немалые суммы на издание книг, необходимых для народного просвещения. В 1865 году мать писательницы Надежды Степановны Соханской, Варвара Григорьевна, организовала крестьянское религиозно-просветительское братство на Волыни в селе Яполоть. Погодин, узнав про это, подарил братству 200 рублей и бесплатно опубликовал в своём сборнике "Утро" воззвание Н. С. Соханской к благотворителям.

А его так называемая "скупость" была лишь единственным средством, позволявшим пополнять коллекцию, которую называли "древлехранилищем". Собрание Погодина состояло из 17 разделов: коллекция древнерусских грамот, старинных рукописей, судебных актов, старопечатных книг, автографов знаменитых исторических деятелей и писателей (в частности, Петра I, Ломоносова, Державина, Кантемира, Суворова, Румянцева, Пушкина, Гоголя), картин, икон, рисунков, портретов, бюстов, гравюр, монет, медалей, лубков, образцов оружия, предметов быта. Раритеты хранились в кабинете Погодина, занимавшем целых три комнаты парадной анфилады на первом этаже главного усадебного здания.

Главный дом городской усадьбы М. П. Погодина в конце XIX века.

Усадьбу Михаил Петрович приобрёл в декабре 1835 года у престарелого князя Дмитрия Михайловича Щербатова, отставного полковника. Купил очень удачно. Герцен позднее написал злобный памфлет "Как Вёдрин купил в Москве дом", в котором изобразил эту покупку в сатирическом ключе. Помимо двухэтажного дома в классическом стиле с мезонином и с полукруглой террасой со стороны двора и флигеля, в усадьбе имелись липовая аллея, парк с прудом и громадный сад на 10000 квадратных сажен, куда весною всегда прилетал соловей.

О хобби Михаила Петровича знали, наверное, все в городе. Как писал Н. В. Берг, "имя Погодина как собирателя — знатока всякой старины сделалось известным в Москве всем и каждому. Кто бы ни добирался каким ни на есть путём до редкой рукописи, монеты, картины, — нёс её прежде всего к Погодину, а потом уже к купцу Царскому, хотя Царский был собиратель и знаток с большими средствами, но не так компетентный, несколько бестолковый, дававший иногда за вещь, которой цены не было — какие-нибудь пустяки; а Погодин сразу говорил, чего принесённый предмет стоит, и дело большей частью кончалось без особенно длинных разговоров, иной раз даже через лакея, а не лично".

Но когда дети Михаила Петровича подросли (а у него было два сына и две дочери), он стал задумываться об их будущем. И предпочёл расстаться с большей частью своей коллекции, чтобы было на что дать детям хорошее образование, а дочерям позднее — хорошее приданое. Он предложил своё "древлехранилище" Модесту Андреевичу Корфу, директору Санкт-Петербургской публичной библиотеки. А уж барон Корф, узнав о том, что его библиотека может получить 2 000 рукописей, около 800 старопечатных книг, до 5 000 подлинных грамот и юридических актов, а другие государственные учреждения — монеты, иконы, оружие, печати и прочие редкости, обратился к самому императору Николаю I и убедил того выделить в 1852 году на покупку 150 000 рублей серебром из государственной казны. Рукописи, книги и грамоты были переданы в Публичную библиотеку, археологические и нумизматические древности поступили в Эрмитаж, а древности церковные — в патриаршую ризницу.

М. П. Погодин в 1860-х годах.

Нужно ли говорить, что после этой сделки количество недоброжелателей у Погодина резко увеличилось. В обеих столицах нашлись люди, которые с негодованием осуждали такую трату государственных денег на какую-то рухлядь и старьё. Больше всех возмущался граф Андрей Фёдорович Ростопчин, коллекционер и меценат. От отца он унаследовал картинную галерею и библиотеку, которые значительно пополнил. С 1850 года картинная галерея Ростопчина на Садовой улице открылась для посетителей. Вход был бесплатным, а студентам-художникам даже разрешалось копировать картины, которых насчитывалось почти три сотни. Но в 1852 году у Ростопчина начались финансовые проблемы. Галерею пришлось закрыть, а картины перевезти в Санкт-Петербург для продажи. Вот граф из зависти и поливал грязью более удачливого коллекционера.

Про Погодина в Москве и раньше рассказывали, что он скряга, думающий только о деньгах. Александр Николаевич Островский, написавший пьесу "Банкрут, или Свои люди — сочтёмся" и получивший приглашение прочитать своё творение в усадьбе возле Девичьего поля, долго сомневался, прежде чем дать согласие. Первая публичная читка состоялась в кабинете Погодина 3 декабря 1849 года. Позднее, ближе познакомившись с Михаилом Петровичем, Островский стал ценить и уважать этого неординарного человека.

В усадьбе Погодина неоднократно проходили литературные вечера. На них многие известнейшие литераторы читали свои произведения. Среди гостей Михаила Петровича стоит назвать Николая Васильевича Гоголя, который неоднократно жил у Погодина, Михаила Юрьевича Лермонтова, который приезжал на именины Гоголя, Александра Николаевича Островского, Алексея Феофилактовича Писемского, Сергея Тимофеевича Аксакова, Петра Яковлевича Чаадаева, Александра Ивановича Тургенева, Фёдора Николаевича Глинку, Фёдора Ивановича Тютчева, Льва Николаевича Толстого и многих других.

Как писал Н. В. Берг, "популярность Погодина (несмотря на пустые толки, которые о нём ходили и которым масса верила) была в эпоху, нами изображенную, — чрезвычайна. Это было имя известное не только у нас, но и за границей, особенно в землях славян: в Праге, Белграде, Софии. Он везде был свой. И эта популярность делала главнейшим образом то, что Погодину удавалось многое, о чём другому нельзя было и подумать. Он мог собрать к себе, по тому или другому поводу, решительно всю Москву, если бы в этом была надобность. Мы уже не раз говорили, что к нему ехал всякий, даже его недруг. Летом помогали делу прекрасные условия, внешняя обстановка пиршества: огромный сад, какого у других и богатых людей не было. Обедали в старой липовой аллее, без сомнения, помнившей французов. Потом в ней же и гуляли, не то по боковым, тоже тенистым, аллеям и вокруг обширного пруда".

В 1850 году в Москву переселился купец Василий Александрович Кокорев. Вскоре он подружился с Погодиным и стал приходить к Михаилу Петровичу на литературные вечера. Возможно, именно это побудило Кокорева начать собирать картины русских и иностранных художников. Части его коллекции живописи потом попали в Третьяковскую галерею, Эрмитаж и Русский музей.

Василий Фёдорович Тимм. Портрет Василия Александровича Кокорева. 1860-е годы.

В знак искреннего уважения к Михаилу Петровичу Кокорев сделал тому подарок: построил на территории усадьбы Погодина в 1856 году новый флигель в "русском стиле", так называемую Погодинскую избу. Двухэтажный деревянный сруб на каменном фундаменте спроектировал молодой архитектор Николай Васильевич Никитин. "Изба" стала его первой самостоятельной работой.

Погодинская изба в 1909 году.

Погодину подарок очень понравился. В новом флигеле он размещал гостей, а также остатки своей знаменитой коллекции. А ещё раздумывал о том, чтобы перебраться туда самому: "Не знаю, не перейду ли заниматься в избу, а может и ночевать".

Говорят, что в "избе" хранился сюртук Пушкина, в котором он стрелялся с Дантесом, покрытый кровью великого поэта. Погодин очень дорожил этой реликвией.

Василий Григорьевич Перов. Портрет Михаила Петровича Погодина. 1872 год.

Михаил Погодин умер 8 декабря 1875 года. Его усадьба была уничтожена фашистами во время авианалёта на Москву в 1941 году. Но ещё стоит в Москве "Погодинская изба". А предметы из коллекции Погодина хранятся в Эрмитаже, Оружейной палате и Российской национальной библиотеке.

Погодинская изба в декабре 2022 года.

Опасности просвещения

31 августа 1896 года Лев Николаевич Толстой писал:

"Сила правительства держится на невежестве народа, и оно знает это и потому всегда будет бороться против просвещения".

Прав ли был "зеркало русской революции"?

В 1810 году Жозеф-Мари де Местр, посол Сардинского королевства в Российской империи, высказывал такую точку зрения:

"Дадим свободу мысли тридцати шести миллионам людей такого закала, каковы русские, и — я не устану это повторять — в то же самое мгновение во всей России вспыхнет пожар, который сожжет ее дотла".

Посол Франции в Российской империи, Проспер де Барант, чей сын Эрнест-Себастьен 18 февраля 1840 года дрался на дуэли с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым, утверждал, что Николай I однажды произнёс следующие слова:

"Следует учить каждого тому, чем он будет заниматься на уготованном ему поприще".

Это подтверждается фразой из Высочайшего рескрипта на имя министра народного просвещения (рескрипт был подписан 19 августа 1827 года):

"повсюду предметы учения и самые способы преподавания были по возможности соображаемы с будущим вероятным предназначением обучающихся".

К тому моменту властители России разочаровались в идеях Просвещения и хотели бы "подморозить" процесс народного образования, чтобы не получить в стране то же самое, что произошло во Франции в конце XVIII века. И тут очень кстати пришлась формула, придуманная Сергеем Семёновичем Уваровым: "Народное воспитание должно совершаться в соединённом духе Православия, Самодержавия и Народности".

А теперь сравните это с точкой зрения Фурсенко, высказанной им на конференции молодежного форума "Селигер -2007":

"Недостатком советской системы была попытка формировать человека — творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить квалифицированного потребителя, способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других".

На мой взгляд, воззрения нашего бывшего министра образования — это шаг назад даже по сравнению с идеологией времён Николая I! Тому хотя бы требовались винтики для государственной машины. А людям типа Фурсенко даже этого не нужно! Похоже, что их образовательный идеал — послушное стадо баранов.

А ведь уже в XIX веке Николай Иванович Пирогов, знаменитый хирург и педагог, предлагал, чтобы школа воспитывала не чиновника, не единицу для замещения некой должности в государственном аппарате, не юриста, негоцианта, солдата или моряка, а человека с высокой нравственностью, способностью к самостоятельному мышлению и чувством собственного достоинства. Но кто сейчас вспомнит о таком? Я уже даже не говорю об идеях Антона Семёновича Макаренко...

Получается, что Лев Толстой был прав?

Но смотрите, что было раньше.

Василий Осипович Ключевский писал в курсе русской истории (лекция XXXIII):

"Смутно помня, что корни мирской науки кроются в языческой греко-римской стране, у нас брезгливо помышляли, что эта наука всё ещё питается нечистыми соками такой дурной почвы. Поэтому гадливое и боязливое чувство овладевало древнерусским человеком при мысли о риторской в философской эллинской мудрости: всё это дело грешного ума, предоставленного самому себе."

В доказательство своего тезиса Ключевский приводит фрагмент из текста древнерусского поучения:

"Богомерзостен пред богом всякий, кто любит геометрию; а се душевные грехи — учиться астрономии и еллинским книгам; по своему разуму верующий легко впадает в различные заблуждения; люби простоту больше мудрости, не изыскуй того, что выше тебя, не испытуй того, что глубже тебя, а какое дано тебе от бога готовое учение, то и держи".

А в древнерусских школьных прописях Ключевский отыскал такое изречение:

"Братия, не высокоумствуйте! Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах, философию ниже очима видех; учуся книгам благодатного закона, как бы можно было мою грешную душу очистить от грехов".

В книге "Житие протопопа Аввакума, им самим написанное" есть такой фрагмент:

"Но аще и не учен словом, но не разумом; не учен диалектики и риторики и философии, а разум Христов в себе имам".

И понадобился беспощадный таран в лице Петра I, чтобы сломать такое положение вещей. А народным образованием начали хоть как-то заниматься лишь при Анне Иоанновне (гарнизонные школы для солдатских детей) и при Екатерине II (народные училища). И это были рефомы сверху, по воле правителей. Так что Лев Толстой, получается, не прав. Не всегда сила правительства держится на невежестве народном. Просто всё зависит от калибра личности: ничтожества стараются всех принизить до собственного уровня, тогда как люди действительно великие хотят, чтобы их окружали образованные и просвещённые люди.

Из чертёжного жаргона — в литературный русский язык!

Из российских писателей больше всех постарался наполнить родной язык неологизмами Николай Михайлович Карамзин. Он сам их, по большей части, не придумывал, а лишь первым использовал в литературных произведениях.

Но другие писатели тоже были не против ввернуть какое-нибудь интересно звучащее словечко в своё новое творение.

Глагол "стушеваться" вошёл в употребление в русском языке в середине 1820-х — начале 1830-х годов. Филологи возводят его к французскому touche "прикосновение; мазок", производному от глагола toucher "трогать, касаться", попавшему к нам через немецкое существительное die Tusche "тушь, чёрные чернила".

Дотошные архивисты обнаружили это слово в дневниках Александра Васильевича Никитенко. В записи от 8 февраля 1826 года Александр Васильевич, в то время бывший студентом философско-юридического факультета Санкт-Петербургского университета, высказывается так:

"Честолюбие, сопровождаемое успехом, с каждым шагом вперёд умаляет в глазах честолюбца предметы, остающиеся у него позади, и так до тех пор, пока они у него совсем не стушуются".

Фёдор Михайлович Достоевский считается первым писателем, который употребил это слово в литературном произведении, в повести "Двойник". Он же одним из первых задумался о происхождении этого глагола. Вот как писал об этом Фёдор Михайлович в дневниковых записях от ноября 1877 года:

"Словцо это изобрелось в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я, именно моими однокурсниками. Может быть, и я участвовал в изобретении, не помню. Оно само как-то выдумалось и само ввелось. Во всех шести классах Училища мы должны были чертить разные планы, фортификационные, строительные, военно-архитектурные. Умение хорошо начертить план самому, своими руками, требовалось строго от каждого из нас, так что и не имевшие охоты к рисованию поневоле должны были стараться во что бы то ни стало достигнуть известного в этом искусства. Баллы, выставляемые за рисунки планов, шли в общий счет и влияли на величину среднего балла. Вы могли выходить из верхнего офицерского класса на службу превосходным математиком, фортификатором, инженером, но если представленные вами рисунки были плоховаты, то выставляемый за них балл, идя в общий расчет, до того мог уменьшить вам средний балл, что вы могли лишиться весьма значительных льгот при выпуске, например, следующего чина, а потому все старались научиться рисовать хорошо. Все планы чертились и оттушевывались тушью, и все старались добиться, между прочим, уменья хорошо стушевывать данную плоскость, с темного на светлое, на белое, и на нет; хорошая стушевка придавала рисунку щеголеватость. И вдруг у нас в классе заговорили: «Где такой-то? — Э, куда-то стушевался!» — Или, например, разговаривают двое товарищей, одному надо заниматься: «Ну, — говорит один садящийся за книги другому, — ты теперь стушуйся». Или говорит, например, верхнеклассник новопоступившему из низшего класса: «Я вас давеча звал, куда вы изволили стушеваться?» Стушеваться именно означало тут удалиться, исчезнуть, и выражение взято было именно с стушевывания, то есть с уничтожения, с перехода с темного на нет. Очень помню, что словцо это употреблялось лишь в нашем классе, вряд ли было усвоено другими классами, и когда наш класс оставил Училище, то, кажется, с ним оно и исчезло. Года через три я припомнил его и вставил в повесть."

В Главное инженерное училище Достоевский поступил осенью 1837 года. Обучался там будущий писатель пять с половиной лет и 6 августа 1843 года в чине полевого инженер-подпоручика был выпущен на действительную службу в Инженерный корпус, с зачислением в Санкт-Петербургскую инженерную команду.

В те времена военные инженеры пользовались уважением в российском обществе. Император Николай I, получивший в молодости хорошее инженерное образование, осознавал потребности страны в специалистах этого профиля и оказывал протекцию наиболее способным инженерам. Недаром его прозвали императором-инженером. Можно также вспомнить главного героя "Пиковой дамы", молодого военного инженера Германна. Пусть он и ведёт скромную жизнь, но вхож в высшее общество и успел накопить 47 тысяч рублей, весьма солидное по тем временам состояние. Для сравнения масштаба тогдашних цен, жалованье Пушкина на государственной службе в тридцатых годах XIX века составляло 5 000 рублей в год, его расходы на аренду одиннадцатикомнатной квартиры на набережной Мойки — 4 300 рублей в год, а известные на текущий момент пушкинистам проигрыши Александра Сергеевича в карты суммарно составляют 82 272 рубля.

Но Достоевский быть военным инженером не хотел и все свои помыслы устремил к литературной деятельности. Из-за этого должного прилежания на службе он не обнаруживал. Есть даже анекдот про Фёдора Михайловича, который одни относят к последним годам обучения в Главном инженерном училище, а другие — ко времени службы в Санкт-Петербургской инженерной команде. Якобы однажды Достоевскому поручили сделать чертёж военной крепости, а он, просидев всю ночь за черновиками своей драмы, забыл изобразить на чертеже ворота. И тот офицер, который принимал эту работу, написал поверх чертежа: "Какой дурак это чертил? Гнать его взашей!"

Но благодаря общению со сверстниками в училище, Достоевский приметил и запомнил многое, что использовал потом в своём творчестве. К числу последнего относится и глагол "стушеваться".

Несколько слов о паспортах

Слово паспорт пришло в русский язык из французского через немецкий или польский. Но происхождение этого слова — латинское: passare означает "проходить", а portus — "порт" или "гавань" (альтернативный вариант: portae — "ворота"). В конце средних веков этим словом называли разрешение властей того или иного города на перемещение товара через городские ворота (XV век).

Примерно в это же время в Англии был издан парламентский акт о "безопасном поведении", в котором причинение любого ущерба иностранцу, которому выдан документ, обещающий королевскую защиту (safe conduct), приравнивалось к государственной измене. Этот самый документ о защите можно считать предшественником паспорта. Но в современном смысле это слово начали использовать с 1540 года, когда обязанность выдавать подобные документы перешла к Тайному совету Англии.

В Священной Римской империи на сейме, который прошёл в Аугсбурге в 1548 году, решались важные вопросы, касающиеся отношения к протестантам в имперских землях. Именно тогда для идентификации путешествующих людей потребовались соответствующие документы. Иначе как было узнать, имеет ли тот или иной человек, к примеру, законное право быть лютеранином?

Во Франции уже в 1623 году вышел королевский указ, разрешающий выезд из страны только при наличии паспорта.

Король Пруссии Фридрих Вильгельм I ненавидел бездельников. При нём в королевстве приняли несколько законов против бродяжничества. Все путешественники были обязаны иметь при себе паспорта, в которых при въезде в другой город ставились отметки.

В России уже в Соборном уложении 1649 года пишется (глава VI):

"А будет кому лучится ехати из Московскаго государства, для торговаго промысла, или инаго для какого своего дела в иное государство, которое государство с Московским государством мирно: и тому на Москве бити челом Государю, а в городех Воеводам о проезжей грамоте, а без проезжей грамоты ему не ездити. А в городех Воеводам давати им проезжия грамоты без всякаго задержания".

То есть заграничный паспорт назывался "проезжей грамотой". А практика выдачи подобных документов началась ещё в XIV — XVI веках.

В 1714 году своим указом Пётр I сделал проезжие грамоты обязательными и для поездок внутри страны. Это было связано с введением рекрутской повинности и подушной подати. В 1719 году данное правило подтвердила инструкция, где говорилось, что "Его Царского Величества указами опубликовано, чтоб никто никуда без пашпортов или проезжих писем не ездили и не ходили, но каждый имел от своего начальника пашпорт или пропускное письмо".

Само слово "паспорт" начинают активно употреблять в России в последней четверти XVIII века. Вероятно, это связано с галломанией, получившей широкое распространение при Екатерине II.

Интересно отметить, что такая архаическая форма этого слова, как "пашпорт", после петровской эпохи употреблялась редко, что видно даже на частотных диаграммах Google.

При Павле I поездки за рубеж стали возможны только после его личного императорского разрешения. В 1798 году он и вовсе приказал всем подданным империи вернуться на родину. Два года спустя император запретил отъезд юношей за границу для получения образования.

Его сын Александр I ввёл некоторые послабления, но и при нём паспорта для поездки за границу могли выдавать лишь высшие чиновники империи, а губернские власти обязали сообщать о возвращении подданных из зарубежных вояжей. В 1803 году паспорта для купцов, мещан и крестьян стали печатными (ранее они были рукописными).

Николай I чётко формализовал процедуру выдачи документов для заграничной поездки. 15 марта 1844 года был издан указ "О дополнительных правилах на выдачу заграничных паспортов", в которых их получение обуславливалось целым рядом условий.

Сначала требовалось доказать, что уезжающие за границу не имеют долгов. Для этого будущий получатель паспорта должен был трижды разместить в центральной или в главной губернской газете объявление о своём отъезде, на русском и немецком языках, с указанием всех лиц, которые должны были его сопровождать (родственников и слуг). За каждого упомянутого в объявлении нужно было заплатить 86 копеек серебром.

Если никто из кредиторов не реагировал на эти объявления, полиция выдавала справку об отсутствии претензий. Получив эту справку, получатель загранпаспорта должен был оплатить пошлину, весьма значительную, которую следовало заплатить авансом за весь срок действия документа. Это стоило 100 рублей серебром за каждые полгода с главного лица, по 25 рублей серебром за каждого члена семьи, исключая детей до девяти лет, и за каждого слугу. Итого получалась очень большая сумма.

Льготами при оплате пошлины пользовались студенты, купцы и ветераны войн, имеющие подтверждённые справками увечья, требующие лечения за границей. Последние могли не платить вообще, а купцам и студентам паспорт стоил 25 рублей за каждые полгода. Из-за этих положений указа русские и польские дворяне нарочно записывались купцами, чтобы съэкономить на заграничных паспортах. Власти это быстро увидели, и вскоре Николай I издал специальный указ о том, что всех дворян, даже если они числятся в списке купцов первой гильдии и платят подати как купцы, при выдаче заграничных паспортов следует рассматривать как дворян, с оплатой согласно дворянским тарифам.

А ещё указ от 15 марта 1844 года запрещал выезд детей в возрасте от 10 до 18 лет. Считалось, что именно в этом возрасте ум наиболее подвержен влиянию вредных идей, и потому учиться за границей могли либо более младшие дети, либо более старшие молодые люди.

Зато иностранцам, приезжающим в Российскую империю, Николай I сделал послабления. 19 января 1844 года император подписал указ "О предоставлении иностранцам, приезжающим в Россию с срочными паспортами, неограниченной свободы жить в России, несмотря на сроки, назначенные в паспортах их правительства".

Александр II сразу после своего воцарения в 1856 году уменьшил стоимость заграничных паспортов — до 15 рублей за полгода. К тому же он отменил авансовую оплату пошлины на весь срок действия паспорта. И это привело к настоящему туристическому буму по меркам того времени.

Евгений Онегин через 40 лет

Димыч, мой сосед по комнате в студенческом общежитии на первом и втором курсах, родился в Ульяновске. Ещё в школьные годы он увлёкся поэзией: писал что-то сам и много читал стихи других поэтов. Димыч в студенчестве восхищался своим земляком и тёзкой Минаевым. Тот был очень известным поэтом: в шестидесятых годах XIX века Дмитрия Дмитриевича даже именовали "королём рифмы".

Дмитрий Дмитриевич Минаев.

Минаев начал с лирики, но позднее всё активнее занимался сатирой и пародиями. В 1862 году он даже был главным редактором сатирического приложения к газете "Русский мир". В 1865 году Минаев опубликовал первую версию "Евгения Онегина нашего времени", романа в стихах. Как указал сам автор,

"Я классический роман

Подверг цинической проверке,

Перекроил по новой мерке

И перешил на новый лад".

Читать этот роман в версии Минаева крайне интересно, особенно сравнивая с пушкинским оригиналом. Общественные нравы за почти полвека изменились очень сильно вместе с обществом. Дворянство потеряло остатки былого блеска. Если пушкинский Онегин обедал у Талона в роскошном ресторане на Невском проспекте, запивая изыски французской и английской кухни шампанским, то главный герой поэмы Минаева перекусывает в кухмистерской (это что-то среднее между столовой и рестораном) за тридцать пять копеек, а "жир котлет" заливает прозаическим пивом с петербургского завода А. Ф. Крона.

Понятия о дворянской чести тоже радикально поменялись. Вот, к примеру, пассаж Минаева по поводу отношения его Онегина к дуэлям:

"Но на барьер, — таков принцип, —

Его поставить не могли б,

И в крайнем случае скандала,

В толпе обиженных глупцов

Онегин мой в конце концов

Прибегнет к помощи шандала,

К обломку стула, кочерги

И — горе вам тогда, враги!.."

И далее, ещё веселее:

"Не ссорясь с Ленским по пустому

И у него взяв до зимы

Четыре красненьких взаймы,

Онегин снова в путь пустился..."

Минаевские Онегин и Татьяна. Иллюстрация из третьего издания. 1877 год.

Самое большое негодование у читателей могут вызвать пятая глава и эпилог, которые низводят сюжет романа до банальностей, пошлой бульварщины. Минаев добавил их в 1877 году. Но важно иметь в виду, что творение Минаева — это не просто пародия, снижающая образ главного героя пушкинского романа, а сатирический ответ на статью Дмитрия Ивановича Писарева "Пушкин и Белинский". В этой статье критик прошёлся по тексту "Евгению Онегину" с большим увеличительным стеклом в руках, придираясь ко всему, к чему только можно было придраться.

"Если сознание общества должно состоять в том, чтобы общество отдавало себе полный и строгий отчет в своих собственных потребностях, страданиях, предрассудках и пороках, то «Евгений Онегин» ни в каком случае и ни с какой точки зрения не может был назван актом сознания. Если движение общества вперед должно состоять в том, чтобы общество выясняло себе свои потребности, изучало и устраняло причины своих страданий, отрешалось от своих предрассудков и клеймило презрением свои пороки, то «Евгений Онегин» не может быть назван ни первым, ни великим, ни вообще каким бы то ни было шагом вперед в умственной жизни нашего общества".

"Отношения Пушкина к изображаемым явлениям жизни до такой степени пристрастны, его понятия о потребностях и о нравственных обязанностях человека и гражданина до такой степени смутны и неправильны, что «любимое дитя» пушкинской музы должно было действовать на читателей, как усыпительное питье, по милости которого человек забывает о том, что ему необходимо помнить постоянно, и примиряется с тем, против чего он должен бороться неутомимо. Весь «Евгений Онегин» — не что иное, как яркая и блестящая апофеоза самого безотрадного и самого бессмысленного statu quo. Все картины этого романа нарисованы такими светлыми красками, вся грязь действительной жизни так старательно отодвинута в сторону, крупные нелепости наших общественных нравов описаны в таком величественном виде, крошечные погрешности осмеяны с таким невозмутимым добродушием, самому поэту живется так весело и дышится так легко, — что впечатлительный читатель непременно должен вообразить себя счастливым обитателем какой-то Аркадии, в которой с завтрашнего же дня непременно должен водвориться золотой век".

И вот Минаев дотошно выполнил все пожелания Писарева, пересадив пушкинского Евгения Онегина на почву второй половины XIX века и тщательно выписав все нелепости обществественных нравов своего времени. Получилось то, что должно было получиться. Вот как об этом написал Дмитрий Дмитриевич:

"Конец, моя поэма спета...

Прошу прощенья у славян

И у славянского поэта.

Что я классический роман

Подверг цинической поверке,

Перекроил по новой мерке

И перешил на новый лад.

Но я ли в этом виноват?

Пусть устыдится критик бедный,

Что он бессилии толкал

Поэта гордый пьедестал.

Но от руки его безвредной

И лавр не сдвинулся с чела,

И слава та же, что была".

Эти слова Минаева хочется адресовать многим критикам, которые пытаются сделать себе имя, ниспровергая авторитеты прошлых времён.

С текстом минаевского "Евгения Онегина нашего времени" можно ознакомиться, к примеру, здесь:

https://viewer.rsl.ru/ru/rsl01004834459?page=5&rotate=0&theme=white

Гладко было на бумаге

Долгое время я считал, что выражение "гладко было на бумаге, да забыли про овраги" — это какая-то народная пословица. Но однажды искал историю про очередную битву (так уж вышло, что мне приходилось рассказывать их сыну перед сном вместо колыбельных), и в статье про сражение на Чёрной речке обнаружил информацию, что эти две строчки — видоизменённый фрагмент стихотворения, посвящённого этой неудачной для российской армии битве.

Автор данного стихотворения — Лев Николаевич Толстой. Да, именно, он, автор "Войны и мира", а также "зеркало русской революции". Толстой помимо прозы сочинил ещё несколько стихотворений, довольно своеобразных. Из них "Песня про сражение на реке Черной 4 августа 1855 г." наиболее интересна, поскольку это описание очевидца, наполненное злостью и горечью.

Лев Николаевич Толстой в 1856 году.

Оцените сами:

Как четвёртого числа

Нас нелёгкая несла

Горы отбирать.

Барон Вревский генерал

К Горчакову приставал,

Когда подшофе.

«Князь, возьми ты эти горы,

Не входи со мною в ссору,

Не то донесу».

Собирались на советы

Все большие эполеты,

Даже Плац-бек-Кок.

Полицмейстер Плац-бек-Кок

Никак выдумать не мог,

Что ему сказать.

Долго думали, гадали,

Топографы всё писали

На большом листу.

Гладко вписано в бумаге,

Да забыли про овраги,

А по ним ходить…

Выезжали князья, графы,

А за ними топографы

На Большой редут.

Князь сказал: «Ступай, Липранди».

А Липранди: «Нет-с, атанде,

Нет, мол, не пойду.

Туда умного не надо,

Ты пошли туда Реада,

А я посмотрю…»

Вдруг Реад возьми да спросту

И повёл нас прямо к мосту:

«Ну-ка, на уру».

Веймарн плакал, умолял,

Чтоб немножко обождал.

«Нет, уж пусть идут».

Генерал же Ушаков,

Тот уж вовсе не таков:

Всё чего-то ждал.

Он и ждал да дожидался,

Пока с духом собирался

Речку перейти.

На уру мы зашумели,

Да резервы не поспели,

Кто-то переврал.

А Белевцев-генерал

Всё лишь знамя потрясал,

Вовсе не к лицу.

На Федюхины высоты

Нас пришло всего три роты,

А пошли полки!..

Наше войско небольшое,

А француза было втрое,

И сикурсу тьма.

Ждали — выйдет с гарнизона

Нам на выручку колонна,

Подали сигнал.

А там Сакен-генерал

Всё акафисты читал

Богородице.

И пришлось нам отступать,

Р…... же ихню мать,

Кто туда водил.

Вот как писал об этом сражении князь Оболенский Д. А., адъютант Главнокомандующего князя Горчакова М. Д.:

"В ночь с 3-го на 4-е Августа войска Ген. Реада и Ген. Липранди должны были спуститься с Мекензиевой горы и расположиться в долине. Все резервы оставались на горе и с рассветом должны были начать спускаться. Всё было исполнено согласно диспозиции.

На рассвете Главнокомандующий сам был уже в долине при войсках. Ген. Реад согласно диспозиции приказал артиллерии, выдвинутой вперед, открыть огонь по Федюхиной горе. Несмотря на приказание, отданное в диспозиции, Главнокомандующий послал своего адъютанта сказать ген. Реаду, чтобы он начал дело. Адъютант приехал и передал приказание Ген. Реаду, когда его артиллерия уже действовала. Ген. Реад думал, что это приказание значит идти вперед и атаковать пехотой Федюхину гору, и спросил адъютанта, так ли он понимает приказание Главнок[омандующего]. Адъют[ант] отвечал, что не знает, но передает слово в слово приказание Главнокомандующего "начать дело". Тогда Ген. Реад обратился к своему начал[ьнику] Штаба и спросил его, как он понимает. Нач. Штаба сказал, что понимает так, что следует переходить речку (в диспозиции сказано было ожидать особого приказания, чтобы идти на Федюхину гору).

Генерал от кавалерии Николай Андреевич Реад.

Ген. Реад отдал приказание своим дивизиям переходить Чёрную речку и взять Федюхину гору. 12-я дивизия пошла первая, а перейдя через Каменный мост и в брод левее Каменного моста речку, опрокинула цепь стрелков, взяла завалы, устроенные неприятелем на полугоре, и заставила сняться батарею, находившуюся тут. Некоторые солдаты успели даже заклепать два орудия, но встреченные потом батальным огнем наши не могли удержаться и начали отступать. Двух полков полковые командиры были убиты и многие из батальонных и ротных командиров убиты или ранены. 7-я дивизия почти одновременно перешла речку с 12-й дивизией, но правее ее, и подверглась той же участи, как и 12-я. 5-я дивизия, посланная Главнокомандующим на подкрепление 12-й и 7-й, пришла, когда уж обе дивизии в полном отступлении, и потому она поддержать их уже не могла.

Генерал от инфантерии Павел Петрович Липранди.

Ген. Липранди взял без большого усилия Телеграфическую гору и поставил на ней батарею, которая обстреливала Гасфортову гору, но далее идти не мог, пока Федюхина гора не была нами занята. Одна бригада 17 дивизии была тоже обращена для взятия Федюхиной горы, но подверглась участи первых двух дивизий, атаковавших гору.

Пол Леверт. Битва на Чёрной речке 16 августа 1855 г.

Войска шли с геройским самоотвержением, в особенности 12-я дивизия. Солдаты Одесского полка, несмотря на убийственный огонь, направленный против них, не хотели отступать из занятых ими траншей.

Артиллерия действовала весьма хорошо, но с невыгодных позиций, почти все батареи действовали снизу вверх, будучи расположены в долине Чёрной речки. Спуск с Мекензиевой горы так затруднителен, что резерв Артиллерийской только спускался еще с горы, когда все дело было кончено (дело продолжалось не более 3-х часов). Поэтому в известный момент нельзя было усилить артиллерию. А принесло бы нам не малую пользу, ежели возможно было бы артиллерию усилить.

Отступление совершилось в порядке и неприятель не покушался нас преследовать, кавалерия прикрывала наше отступление, но в дело никакое не вступала.

Уильям Симпсон. Битва на Чёрной речке 16 августа 1855 г. Раскрашенная литография.

Мы заняли прежнюю нашу позицию, не сделав неприятелю никакого почти вреда, а сами понесли не маловажный урон. Три генерала убиты и четыре ранены. До четырехсот штаб- и обер-офицеров убитых и раненых и до девяти тыс. нижних чинов выбыло из строя."

Иван Сергеевич Тургенев: на секретной службе империи?

Если изучать биографию Ивана Сергеевича Тургенева, то больше всего поражает, как много времени он проводил за границей. Первый раз мальчик Ваня оказался в чужих странах в возрасте четырёх лет. Его отец, Сергей Николаевич, выйдя в отставку в чине полковника 20 февраля 1821 года, в следующем году решил совершить заграничное путешествие на собственных лошадях и фургоне. Путь семейства лежал через Берлин, Дрезден, Карлсбад, Цюрих и Берн на Париж, где Тургеневы остановились на полгода. В Берне Ваня даже чуть было не свалился в знаменитый "медвежий ров": в последний момент отец успел ухватить падающего сына за ногу.

Из-за родственника-декабриста Сергей Николаевич находился под негласным надзором сотрудников Третьего отделения. Но это не мешало государственным чиновникам исправно выдавать ему и его жене паспорта для поездок за границу. Его сын Иван зимой 1834 года сделался фигурантом уголовного дела, когда пытался не допустить продажи крепостной девушки Луши соседской помещице, славившейся жестокостью. Тогда молодой Тургенев с заряженным ружьём в руках отгонял капитана-исправника от избы, где укрывалась несчастная Лукерья. Рассерженный чиновник добился, чтобы против юноши возбудили уголовное дело "О буйстве помещика Мценского уезда Ивана Тургенева", которое находилось в рассмотрении долгие годы, вплоть до отмены крепостного права. Но это дело ничуть не мешало фигуранту регулярно выезжать за пределы империи.

На старте следующей заграничной поездки в мае 1838 года Иван Сергеевич чуть было не погиб, когда на пароходе "Николай I" в Любекском заливе загорелась машина. Тогда лишь хладнокровие капитана позволило спастись большинству пассажиров и членов экипажа.

Кирилл Антонович Горбунов. Портрет И. С. Тургенева. 1838 год.

Отучившись в Берлинском университете, Тургенев вернулся на родину и сдал, наконец, магистерские экзамены по философии и латинской словесности в Санкт-Петербургском университете. После этого он написал аналитическую записку "Несколько замечаний о русском хозяйстве и русском крестьянине", в которой можно отметить следующие слова:

"Весь наш сельский быт должен измениться и в перевороте — медленном и постепенном — должно принять самое активное участие дворянское сословие."

Аналитическая записка, а также магистерская степень позволили Тургеневу 8 июня 1843 года поступить на службу в Министерство внутренних дел в канцелярию самого министра. Этой канцелярией руководил тогда Владимир Иванович Даль, энтузиаст живого народного языка. Под его руководством Тургенев составлял доклады, записки, отношения, а также изучал многочисленные дела о наказаниях, о сектантах, о "преобразованиях губернских правлений", о земской полиции и т. п. Однажды Иван Сергеевич, переписывая бумагу, влепил какому-то несчастному вору вместо 30 ударов плети триста ударов кнута, о чём потом долго переживал.

Эжен Луи Лами. Портрет И. С. Тургенева. 1843 — 1844 годы.

Неизвестно, как бы сложилась карьера Тургенева в министерстве, если бы осенью 1843 года он не услышал арию Розины в постановке Théâtre-Italien "Севильский цирюльник". Эту арию исполняла некрасивая женщина небольшого роста, с довольно крупными чертами лица и большими, глубокими, горячими глазами. Услышав, как поёт иностранка, Иван Сергеевич испытал такое эмоциональное потрясение, что не успокоился до тех пор, пока не познакомился с этой чудесной певицей, Полиной Виардо, лично. Их первая встреча произошла 1 ноября 1843 года в доме на Невском проспекте, напротив Александринского театра. Чтобы не расставаться с Полиной Виардо, гастроли которой в России заканчивались в мае 1845 года, Тургенев 18 апреля уволился со службы в министерстве, а 10 мая вместе с семейством Виардо выехал во Францию.

Тимофей Андреевич Нефф. Портрет Полины Виардо. 1842 год.

С тех пор Иван Сергеевич курсировал между Россией и Францией с завидным постоянством, чтобы почаще видеть Виардо. Истинный характер их отношений до сих пор остаётся предметом дискуссий.

21 февраля 1852 года умер Николай Васильевич Гоголь. Тургенев, который встречался с Гоголем в Москве осенью 1851 года, а также считал себя последователем Гоголя-драматурга, написал некролог, который отправил в один из петербургских журналов. Цензура не пропустила этот текст и вообще не велела упоминать имя Гоголя. Тогда Тургенев, в ответ на письмо своего приятеля из Москвы, который возмутился отсутствию хоть какой-либо реакции в столице на смерть Николая Васильевича, приложил к письму этот некролог. Василий Петрович Боткин напечатал его в номере "Московских ведомостей" от 13 марта 1852 года, получив разрешение от цензора, генерала Нащокина.

Последствия оказались довольно неприятными. В. П. Боткина определили под полицейский надзор, а Тургенева арестовали 16 апреля за нарушение цензурных правил. Михаил Николаевич Мусин-Пушкин, председатель Петербургского цензурного комитета, заверил своё начальство, что он ранее вызывал Тургенева к себе лично и лично передал ему запрещение цензурного комитета печатать статью, хотя в действительности его в глаза не видал и никакого с ним объяснения не имел.

Лев Николаевич Ваксель. Карикатура на арест И. С. Тургенева. Крайний слева — М. Н. Мусин-Пушкин. Он показывает И. С. Тургеневу (второй слева, в ножных кандалах) на острог на горе. Справа трое жандармов сжигают "Записки охотника". В нижнем углу слева — аллегория происходящего, кошка сжимает в лапах соловья. 1852 год.

Ивана Сергеевича продержали 24 часа в арестантской комнате при полицейском участке, где с ним беседовал изысканно-вежливый и образованный полицейский унтер-офицер. Затем писателя заточили на месяц в Адмиралтейской полицейской части. Как считают современные литературоведы, некролог Гоголю был лишь предлогом, и на самом деле Тургенева арестовали за "Записки охотника", которые должны были выйти в 1852 году отдельной книгой. Чуть позже, 15 августа 1852 года, за пропуск в печать этой и других недозволенных книг уволили цензора, Владимира Владимировича Львова.

18 мая 1852 года Ивана Сергеевича отправили в ссылку в Спасское-Лутовиново под полицейский надзор. Но даже это не помешало влюблённому писателю в марте 1853 года тайно выехать в Москву, чтобы встретиться там с Полиной Виардо. Иван Сергеевич оделся купцом и имел при себе на всякий случай фальшивый паспорт.

Ссылка закончилась 23 ноября 1853 года, когда в Спасское-Лутовиново пришло письмо от графа Алексея Фёдоровича Орлова "с объявлением свободы и позволения въезжать в столицы". Орлов руководил Третьим отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии и особенно "жандармскими" делами не занимался, предоставив их Леонтию Васильевичу Дубельту. Но ради письма ссыльному писателю шеф Третьего отделения почему-то сделал исключение из своего обычного распорядка дел...

18 февраля 1855 года умер Николай I. С его сыном и наследником у Тургенева не было такого непонимания и неприятия, так что не удивительно, что 10 июня 1856 года Иван Сергеевич получил разрешение на заграничные поездки. В первых числах августа он был уже в Париже. Но к тому моменту образ мыслей писателя претерпел значительные изменения.

Когда в апреле 1854 года в Париже напечатали перевод "Записок охотника", сделанный Э. Шарьером, в котором имелись многочисленные искажения и вставки от переводчика, делавшие книгу каким-то антирусским памфлетом, Тургенев написал открытое письмо редактору выходящей в Санкт-Петербурге франкоязычной газеты "Journal de St. Pétersbourg". В этом письме писатель указал на все недостатки перевода Шарьера, а также заявил, что "...мне не идет вступать в прения с моими критиками, слишком, впрочем, ко мне благосклонными, но я чувствую потребность протестовать против заключений, которые многие из них сочли возможным извлечь из моей книги. Я протестую против этих заключений и против всех выводов, которые можно из них сделать, протестую как писатель, как честный человек и как русский".

Как и многие жители империи, Тургенев в 1854 — 1855 годах с волнением ожидал вестей из Севастополя, а ещё он очень переживал за находящегося там Льва Николаевича Толстого, с которым не был знаком лично, но считал очень сильным и мощным писателем. Иван Сергеевич даже ездил в Покровское, где познакомился с Марией Николаевной Толстой и читал вслух повесть "Отрочество", только что напечатанную в журнале "Современник".

9 июня 1858 года в Париже венчались Николай Алексеевич Орлов и Екатерина Николаевна Трубецкая. Шафером со стороны невесты был Тургенев. Интересно отметить, что жених был сыном того самого начальника Третьего отделения. В 1859 году Николая Орлова назначили чрезвычайным посланником и полномочным министром при Бельгийском дворе.

Аркадий Павлович Никитин. Портрет И. С. Тургенева. 1857 год.

Поездки Тургенева по Европе становились всё более непредсказуемыми. Он встречался со многими людьми, чью деятельность в Российской империи считали антизаконной. Он даже пообещал ежегодно выплачивать 1500 франков революционеру Михаилу Александровичу Бакунину, бежавшему из сибирской ссылки осенью 1861 года.

Летом 1862 года из Лондона в Петербург отправился Павел Александрович Ветошников с большим количеством нелегальных изданий и писем, адресованных Герценом, Бакуниным, Огаревым и В. И. Кельсиевым друзьям-единомышленникам в России. На границе Ветошникова арестовали, и в руках сотрудников Третьего отделения оказались письма, в которых упоминалось имя Тургенева, обещавшего Бакунину денежную помощь. В других письмах Тургенев рекомендовался как близкий и доверенный Герцену человек, через которого поддерживались связи лондонских эмигрантов с Россией. 22 января 1863 года Тургеневу вручили официальный вызов на суд Сената.

Иван Сергеевич в Санкт-Петербург не поехал, а попросил в письме самому императору Александру II прислать ему в Париж "допросные пункты". Что интересно, Тургеневу пошли навстречу, и вскоре эти "допросные пункты" оказались в российском посольстве в Франции. Вероятно, ответы писателя на вопросы сенаторов были не слишком содержательными, так что Сенат ими не удовлетворился и настаивал на личном присутствии Тургенева в Санкт-Петербурге. Иван Сергеевич какое-то время сказывался больным. В Санкт-Петербург он приехал только в январе 1864 года, т. е. почти через год после вызова.

Полина Виардо. Портрет И. С. Тургенева. 1858 год.

Но это никак не повредило писателю. 6 января 1864 года он подтвердил перед сенаторами свои ответы, данные письменно в прошлом году. При следующем посещении Сената судьи вручили Тургеневу материалы по делу Ветошникова ("процесс тридцати двух"), указали страницы, на которых упоминалось его участие, и попросили дать письменные пояснения. В конце концов, дело завершилось полным оправданием Тургенева. Он всё так же имел полную свободу передвижения по Европе. Иван Сергеевич активно участвовал в культурной жизни Западной Европы, устанавливал знакомства с крупнейшими писателями Германии, Франции и Англии, пропагандировал русскую литературу за рубежом. Он часто был консультантом и редактором зарубежных переводчиков русских писателей, писал предисловия и примечания к переводам русских писателей на европейские языки, а также к русским переводам произведений известных европейских писателей. Он и сам переводил западных писателей на русский язык и русских писателей и поэтов на французский и немецкий языки.

Деятельность Тургенева позволила хоть немного преодолеть русофобию, взращенную европейскими политиками в годы Крымской войны. На какое-то время Иван Сергеевич сделался самым известным русским писателем в Европе. С 1874 года в парижских ресторанах проходили знаменитые холостяцкие "обеды пяти" — Флобера, Эдмона Гонкура, Доде, Золя и Тургенева. Идея принадлежала Флоберу, но Тургеневу на них отводилась главная роль. Обеды проходили раз в месяц и стали чем-то легендарным.

Илья Ефимович Репин. Портрет И. С. Тургенева. 1879 год.

Умер Тургенев 22 августа 1883 года в Буживале, на вилле Полины Виардо. Тело писателя перевезли в Париж, где с ним простились более четырёхсот человек, из которых около сотни были французами. Отпевали Ивана Сергеевича 7 сентября в парижском Соборе Александра Невского. А 27 сентября останки Тургенева прибыли в Санкт-Петербург и были захоронены на Волковском кладбище.

14 октября 2004 года во дворе МГИМО был торжественно открыт памятник Ивану Сергеевичу Тургеневу и Полине Виардо. По словам ректора МГИМО, Анатолия Васильевича Торкунова, Тургенев не был дипломатом официально, но оказался им фактически. Он был патриотом-государственником, несмотря на свои либеральные взгляды и отдельные, но довольно критические, высказывания по отношению к государственному строю в России.

Это подстегнуло интерес к публикациям, намекавшим на то, что Иван Сергеевич был российским разведчиком в Европе. Одним из первых поднял эту тему историк Николай Николаевич Яковлев. В книге "1 августа 1914" он написал следующее:

"Он <Юрий Владимирович Андропов>, пожалуй, весело сообщил, что великий Тургенев после плодотворной службы в императорском политическом сыске, провёл многие годы за рубежом главой российской агентуры в Западной Европе, как я понял, был жандармским генералом. Всё это так поразило меня, что я не переспросил, когда именно Тургенев поступил в отдельный корпус жандармов и где хранил мундир и награды. Андропов отпустил несколько едких шуток насчёт "крыши" Тургенева — Полины Виардо. Его рассказ как молния осветил эту историю, расставил всё по местам. Мне всегда представлялась малоправдоподобной страсть дворянина, аристократа, мыслителя, эстета к заграничной бабе. Государственные интересы России — дело иное. Мигом пришла на память политическая направленность тургеневского творчества, бескомпромиссная и изобретательная борьба с "нигилистами", невероятный интерес к российской эмиграции, контакты с Герценом и прочее в том же духе."

"Я взял за правило не обсуждать сказанное Андроповым с Бобковым и обратно, главным образом потому, что свято верил, и думаю не ошибался, — длинные уши подслушивающих устройств наличествовали и в их кабинетах. В случае с классиками российской словесности, не уточняя источника, всё же осведомился о Тургеневе. Бобков сухо ответил: "Это широко известно". Надо думать, в сферах, недоступных литературоведам."

Фёдор Емельянович Буров. Портрет И. С. Тургенева. 1883 год. Последний прижизненный портрет писателя.

Никаких документов, явно подтверждающих работу Тургенева на российскую разведку, историкам найти ещё не удалось. Не обнаружены ни его донесения, ни служебные досье, ни какие-либо приказы или докладные записки, относящися к этой тематике. Но участие Алексея Фёдоровича Орлова в судьбе писателя, близкое знакомство с Николаем Алексеевичем Орловым и спасение в "процессе тридцати двух" можно расценить как косвенные свидетельства в пользу версии о том, что Иван Сергеевич находился на секретной службе империи. Хотя из тридцати двух фигурантов того самого дела были оправданы шестнадцать, то есть ровно половина, так что признание невиновным Тургенева не выглядит чем-то экстраординарным. Писатель никак не был наказан за регулярные, очень тесные и близкие контакты с Герценом на протяжении десятилетий. На это обратил внимание и сам издатель "Колокола", написавший в номере от 15 января 1864 года:

"Корреспондент наш говорит об одной седовласой Магдалине (мужского рода), писавшей государю, что она лишилась сна и аппетита, покоя, белых волос и зубов, мучаясь, что государь еще не знает о постигнувшем ее раскаянии, в силу которого она прервала все связи с друзьями юности."

Тургенев на это сильно обиделся и написал Герцену в письме:

"Не далеко же ты отстал от покойного Николая Павловича, который также осудил меня, не спросив даже у меня, точно ли я виноват? Если бы я мог показать тебе ответы, которые я написал на присланные вопросы — ты бы, вероятно, убедился, что, ничего не скрывая, я не только не оскорбил никого из друзей своих, но и не думал от них отрекаться…"

Может ли это подтвердить или опровергнуть работу Тургенева на российскую разведку? На мой взгляд, недостаточно информации, чтобы сделать со всей определённостью тот или иной вывод.

Но нельзя не отметить, что Франция с шестидесятых годов XIX века заметно сблизилась с Россией. Возможно, что этому поспособствовал и Тургенев своей активной деятельностью по продвижению российкой культуры в Западной Европе. Но вот было ли это работой на разведку или же искренним движением широкой русской души — вопрос пока остаётся без ответа?

Почерк Льва Толстого

Посетив музей Льва Николаевича Толстого на Пречистенке, мы обратили внимание на то, как разительно отличался почерк писателя в юношестве от тех ужасных каракулей, которыми были написаны его главные романы. Смотрите сами: вот так красиво, не без изящества, было написано прошение о зачислении в Императорский Казанский университет.

Вот черновик повести "Казаки":

Не так изящно, как прошение, но вполне разборчиво написано.

А это — вариант конца 3-й главы IV части четвёртого тома романа "Война и мир":

На мой взгляд, разобрать в этой рукописи хоть что-либо — архисложно!

Вот конспективные записки к роману, начиная с момента ранения князя Андрея:

Ещё один жутчайший ребус!

Говорят, что порой и сам Лев Николаевич не мог разобрать свои каракули и звал на помощь жену:

"А ну-ка, Соня, прочти, что я тут такое написал..."

И Софья Андреевна всегда справлялась с этой сложной задачей, а потом переписывала набело рукописи мужа.

Почему же Лев Николаевич так неразборчиво писал? Разве он не понимал, что усложняет задачу и себе, и жене, и издателям?

Всё дело в том, что писатель с юности очень любил охоту. 26 сентября 1864 года он отправился поохотиться с борзыми и в самый разгар травли под графом упала молодая лошадь. Лев Николаевич приземлился очень неудачно, сломав правую руку. Этот перелом оказался очень сложным, в Туле местные врачи руку не смогли сразу вправить, из-за чего она неправильно срослась. Чтобы залечить травму, Толстому пришлось 21 ноября 1864 года уехать в Москву. Там хирурги Попов и Гаак ломали злосчастную руку заново, а потом ставили кости на место. Лечение в первопрестольной заняло две недели. В Ясную Поляну Толстой смог вернуться только в середине декабря.

Но после этого почерк Льва Николаевича сильно изменился в худшую сторону и стал для обычного человека почти нечитабельным. И если бы не помощь жены и сестры, неизвестно, взялся бы хоть кто-нибудь издавать романы, написанные таким неразборчивым почерком.

В музее Льва Николаевича Толстого на Пречистенке отдельный зал посвящён роману "Война и мир".

Объём этого романа — 74 авторских листа. В полном юбилейном собрании сочинений Льва Николаевича Толстого первый том "Войны и мира" без комментариев и без перевода с французского на русский занимает 360 страниц, второй — 375 страниц, третий — 398 страниц, и четвёртый — 342 страницы. Объём более чем солидный. Но к варианту романа из ПСС писатель пришёл не сразу. Лев Николаевич постоянно улучшал текст.

В одной из витрин представлены копии черновиков начала этой эпопеи. Оказывается, их было не менее пятнадцати, по мнению литературоведа Эвелины Ефимовны Зайденшнур, а в юбилейном ПСС в разделе "Вступления, предисловия и варианты начал "Войны и мира" содержится 24 очень разных фрагмента!

А вот одна из типографских гранок с исправлениями Толстого к главе XVI части 3 третьего тома романа. Оцените сложность задачи того, кто должен это разбирать, чтобы написать беловой вариант!

А теперь вспомните про изувеченную правую руку Толстого. Каракули мужа приходилось декодировать Софье Андреевне. В ходе работы над романом она не менее восьми раз переписала текст полностью от начала до конца. Отдельные же эпизоды переписывались до 26 раз! Каторжный труд как для писателя, так и для его жены...

Как поссорились два классика русской литературы

25 июня 1861 года Лев Николаевич Толстой написал в своём дневнике следующее:

"Замечательная ссора с Тургеневым; окончательная — он подлец совершенный, но я думаю, что со временем не выдержу и прощу его."

8 октября того же года в дневнике Толстого появилась такая запись:

"Вчера получил письмо от Тургенева, в кот[ором] он обвиняет меня в том, что я рассказываю, что он трус, и распространяю копии с письма моего. Написал ему, что это вздор, и послал сверх того письмо: Вы называете мой поступок бесчестным, вы прежде хотели мне дать в рожу, а я считаю себя виноватым, прошу извинения и от вызова отказываюсь."

Чем же были вызваны эти заметки и о какой ссоре идёт речь? Ведь вернувшись из Севастополя в 1855 году, Лев Николаевич даже жил в Санкт-Петербурге с 21 ноября в той квартире на Фонтанке у Аничкова моста в доме Степанова, которую снимал тогда Иван Сергеевич. А Тургенев после первой встречи с Толстым восторженно написал Василию Петровичу Боткину:

"Что это за милый человек, а уж какой умница! И мне приятно сказать, что, явясь прямо с железной дороги к Тургеневу, он объявил, что желает ещё видеть меня. И тот день мы провели вместе и уж наговорились! Милый, энергический, благородный юноша — сокол!.. а может быть, и — орёл. Он показался мне выше своих писаний, а уж и они хороши."

Правда, в дневнике Льва Николаевича уже 7 февраля 1856 года появилась запись:

"Поссорился съ Тургеневымъ..."

О том, из-за чего произошла эта ссора, можно узнать из письма Николая Алексеевича Некрасова к Василию Петровичу Боткину от 7 февраля 1856 года:

"Но какую чушь, брат, нёс он [Толстой] вчера зa обедом! Чорт знает, что у него в голове! Он говорит много тупоумного и даже гадкого. Жаль, если эти следы барского и офицерского влияния не переменятся в нём".

А 12 марта 1856 года Лев Николаевич написал:

"Съ Тургеневымъ я кажется окончательно разошелся."

Сам Иван Сергеевич же в разговоре с Афанасием Афанасьевичем Фетом описывал Толстого так:

"Вернулся из Севастополя с батареи, остановился у меня и пустился во все тяжкие. Кутежи, цыгане и карты во всю ночь; а затем до двух часов спит, как убитый. Старался удерживать его, но теперь махнул рукой".

Лев Николаевич Толстой в военном мундире. Фотография сделана в ателье Сергея Львовича Левицкого 15 февраля 1856 года.Сотрудники журнала "Современник". Лев Николаевич Толстой стоит за Иваном Сергеевичем Тургеневым. Фотография сделана в ателье Сергея Львовича Левицкого 15 февраля 1856 года.

Толстой, вернувшийся с войны, воспринимал жизнь не так, как большинство столичных интеллектуалов, не так, как Тургенев. Из-за этого между ними постоянно возникали какие-то трения и разногласия. Но так же быстро, как возникали, они и развеивались при следующих встречах. Хотя такого восторга, как при знакомстве, уже не появлялось, между писателями сформировалась сложная эмоциональная связь.

16 ноября 1856 года Тургенев написал Толстому:

"Я чувствую, что я люблю Вас как человека (об авторе и говорить нечего); но многое меня в Вас коробит..."

А Лев Николаевич 8 апреля 1857 года отметил в своём дневнике:

"Проснулся в 8, заѣхалъ къ Тургеневу. Оба раза, прощаясь съ нимъ, я, уйдя отъ него, плакалъ о чемъ-то. Я его очень люблю. Онъ сдѣлалъ и дѣлаетъ изъ меня другаго человѣка."

Вот такими порывистыми и неоднозначными были взаимоотношения этих двух русских писателей.

А теперь отвернёмся ненадолго от них и обратимся к жизни третьего литератора.

27 января 1858 года Афанасий Афанасьевич Фет вышел в отставку после двенадцати с лишним лет воинской службы. По традиции того времени, перед увольнением его произвели в чин гвардейского штабc-ротмистра. Будучи человеком деятельным и предприимчивым, Фет в 1860 году купил на средства из приданого жены имение Степановка в Мценском уезде Орловской губернии. Он стал обладателем 200 десятин пахотной земли и деревянного одноэтажного дома под соломенной крышей (семь комнат с кухней).

Приведя свою усадьбу в порядок, Афанасий Афанасьевич охотно приглашал к себе в гости соседей-помещиков и друзей-литераторов. 26 мая 1861 года к нему приехал из Спасского Иван Сергеевич Тургенев, а из Никольского — Лев Николаевич Толстой. Встреча сначала проходила в теплой и дружественной атмосфере. Обе гостя с удовольствием остались ночевать в Степановке. А наутро между Толстым и Тургеневым произошла словесная пикировка, переросшая в горячее столкновение. Вот как описывал этот инцидент сам Афанасий Фет:

"Утром в наше обычное время, т. е. в 8 часов, гости вышли в столовую, в которой жена моя занимала верхний конец стола за самоваром, а я, в ожидании кофея, поместился на другом конце, Тургенев сел по правую руку хозяйки, а Толстой по левую. Зная важность, которую в это время Тургенев придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своей английской гувернанткой. Тургенев стал изливаться в похвалах гувернантке и между прочим рассказал ей, как гувернантка с английскою пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которою дочь его может располагать для благотворительных целей.

— Теперь, — сказал Тургенев, — англичанка требует, чтобы моя дочь забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности.

— И это вы считаете хорошим? — спросил Толстой.

— Конечно; это сближает благотворительницу с насущною нуждой.

— А я считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену.

— Я вас прошу этого не говорить! — воскликнул Тургенев с раздувающимися ноздрями.

— Отчего же мне не говорить того, в чем я убежден, — отвечал Толстой.

Не успел я крикнуть Тургеневу: "перестаньте!", как, бледный от злобы, он сказал: "Так я вас заставлю молчать оскорблением".

Софья Андреевна Толстая, со слов мужа, в дневниковой записи от 23 января 1877 года сообщала другой вариант последней фразы Тургенева:

"А если вы будете так говорить, я вам дам в рожу".

Если верна формулировка Софьи Андреевны, то это похоже на оскорбление третьей степени, "оскорбительные агрессивные действия одной стороны по отношению к другой, а также угроза их совершить". За такое дворянин уже имел право потребовать сатисфакции.

Но вернёмся к рассказу Афанасия Фета:

"С этими словами, — рассказывает далее Фет, — он [Тургенев] вскочил из-за стола и, схватившись руками за голову, взволнованно зашагал в другую комнату. Через секунду он вернулся к нам и сказал, обращаясь к жене моей: "Ради бога извините мой безобразный поступок, в котором я глубоко раскаиваюсь". С этим вместе он снова ушел.

Поняв полную невозможность двум бывшим приятелям оставаться вместе, я распорядился, чтобы Тургеневу запрягли его коляску, а графа обещал доставить до половины дороги к вольному ямщику."

Тургенев поехал к себе в Спасское, а Толстой — в Новосёлки к Ивану Петровичу Борисову. Из дома Борисова Лев Николаевич, который посчитал, что поступок Ивана Сергеевича оскорбил не только его, но и семью Фетов, написал Тургеневу следующее письмо:

"Надеюсь, что ваша совесть вам уже сказала, как вы не правы передо мной, особенно в глазах Фета и его жены. Поэтому напишите мне такое письмо, которое бы я мог послать Фетам. Ежели же вы находите, что требование мое несправедливо, то известите меня. Я буду ждать в Богуславе."

На это послание Иван Сергеевич ответил сразу же, как только получил. И утром 28 мая 1861 года в Новосёлки с нарочным отправилось такое письмо, сочинённое Тургеневым предыдущим вечером:

"Милостивый государь, Лев Николаевич! В ответ на Ваше письмо я могу повторить только то, что я сам почел своей обязанностью объявить Вам у Фета: увлеченный чувством невольной неприязни, в причины которой теперь входить не место, я оскорбил Вас безо всякого положительного повода с Вашей стороны и попросил у Вас извинения. — Это же самое я готов повторить теперь письменно — и вторично прошу у Вас извинения. — Происшедшее сегодня поутру доказало ясно, что всякие попытки сближения между такими противоположными натурами, каковы Ваша и моя, не могут повести ни к чему хорошему; а потому я тем охотнее исполняю мой долг перед Вами, что настоящее письмо есть, вероятно, последнее проявление каких бы то ни было отношений между нами. От души желаю, чтоб оно Вас удовлетворило, и заранее объявляю свое согласие на всякое употребление, которое Вам заблагорассудится сделать из него.

С совершенным уважением, имею честь остаться, Милостивый Государь! Ваш покорнейший слуга

Ив. Тургенев."

Вот только Толстой уже уехал из Новосёлок в Богослово, где долго ждал ответа на постоялом дворе, где остановился, а потом написал Тургеневу новое письмо, текст которого не сохранился. Но Софья Андреевна рассказывала со слов мужа, что "оттуда Лев Николаевич послал за ружьями и пулями, а к Тургеневу — письмо с вызовом за оскорбление. В письме этом он писал Тургеневу, что не желает стреляться пошлым образом, т. е. чтобы два литератора приехали с третьим литератором, с пистолетами, и дуэль бы кончилась шампанским, а желает стреляться по-настоящему и просит Тургенева приехать в Богослов к опушке леса с ружьями".

Лев Николаевич Толстой в 1861 году. Фотография И. Жерюзе. Брюссель.

Толстой разозлился не на шутку. Вызов на дуэль — это крайняя мера. Её последствия могут быть необратимыми. Софья Андреевна позднее написала, что "Всю ночь Лев Николаевич не спал и ждал. К утру только пришло письмо от Тургенева".

А человек Ивана Сергеевича доставил письмо своего барина в Новосёлки, откуда утром Иван Петрович Борисов лично отвёз его отправителю. И лишь тогда Тургенев понял, что допустил оплошность. Он приписал к своему письму ещё несколько строчек:

"Иван Петрович сейчас привез мне мое письмо, которое мой человек по глупости отправил в Новоселки, вместо того, чтобы отослать его в Богослов. Покорнейше прошу Вас извинить эту невольную неприятную оплошность.

Надеюсь, что мой посланный застанет Вас еще в Богослове".

После этого послание Тургенева спешно отвезли в Богослово.

Получив это письмо, Толстой на его обратной стороне написал Афанасию Фету:

"Я не удержался, распечатал еще письмо от Г. Т[ургенева] в ответ на мое.

Желаю вам всего лучшего в отношении с этим человеком, но я его презираю, что я ему написал, и тем прекратил все сношения, исключая, ежели он захочет, удовлетворения. Несмотря на всё мое видимое спокойствие, в душе у меня было не ладно; и я чувствовал, что мне нужно было потребовать более положительного извинения от Г-на Тургенева, что я и сделал в письме из Новоселок. Вот его ответ, которым я удовлетворился, ответив только, что причины, по кот[орым] я извиняю его, не противоположности натур, а такие, которые он сам может понять. Кроме того, по промедлению, я послал другое письмо довольно жестокое, с вызовом, на которое еще не получил ответа, но ежели и получу, то не распечатав возвращу назад. Итак, вот конец грустной истории, которая ежели перейдет порог вашего дома, то пусть перейдет и с этим дополнением."

Тургенев же, получив второе, более разгневанное письмо Толстого с вызовом на дуэль, ответил так:

"Ваш человек говорит, что вы желаете получить ответ на ваше письмо; — но я не вижу, что бы я мог прибавить к тому, что я написал. Разве то, что я признаю совершенно за вами право потребовать от меня удовлетворение вооруженной рукой. Вы предпочли удовольствоваться высказанным и повторенным моим извинением — это было в вашей воле. — Скажу без фразы, что охотно бы выдержал ваш огонь, чтобы тем загладить мое действительно безумное слово. То, что я его высказал, так далеко от привычек всей моей жизни, что я могу приписать это ничему иному, как раздражению, вызванному крайним и постоянным антагонизмом наших воззрений. — Это не извинение, я хочу сказать — не оправдание, а объяснение. — И потому, расставаясь с вами навсегда, — подобные происшествия неизгладимы и невозвратимы, — считаю долгом повторить еще раз, что в этом деле правы были вы, а виноват я. Прибавляю, что тут вопрос не в храбрости, которую я хочу или не хочу показать, а в признании за вами права привести меня на поединок, разумеется, в принятых формах (с секундантами), как и права меня извинить. Вы избрали, что вам было угодно, и мне остается покориться вашему решению.

Снова прошу вас принять уверение в моем совершенном уважении. Ив. Тургенев"

На это уже более или менее успокоившийся Лев Николаевич ответил коротко:

"Вы меня боитесь, а я вас презираю и никакого дела с вами иметь не хочу".

Злость прошла, а настаивать на поединке без секундантов было глупо. Общие знакомые из числа творческой интеллигенции России просто бы не поняли такого. Так что Толстой предпочёл не доводить дело до дуэли.

Обиженный Тургенев 5 июня 1861 года написал Фету:

"Любезнейший Афанасий Афанасьевич. Позвольте вам написать — надеюсь окончательное слово в известном вам неприятном деле. Оказывается, что граф Толстой оскорбился формализмом моих извинений. — Быть может, он прав; но, желая, прежде всего, быть искренним — я не мог извиниться иначе. Моя обязанность состояла в том, чтобы сделать эти формальные извинения как можно более полными, несомненными и гласными — и я так и сделал. Граф Толстой мог не принять такого рода извинения; по требовать другие — или, приняв их, оскорблять меня — уже выходило из черты того, что я признаю его правом. — Однако, так как вызвать его было бы с моей стороны и смешно и странно, притом же я чувствую, что в его раздражении есть сторона законная, — то мне не остается ничего более, как предать это дело забвению — и предоставить графу Толстому судить обо мне как ему угодно.

Остаюсь любящий вас Ив. Тургенев".

В сентябре 1861 года Тургенев написал Толстому разгневанное послание:

"М. Г. Перед самым моим отъездом из Петербурга, я узнал, что вы распространили в Москве копию с последнего вашего письма ко мне, причем называете меня трусом, не желавшим драться с вами и т. д. Вернуться в Тульскую губ. было невозможно, и я продолжал свое путешествие. Но, так как я считаю подобный ваш поступок после всего того, что я сделал, чтобы загладить сорвавшееся у меня слово — и оскорбительным и бесчестным, то предваряю вас, что я на этот раз не оставлю его без внимания» и, возвращаясь будущей весной в Россию, потребую от вас удовлетворения. Считаю нужным уведомить вас, что я известил о моем намерении моих друзей в Москве для того, чтобы они противодействовали распущенным вами слухам. И. Т."

8 октября 1861 года Лев Николаевич ответил на него так:

"Милостивый Государь,

Вы называете в письме своем мой поступок бесчестным, кроме того, вы лично сказали мне, что вы "дадите мне в рожу", а я прошу у вас извинения, признаю себя виноватым — и от вызова отказываюсь.

Гр. Л. Толстой."

Переписка между Львом Николаевичем и Иваном Сергеевичем прекратилась, но Афанасий Афанасьевич Фет пытался примирить бывших друзей. В результате, в январе 1862 года досталось и ему:

"Тургенев — подлец, которого надобно бить, что я прошу вас передать ему так же акуратно, как вы передаете мне его милые изречения, несмотря на мои неоднократные просьбы о нем не говорить.

Гр. Л. Толстой.

И прошу вас не писать ко мне больше, ибо я ваших, так же как и Т[ургене]ва, писем распечатывать не буду."

Но уже через короткое время, встретив Фета на театральном маскараде, Лев Николаевич подошёл к Афанасию Афанасьевичу и сказал:

— Нет, на вас сердиться нельзя!

После чего протянул Фету руку, которую тот пожал.

А 9 октября 1862 года в адрес Афанасия Афанасьевича было отправлено очень эмоциональное и очень дружелюбное письмо:

"Фетушка, дядинька и просто милый друг Афанасий Афанасьевич. — Я две недели женат и счастлив и новый, совсем новый человек. — Хотел я сам быть у вас, но не удается. Когда я вас увижу? Опомнившись, я дорожу вами очень и очень,и между нами слишком много близкого, незабываемого — Николенька, да и кроме того. Заезжайте познакомиться со мной. Целую руку М[арьи] П[етровны]. — Прощайте, милый друг. Обнимаю вас от всей души.

Л. Толстой."

Примирение с Тургеневым произошло лишь весной 1878 года. 6 апреля Лев Николаевич написал своему бывшему другу:

"Иван Сергеевич!

В последнее время, вспоминая о моих с вами отношениях, я, к удивлению своему и радости, почувствовал, что я к вам никакой вражды не имею. Дай бог, чтобы в вас было то же самое. По правде сказать, зная, как вы добры, я почти уверен, что ваше враждебное чувство ко мне прошло еще прежде моего.

Если так, то, пожалуйста, подадимте друг другу руку, и, пожалуйста, совсем до конца простите мне всё, чем я был виноват перед вами.

Мне так естественно помнить о вас только одно хорошее, потому что этого хорошего было так много в отношении меня. Я помню, что вам я обязан своей литературной известностью, и помню, как вы любили и мое писанье и меня. Может быть, и вы найдете такие же воспоминания обо мне, потому что было время, когда я искренно любил вас.

Искренно, если вы можете простить меня, предлагаю вам всю ту дружбу, на которую я способен. В наши года есть одно только благо — любовные отношения с людьми. И я буду очень рад, если между нами они установятся.

Гр. Л. Толстой."

Тургенев ответил 8 мая не менее дружелюбно:

"Я только сегодня получил Ваше письмо, которое вы отправили post-restante [до востребования]. Оно меня очень обрадовало и тронуло. С величайшей охотой готов возобновить нашу прежнюю дружбу и крепко жму протянутую мне Вами руку. Вы совершенно правы, не предполагая во мне враждебных чувств к Вам; если они и были, то давным-давно исчезли — а осталось одно воспоминание о Вас, как о человеке, к которому я был искренне привязан, и о писателе, первые шаги которого мне пришлось приветствовать раньше других, каждое новое произведение которого всегда возбуждало во мне живейший интерес. — Душевно радуюсь прекращению возникших между нами недоразумений. Я надеюсь нынешним летом попасть в Орловскую губернию, — и тогда мы, конечно, увидимся. А до тех пор желаю Вам всего хорошего — и еще раз дружески жму Вашу руку."

8 сентября 1878 года Иван Сергеевич заехал в Ясную Поляну. Встреча писателей была тёплой, но былого очарования дружбы уже не возникало. В письме Николаю Николаевичу Страхову 5 сентября 1878 года Лев Николаевич написал:

"Тургенев был опять и был также мил и блестящ; но, пожалуйста, между нами, немножко как фонтан из привозной воды. Всё боишься, что скоро выйдет и кончено."

Позднее, уже после смерти Ивана Сергеевича, Толстой писал 1 декабря 1883 года тому же Страхову:

"Бываютъ лошади — красавицы: рысакъ цѣна 1000 рублей, и вдругъ заминка, и лошади-красавицѣ, и силачу цѣна — грошъ. Чѣмъ я больше живу, тѣмъ больше цѣню людей безъ заминки. Вы говорите, что помирились съ Тургеневымъ. А я очень полюбилъ. И забавно, за то, что онъ быль безъ заминки и свезетъ, а то рысакъ, да никуда на немъ не уѣдешь, если еще не завезетъ въ канаву. И Пресансе, и Достоевскій — оба съ заминкой. И у одного вся ученость, у другого умъ и сердце пропали ни за что. Вѣдь Тургеневъ и переживетъ Достоевскаго и не за художественность, а за то, что безъ заминки."

Довольно странное сравнение...

Коллекции Лихачёвых

В 1754 году сын московского дворянина поручик лейб-гвардии Семёновского полка Логин Иванович Лихачёв купил село Полянки Спасского уезда Казанской губернии. Два года спустя он получил звание подполковника и был назначен в казанский гарнизон Свияжского пехотного полка. Примерно в это же время он приобрёл в городе Казани участок под постройку семейного дома. Так началась история отдельной ветви известного рода, давшей России двух знаменитых коллекционеров, чьи обширные собрания стали основой для нескольких музеев.

Уже следующий Лихачёв, Александр Логинович, увлёкся чтением и коллекционированием книг, стал выписывать журналы. Именно он первым начал собирать в Полянках библиотеку.

Внук Логина Ивановича, Семён Александрович, был человеком расточительным, и почти всё, что накопили его отец и дед, промотал. Семь имений, доставшихся от отца, продали одно за другим, а главное, в Полянках, пришлось заложить. По этой причине его сыну, Фёдору Семёновичу, пришлось в 1822 году уйти с военной службы, требовавшей постоянной денежной подпитки (об этом хорошо написано в дневниковых записках Алексея Николаевича Вульфа, который с 1829 по 1833 годы служил в гусарском полку). Чтобы жить как можно экономнее, бывший ротмистр после женитьбы поселился в своём родовом селе. Там, в Полянках, Фёдор Семёнович собирал книги, карты, древнее оружие, а также чубуки и трубки всех видов.

Фёдор Семёнович Лихачёв.

Его сын Андрей, родившийся 16 июля 1832 года, был слаб здоровьем, поэтому к военной службе, столь обычной для Лихачёвых (старший сын Иван дослужился до звания вице-адмирала Российского императорского флота и был награждён множеством орденов и медалей) оказался непригоден. Мальчику дали хорошее домашнее образование, позволившее ему в 16 лет поступить в Казанский университет на физико-математический факультет по разряду естественных наук. Через пять лет он окончил это заведение без отличия, но со званием действительного студента. Это позволило в следующем году поступить на службу в канцелярию казанского губернатора.

В 1858 году Андрей Фёдорович Лихачёв вышел в отставку по состоянию здоровья в чине коллежского секретаря. К светской жизни он был равнодушен, жил большей частью в Казани, изредка выезжая к матери и младшему брату Петру в Полянки. Целыми днями просиживал в кабинете в собственном доме на Ново-Комиссариатской улице. Материально он был хорошо обеспечен: мать, Глафира Ивановна, разделила между детьми имения и недвижимость. Так что Андрей Фёдорович сосредоточил свои усилия на коллекционировании.

Андрей Фёдорович Лихачёв.

Что он только не собирал! Монеты, медали, археологические предметы, церковную утварь, фарфор, редкости из Азии. Конечно же, была у него обширная коллекция книг. А ещё Андрей Фёдорович с раннего возраста интересовался искусством, так что собирание картин стало закономерным этапом его биографии.

Уже к началу 1860-х годов коллекция древностей и предметов искусства Лихачёва стала одной из достопримечательностей Казани. В 1865 году с этим собранием познакомился Пётр Иванович Лерх, действительный член Императорского Русского археологического общества. Лерх совершал поездку по Олонецкой, Вологодской и Вятской губерниям, где должен был изучать находки предметов каменного и бронозового века, так что древности из городищ Булгара и Биляра, собранные Лихачёвым, произвели на него сильное впечатление. Именно Лерх добился, чтобы 1 октября 1865 года Андрея Фёдоровича избрали членом-корреспондентом Императорского Русского археологического общества. Это стало серьёзным стимулом для казанского коллекционера, а также способствовало его известности среди специалистов историков и археологов.

Начиная с 1868 года Лихачёв опубликовал несколько работ, посвящённых археологии, нумизматике и истории Волжской Булгарии. Но его исторические взгляды не встретили поддержки в научной среде того времени. А вот коллекция Андрея Фёдоровича увеличивалась год от года. Он нанимал людей, которые в указанных Лихачёвым местах искали старинные артефакты в размывах или на обрывах. Он собирал сообщения о случайных находках крестьян и регулярно посещал татарских старьёвщиков и антикваров. В 1884 году Лихачёву удалось купить коллекцию монет, которая осталась после смерти её собирателя, известного казанского нумизмата Виктора Константиновича Савельева.

20 мая 1886 года Андрея Фёдоровича избрали действительным членом Императорского Русского археологического общества. Но к тому времени его здоровье уже пришло в полное расстройство. В ноябре 1889 года его сразил инсульт, парализовавший всю правую половину тела и лишивший Лихачёва возможности писать. Он скончался в своём имении Берёзовка 11 августа 1890 года.

После смерти Андрея Фёдоровича его брат Иван, отставной вице-адмирал, выкупил у вдовы всю коллекцию, чтобы передать её в дар городу Казани. Эта коллекция стала основой для создания Казанского городского музея, открытого в 1894 году. В общей сложности город получил 39 920 предметов (!!!), из которых 24 611 были монетами, а более 8 700 — археологическими находками. Ныне картины, графика, а также предметы декоративно-прикладного искусства и этнографические коллекции из собрания А. Ф. Лихачёва хранятся в Государственном музее изобразительных искусств Республики Татарстан, а всё остальное можно увидеть в Национальном музее Республики Татарстан.

Так располагалась коллекция А. Ф. Лихачёва в Казанском городском музее в 1895 году.

Младшим сыном Фёдора Семёновича Лихачёва был Пётр. Именно ему досталась отцовская библиотека, собирать которую начал ещё Александр Логинович. Пётр Фёдорович дослужился до звания штабс-ротмистра. А вот его сын Николай, родившийся 12 апреля 1862 года, увлёкся историей, как и дядя. Окончив в 1880 году с золотой медалью 2-ю Казанскую гимназию, он поступил на историко-филологический факультет Казанского университета. Учился Николай Петрович прилежно, в 1884 году получил степень кандидата и был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию по кафедре русской истории.

В 1892 году талантливого молодого учёного пригласили преподавать в Императорском Санкт-Петербургском археологическом институте. Через десять лет Лихачёва попросили стать помощником директора Императорской публичной библиотеки. Там Николай Петрович проявил все свои научные и организаторские таланты, чтобы помочь главной библиотеке империи расширяться, и при этом оставаться удобной для своих читателей. Во многом благодаря его усилиям в этом книжном собрании, в котором к 1 декабря 1913 года число книг на русском языке достигло 1 000 000 экземпляров, а весь фонд библиотеки составлял 3 016 635 экземпляров, был наведён идеальный порядок. Императорская библиотека стала одной из крупнейших в мире и располагала самым богатым в России собранием рукописей.

Николай Петрович Лихачёв.

А сам Николай Петрович, как и его дядя и дед, увлёкся коллекционированием. Он собирал старинные рукописи, антикварные монеты, древние печати и иконы. А благодаря заграничным командировкам, в которые его отправляли для изучения постановки библиотечного дела в Европе, Лихачёв имел возможность пополнять своё своё собрание не только в Российской империи.

В 1894 году Николай Петрович женился на Наталии Геннадьевне Карповой, дочери историка Геннадия Фёдоровича Карпова. Его тёща, Анна Тимофеевна, была дочерью Тимофея Саввича Морозова, богатейшего купца и промышленника. На деньги тёщи Лихачёвы купили участок в Санкт-Петербурге на Петрозаводской улице за семнадцать тысяч рублей. А потом Анна Тимофеевна ещё и профинансировала строительство двухэтажного дома для большой семьи историка и библиотекаря. В 1912 году дом и пристройку к нему сделали трёхэтажными. Так что у Николая Петровича сохранялась возможность тратить часть своей зарплаты на пополнение коллекций, а также имелись комнаты, где эту коллекцию можно было хранить. Коллекционером он был очень увлечённым, его интересовали ещё и самые разные виды печатной продукции. С рюкзаком за плечами он регулярно обходил антикварные и книжные лавки Санкт-Петербурга.

Лихачёв с рюкзаком за плечами.

Во втором десятилетии XX века коллекционирование икон стало очень модным, поэтому цены на них поднялись слишком высоко. У Лихачева уже не хватало средств для пополнения коллекции, а теща более не могла помогать с расширением дома. Поэтому Николай Петрович решил продать иконы. Это решение было очень болезненным, но обстоятельства вынуждали:

"Я зимой уже метался в ужасе, что у меня нет более средств, а мои изыскания лишь на середине. Если бы не продажа икон, я теперь бы был поставлен в ужасное положение. Судьба зажала бы мне рот в последние годы жизни".

Император Николай II 13 апреля 1895 года основал "Русский музей императора Александра III" и после этого уделял большое внимание пополнению его коллекции. Узнав, что Лихачёв продаёт своё собрание икон, самодержец купил его почти целиком, 1497 досок за 300 000 рублей. Сумма кажется очень большой по тем временам, но эксперты оценивали стоимость собрания значительно выше.

Николай Петрович Лихачёв в своём кабинете в 1910-х годах. На стене икона из его коллекции "Борис и Глеб".

Полученные деньги позволили Лихачёвым рассчитаться с долгами за перестройку дома, а после этого Николай Петрович, будучи уволенным из Императорской публичной библиотеки 30 апреля 1914 года (следствие интриг Степана Фёдоровича Платонова, пытавшегося занять пост директора), сосредоточил свои усилия на создании Палеографического музея. Он систематезировал свою коллекцию книг, рукописей и печатных изданий и наметил план дальнейших исследований.

И тут наступил 1917 год. В начале мая Лихачёвым пришлось переехать из Петрограда в Москву. Николай Петрович был вынужден изыскивать средства для существования своей семьи, и в то же самое время следить, чтобы в столице бандиты не разграбили его коллекцию. Ему удалось добиться, чтобы министерство внутренних дел установило в октябре 1917 года возле дома на Петрозаводской улице милицейский пост, а весной 1918 года получить от Наркомата имущества и от исполкома Петроградского райсовета удостоверения о том, что дом профессора Н. П. Лихачева, как содержащий особо важные научные собрания, библиотеку и архив по истории археологии, не подлежит реквизиции.

В конце апреля 1918 года Николай Петрович передал свою коллекцию и библиотеку в ведение Археологического института и получил одобрение наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского. Самого же Лихачёва приняли на работу хранителем. Его собрание стало называться Палеографическим кабинетом. 6 июня 1919 года Николай Петрович смог стать временным научным сотрудником по отделу русских древностей в Российской государственной археологической комиссии и, наконец-то, продолжить свою научную работу.

1 августа 1925 года Лихачёва избрали действительным членом Российской Академии наук по кафедре русской истории, а 27 октября того же года его назначили директором Музея палеографии Академии наук СССР. Казалось бы, все трудности позади, и теперь можно планомерно вести исследования согласно намеченной давным-давно программе. Но в январе 1929 года в Академию наук не избрали троих кандидатов-коммунистов. Это привело к началу "Академического дела", в ходе которого были арестованы более сотни человек, преимущественно специалистов в области гуманитарных наук. 29 января 1930 года взяли под стражу и самого Лихачёва. Ему инкриминировали "активную антисоветскую деятельность и участии в контрреволюционной организации". 2 февраля 1931 года его исключили из Академии наук СССР, а 8 августа того же года приговорили к высылке в Астрахань сроком на 5 лет.

На тот момент Лихачёву уже было 69 лет. Сильнейший стресс, неустроенность и моральные страдания вконец подорвали здоровье Николая Петровича. Вот отрывок из его письма, написанного 17 января 1933 года:

"Здесь полный голод по части гуманитарной ученой литературы, а с января этого года стало голодно и вообще… Пока я получал 600 гр. хлеба я делил его на три части и при помощи обильного чая был сыт. Теперь мне назначили 200 гр."

А вот что он писал 4 марта 1933 года:

"Страдаю от холода и недоедания. А здоровье моё никуда не годится… Я выслан сюда на медленную смерть! Выходит не ссылка, а квалифицированная смертная казнь. У меня жив еще мозг и только мозг, интересующийся наукой, которой здесь нет."

13 августа 1933 года коллегия ОГПУ в Москве удовлетворила просьбу его жены и разрешила отправить Лихачёва в Ленинград для лечения. Потом старому больному человеку пришлось потратить четыре месяца на хождения по инстанциям и начальственным кабинетам, чтобы получить 4 февраля 1934 года паспорт, дававший право на проживание в Ленинграде сроком на три года, а после получения этого документа ещё выпрашивать продуктовые карточки и конфискованные личные вещи. Хорошо ещё, что семье Лихачёвых выделили несколько комнат на третьем этаже во флигеле их бывшего дома на Петрозаводской улице. Но вот несколько начатых научных работ Николая Петровича присвоили более везучие коллеги, и они же не дали старику хоть как-то заниматься делом всей своей жизни.

Лихачёв с сестрой в 1935 году.

С декабря 1935 года Николай Петрович был прикован к постели из-за болезни. В апреле 1936 года ему из-за гангрены ампутировали левую ногу, но это уже не спасло историка и коллекционера. 14 апреля 1936 года Лихачёв скончался.

Но остались его научные труды, а также части его коллекций, которые можно увидеть в Государственном Русском музее, в Государственном Эрмитаже, Отделе рукописей и редких книг Библиотеки Российской академии наук, Государственном историческом музее, Государственном музее истории религии и в Санкт-Петербургском институте истории РАН, который занимает и бывший дом учёного на Петрозаводской улице.

Работы Н. П. Лихачёва по истории бумаги и бумажных водяных знаков до сих пор являются важными пособиями для датировки рукописей.

Палех: от икон к открыткам и иллюстрациям

Северо-Восточная Русь имела в XIV — XV веках лишь три чётко выраженных иконописных школы — новгородскую, псковскую и московскую. Всё, что изготовлялось в других городах, намного уступало по своему качеству произведениям этих школ. И пока в народе не возникло массового спроса на иконы, такое положение вещей всех устраивало.

Но время шло, прежние языческие верования постепенно отмирали, сменяясь причудливой смесью старых традиций и христианских основ. По мере того, как новая религия пускала всё более глубокие корни в широких народных массах, наши предки начали ставить иконы в "красных углах" своих жилищ. Через какое-то время святые образа появились в каждой крестьянской избе. Когда это произошло — сказать со всей определённостью историки не могут. В разных местах дело обстояло по-разному. Вероятнее всего, данный процесс шёл на протяжении XIV — XV веков. Появление икон в "красных углах" резко расширило спрос на данные реликвии. А спрос рождает предложение.

Обычно российские крестьяне выменивали остатки сельскохозяйственной продукции на самые необходимые товары на ярмарках в ближайших станах или волостях. Это происходило в лучшем случае несколько раз за год. Пойти в любой момент времени в магазин, как можем сделать мы, крестьяне не имели возможности. И выручить их, если они не купили нужное на ярмарках, могли лишь бродячие торговцы, которые иногда заходили в деревню со своим нехитрым ассортиментом.

В XVI веке к этому ассортименту добавились иконы. Можно проследить на примере Владимирского уезда, как это происходило.

В окрестностях Владимира протекает множество рек, которые служили основными транспортными артериями страны в тёплое время года, так что данный регион был очень удобным для проведения многочисленных ярмарок, куда съезжался и простой народ. Кроме того, там имеется большое количество особо чтимых храмов и монастырей со святыми реликвиями. Приезжая на ярмарку, крестьяне нередко совмещали закупки с заботами о спасении души. Поэтому религиозные товары пользовались немалым спросом. Однако иконы, написанные в монастырях, были не по карману основной массе крестьян. И тут ситуацию на рынке первыми осознали жители ближайших деревень. Научившись писать иконы в каком-либо из местных монастырей, они наладили кустарное производство. Довольно быстро деревенские иконописцы пришли к мысли, что только лишь ярмарками сыт не будешь, и начали ходить по деревням, чтобы там сбывать свою продукцию. Это происходило уже в XVI веке.

А в XVII веке появились такие известные центры иконописи, как Палех, Мстёра и Холуй. Если посмотреть на карту, то видно, что они располагаются примерно посередине между Владимиром и Нижним Новгородом, важнейшими торговыми центрами России. Вероятно, такое расположение было одним из факторов, способствовавших процветанию иконописи в этих населённых пунктах.

Село Палех в XV веке было центром удельного княжества. В конце XVI века, после кончины последнего Палецкого князя Бориса Дмитриевича, оно отошло в государственную казну. Не исключено, что именно богобоязненный царь Борис Годунов поспособствовал тому, чтобы в селе начала развиваться иконопись, как одна из повинностей местных крестьян. Мастера из Палеха сначала основывались на московских, ярославских и новгородских традициях иконописи, а самое сильное влияние на них оказывали иконописцы из Костромы. Но неповторимый собственный стиль сложился в Палехе не сразу.

В 1619 году село Палех с деревнями и пустошами царь Михаил Фёдорович пожаловал в совместное вотчинное владение Ивану Матвеевичу Бутурлину и двум его сыновьям, Ивану и Емельяну. Их наследникам Палех принадлежал до 1861 года.

Емельян Иванович Бутурлин был стольником и воеводой; его сыновья тоже были стольниками. Род Бутурлиных принадлежал к числу самых влиятельных и богатейших в России. Емельяну Ивановичу пришлось наводить порядок в селе, которое пришло в упадок за годы Смуты. По переписи населения российских земель, которую провёл царь Михаил Фёдорович в 1627 — 1628 годах, две трети палехских пахотных земель и лугов заросли лесом, уменьшилось число крестьянских дворов по сравнению с годуновским временем. В селе действовала только одна Ильинская церковь и "пустовали два церковных места Воздвижения Честнаго Креста да Ильи Пророка".

Благодаря усилиям Емельяна Ивановича и его брата Ивана Ивановича уже к середине XVII века Палех начал процветать. Все пахотные поля снова вошли в оборот, а ещё Бутурлины организовали массовое производство недорогих икон. Местных мастеров отправляли учиться в Сольвычегодск и в Великий Устюг, где работали представители строгановской школы иконописи. Известно, к примеру, что Дмитрий Бутурлин, обучавшийся в Сольвычегодске, в 1638 году был послан в Тобольск для починки икон местного соборного иконостаса.

Емельян Иванович Бутурлин участвовал в походе русских войск 1654 года, заняв в начале июня Дорогобуж, и в походе 1655 года. Узнав, что православным Малороссии и Литвы не хватает "правильных" икон, он отправил из Палеха целый обоз икон местного изготовления, которые были очень выгодно "променяны". Это очень рассердило столичных мастеров.

В 1656 — 1658 годах иконописец Иосиф Владимиров написал "Послание некоего изуграфа Иосифа к царёву изуграфу и мудрейшему живописцу Симону Фёдоровичу". В нём автор подверг резкой критике холуйских, палехских и подобных им создателей недорогих икон, которые "не походили на человеческия образы, но на диких людей обличием подобне наморано". Самих деревенских мастеров он характеризовал так: "есть ныне простии и неискуснии мазари, котории на обоконях и на шахматных досках морают личин непотребных, такови ж иконы пишут", а потом развозят их "по торжкам, заглушным деревням для промена на яйца и луковицу".

В царской грамоте "о приведении в порядок довольно развившегося иконописного дела", написанной в 1668 году и отправленной боярину Никифору Матвеевичу Беклемишеву и дьяку Ивану Калитину, говорится, что по стране распространилось большое количество "расхожих икон" неудовлетворительного качества и что больше других в этом замечены жители Кинешмы, Холуя и Палеха.

Но Бутурлины старались скрыть от центральных властей этот выгодный местный промысел. Иконописцы не значатся ни в одной из писцовых книг Палеха XVII — начала XVIII веков. И. С. Бутурлин в 1708 году даже утверждал, что иконник в Палехе только один, "да и тот стар и икон писать не может". Но известно, что Бутурлины не раз отправляли обозы с иконами из Палеха в сибирские города. А в 1705 году, когда Прасковья Фёдоровна, вдова царя Иоанна Алексеевича, отправляла дары партриарху Константинопольскому Гавриилу (иметь контакты непосредственно с русским царём или его посланниками этому архиерею было смертельно опасно из-за подозрительности турецких властей), Бутурлины сумели получить проезжие грамоты для десяти палехских крестьян, присоединившихся к обозу людей царицы, а также разрешение для них вывезти и "променять" палехские иконы в Молдавии, Черногории, Сербии, Болгарии и Греции.

Иконопись в Палехе была организована на принципах семейного подряда. За качеством следили специальные старосты, которых назначали Бутурлины из числа самых искусных и уважаемых семей вроде Ноговицыных, Шелухиных, Кориных.

Мастера, как и в других центрах иконописи, разделялись в зависимости от умений и способностей на знаменщиков, создававших рисунок будущей иконы, личников, которые писали лица, руки и прочие открытые части тела, и доличников, которые изображали одежды, выписывали пейзаж и другие элементы иконы, не относящиеся к ликам.

В середине XVIII века иконописцы Палеха достигли вершин мастерства. Их часто отправляли в Москву и в Санкт-Петербург работать над заказами императорской семьи и виднейших сановников империи. В Палахе творили целые династии замечательных художников, которых в XVIII — XIX веках насчитывалось более двух дюжин. Особенно им удавались сложные многофигурные композиции, а также иллюстрации к литургическим гимнам и прочим церковным песнопениям, содержащие множество отдельных клейм. Прозрачные краски разных оттенков наносились в несколько слоёв, что позволяло сглаживать переходы от светлого к тёмному. Как выглядели лучшие палехские иконы — можно увидеть, например, в статье из журнала "Антиквариат, предметы искусства и коллекционирования" № 29 (июль-август 2005) https://antiqueland.ru/articles/1194/.

Палешане с конца XVIII века чаще всего не стремились придавать ликам святых яркую индивидуальность, так что стилизация вскоре сделалась их излюбленным творческим методом. В отличие от Холуя и Мстёры, Палех в это время производил не так много мелких и недорогих икон, требующих быстрого сбыта. Основной доход с конца XVIII века прино­сили качественно написанные дорогие иконы по старым подлинникам. Их писали в сравнительно небольшом количестве, но они ценились очень высоко.

После отмены крепостного права многие мастера навсегда уехали из Палеха в крупнейшие города Российской империи, так что местная иконопись переживала не самые лучшие времена. Но самым большим испытанием для этого традиционного промысла стали Великая Октябрьская социалистическая революция и Декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви. Производить иконы в прежних количествах оказалось бессмысленно — спрос на них стремительно падал. 5 декабря 1924 года семеро художников, обучавшихся ещё до революции у старых палехских мастеров, Иван Голиков, Иван Маркичев, Иван Баканов, Иван Зубков, Александр Зубков, Александр Котухин и его младший брат Владимир Котухин, объединились в "Артель древней живописи". Позднее к ним присоединились художники Иван Вакуров, Дмитрий Буторин, Николай Зиновьев.

Мастера расписывали в традиционном местном стиле брошки, бочонки, банки, баулы, бисерницы, блокноты, марочницы, ножи для разрезания бумаги, папиросницы, табакерки, портсигары, пудреницы, пластинки, очечники, чайницы, перчаточницы, письменные приборы, пасхальные яйца, шкатулки. Немалое содействие оказывал им "Центральный кустарный музей Высшего совета народного хозяйства".

Вскоре работы палехских артельщиков были показаны на международных выставках в Венеции и в Париже, где вызвали очень большой интерес. А мастера не ленились создавать "агитки" на революционную тематику или подарки партийным и советским руководителям к праздничным датам. Так что этот народный промысел сумел выжить и при новой власти.

Павел Баженов. Лаковая миниатюра "На страже границ СССР". 1935 год.

Иван Голиков. Аллегорическое изображение Третьего Интернационала на круглом блюде. 1927 год.

Борис и Калерия Кукулиевы. Юрий Гагарин (из серии "Сын России"). 1987 год.

Борис и Калерия Кукулиевы. Юрий Гагарин и Сергей Королёв (из серии "Сын России"). 1987 год.

К тому же оставалась такая естественная для палехской миниатюры тема, как сказки. Иллюстрации в неповторимом местном стиле, а также праздничные открытки востребованы и поныне. Палехское художественное училище до сих пор выпускает мастеров, специалистов по лаковой миниатюрной живописи.

Валерий Коровкин. Шкатулка с изображением по мотивам сказки "Золотой петушок". 1978 год.

Новогодняя открытка в палехском стиле. Автор неизвестен. 1977 год.

Дочь барона Штиглица

Июнь 1844 года выдался нежарким. Почти каждый день шли мелкие противные дожди. Но на загородной даче на Каменном острове, окружённой раскидистыми вязами, в такую погоду прекрасно дышалось. После шумного и суматошного города, пропахшего конским навозом, казармами и вонью нечистот, которые собирали в баржи на невской набережной, местный воздух казался волшебным и целительным. Утром в понедельник барон Александр Людвигович Штиглиц намеревался позавтракать на веранде вместе с супругой, Каролиной Карловной, а потом уже отправиться в столицу, где его ждали многочисленные обязанности придворного банкира.

Карл Карлович Штейбен. Портрет Александра Людвиговича Штиглица. 1840-е годы.

Но в тот день, 24 июня, все планы Александра Людвиговича оказались нарушены. Садовник обнаружил под кустом сирени богато украшенную корзинку, в которой лежала маленькая девочка в пелёнках из дорогой ткани. На шее младенца висел золотой крестик с крупной жемчужиной. В корзинке также отыскалась записка, где изящным женским почерком извещалось о том, что родилась девочка 10 декабря 1843 года и была крещена по православному обряду Надеждой, а отца её является Михаил.

Archibald A. McGlashan. Ребёнок в корзине. 1935 год.

У четы Штиглицев не было детей. Их единственный сын Людвиг умер, не прожив и года. Каролина Карловна после тяжелейших родов сильно подорвала здоровье. Врач, выхаживавший её, сказал, что если она попробует забеременеть ещё раз, то почти наверняка отправится вслед за первенцем.

Так что утро прошло в неожиданных, но довольно приятных для женщин хлопотах. Каролина Карловна, вспоминая забытое материнство, заставила прислугу сбиться с ног, выполняя её поручения. А муж, не сумевший из-за этого даже позавтракать, оказался полностью обделённым вниманием супруги. Добравшись лишь к полудню до своего рабочего кабинета в Санкт-Петербурге, Александр Людвигович долго не мог сосредоточиться на текущих делах. Мысли всё время возвращались к младенцу в корзинке. Кто мог подбросить им этого ребёнка и зачем? И что с этой девочкой делать дальше? Оставить? Или отдать в приют?

А пару часов спустя незнакомый курьер из Зимнего постучался в двери и после самого почтительного поклона передал настоятельную просьбу своего начальника, светлейшего князя Петра Михайловича, заглянуть при случае в его служебный кабинет.

Получив это приглашение, Александр Людвигович сразу же распорядился насчёт экипажа. Если министр императорского двора и уделов просил зайти при случае, это означало, что следовало отложить все дела и мчаться во весь опор на Дворцовую набережную. Князь Волконский, при всей своей учтивости и вежливости, отличался педантичностью и невероятной твёрдостью характера. Недаром его прозвали "Каменным князем"!

Завидев Штиглица в приёмной, служащий в ливрее сразу же провёл банкира в кабинет министра.

Пётр Михайлович проявил невероятное радушие, поднявшись с кресла под портретом императора и встретив своего гостя в трёх шагах от рабочего стола, покрытого красным бархатом с золотой окантовкой.

Франц Крюгер. Портрет Петра Михайловича Волконского. 1850 год.

— Как поживаете, милейший Александр Людвигович? Как ваша супруга, Каролина Карловна?

Штиглиц поклонился и ответил:

— Вашими молитвами, Пётр Михайлович. Благодарю покорно.

Волконский задал ещё пару ни к чему не обязывающих вежливых вопросов и дождался ответа на них, не убирая с лица дежурной улыбки опытного царедворца. Наконец, чуть приопустив уголки рта, он произнёс самым серьёзным тоном:

— До меня дошли известия, что божественному проведению было угодно одарить вас маленькой девочкой. Так ли это?

Барон Штиглиц замер, глядя на светлейшего князя. Как тот успел так быстро узнать об утреннем происшествии? Ведь они с Каролиной никому про это ещё не рассказывали.

Волконский едва заметно улыбнулся, потом повернулся к портрету императора над своим креслом и сказал почти официальным тоном:

— Его Императорское Величество проявили интерес к участи этой девочки и надеются, что её жизнь отныне сделается светлой и безбедной.

Штиглиц почтительно кивнул. Если ему сообщили высочайшую волю — то следовало забыть любые сомнения и приложить все силы к тому, чтобы пожелание государя было выполнено.

Александр Людвигович вспомнил, как после смерти сына Людвига он думал было отправиться вместе с Каролиной путешествовать, оставив службу в министерстве финансов и хлопоты в семейном банкирском доме. Но когда отец внезапно скончался, император, узнав о намерениях Александра Людвиговича, настоял на том, чтобы сын продолжил дело столь славного и достойного родителя. И пришлось молодому барону взять за себя все труды и заботы придворного банкира.

Возвращаясь в свой кабинет, Штиглиц стал размышлять о том, кем были родители девочки-подкидыша. Из записки ясно, что отца зовут Михаилом. Личное вмешательство государя намекало на то, что этот самый Михаил имеет самое высокое происхождение. Неужели это младший брат императора?

Иван Николаевич Крамской. Портрет великого князя Михаила Павловича. 1845 год.

Михаил Павлович в молодости был страстно влюблён в фрейлину своей матери Прасковью Александровну Хилкову. Но Мария Фёдоровна не могла позволить, чтобы порфирородный великий князь женился на простой княгине. Поэтому ему присмотрели принцессу из Вюртемберга. А очаровательную фрейлину через три года выдали за гвардейского офицера.

Великий князь Михаил свою супругу-немку не любил и время от времени заводил романы на стороне. Ему приписывали связь с Надеждой Львовной Соллогуб. Позже в свете заговорили о новом увлечении Михаила Павловича, Марии Алексеевне Сверчковой, дочери российского министра-резидента во Флоренции. В прошлом и позапрошлом годах красавица Маша жила летом на даче в Павловске и часто сидела на музыкальных концертах рядом с великим князем.

Михаил Павлович владел также и Каменноостровским дворцом, так что подбросить корзинку с младенцем для его слуг не составляло труда.

Почему дитя сей тайной связи подбросили именно Штиглицам?

На этот счёт всё было ясно. Во-первых, близко. От дворца великого князя до дачи Штиглицев чуть больше версты. Во-вторых, отец оставил Александру Людвиговичу состояние, которое оценивалось в 30 миллионов рублей. Так что если они с Каролиной Карловной удочерят девочку, та ни в чём не будет нуждаться, а когда подрастёт — станет самой завидной невестой столицы. Ну и в-третьих, придворному банкиру император и все его родственники доверяли.

Карлина Карловне не спорила, когда муж сообщил ей, что они возьмут себе подкидыша. Девочку записали Надеждой Михайловной Июневой (в честь месяца, когда она была найдена) и удочерили.

Штиглицы вырастили из найдёныша красивую, сдержанную и очень рассудительную молодую даму с безукоризненными манерами. Когда ей исполнилось семнадцать лет, её впервые увидел сенатский секретарь Александр Александрович Половцов. Он был тогда лишь титулярным советником, но очень хотел подняться как можно выше по карьерной лестнице. И приёмная дочь барона Штиглица была замечательной партией для этого.

Шарль Франсуа Жалабер. Портрет Надежды Михайловны Половцовой. 1870-е года.

Половцов настойчиво ухаживал за девушкой со всей возможной изобретательностью и неудержимостью. И упорство было вознаграждено: 3 февраля 1861 года Надежда Михайловна стала его женой. Приёмный отец положил ей приданое в один миллион рублей. В 1864 году барон Штиглиц купил для семьи своей приёмной дочери особняк на Большой Морской улице, который ранее принадлежал князю Гагарину. Капиталы тестя позволили Половцову сделать из этого особняка настоящий дворец с богато отделанными залами. Мало-помалу салон Надежды Михайловны стал одним из самых изысканных и утончённых в Санкт-Петербурге. Это позволило её мужу добиться большого влияния и устроить свою карьеру на службе. В январе 1883 года он был назначен статс-секретарём императора Александра III и государственным секретарём.

24 октября 1884 года барон Штиглиц умер. Большую часть его огромного состояния получили Половцовы. Но ни Александр Александрович, ни Надежда Михайловна деловой хваткой Штиглицев не обладали. Все финансовые вложения, все предприятия, которые покупал или основывал Половцов, не приносили особенной прибыли, а лишь приводили к дополнительным тратам. Так что к концу жизни из громадного состояния покойного барона у его наследников осталось лишь несколько миллионов рублей. Но Александр Александрович щедро жертвовал деньги Центральному училищу технического рисования, основанному покойным тестем. Оценить размер этих пожертвований можно и сейчас, посетив Художественно-промышленную академию имени А. Л. Штиглица. Прекрасные монументальные корпуса и очень интересный музей до сих пор производят яркое впечатление.

Здание музея Академии имени А. Л. Штиглица.

Атриум Академии имени А. Л. Штиглица с копией фриза Пергамского алтаря в галерее на втором этаже.

А особняк Половцовых, в котором после революции открылся Дом архитектора, является одним из самых замечательных по своим интерьерам в Северной столице. Экскурсия по этому дворцу не оставит равнодушным даже тех, кто видел многие королевские резиденции мира.

Бальный (Белый) зал особняка Половцовых.

Бронзовый зал особняка Половцовых.

Благородный храм искусства на Гороховом переулке

Когда-то в Москве существовал государев горохов двор, на котором хранился зелёный горошек для царского стола (а может и не только зелёный). Выращивали этот горошек по соседству, на Гороховом поле. Отзвуки тех давних времён ещё слышны в названии церкви — храма Вознесения на Гороховом поле, и в названии Горохового переулка. Храм Вознесения стоит там, где начинается улица Радио (бывшая Вознесенская) и заканчивается улица Казакова (бывшая Гороховая).

Храм Вознесения Господня на Гороховом поле. Возможно, построен Матвеем Казаковым.

Но вернёмся на Гороховый переулок. Хоть он и небольшой — на нём немало красивых зданий. Самое интересное здание, на мой взгляд, появилось здесь в конце XIX века.

Во второй половине XIX века в Москве проживало около двадцати тысяч немцев. Многие из них обитали в Лефортово, бывшей Немецкой слободе. Центрами немецких общин Москвы, конечно же, являлись церкви и благотворительные религиозные организации. В 1853 году была создана Евангелическая богадельня, в 1858 — Дамское попечительство о бедных женщинах и детях евангелического вероисповедания (Evangelischer Frauenverein). В 1862 году при этой организации открылся приют для детей-сирот в возрасте от 2 до 10 лет. Сначала дети жили во флигеле Евангелической богадельни на Немецкой улице (ныне Бауманская улица). 25 сентября 1887 года их переселили в особняк швейцарского гражданина Якова Лерха, который был построен на Гороховом переулке в 1885 году.

Особняк Якова Лерха был тогда полностью одноэтажным. Вторые этажи на торцах здания появились только в 1894 году, когда этот дом купил В. А. Леман, председатель правления Московского промышленного банка.

В следующем году Дамское попечительство о бедных женщинах выкупило участок с городской усадьбой по соседству. Максим Карлович Геппенер, который в 1876 — 1878 годах служил архитектором Московского императорского воспитательного дома, а в 1879 году стал архитектором Московского Николаевского сиротского института, в 1887 году как раз закончил строить Четвёртую московскую женскую гимназию на Садовой-Кудринской улице и пожарную каланчу в Сокольниках. Частично освободившись, Геппенер взялся за проектирование приюта в Гороховом переулке.

В 1889 году Евангелический приют для сирот был окончен. Геппенер выстроил из красного кирпича замечательное здание в эклектичном стиле с башенкой на углу и орнаментом, выложенным по фасаду белым кирпичом.

В этом здании поселились 43 ребёнка обоих полов, а также их воспитатели. Среди дети были не только сироты, но и выходцы из бедных семей евангелического вероисповедания. Подвалы здания отвели под хозяйственные нужды и квартиры служащих, на первом этаже разместили парадный зал и три жилых комнаты, на втором — квартиры преподавательниц, спальни и учебные классы.

Распорядок дня воспитанников был следующим:

подъём в 7 утра;

завтрак (молоко с хлебом) в 8-30;

занятия с 10 до 12 часов;

обед в 12-30;

полдник (молоко с хлебом) в 16 часов;

ужин в 19 часов;

отбой в 20 часов.

Воспитанники приюта находились на полном содержании немецкой евангелической общины. Их обучали письму, чтению и счёту на русском и немецком языках. Кроме того, дети занимались рукоделием. После выпуска из богадельни ученики могли продолжить обучение в Школе для бедных детей и сирот.

Евангелический приют для сирот успешно работал более четверти века, но тут разразилась Первая мировая война. Неудачи на фронте привели к росту ксенофобии в обществе. В конце мая 1915 года в Москве на ситценабивной фабрике Эмиля Цинделя внезапно отравилось 38 человек. Кто-то начал распускать слухи, что живущие в городе немцы стремятся помочь своим соотечественникам на фронте, распространяя болезни и отравляя воду. 27 мая толпа окружила фабрику и самые разозлённые рабочие взломали ворота. Закончилось всё погромом и убийством управляющего. Вечером того же дня ещё большая толпа ворвалась на фабрику Роберта Шрадера, разорила её и зверски убила четверых родственниц хозяина.

На следующий день в Москве начался погром. Было разорено и разграблено 475 коммерческих предприятий, 207 частных квартир и домов, принадлежавших иностранцам или российским подданным с немецкими фамилиями. На сирот погромщики не покушались, но некоторые особенно подозрительные граждане написали донос властям о том, что в приюте воспитывают детей в немецком духе. Чиновники провели тщательное расследование и отправили вышестоящему руководству отчёт, в котором охарактеризовали заведение самым лучшим образом. Но это не помогло — власти на всякий случай закрыли приют в начале 1916 года.

После Великой Октябрьской революции в здании располагались Детский дом для питания, Мособлпромсовет, потом Архитектурно-планировочное Управление Мособлсовета и под конец — Мастерские архитектурно-художественного фонда при Областном союзе художников и Московский областной художественный фонд. В конце XX века здание реконструировали. Все работы проводила мастерская № 9 Института "Спецпроектреставрация" под руководством архитектора О.И. Журина. Получилось у них очень красиво и элегантно.

Яркой новой деталью фасада стало панно, изображающее птицу Сирин над главным входом.

А ещё вернули металлические шпиль и флюгер, утраченные в советское время, а также кованый козырёк на фасаде башни.

Отреставрированное здание передали Школе акварели художника Сергея Николаевича Андрияки. И это было очень правильное решение. Сколько прекрасных особняков по Москве заняты посольствами или государственными учреждениями, что почти исключает возможность увидеть их интерьеры. А в Школу акварели Андрияки можно войти. Мы воспользовались "днём открытых дверей", чтобы познакомиться с этим зданием.

Парадный зал украшает винтовая лестница. Благодаря ей это немаленькое помещение кажется ещё больше.

В парадном зале выставлены работы Сергея Андрияки. Вот, кстати, и он сам, рассказывает о своей школе:

К парадному залу примыкают несколько залов поменьше, в которых тоже выставляются картины. В тот раз там демонстрировались работы Олега Молчанова, но фотографировать там не разрешалось.

Если подняться по винтовой лестнице, то попадаешь в ещё один большой зал, в котором тоже много картин Сергея Андрияки.

А ещё можно было прогуляться по всей школе, зайти в классы и посмотреть, как проходит процесс обучения.

Это просто здорово, что здание, построенное с самыми благородными целями, продолжает использоваться на благо детей, обладающих талантом. Было очень приятно увидеть настоящий храм искусств!

Загадочный дом возле Чистых прудов

На Чистопрудном бульваре, совсем недалеко от Покровки, стоит загадочное, но совершенно очаровательное здание. Если не вглядываться — то издалека его можно принять за обычную шестиэтажную жилую коробку доходного дома, каких много в нашем городе.

Но если подойти поближе, то сразу же бросаются в глаза невероятные барельефы на фасаде на втором и третьем этажах. Дивные звери и птицы разгуливают среди непонятных растений и цветов.

А внизу от тротуара к двери на первом этаже сделана металлическая лесенка, украшенная перилами. Её украшает художественное литьё в том же стиле, что и барельефы на фасаде.

Это бывший доходный дом церкви Троицы на Грязех, построенный в 1908 — 1909 годах архитектором Львом Кравецким и инженером Петром Микини. Денежные средства пожертвовала семья купцов Оловянишниковых, главная контора торгово-промышленного товарищества которых располагалась по адресу Покровские ворота, дом 4. Заказчиком была община прихожан церкви Троицы Живоначальной на Грязех у Покровских ворот. После постройки некоторые квартиры в этом доме предоставили нуждающимся прихожанам, остальные сдавали в аренду. На вырученные деньги община содержала церковно-приходскую школу и поддерживала малоимущие семьи.

Декор фасадов создал художник Сергей Вашков. Как он сам признавался, источником вдохновения для него послужили барельефы Дмитриевского собора во Владимире. Можете посмотреть и сравнить сами:

Это не прямое заимствование, а именно что "по мотивам". Сергей Вашков был настоящим энтузиастом древнерусского зодчества и декоративно-прикладного искусства. Ещё будучи студентом Строгановского училища, он на каникулах ездил в самые почитаемые церкви и монастыри России, где подрабатывал мелким ремонтом и реставрацией. Попутно он зарисовывал самые красивые храмы, элементы их оформления, а также предметы церковной утвари. Позднее он приобрёл камеру и фотографировал объекты своего интереса.

Когда рисунков и снимков собралось очень много, Вашков попытался это опубликовать, но ни один книгоиздатель не проявил интереса к выпуску подобного альбома. Тогда молодой художник показал рисунки и фотографии Виктору Ивановичу Оловянишникову и тот сразу же пригласил Вашкова в своё товарищество художественным руководителем. По рисункам молодого художника выпускались парчовые ткани, отковывалась и украшалась церковная утварь. Посетив товарищество Оловянишниковых в 1909 году, архиепископ Антоний написал в книге отзывов: "Господь сжалился над нами, любителями церковного благолепия: древнее вдохновенное творчество священных предметов восстановлено новым художником С. И. Вашковым".

Сергей Иванович Вашков в 1914 году.

К сожалению, судьба отмерила Сергею Ивановичу Вашкову лишь тридцать пять лет жизни: 7 ноября 1914 года он скончался от кровоизлияния в мозг. О его смерти скорбели все ценители русского национального искусства.

Изначально дом возле Чистых прудов был четырёхэтажным: тогда смотрелся он более гармонично и изысканно.

Крышу украшало художественное литьё, на фасаде были два красивых балкона, а ещё имелись стильные прихотливые ворота.

Но в 1945 году дом надстроили, и облик его потерял архитектурную цельность. Лесенка с перилами появилась уже в начале 2000-х годов стараниями одного из арендаторов. В 2016 году фасад дома подновляли, но уже видно, что требуется более качественный ремонт с привлечением специалистов-реставраторов.

Остаётся надеяться, что этот качественный ремонт в скором времени проведут, и фасад дома обретёт свою красоту, вдохновлённую древнерусским зодчеством.

Дом Перцова

Если идти по пешеходному мосту через Москву-реку к Храму Христа Спасителя, то невозможно не заметить очень интересное здание с левой стороны. Краснокирпичный дом с остроконечной крышей и живописными панно на фронтоне притягивает взоры тех, кому хоть немного интересна архитектура. История этого здания очень многое может рассказать о московской интеллигенции конца XIX — начала XX века...

Осенью 1898 года финансист Иван Евменьевич Цветков, бывший в то время председателем оценочной комиссии Московского земельного банка, приобрёл незастроенный участок на Пречистенской набережной за 14 тысяч рублей. Ранее на этом месте складировала древесину фирма "Август Тонет".

Владимир Егорович Маковский. Портрет И. Е. Цветкова. 1912 — 1913 год.

Цветков с 1881 года коллекционировал живопись и графику. Его коллекция в какой-то момент перестала помещаться в особняке в Кривоарбатском переулке, так что Иван Евменьевич решил построить для картин, рисунков и скульптур здание в русском стиле, специально приспособленное под галерею. Художественное оформление этого здания Цветков поручил Виктору Васнецову, а за техническую часть строительства отвечали Борис Шнауберт и Василий Башкиров.

Работы были окончены в 1901 году и обошлись хозяину дома в 96 тысяч рублей. Здание, похожее на русский терем, состояло из двенадцати комнат, которых едва хватило для размещения всей коллекции Цветкова. В 1909 году Иван Евменьевич передал своё собрание и особняк в дар городу. Он оставил за собой лишь право проживать в доме и перестраивать его при необходимости, а также возможность пополнять коллекцию по своему усмотрению. В 1915-м музей насчитывал 1819 объектов хранения, среди них 1373 эскизов, 36 скульптур и 450 живописных полотен.

Бывший особняк Цветкова на Пречистенской набережной.

В ноябре 1902 года в гости к Цветкову пожаловал Пётр Николаевич Перцов, инженер-путеец, разбогатевший на строительстве железных дорог в Российской империи. Вот как описывал в своих воспоминаниях Перцов то, что произошло во время этого визита:

"Из окон его главного зала я залюбовался открытым видом на Кремль и высказал И. Е., что завидую ему, что он нашёл такое прекрасное место под выстройку дома. И. Е. поймал меня на слове и предложил указать мне ещё лучшее место при условии, что я, приобретя его, построю дом также в русском стиле. Я согласился, и тогда И. Е. объяснил мне, что все участки по набережной от его дома до площади под храмом Спасителя принадлежали Н. В. Ушакову и что у него ещё остался во владении последний участок, выходящий на эту площадь, на который зарится А. А. Левенсон, владелец известной в Москве типографии, купивший соседний, предпоследний участок. И. Е. высказал уверенность, что ежели я не постою за ценой, то Ушаков продаст мне участок, так как Левенсон выжимает у него цену. Я тут же отправился на место: владелец был удивлён сделанному мною предложению, но, посоветовавшись с женой, объявил цену в 70 тысяч рублей. Я согласился, и на следующий же день сделка была оформлена у нотариуса под видом купчей на имя Зины <жены П. Н. Перцова>."

Фотография П. Н. Перцова.

Сразу приступить к строительству нового дома Перцов не смог, так как был занят текущими проектами. К тому же он пытался найти финансирование для планируемых Армавир-Туапсинской железной дороги и порта в Туапсе. Перцов хотел основать для их строительства акционерное общество, членами которого были бы только жители Северного Кавказа. Однако в этом деле у Петра Николаевича обнаружились конкуренты в лице владельцев Владикавказской железной дороги, монополиста на Северном Кавказе. У конкурентов имелась поддержка в правительстве Росийской империи, так что борьба с ними была долгой и весьма тяжёлой.

Лишь через три года Перцов смог вернуться к идее особняка в русском стиле на Пречистенской набережной.

"Зимой 1905/06 года я решил приступить к составлению проекта для перестройки нашего дома в Москве с расчётом начать постройку его с весны. Памятуя обещание, данное мною И. Е. Цветкову, — построить дом в русском стиле и считаясь с тем, что место постройки на берегу реки Москвы, рядом с храмом Спасителя и с открытым видом на Кремль обязывает строго отнестись к заданию, я решил объявить закрытый конкурс на составление проекта «доходного дома в русском стиле» и обратился к художникам А. М. Васнецову и С. В. Малютину, архитектору А. И. Дидерихсу и архитектору-художнику Л. М. Браиловскому с предложением участвовать в конкурсе. Условием составления проекта я поставил, чтобы он отвечал «духу и преданиям Москвы и требованиям современности», при этом для нормировки проектирования я выработал с городским архитектором Н. К. Жуковым, применительно к участку земли, план дома и предложил конкурентам придерживаться его. Первую премию я установил в 800 рублей. И вторую — в 500 рублей, но оставил за собой право личного выбора для постройки любого из премированных проектов. В жюри конкурса я пригласил В. М. Васнецова, В. И. Сурикова, В. Д. Поленова, Ф. О. Шехтеля, И. А. Иванова-Шиц, С. У. Соловьева и С. В. Ноаковского, предложенного мне дополнительно Л. М. Браиловским. Первая премия была присуждена А. М. Васнецову и вторая — С. В. Малютину. Л. М. Браиловский был обижен результатом конкурса: за него был подан всего один голос — С. В. Ноаковского. Проект А. М. Васнецова, будучи шаблонным, меня не удовлетворил, и я решил остановиться на С. В. Малютине, поручив ему переработать конкурсный проект."А. М. Васнецов. Эскиз доходного дома П. Н. Перцова. 1905 год.

С. В. Малютин. Эскиз доходного дома П. Н. Перцова. 1905 год.

У Малютина был также эскиз его первоначального проекта, который он не выставлял на конкурс. Перцов, увидев этот эскиз, решил, что это именно то, чего ему хотелось. "Меня С. В. совершенно захватил своим индивидуальным талантом, и я решил всецело отдаться на его вкус, вводя лишь небольшие коррективы чисто технического или хозяйственного значения."

Всеми работами руководил Перцов, и благодаря его выдающимся организаторским способностям и деятельному участию "все работы велись одновременно, и через четыре с небольшим месяца от начала работ постройка была закончена, в конце сентября были сняты леса, и на зиму остались штукатурные работы, настилка паркетов и малярные работы, которые и продлились до марта месяца. Таким образом, в одиннадцатимесячный срок были закончены решительно все работы, и с апреля месяца квартиры были объявлены к сдаче."

У дома очень красочный декор. Фасад украшают разнообразные панно из майолики, которые изготовили молодые художники Строгановского училища, объединившиеся в артель.

Крышу венчает художественное литьё.

Посмотрите, как выглядят кронштейны, поддерживающие балкон!

А вот двери дома.

Общий вид здания со смотровой площадки Храма Христа Спасителя.

Перцов с семьёй в апреле 1907 года поселился в квартире, занимавшей три этажа корпуса на набережной. Из окон этого корпуса, особенно на верхнем этаже, открывался вид на Кремль, так понравившийся Петру Николаевичу у Цветкова. Остальные квартиры дома сдавали: первые жильцы въехали уже в мае 1907 года. Благодаря знакомствам Перцова в художественной и артистической среде, среди арендаторов были Константин Игумнов, Борис Пронин, Никита Балиев, Александр Куприн, Павел Соколов-Скаля, Роберт Фальк, Василий Рождественский, Натан Альтман. Сергей Васильевич Малютин жил в этом доме восемь лет, а подвал снимал для хранения своих работ. Когда в апреле 1908 года в Москве случилось очень сильное наводнение, пострадало множество картин художника, а некоторые ("Куликово поле", "Царевна", "Леший", "Баба-яга") были полностью уничтожены водой. Жена Малютина, Елена Константиновна, сильно простудилась, пытаясь спасти работы мужа. Она вынесла из подвала, что успела, но длительное пребывание в ледяной воде необратимо подорвало её здоровье. Елена Константиновна слегла и умерла через несколько месяцев.

В 1908 году актёры МХАТа Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, Василий Иванович Качалов, Иван Михайлович Москвин, Георгий Сергеевич Бурджалов, Алиса Коонен, Никита Фёдорович Балиев, Николай Лазаревич Тарасов и некоторые другие решили создать закрытый клуб, куда можно было бы прийти после спектакля, расслабиться, отдохнуть, разобрать в спокойной обстановке прошедшие спектакли или сочинить пару скетчей, понятных только своим. Перцов предложил им для этого подвал под своей квартирой. Так появился театр-кабаре "Летучая мышь". В подвале дома Перцова этот театр провёл полтора театральных сезона, после чего выяснилось, что желающих попасть на вечера "Летучей мыши" слишком много, так что пришлось артистам смириться с обилием зрителей и найти помещение побольше.

Реализация одного своего замысла помогла Перцову приступить к реализации второго. Один из владельцев Владикавказской железной дороги, Алексей Иванович Путилов, бывший так же членом правления, а позднее и директором-распорядителем Русско-Китайского банка, согласился прокредитовать Перцова под залог всего его имущества, в число которого входил и доходный дом на Пречистенской набережной. Благодаря этому Пётр Николаевич смог внести в казну два миллиона золотых рублей, гарантийный взнос, необходимый для получения разрешения на строительство Армавир-Туапсинской железной дороги. Это позволило создать 30 апреля 1909 года Акционерное Общество Армавир-Туапсинской железной дороги и приступить к строительству.

Выпуск акций и продажа облигаций, гарантированных правительством, позволили Перцову уже в 1910 году рассчитаться с Путиловым и освободить свой дом от залога. Движение по железной дороге, построенной при активнейшем участии Перцова, полностью открылось уже в 1916 году.

В 1922 году Петра Николаевича Перцова арестовали по "делу церковников" и вскоре осудили на пять лет. Через год его помиловали, но выселили из собственного дома, который был национализирован. В одной из самых странных квартир дома Перцова поселился Лев Давидович Троцкий, а позднее наркомвоенмор перебрался в квартиру Петра Николаевича.

Пётр Николаевич Перцов умер собственной смертью в 1937 году. По тысяче вёрст железных дорог, построенных благодаря его энергии и способностям, до сих пор перевозят людей и грузы. А дом на Пречистенской набережной, как и прежде, радует глаз и заставляет восхищатся талантами тех, кто его придумал и построил более века назад.

И при чём тут воробьи?

В этом месте правый берег в излучине Москвы-реки поднимается над водой довольно круто. Перепад высот между верхней точкой Воробьёвых гор и уровнем реки достигает 80 метров. Ныне плоскую вершину этих "гор" украшает Главное здание МГУ, самая впечатляющая из семи построенных в Москве сталинских высоток. Но и раньше это место не пустовало.

Уже в I тысячелетии до нашей эры на Воробьёвых горах селились представители дьяковской культуры. Они жили сначала в круглых землянках, потом в длинных деревянных домах (до 15 метров в длину и до 3.5 метров в ширину) с земляными полами, устланными травяными циновками. Каждый дом был рассчитан на несколько семей и делился на комнаты. Очаги в таких домах были открытыми и ограждались глиняным бортиком. Обычно в каждом подобном поселении обитало от пятидесяти до двухсот человек. На территории современной Москвы известно 10 городищ дьяковской культуры, жители одного поселения использовали близлежащие леса и поля в радиусе 3 километров. У них там имелись охотничьи угодья, пастбища, огороды и поля. За пределы речных долин представители этой культуры старались не выходить. На Воробьёвых горах остатки дьяковских городищ были обнаружены, как минимум, в двух места.

Одна из реконструкций поселения дьяковского типа.

Приблизительно в V веке нашей эры сюда пришли вятичи и кривичи, согнанные со своих прежних территорий Великим переселением народов. Так что к моменту основания Москвы на теперешних Воробьёвых горах обитало смешанное население, имевшее и славянские, и финно-угорские корни. Предположительно во второй половине XIII века в Москву перебрались новгородские бояре Воробьёвы. Вскоре им была пожалована вотчина на высоком правом берегу в излучине Москвы-реки. По фамилии владельцев село, которое там имелось, получило название Воробьёво. А по его имени стали называть и возвышенность на правом берегу реки.

В XV веке Воробьёво купила Софья Витовтовна, единственная дочь великого князя литовского Витовта, вдова великого князя московского Василия Дмитриевича и мать великого князя московского Василия Васильевича. Став в 1425 году регентшей при малолетнем сыне, Софья Витовтовна располагала значительными доходами от волостей в пожизненном владении, доставшихся ей по завещанию мужа. На эти деньги она покупала новые деревни и сёла. В числе последних оказалось и Воробьёво.

Софья оценила расположение села и повелела выстроить возле него деревянный дворец. В усадьбу, огороженную высокими заборами, вели большие пёстро расписанные ворота. Сами хоромы представляли собой обширную постройку, крытую тёсом, с многочисленными башенками; переходы окружали перила из точёных балясин, многочисленные окна имели стеклянные и слюдяные оконницы, вставленные в резные косяки.

Василий Дмитриевич и Софья Витовтовна (вышивка на саккосе митрополита Фотия). 1414 — 1417 годы.

Перед смертью Софья Витовтовна завещала село Воробьёво любимому внуку, Юрию Васильевичу. Но тот был слишком увлечён делами государственными, да военными походами, и по этой причине не успел жениться. Так что после внезапной кончины Юрия в 1473 году все его владения достались родным братьям. Воробьёво перешло великому князю московскому Ивану Васильевичу. Его сын Василий Иванович расширил Воробьёвский дворец, который стал его любимой резиденцией.

Говорят, что именно в Воробьёво летом 1521 года произошёл трагикомичный случай, когда при внезапном нападении на Москву крымского хана Мехмеда I Герая один из передовых татарских отрядов достиг Москвы-реки и захватил Воробьёвский дворец, в котором в этот момент находился Василий III. Ничего не подозревающие татары разграбили великокняжескую резиденцию и все дворцовые погреба, но самого великого князя, укрывшегося тогда в стоге сена, они не нашли. После этого Василий Иванович срочно отправился в Волоколамск, собрать армию, чтобы прогнать крымцев и казанцев.

В Воробьёвском дворце тяжелобольной Василий III останавливался незадолго до смерти, в последних числах ноября 1533 года. В Лицевом летописном своде по этому поводу даже сделали иллюстрацию, на которой великокняжеский дворец изображён предельно условно, без какой-либо привязки к реальности.

Чтобы поскорее переправить умирающего великого князя в Москву, его слуги построили мост на столбах напротив Новодевичьего монастыря, но из этой затеи ничего не вышло. Мост обломился под каптаном Василия III, сам экипаж дети боярские успели поймать и вытащить на безопасное место, а вот четверо коней, тянувших каптан, рухнули в ледяную воду. Пришлось везти великого князя более длинной дорогой к Боровицким воротам Кремля. На третий день после возвращения в Москву Василий III умер.

Иван Васильевич, именуемый Грозным, тоже часто бывал в Воробьёвском дворце. Известно, что когда в двадцатых числах июня 1547 года в Москве случился "Великий пожар", Государь, Царь и Великий Князь всея Руси находился в селе Воробьёво вместе с женой и братом Юрием. Говорят, что на Воробьёвых горах между Иваном Васильевичем и протопопом Сильвестром происходила беседа, в ходе которой священник указал царю, что Всевышний явил ему свой гнев, спалив Москву. На фоне пылающей столицы это выглядело так убедительно, что Иван сделал Сильвестра одним из главнейших своих приближённых.

Есть также легендарная история о том, что однажды Иван Васильевич во время литургии в церкви размышлял о чём-то, явно не связанным с благочестием. Блаженный Василий присутствовал при той службе, стоя в углу и наблюдая за царём. После литургии он якобы сказал Ивану: "Я видел, где ты истинно был: не в святом храме, а в ином месте".

Царь попытался оправдываться: "Я нигде не был, только в святом храме".

Но блаженный ответил ему так: "Твои слова не истинны, царь. Я видел, как ты ходил мыслью по Воробьёвым горам и строил дворец". Это показывает, какое значение имела тогда царская резиденция в Воробьёво.

Набеги татар и крымчаков на Русь, доходившие до Москвы, продолжались до 1591 года (Крымский поход на Русь), а вскоре после этого началось Смутное время. В течение этого периода Воробьёвский дворец неоднократно грабили и сжигали. Но место на возвышенности так нравилось русским царям, что эту загородную резиленцию отстраивали заново. Благочестивый Алексей Михайлович, также как и его предшественники, любил бывать на Воробьёвых горах. Особенно этому царю нравилось, что из села Воробьёво можно было дойти пешком до села Троицкое-Голенищево, где находился загородный дом патриарха всея Руси, и поприсутствовать на богослужении, которое проводил в храме Троицы Живоначальной сам глава русской церкви.

Фрагмент карты Царствующего града Москвы 1763 — 1766 годов.

При царевне Софье Алексеевне в октябре 1684 года было "велено под деревянные хоромы сделать каменные подклеты в длину на 80 сажень без аршина, поперег на 6 саженей с полусаженью, пятьдесят житей, да под те хоромы проезд". Работы производила артель каменщика Архипки Данилова. Было построено здание в стилистике "московского барокко" высотой около 15 метров и более 160 метров длиной, стоявшее почти на бровке обрывистого холма. На каменном подклете находились два деревянных этажа, завершавшихся крутой крышей. Во дворце было 57 комнат.

К моменту окончания работ в 1690 году власть в стране уже находилась в руках Петра Алексеевича. Он останавливался в Воробьёвском дворце и даже проводил поблизости учения потешных полков со стрельбой из орудий. Но через некоторое время он подарил эту резиденцию своей любимой сестре Наталье Алексеевне, а сам возвращался на Воробьёвы горы только в декабре 1707 года, когда приезжал в Москву посмотреть зеркальный завод У. Г. Брокгаузена.

Предположительно, вид Воробьёвского дворца, построенного в 1684 — 1690 годах, с планом нижнего каменного этажа.

При Анне Иоанновне Воробьёвский дворец сильно обветшал и его даже собирались снести. Но в казне на это не нашли денег. Потому архитектору Ивану Фёдоровичу Мичурину поручили обмерить здание и предложить, как его можно реконструировать.

Дальнейшие сведения середины XVIII века об этой царской резиденции весьма противоречивы. Точно известно лишь, что 25 апреля 1775 года Воробьёвы горы посетила Екатерина II. Ей пришла в голову идея использовать каменный этаж Воробьёвского дворца в качестве основания для временного деревянного Пречистенского дворца, выстроенного Матвеем Фёдоровичем Казаковым на улице Волхонке за Колымажным двором, рядом с усадьбой Голицыных, в честь Кючук-Кайнарджийского мира. Творение Казакова разобрали и смонтировали на Воробьёвых горах уже в 1776 году.

Это здание использовалось мало и постепенно ветшало. Примерно таким его увидел Франческо Кампорези в конце XVIII века:

Английский священник Уильям Кокс, совершивший в 1776 — 1777 годах путешествие по Европе как учитель и наставник юного Джорджа Огастеса Герберта, писал: "Великолепнейший вид на Москву открывается с так называемых Воробьёвых гор, где находятся развалины большого дворца, построенного Алексеем Михайловичем".

Во время московского пожара 1812 года деревянная часть Воробьёвского дворца полностью сгорела, а каменный первый этаж постепенно разобрали для других построек.

25 декабря 1812 года, после изгнания войск Наполеона из России, император Александр I подписал Высочайший манифест о строительстве в Москве храма во имя Христа Спасителя. Местом для этой монументальной церкви сначала выбрали Воробьёвы горы. В 1813 году объявили публичный конкурс на лучший проект. За два года было принято два десятка работ от разных архитекторов. Победил проект Карла Магнуса Витберга, который оказался самым масштабным и грандиозным. Радо того, чтобы руководить строительством этого храма, Витберг даже перешёл в православие, став Александром Лаврентьевичем (имя было выбрано в честь императора Александра I).

12 октября 1817 года, в пятилетнюю годовщину освобождения Москвы от французских войск, на Воробьёвых горах состоялась торжественная церемония на месте будущего строительства. Закладную доску в основание фундамента храма возложил сам император Александр I.

Раскрашенная гравюра А. Афанасьева (крепостной Платона Петровича Бекетова) "Историческое изображение торжества, происходившего при заложении храма Христа Спасителя на Воробьевых горах 12 октября 1817 года".

Но Витберг по причине молодости и отсутствия опыта в подобных делах мало подходил для руководства масштабным строительством. А грунт на том месте, где начал возводить огромный храм, оказался крайне неустойчивым. По этим двум причинам через десять лет стройку остановили. На реализацию проекта Витберга было потрачено более четырёх миллионов рублей из казны, громадная сумма по тем временам. Достаточно вспомнить, что сооружение Мытищенского водопровода обошлось в миллион. После остановки стройки на Воробьёвых горах потом ещё 8 лет разбирались, на что же были израсходованы деньги и кого наказать за хищения. Несчастного Витберга сослали в Вятку, хотя казначей комиссии сооружения храма Христа Спасителя В. В. Берг указывал, что архитектор "оказался виноватым, будучи человеком редкой, высокой честности, который, конечно, не посягнул бы ни на одну казённую (да и никакую) копейку".

Так мог бы выглядеть Храм Христа Спасителя на Воробьёвых горах, если бы его построили.

В 1896 году к коронации императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны на месте бывшего Воробьёвского дворца построили "царский павильон" со смотровой площадкой. Оттуда открывался великолепный вид на Москву. К сожалению, это сооружение не сохранилось.

Недалеко от современной смотровой площадки находился ресторан Сергея Ивановича Крынкина, излюбленное место отдыха состоятельных москвичей и гостей города. Терраса заведения была оснащена подзорными трубами и имела 4 уровня для посетителей. Позади ресторана находилась теплица, благодаря которой в заведении круглый год подавалась собственная клубника и всегда имелась свежая зелень, только что с грядки.

У Крынкина было дорого, но кухня и обслуживание в его ресторане всегда оставались первоклассными. Затейливое здание по проекту архитектора Иллариона Александровича Иванова-Шица было выстроено в 1903 — 1904 годах.

Остались воспоминания художницы Валентины Михайловны Ходасевич о посещении этого ресторана:

"Это было знаменитое место. Там можно было, правда, дорого, но хорошо поесть. Знаменитые были там раки — таких огромных я больше никогда нигде не видела. Выпивали там тоже лихо. Слушали хоры русские, украинские и цыганские. Были и закрытые помещения, и огромная длинная открытая терраса, подвешенная на деревянных кронштейнах — балках, прямо над обрывом. На ней стояли в несколько рядов столики. Очень интересно было сверху смотреть на всю Москву (именно всю, так как во все стороны видно было, где она кончалась,— не так, как теперь). Я никак не могла понять, почему про Москву говорят «белокаменная». Ведь с террасы Крынкина я видела в бинокль главным образом красные кирпичные дома. Особенно мне нравилось наблюдать веселую жизнь внизу по склону, среди деревьев. Мелькали маленькие яркие фигурки, то скрываясь, то появляясь. Взлетали на качелях девушки и парни, визжали, играли в горелки и прятки. Я готова была просидеть или даже простоять, наблюдая все происходящее, хоть целый день."

В начале XX века в Москве начали строить новый водопровод, Москворецкий. Воду для него брали из Москвы-реки в 50 верстах выше по течению, в районе села Рублёво, где была построена водопроводная станция. Оттуда насосами по трубам вода должна была закачиваться в огромный резервуар на возвышенном месте, откуда потом бы бы она двигалась самотёком к потребителям. Для строительства этого резервуара выбрали Воробьёвы горы. Именно там в 1902 — 1903 годах построили сооружение, способное принять 170 тыс. м³ воды. А поверх этого резервуара поставили смотровую площадку, облицованную мрамором и серым гранитом.

Народу очень нравилась эта смотровая площадка.

Это сооружение сохранилось до наших дней. Правда, попасть на неё сейчас невозможно, поскольку любые объекты Мосводоканала являются режимными и подлежат строгой охране.

При строительстве резервуара были обнаружены фундаменты древнего Воробьёвского дворца. Так что теперь эта смотровая площадка 1903 года является естественным маркером древнего царского дворца, который когда-то стоял на этом самом месте.

Ну а в декабре 1948 года на строительном участке на Воробьёвых горах начались земляные работы, которые стали первым этапом возведения Главного здания МГУ. Открывшись 1 сентября 1953 года, эта высотка стала одной из главных архитектурных доминант российской столицы.

Велосипедный билет

А вы знали, что в конце XIX и в начале XX века российским велосипедистам для того, чтобы свободно передвигаться на собственном двухколёсном агрегате по городу, полагалось иметь специальный билет, аналог современных водительских прав?

Для получения такого документа нужно было прийти в полицейский участок вместе со своим велосипедом, продемонстрировать умение ездить и сдать экзамен на знание правил проезда по городу. После этого требовалось заплатить налог, что позволяло получить номерной знак. Этот номерной знак крепили позади седла (позднее добавился и передний номерной знак). Помимо этого, на велосипеде обязательно должен был быть звонок или гудок, и фонарь, если предполагалась езда в тёмное время суток.

Номерной знак и билет велосипедиста выдавались сроком на год. Через год нужно было снова оплачивать налог и получать новый номер. За езду без номерного знака в городской черте могли оштрафовать.

Первые велосипедисты появились в Москве ещё в 1860-х годах, но на улицы города выезжать они не отваживались, ограничиваясь поездками по усадебным паркам или манежам для верховой езды. До и не позволила бы полиция разъезжать на "костотрясах", пугая извозчиков и их лошадей. Но постепенно количество поклонников двухколёсного траспортного средства увеличивалось, и 31 марта 1884 года власти утвердили устав Московского общества велосипедистов-любителей. Руководителем этой общественной организации стал Юлиус Блок, директор компании, поставлявшей в Российскую империю велосипеды, печатные и швейные машинки, а также другие технические новинки из Европы. Он же был победителем первой московской велогонки, которая прошла 24 июля 1883 года на ипподроме Московского общества охотников конского бега на Ходынском поле.

В столице империи любители двухколёсных агрегатов начали объединяться ещё в конце семидесятых годов XIX века, но устав Санкт-Петербургского Общества велосипедистов-любителей власти зарегистрировали только 5 декабря 1884 года.

Велосипеды тогда стоили 200 — 300 рублей и были доступны лишь состоятельным людям. Но зато эти важные персоны могли позволить себе значительные траты на создание велотреков, которые тогда назывались циклодромами. В Москве первый циклодром появился в 1891 году на Ходынском поле. А в 1894 году московские велосипедисты добились от властей резрешения ездить по улицам города. Но для этого требовалось пройти всю процедуру с экзаменом в полицейском участке и получением именного велосипедного билета. Правда, члены официально зарегистрированных велосипедных клубов были освобождены от сдачи экзамена на вождение. Так, к примеру, Лев Николаевич Толстой, ставший членом Московского клуба велосипедистов в начале 1896 года, получил 21 февраля 1896 года билет за номером 2300 без каких-либо испытаний в полицейском участке.

Великий русский писатель начал осваивать "двухколёсного коня" в возрасте 67 лет, а в марте 1895 года даже приобрёл за 210 рублей велосипед британской фирмы "The Rover J. K. Starley & Co. Ltd", который признали лучшей моделью 1895 года. Но позднее Московское общество любителей велосипедной езды подарило Толстому точно такой же велосипед, так что Лев Николаевич сдал свою покупку обратно и далее пользовался в Москве подарочным. Говорят, что в музее в Хамовниках выставлен именно этот агрегат (сейчас он временно находится в музее на Пречистенке).

В каждом городе велосипедные номера и билеты значительно отличались по форме. То же самое можно сказать и о правилах. Вот, к примеру, правила проезда на велосипеде по улицам города Твери, принятые местными властями в 1897 году:

1) Желающие ездить в г. Твери на велосипедах должны получить из городской управы нумер, с уплатою стоимости его. Полученный из управы нумер должен быть укреплен позади седла велосипеда таким образом, чтобы таковой был виден для проходящих и проезжающих.

2) Каждый велосипед, во время езды на нем по городу, должен иметь звонок или рожок, которые должны издавать звуки значительной силы, а в ночное время — красные зажженные фонари, которые укрепляются спереди велосипедов на видном месте.

3) Езда на велосипедах по городу дозволяется при средней скорости велосипеда. Велосипедисты должны ехать по правой стороне улицы: при объезде экипажей и пешеходов, а равно и при встрече с таковыми на перекрестках улиц, велосипедисты должны давать знаки звонком или рожком, которые должны быть слышны и против ветра; в ночное же время велосипедисты обязаны предупреждать звонком или рожком и встречающихся с ними проходящих или проезжающих.

4) Езда на велосипеде по тротуарам городских улиц, бульварам и в городских садах воспрещается, а равно воспрещается в городе перегонка велосипедистов, езда в один ряд нескольких велосипедистов гуськом, без оставления перерывов; едущие один за другим велосипедисты должны соблюдать разрывы, а именно: после каждых двух велосипедистов должен быть перерыв (промежуток) не менее десяти сажень для свободного прохода пешеходов и проезда экипажей, перед которыми велосипедисты должны уменьшать скорость велосипеда.

В Владимирских правилах, принятых 15 февраля 1896 года, особо отмечалось, что:

8) В случае беспокойства лошадей от появления едущего на велосипеде, последний обязан остановиться, сойти с велосипеда и, по возможности, скрыть его от испуганной лошади.

13) Употребление при езде на велосипедах непривычных для публики, обращающих на себя внимание костюмов, воспрещается.

В Екатеринбургских правилах имелось и такое:

При встрече с крестным ходом, большими похоронными процессиями или вообще со значительным количеством пешеходов либо экипажей, велосипедист обязан сойти с велосипеда и провести его в руках или же уехать в боковую улицу.

В XX веке власти крупных городов додумались, что если делать велосипедные номера каждый год разного цвета, то городовым будет проще отлавливать тех, кто ездить с просроченными номерами. Вот, к примеру, какие номерные знаки выдавала Владимирская Городская управа в 1912 и в 1917 годах:

А это столичные велосипедные номера на сезон 1901 — 1903 годов и на 1906 — 1907 годы.

После революции власти страны Советов продолжали практику выдачи велосипедных номеров и охранных свидетельств (свидетельств на велосипеды) вплоть до шестидесятых годов XX века. Выдавали их сначала местные власти, а с 1931 года — в отделах по регулированию уличного движения.

В борьбе обретёшь ты право своё?

Из российских революционеров самыми беспощадными были эсеры, идейные наследники народников. Эта партия возникла в конце XIX века на базе некоторых народнических кружков, избежавших разгрома. В 1896 году у них появился программный документ, "Наши задачи. Основные положения программы социалистов-революционеров", который нелегально размножали на гектографах, а в 1900 году напечатали за границей.

Первая страница первой программы эсеров.

Разрозненные эсеровские организации Российской империи объединились в единую партию в конце 1901 года, о чём центральный орган этой партии, газета "Революционная Россия", объявил в январе 1902 года. Почти сразу же после этого при Центральном комитете была создана "Боевая организация". Михаил Рафаилович Гоц и Григорий Андреевич Гершуни придумали такую схему работы этой засекреченной группировки, при которой ЦК лишь отдавал распоряжения. А как "Боевая организация" эти распоряжения исполняла — знали только её руководители. У "Боевой организации" имелись свои собственные источники финансирования, свои связные и конспиративные квартиры, так что она была подобна пуле, выпущенной из револьвера, остановить которую после выстрела было невозможно.

Михаил Рафаилович Гоц, создатель устава "Боевой организации" эсеров. Конец XIX века.

Промышленный подъём в экономике Российской империи в конце XIX века сменился экономическим кризисом. Это позволяло руководству социалистов-революционеров надеяться на то, что в условиях массового закрытия предприятий будет проще возбудить народное недовольство. Чтобы подстегнуть ситуацию, эсеры планировали начать террор против высших чиновников империи. Это должно было вызвать ответные репрессии царского правительства, которые, теоретически, могли усилить антиправительственные настроения в обществе. И тогда, по замыслу эсеровского руководства, умело разжигая негодование в обществе можно было начать революцию.

Владимир Ильич Ленин критиковал социалистов-революционеров за приверженность к террору. В статье "Новые события и старые вопросы", вышедшей в 29 номере газеты "Искра" 1 декабря 1902 года, он писал:

"Не создавать посредством выстрелов поводы для возбуждения, материал для агитации и для политического мышления, а научиться обрабатывать, использовать, брать в свои руки тот материал, которого слишком достаточно дает русская жизнь, — вот задача, единственно достойная революционера."

"...целой сотне цареубийств не произвести никогда такого возбуждающего и воспитывающего действия, как это одно участие десятков тысяч рабочего народа в собраниях, обсуждающих их насущные интересы и связь политики с этими интересами, — как это участие в борьбе, действительно поднимающей новые и новые «непочатые» слои пролетариата к более сознательной жизни, к более широкой революционной борьбе."

Владимир Ильич Ульянов в 1900 году.

В проекте резолюции о терроре, подготовленной Лениным ко II съезду РСДРП, были такие слова:

"Съезд решительно отвергает террор, т. е. систему единичных политических убийств, как способ политической борьбы, в высшей степени нецелесообразный в настоящее время, отвлекающий лучшие силы от насущной и настоятельно необходимой организационной и агитационной работы, разрушающий связь революционеров с массами революционных классов населения, поселяющий и среди самих революционеров и среди населения вообще самые превратные представления о задачах и способах борьбы с самодержавием."

Но эсеры считали иначе. Лидер "Боевой организации" Гершуни решил начать с синхронного убийства министра внутренних дел и обер-прокурора Святейшего Синода. Обоих этих высших чиновников эсеры считали ультраконсерваторами, ответственными за подавление гражданских прав и свобод в Российской империи, и надеялись, что их ликвидация посеет панику в высших эшелонах власти.

2 апреля 1902 года Степан Балмашёв, бывший студент Киевского университета, отчисленный за участие в студенческом движении, зашёл в Мариинский дворец Санкт-Петербурга, где в тот день проходило заседание кабинета министров. Балмашёв был одет в форму офицера-фельдъегеря, так что никаких подозрений у слуг не вызывал. Узнав, что министр внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин ещё не прибыл, боевик на несколько минут вышел из здания, но увидев, что карета министра подъезжает, вернулся назад.

Выбрав удобный момент, Балмашёв приблизился ко входящему сановнику и сказал, что у него важное письмо от генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича. Когда министр повернулся к боевику, тот произвёл в него несколько выстрелов из револьвера. Пули смертельно ранили Сипягина, через час он скончался в Максимилиановской больнице.

Achille Beltrame. Убийство Сипягина. Рисунок из еженедельника "La Domenica del Corriere".

Балмашёва тут же схватили. 26 апреля 1902 года Петербургский военно-окружной суд рассмотрел дело террориста и приговорил его к смертной казни через повешение. Мать Балмашёва, Мария Николаевна, через адвоката подала прошение о помиловании сына самому императору. Николай II, ознакомившись с бумагой, сказал заместителю министра внутренних дел Петру Николаевичу Дурново, что помилует террориста, если получит прошение от него самого. Дурново тут же отправился в камеру смертников и долго убеждал боевика подать прошение, но Балмашёв наотрез отказался. 3 мая ранним утром его повесили в Шлиссельбургской крепости.

Обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева Гершуни планировал ликвидировать в тот же самый день 2 апреля 1902 года в том же самом Мариинском дворце. Но из-за ошибки телеграфиста, перепутавшего две буквы в фамилии получателя, телеграмма Гершуни вовремя не дошла до получателя, и предполагаемые убийцы прибыли в Санкт-Петербург только 3 апреля. После этого боевики решили, что артилерийский поручик Евгений Константинович Григорьев и его подруга Юлия Феликсовна Юрковская будут стрелять в Победоносцева и в Санкт-Петербургского градоначальника Николая Васильевича Клейгельса на похоронах Сипягина. Но важным имперским сановникам повезло: Григорьев и Юрковская не решились на убийство, а пришедшему к ним через несколько дней Гершуни сказали, что не смогли пробраться к своим жертвам через охрану.

Плакат партии социалистов-революционеров.

Гершуни понял, что дело плохо, и сразу же уехал из Санкт-Петербурга в Киев. Там он не собирался сидеть сложа руки, а начал готовить новое покушение. На этот раз жертвой должен был стать губернатор Харьковской губернии князь Иван Михайлович Оболенский. Его убийцей лидер "Боевой организации" назначил бывшего столяра из Екатеринослава Фому Качуру. Вечером 29 июля 1902 года Оболенский вместе с харьковскими чиновниками прогуливался по саду "Тиволи", выйдя из летнего театра после окончания спектакля. Первый выстрел Качуры слегка задел только шею губернатора — пуля прошла по касательной. Столяр тут же собирался выстрелить снова, но на этот раз завидное хладнокровие проявила супруга председателя губернской земской управы Ольга Гордиенко. Она схватила террориста за руку, благодаря чему вторая пуля пролетела мимо. Как впоследствии признался на допросах Качура, он не хотел причинить вреда женщине, поэтому больше не мог стрелять прицельно. После этого на боевика сзади набросился околоточный надзиратель Шпигов и схватил за горло, а спереди с ним сцепился полицмейстер Безсонов. Когда к полицейским подоспела помощь и террориста повалили на землю, он успел произвести ещё два выстрела и попасть в ногу Безсонова. Но благодаря отважной Ольге Гордиенко губернатор остался жив, отделавшись лёгким ранением.

Фому Качуру первоначально приговорили к смертной казни, но князь Оболенский отправил императору прошение о смягчении приговора. Николай II согласился помиловать террориста: тому назначили бессрочную ссылку на каторжные работы. А когда Качура пошёл на сотрудничество с полицией и рассказал всё, что знал о "Боевой организации", его наказание смягчили, ограничив сначала десятилетним сроком, потом — четырёхлетним.

Плакат партии социалистов-революционеров.

Гершуни, заметая следы, уехал из Киева в Москву. Через некоторое время его посетил Евно Фишелевич Азеф, который предложил организовать покушение на губернатора Уфимской губернии Николая Модестовича Богдановича. Азеф связался с эсерами в 1899 году, сразу по возвращению из Германии. Он не входил в состав ЦК партии и не являлся членом "Боевой организации", но хорошо знал Гершуни, который ему доверял. Никто среди социалистов-революционеров даже и не подозревал, что Азеф ещё в 1892 году стал тайным осведомителем российской полиции. В Москве Азефа курировал сам начальник Московского охранного отделения Сергей Васильевич Зубатов. Вскоре этот агент-провокатор сумел так построить свою деятельность, что получал от полиции очень хорошие деньги.

Гершуни согласился, что устранение Богдановича, виновного в расстреле демонстрации рабочих в Златоусте, это очень интересная идея. Он предложил провести эту акцию слесарю железнодорожных мастерских члену "Боевой организации" Егору Олимпиевичу Дулебову. Дулебов согласился.

Губернатор любил гулять в Ушаковском парке Уфы, где находился первый в этом городе фонтан. Именно туда направился Дулебов 6 мая 1903 года во второй половине дня и приблизительно в 16 часов встретил Богдановича на одной из боковых аллей. Стрелял террорист в упор, с самого близкого расстояния, так что у губернатора не было никаких шансов остаться в живых. Получив две пули в сердце, четыре — в лёгкие и две — в печень, Богданович скончался на месте.

А Дулебов, оставив рядом с телом губернатора листок со смертным приговором "Боевой организации", смог благополучно скрыться. Он уехал из Уфы вместе с Гершуни, а позднее его переправили за границу.

Министр внутренних дел Вячеслав Константинович Плеве был в бешенстве. Он заявил Зубатову, что фотокарточка Гершуни будет стоять у него на столе, пока Гершуни не арестуют. Так что Зубатову пришлось задействовать свою самую ценную агентуру в эсеровской среде. Азеф выдал адрес конспиративной квартиры в Уфе. А когда никого там задержать не удалось, Азеф сообщил, где искать Гершуни в Киеве.

Лидера "Боевой организации" арестовали в Киеве 13 мая 1903 года. Военно-окружной суд в Петербурге в феврале 1904 года приговорил Гершуни к смертной казни. Но его родственники подали прошение о помиловании на имя императора, и Николай II согласился заменить повешение на пожизненное лишение свободы. Когда же в Шлиссельбургской тюрьме начался ремонт, Гершуни отправили в Акатуйскую каторжную тюрьму в Сибири. Оттуда он и сбежал в 1906 году, спрятавшись в бочке с капустой, которую выносили за пределы крепостных стен. Эсеры нелегально переправили заслуженного боевика за границу, где вскоре избрали в ЦК партии II съезде социалистов-революционеров. Но Гершуни тяжело заболел и умер в Цюрихе 29 марта 1908 года.

После ареста Гершуни руководство "Боевой организацией" перешло к Евно Азефу. Казалось бы, если агент полиции руководит боевиками, то у полиции появляется реальный шанс этих боевиков уничтожить. Но на самом деле вышло обратное: в организации ввели строгую дисциплину и усилили конспирацию. От стрельбы по жертве из револьвера отказались, сделав ставку на взрывные устройства. Своим заместителем Азеф назначил чрезвычайно деятельного и хладнокровного Бориса Викторовича Савинкова. Этот руководящий тандем подготовил два, пожалуй, самых громких политических убийства того времени, которые позднее затмило только убийство Петра Аркадьевича Столыпина в 1911 году.

Евно Азеф.

Азеф решил ликвидировать нового министра внутренних дел, Вячеслава Константиновича фон Плеве. По сути — своего главного начальника. Более того, когда Азеф узнал, что другая группа эсров так же планирует убийство Плеве, он сначала попытался отговорить руководителя этих боевиков от данной акции, а когда потерпел в этом неудачу, сдал эту группу полиции целиком.

Запланированные покушения на министра внутренних дел не удалось совершить ни 18 марта, ни 25 марта, ни 1 апреля. В связи с этим разозлённый Евно Азеф собрал всех, кто отвечал за ликвидацию, в Швейцарии, изгнал из организации тех, кого посчитал трусами, вынес выговор Савинкову и потребовал от ЦК социалистов-революционеров дополнительного финансирования. После этого новое покушение назначили на 15 июля 1904 года. Карету, в которой Плеве должен был проследовать к Варшавскому вокзалу, встречали сразу четыре бомбиста. Ближе всех к экипажу министра оказался бывший студент Егор Сергеевич Созонов. Сойдя с тротуара, он сумел забросить свою бомбу в окно кареты.

Убийство В. К. Плеве глазами иностранных журналистов того времени.

Взрыв был очень сильным! От кареты уцелело только шасси. Министр внутренних дел и его кучер скончались от полученных увечий на месте. Был ранен охранник, сопровождавший карету на велосипеде. Обломки экипажа разметало по мостовой на десятки метров. На фасаде Варшавского вокзала взрывной волной разбило стёкла.

Фасад Варшавского вокзала после взрыва 15 июля 1904 года.

Остатки кареты В. К. Плеве 15 июля 1904 года.

Место взрыва кареты на Измайловском проспекте в Санкт-Петербурге.

Сам бомбист Созонов был тяжело ранен взрывом, затем зверски избит полицейскими при задержании, а позже доставлен в Александровскую больницу для чернорабочих и прооперирован. Приговором судебной палаты 30 ноября 1904 года Созонова приговорили к пожизненным каторжным работам. Но по амнистии 1905 года это наказание было сокращено до 14 лет.

Когда в Зерентуйской каторжной тюрьме ввели телесные наказания для политзаключённых, Созонов сознательно принял смертельный яд, чтобы привлечь внимание общественности к судьбам узников. Он умер 27 ноября 1910 года. Его самоубийство произвело сильное впечатление на русское общество и явилось одним из поводов студенческих волнений 1910 — 1911 годов.

Убийство Плеве сильно подняло авторитет социалистов-революционеров. Пожертвования в партийную кассу от сочувствующих потекли рекой, а в партию записалась большая группа новых членов. Чтобы не останавливаться на достигнутом, "Боевая организация" запланировала новые террористические акты в крупнейших городах империи. В Москве решили убить великого князя Сергея Александровича, дядю императора Николая II. Этой акцией руководил Борис Савинков. Ликвидатором назначили бывшего студента Петра Александровича Куликовского. Ему в помощь определили бывшего студента Ивана Платоновича Каляева.

Великий князь Сергей Александрович. 1896 год.

Замаскировавшись под извозчиков, боевики вели наблюдение за великим князем и установили его распорядок дня по часам. Динамит для акции из соображений конспирации хранился в Нижнем Новгороде. Когда назначили дату терракта, взрывчатку перевезли в Москву.

2 февраля 1905 года Каляев и Куликовский поджидали Сергея Александровича в двух разных местах, чтобы перекрыть оба возможных пути из Кремля в Большой театр. Каляев, завидев карету, подбежал к ней и даже занёс руку, чтобы метнуть бомбу. Но, увидев в карете кроме князя ещё и его супругу с детьми, боевик тут же убрал "адскую машинку". Убийство всей великокняжеской семьи было бы не понято тогдашней российской общественностью и нанесло бы вред партии эсеров. Савинков, который находился неподалёку, полностью одобрил это решение. Так что щепитильность боевика подарила Сергей Александровичу ещё два дня жизни.

Тем временем Куликовский заявил, что переоценил свои силы и не может более участвовать в терроре. Савинков было запаниковал, но Каляев сказал, что справится и в одиночку. 4 февраля 1905 года Иван Каляев направился в Кремль, прошёл через Никольские ворота к зданию суда и дождался, когда из него выйдет великий князь. После того, как карета с Сергеем Александровичем направилась к Никольским воротам, Каляев бросил свою бомбу. На часах было 14-45.

Рисунки из печатных изданий того времени.

Карету разнесло на куски. Кучер и великий князь погибли на месте. Взрывной волной выбило стёкла в зданиях суда и арсенала.

Остатки кареты, в которой ехал великий князь Сергей Александрович.

Сам Каляев планировал погибнуть вместе со своей жертвой, но оказался лишь оглушён и легко ранен. Его арестовали на месте преступления и отвезли в арестный дом Якиманской полицейской части. 5 апреля 1905 года состоялся суд в особом присутствии Сената, на котором террориста приговорили к смертной казни. Каляев подал кассационную жалобу, чтобы лишний раз продекларировать позицию партии социалистов-революционеров. Сенат отклонил эту жалобу, но Николай II дал понять, что если боевик напишет прошение о помиловании на высочайшее имя, то казнь заменят пожизненным заключением. Но Каляев отказался просить императора о милости, хотя его уговаривали и приятель по университету, и вдова погибшего великого князя.

23 мая 1905 года Ивана Каляева повесили в Шлиссельбургской крепости.

Иван Платонович Каляев. 1902 год.

Куликовский успешно скрывался от полиции до лета, но 11 июня 1905 года был арестован в Москве. Он сумел бежать из Пречистенской полицейской части, 28 июня 1905 года открыто явился на приём к московскому градоначальнику, графу Павлу Павловичу Шувалову, и выпустил в него несколько пуль из револьвера в упор. Шувалов умер на месте.

Куликовского схватили и 23 июля 1905 года Московский военно-окружной суд приговорил его к повешению. Но после подачи прошения на высочайшее имя смертную казнь заменили пожизненной каторгой. Куликовский дожил до Февральской революции, принял активное участие в событиях 1917 года, но большевистскую политику воспринимал без особого энтузиазма. В конце концов, бывший террорист примкнул к белому движению в Якутии и почти год был председателем Временного Якутского областного народного управления. Умер Куликовский 2 марта 1923 года при непонятных обстоятельствах. По одной версии, он покончил с собой, чтобы не попасть в руки красногвардейцам. По другой — был убит на допросе.

Евно Азефа разоблачили как провокатора в 1908 году, однако этот опытный конспиратор смог избежать смерти от рук эсеровских боевиков и довольно безбедно жил в Берлине на "честно" заработанные деньги. Надёжные документы для этого ему предоставило министерство иностранных дел России. А когда началась Первая мировая война, Азефа арестовала немецкая полиция. В тюрьме он заболел и умер от почечной недостаточности через нескольк месяцев после освобождения, 24 апреля 1918 года.

Борис Савинков, возглавивший после Азефа "Боевую организацию", по горячим следам написал "Воспоминания террориста", которые впервые были полностью изданы в 1917 — 1918 годах. Из этих мемуаров можно многое узнать о деятельности эсеровских боевиков.

Разоблачение Азефа сильно сказалось на всей партии социалистов-революционеров. Приток добровольцев в "Боевую организацию" резко снизился. ЦК эсеров сократил финансирование своих боевиков, да и вообще в партии начали преобладать антитеррористические настроения. Так что в начале 1911 года "Боевую организацию" распустили.

По оценкам израильского историка Анны Аркадьевны Гейфман, общее количество жертв революционного террора в Российской империи в 1901 — 1911 годах превышает 17 000 человек. "Боевая организация" за это время совершила более 2000 террористических акций и погубила 42 представителей высшей правящей элиты, по больше части министров и губернаторов, и почти 150 средних и низших государственных служащих.

В российском обществе, со времён Веры Засулич относившемся к революционерам-террористам с сочувствием, явным или скрытым, настроения изменились. После убийства великого князя Сергея Александровича одобрять подобные акции стало даже неприличным. Либералы хотели реформ, а не кровавого хаоса. Интеллигенция почти перестала жертвовать деньги эсерам, которые отныне ассоциировались с бомбами и динамитом. Террористические идеи потеряли былую привлекательность.

Шерлок Холмс русской революции

Владимир Львович Бурцев был сыном офицера, служившего в отдалённых гарнизонах Российской империи. Поэтому воспитанием мальчика занимался дядя, зажиточный купец из Уфимской губернии. В 1882 году Володя окончил гимназию и поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, но почти сразу же был исключён за участие в студенческих беспорядках.

Влияния дяди оказалось достаточно, чтобы Бурцева приняли в Казанский университет, но и там юноша очень быстро связался с народниками. В 1885 году его арестовали и после годичного заключения в Петропавловской крепости сослали в Сибирь. Бурцев бежал в Европу, где начал издавать газеты и журналы народнического толка. А ещё его очень интересовала история революционного движения в Российской империи. Занимаясь этой темой, он собирал документы и обзаводился знакомствами с очень информированными людьми.

Владимир Львович Бурцев в 1890-х годах.

В 1905 году Бурцев нелегально вернулся в Россию и после амнистии 21 октября 1905 года продолжил издавать журнал "Былое", посвящённый истории освободительного движения в Российской империи. В процессе этой работы он познакомился с сотрудниками полиции, которым не нравились произвол, пытки задержанных и провокации охранки. И эти сотрудники по доброй воле начали снабжать редакцию журнала служебными документами.

Совокупность многих фактических данных привела издателей к выводу, что в руководстве "Боевой огранизации" эсеров есть агент полиции. Соратник Бурцева, Павел Елисеевич Щёголев, в 1907 году даже предпринял поездку в Гельсингфорс (Хельсинки), где сумел встретиться с Борисом Викторовичем Савинковым и рассказать ему о подозрениях редакции.

Савинков воспринял эту информацию очень серьёзно и тут же сообщил её руководителю "Боевой организации", Евно Фишелевичу Азефу. А уж Азеф сразу же принял меры и доложил, кому следовало, в полицейском руководстве. Самого полезного информатора редакции журнала, бывшего сотрудника полиции Михаила Ефремовича Бакая, власти арестовали и заключили в Петропавловскую крепость. Журнал "Былое" летом 1907 года закрыли. Бурцева от ареста спас только срочный выезд во Францию.

Но Бакаю удалось бежать с этапа, когда его препровождали в ссылку в Туруханский край. И когда Михаил Ефремович встретился в Париже с Бурцевым, началось планомерное разоблачение агентов охранки в революционном движении. Удалось однозначно установить, что с полицией сотрудничали Борис Борисович Каплун, член Заграничной Лиги РСДРП и секретарь по внешним сношениям Женевской группы этой партии, а также Лев Соломонович Шварц, внедрившийся в эсеровскую организацию в Женеве.

Чуть позже разоблачили Вячеслава Александровича Кенсицкого, которого Бакай опознал лично на похоронах Григория Гершуни, и Моисея Гутмана, который под давлением неопровержимых улик признался сам. В то же самое время Бурцев предоставил копии документов, имевшихся у него, ЦК социалистов-революционеров. Из этих документов явственно следовало, что тайным агентом полиции является Евно Азеф.

Эсеровское руководство отказывалось воспринимать эту информацию всерьёз. Среди них даже нашлись горячие головы, которые требовали ликвидировать самого Бурцева, как клеветника, работающего на власти и пытающегося дискредитировать ценнейшего партийного товарища. Но когда после очередного разговора с Бурцевым эсеровский ЦК предъявил все эти документы Азефу, тот сразу же бежал.

Владимир Львович Бурцев в зрелые годы.

В архивах сохранилось донесение своему начальству другого агента охранки, Аркадия Михайловича Гартинга, разоблачённого Бурцевым примерно в то же самое время. Из этого донесения становится понятно, что:

1. Раньше всех заподозрил Азефа в работе на полицию первый руководитель "Боевой организации" Григорий Андреевич Гершуни. Находясь в заключении в Шлиссельбургской тюрьме, он обсуждал провалы боевиков с Михаилом Михаловичем Мельниковым, который содержался с ним в одном тюремном корпусе. И примерно тогда у них зародились подозрения, что кроме Азефа больше некому было сообщить охранке некоторые очень важные сведения. Но ссылка и побег из сибирской тюрьмы отвлекли лидера террористов от этого вопроса, а в 1907 году тяжело больной Гершуни, узнав о догадках Бурцева и анонимном письме (смотрите пункт 4), предлагал ЦК отправить его вместе с Азефом в Россию, чтобы убить там самого императора Николая II и тем самым реабилитировать боевого товарища.

2. При провале Северной боевой дружины охранное отделение знало точно, где, когда и кого брать, кто был с бомбой, а кто — с револьвером, что могло быть известно только лишь руководству боевиков. Полиция якобы ориентировалась на показания матроса Масокина и в ЦК эсеров почему-то знали фамилию данного доносчика. Это могло свидетельствовать о том, что предатель имел связь с руководством социалистов-революционеров или даже входил в состав Центрального Комитета.

3. В ЦК социалистов-революционеров знали, что взрыв на заседании Государственного совета собирался устроить боевик Кальвино-Лебединцев, арестованный полицией. Но в среде эсеров Кальвино и Лебединцева считали разными людьми до тех пор, пока Азеф, встретившись с одним из товарищей по партии, не проговорился, что арестованный Кальвино есть Лебединцев.

Записная книжка Кальвино-Лебединцева была захвачена при обыске финляндскими властями, о чём узнал Бурцев. Он сумел каким-то образом эту книжку добыть и передать ЦК эсеров. Но партийное руководство социалистов-революционеров через короткое время убедилось, что этот важный предмет пропал, но появились свидетельства, что с записной книжкой работает петербургская охранка. Так что это обстоятельство тоже свидетельствовало о предателе в ЦК.

4. Некоторые полицейские сотрудники неформально общались с эсерами, за которыми им по работе нужно было следить. 8 сентября 1905 года члену петербургского комитета эсеров Е. П. Ростковскому было доставлено анонимное письмо, в котором сообщалось о работе на полицию Евно Азефа и Николая Юрьевича Татарова. Позднее выяснилось, что это письмо написал Леонид Петрович Меньщиков, недовольный тем, что его старания начальство никак не отмечает, тогда как указанным провокаторам платит очень большие деньги.

ЦК социалистов-революционеров долго не хотел реагировать на это письмо. Как вспоминал позднее Борис Савинков, у него не было ни малейшего желания подозревать в чём-то таких заслуженных товарищей по партии. Но очень авторитетный Михаил Рафаилович Гоц настоял на создании комиссии в Женеве, которая бы проанализировала всю имеющуюся информацию о Татарове. Выдвигать какие-либо обвинения Азефу тогда никто не решился.

Комиссия пришла к выводу, что Татаров вёл очень сомнительную деятельность. Это послужило поводом к тому, что его отстранили от партийной работы. Азеф активно обвинял Татарова в предательстве, а тот, чтобы как-то оправдаться, выдвинул встречные обвинения. Это вызвало недовольство в ЦК, так что расследование продолжили, обнаружили новые неоднозначные факты и признали Татарова виновным. 22 марта 1906 года предателя убили в его собственной квартире в Варшаве. Палачом стал член "Боевой организации" Фёдор Александрович Назаров, участник покушения на нижегородского губернатора П. Ф. Унтербергера.

5. Были и другие анонимные письма от полицейских филёров, в одном из которых полицейский провокатор назывался кличкой Виноградов, а в другом — кличкой Рыскин или Раскин.

Бурцев, тщательно собиравший доказательства виновности Азефа и видя недоверие со стороны ЦК эсеров, добился в сентябре 1908 года встречи в поезде между Берлином и Кёльном с бывшим директором Департамента полиции Алексеем Александровичем Лопухиным. Тот выслушал все логические построения Бурцева и внезапно осознал, что полиция через своего агента оказалась прямо причастна к убийству Вячеслава Константиновича Плеве и великого князя Сергея Александровича. Это его потрясло и вынудило подтвердить, что "Раскин" — не кто иной, как Азеф. Лопухин позволил Бурцеву сообщить об этом одному из членов партии эсеров, по его собственному выбору. Бурцев выбрал Савинкова.

Алексей Александрович Лопухин.

Понятно, что информация очень быстро дошла и до Азефа. Тот встретился в Санкт-Петербурге с Лопухиным и попытался убедить бывшего полицейского начальника не раскрывать его тайну другим эсеровским руководителям, которых ЦК должен был отправить для подтверждения это щеколтивой информации. Но Лопухину настолько противным было сотрудничество полиции с убийцами, что он отказался брать на себя какие-либо обязательства. Позже, в Лондоне, он рассказал о визите Азефа В. М. Чернову, А. А. Аргунову и Б. В. Савинкову.

Последние сомнения у ЦК эсеров развеялись. 26 декабря 1908 года руководство эсеров официально объявило, что Евно Азеф является полицейским провокатором. 7 января 1909 года в партийной прессе был опубликован отчёт по делу Азефа. Из этого отчёта руководство российской полиции очень быстро установило, кто был источником утечки информации. Лопухина арестовали по обвинению в государственной измене. В апреле 1909 года он предстал перед судом. Процесс закончился 1 мая 1909 года отставкой ряда полицейских чиновников и приговором Лопухина к 5 годам каторжных работ с лишением всех прав состояния.

Из журнала "Былое" за 1909 год (7-10 номера).

Леонид Петрович Меньщиков, эмигрировавший в 1909 году во Францию, продолжил работу по раскрытию полицейских агентов в революционной среде. Он пересылал информацию Бурцеву, а позднее стал публиковать статьи уже от собственного имени.

Из журнала "Былое" за 1909 год (7-10 номера).

С Бурцевым сотрудничали и другие хорошо информированные бывшие сотрудники российской полиции. Это позволило ему приобрести неформальное звание "Шерлока Холмса русской революции". Удивительно, но эта деятельность никак не осложнила жизнь Владимира Львовича. Никто из ославленных им предателей не попытался его убить. Вероятно, им самим работа провокаторами казалась чем-то постыдным.

Владимир Львович Бурцев прожил почти восемьдесят лет, разоблачая связи царских чиновников с революционерами, и связи деятелей большевиков с немецкой агентурой. Позднее он расследовал убийство царской семьи и деятельность советской агентуры в Париже, боролся с антисемитизмом и фашизмом. После оккупации гитлеровцами Парижа Бурцева вызывали в гестапо, но, вероятно, не сочли старика опасным. Умер Владимир Львович 21 августа 1942 года в парижской больнице от заражения крови.

Думские хулиганы в начале XX века

После того, как Первая русская революция заставила Николая II учредить Государственную Думу, жители империи открыли для себя специфический мирок парламентской политики. И в этом мирке наибольшую известность имели хулиганы и дебоширы.

Самую худшую репутацию завоевал себе Владимир Митрофанович Пуришкевич, внук священника и сын бессарабского помещика.

Избранный во II и III Государственные Думы от Бессарабской губернии, а в IV Государственную Думу — от Курской губернии, Пуришкевич вряд ли был абсолютно здоровым в психическом плане человеком. В гимназии его называли "Володькой-сумасшедшим", а над его выходками смеялись все ученики. Но это не помешало Пуришкевичу окончить Кишинёвскую гимназию с золотой медалью, а потом получить по окончании историко-филологического факультета Новороссийского университета золотую медаль за конкурсное сочинение, посвящённое олигархическим переворотам в Афинах. Отправив 15 февраля 1894 года свой рассказ "Накута и Карни. Этюд" Льву Николаевичу Толстому, Владимир Митрофанович удостоился в марте того же года весьма лестного отзыва:

"Рассказ недурен и по форме и, в особенности, по содержанию. Недостаток его по форме в том, что он слишком цветист, по содержанию же в том, что он оставляет вопрос открытым, тогда как полное разрешение его дано христианством".

Будучи на государственной службе (чиновником для особых поручений при министре внутренних дел, а затем сотрудником хозяйственного департамента и Главного управления по делам печати Министерства внутренних дел) Пуришкевич аккуратно выполнял возложенные на него задачи, никак не проявив своего природного темперамента. Но став депутатом Государственной Думы Владимир Митрофанович сразу понял, как добиться известности, и выбрал для себя нарочито шутовскую манеру поведения.

Он редко спокойно сидел на своем месте, предпочитая расхаживать вдоль рядов во время чужих выступлений и, не обременяя себя элементарной вежливостью, выкрикивать свои комментарии, мешая другим депутатам. Причём зачастую эти комментарии были грубыми и неприличными, а само поведение Пуришкевича явно свидетельствовало о том, что он психически неуравновешен. Он не подчинялся председателю, а когда его изгоняли из зала — сам не уходил, дожидался охранников, садился на их скрещенные руки и торжественно "выезжал" с заседания.

В общей сложности Пуришкевича изгоняли с заседаний нижней палаты парламента 10 раз, а всего он получил 1302 замечания за неподобающее поведение. Для него было в порядке вещей бросить с кафедры стакан с водой в голову другого депутата. Он появлялся 1 мая на заседаниях Государственной думы с красной гвоздикой в застёжке брюк, мог сорвать театральный спектакль, показавшийся ему аморальным, регулярно устраивал скандалы в общественных местах. Подобное поведение принесло Пуришкевичу невероятную известность и популярность по всей империи. Журналисты и газетчики взахлёб рассказывали про его очередные выходки. Его имя сделалось нарицательным ещё при жизни. Даже Марина Цветаева писала в своём дневнике:

"Моя любовь в политике — Пуришкевич. Ибо над его речами, воззваниями, возгласами, воплями я сразу смеюсь и плачу".

При этом современники считали Владимира Митрофановича хорошим оратором. Он часто выступал, умел чувствовать настроение аудитории и легко овладевал вниманием людей. Говорил Пуришкевич невероятно быстро: ему не составляло труда произносить 90 и более слов в минуту. Так что на слушателей обрушивалась целая лавина слов, порой весьма остроумных.

Секретарь II Государственной Думы кадет Михаил Васильевич Челноков писал следующее:

"На кафедре беснуется Пуришкевич. Он говорит очень недурно, бойко, нахально, острит и вызывает гомерический хохот аудитории… Вообще Пуришкевич человек опасный, вовсе не такая ничтожная величина, как принято думать".

Гвардейский полковник Фёдор Викторович Винберг, хорошо знавший Пуришкевича по "Русскому собранию" и "Русскому народному союзу имени Михаила Архангела", оставил такую оценку личности Владимира Митрофановича:

"Этот человек был чрезмерно обуян личными чувствами, как-то — надменным самомнением, любовью к популярности и стремлением к исключительному преобладанию над всеми другими, большой пристрастностью и нетерпимостью к чужим мнениям, а потому и неуживчивостью характера, склонностью, под влиянием своих увлечений и чувств, не разбираться в средствах для достижения целей, и недостаточно обдуманно и осторожно относиться к тем или другим действиям своим. Главным недостатком его было поклонение своему "Я", шедшему в его психике впереди и выше всего остального <…> вне общего восхваления, лести и убеждения, вне превозвышения над всеми другими — ему жизнь была не в жизнь".

Большевики арестовали Пуришкевича 18 ноября 1917 году за участие в контрреволюционном заговоре и приговорили к 4 годам общественных работ. Но уже 17 апреля 1918 года по инициативе Ф. Э. Дзержинского и Н. Н. Крестинского Владимира Митрофановича отпустили под обещание не участвовать в политической деятельности, а 1 мая и вовсе амнистировали. Пуришкевич своё слово не сдержал и вёл активную деятельность в поддержку Белого движения на юге. Умер этот харизматический политик от сыпного тифа 24 января 1920 года.

На второе место среди российских парламентских хулиганов можно поставить Николая Евгеньевича Маркова, потомственного дворянина, сына писателя и этнографа. За свою думскую карьеру он получил 736 замечаний и взысканий за недостойное статуса депутата поведение.

А ведь в начале своей политической карьеры Николай Евгеньевич робел перед большой аудиторией. Но в политике, как и во многих других сферах человеческой жизни, успеха достигают самые нахрапистые и неистовые. Вот Марков и нашёл в себе силы, чтобы преодолеть природную застенчивость и сделаться вторым после Пуришкевича возмутителем спокойствия в Думе.

И Николай Евгеньевич бузил, да так, что порой доходило до дуэлей. 20 июня 1908 года Марков потребовал немедленного "удовлетворения" от депутата-кадета Осипа Яковлевича Пергамента. Московский губернатор Владимир Фёдорович Джунковский так описывал эту ситуацию и дуэль:

"20 июня в Государственной Думе разбирался вопрос о сыскных отделениях. Происходили дебаты, выступало много членов Думы, преимущественно левого крыла; очень много говорили, но о сыскных отделениях говорили только товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, члены Думы Замысловский и Пергамент. Остальные выступавшие депутаты занимались совсем другими вопросами, они острили и под шум и выкрики наносили друг другу оскорбления. Кончилось тем, что Марков 2-й потребовал от Пергамента удовлетворения и тот принял вызов.

Дуэль должна была состояться в ночь на 23 июня в Удельном парке. Дуэль не была тайной, во втором часу ночи масса автомобилей катила по направлению к Удельному парку. Катили автомобили с журналистами, с фотографами, репортерами. Одним словом, были все принадлежности французских парламентских дуэлей, о которых знали заранее все подробности. Когда подъехал на автомобиле Марков 2-й с Пуришкевичем, народу собралось уже много. Затем прибыл и Пергамент со своим секундантом Карауловым. Прибыла и санитарная карета с врачом. Шульгин, секундант Маркова 2-го, отмерил 25 шагов; команду должен был подать Караулов. Затем были испробованы пистолеты, для чего секунданты выстрелили в воздух. В этот момент из кустов появился пристав Лесного участка и от имени градоначальника заявил, что дуэль допущена быть не может, отобрал пистолеты, положил их в ящик и, заперев его, взял ключ с собой. Затем появилось 40 пеших и конных городовых, и все разъехались по домам. Разочарованная публика также.

Такой комичный финал не остановил их. На другой же день в дачной местности Зиновьево состоялась дуэль, так как уже всё было обставлено тайной. К счастью, всё обошлось благополучно. Противники выстрелили одновременно, никто не был ранен. Обменявшись выстрелами, противники пожали друг другу руки, честь была восстановлена."

А ещё Марков отдалённо напоминал лицом Петра I и пытался использовать это сходство в своей политической деятельности. Николай Евгеньевич отпустил усики, чтобы больше походить на первого русского императора, а его соратники по партии называли Маркова "Медным всадником". Но прозвище не прижилось, а полноватое лицо монархиста-черносотенца вызывало у некоторых нестерпимое желание ударить...

Борис Ефимович Ефимов. Карикатура на Н. Е. Маркова.

18 ноября 1911 года в зале "Русского собрания" Борис Владимирович Никольский делал доклад о новом курсе в политике и убеждениях правых. Когда он говорил о "тёмных деньгах", намекая на сомнительные источники финансирования "Союза русского народа" после разделения, граф Эммануил Иванович Коновницын выкрикнул с места: "Это ложь! Он врет"! Из-за этого в зале поднялся шум, и Никольский попросил у председательствующего устроить перерыв.

В перерыве к нему подошёл Н. Е. Марков и заявил, что так может говорить только провокатор. Руководству "Союза русского народа" было прекрасно известно, кто получает "тёмные деньги" (субсидии из фонда Министерства внутренних дел промонархическим политическим организациям), так что подобный словесный выпад докладчика был крайне сомнителен. Никольский не стал спорить, а просто ударил Маркова по лицу. Тот сразу же ответил тем же действием. Подбежавшие к драчунам правые политики сумели разнять буянов, но Никольский вызвал Маркова на дуэль.

Марков этот вызов принял, избрав своими секундантами Пуришкевича и Замысловского. Но руководство "Русского собрания" на экстренном заседании запретило дуэлянтам посещать свой клуб. Тогда Марков отказался стреляться и письменно извинился перед членами "Русского собрания", указав на то, что "нанесённый им Никольскому удар последовал уже по получении от последнего оскорбления действием". Эта несостоявшаяся дуэль привела к тому, что Марков возглавил "Союз русского народа", а Никольского исключили из "Русского собрания".

Приход к руководству в собственной организации не привёл к уменьшению скандальности в поведении Николая Евгеньевича на заседаниях Государственной Думы. 27 мая 1913 года Марков так откомментировал выступление Владимира Николаевича Коковцова, председателя Совета министров и министра финансов Российской империи, посвящённое вопросу о смете министерства финансов:

"А я скажу министру финансов просто — красть нельзя".

22 ноября 1916 года Марков трижды публично назвал председателя Государственной Думы Михаила Владимировича Родзянко "мерзавцем"! Оскорблённый политик хотел вызвать Маркова на дуэль, его едва уговорили не посылать вызов. Маркова удалили на 15 заседаний (максимально возможное наказание). Но, в то же самое время, популярность Николая Евгеньевича среди правых политиков увеличилась.

После Февральской революции Марков пытался создать новую организацию монархистов, но не преуспел в этом. Летом 1918 года он сотрудничал с немцами на оккупированных российских территориях. В 1919 году он примкнул к Николаю Юденичу. Весной 1920 года Марков бежал в Германию.

Постаревший Марков уже не пытался выглядеть похожим на Петра I.

После прихода Гилера ко власти антисемит Марков оказался востребован нацистским режимом. Так что думский клоун превратился в убеждённого фашиста. И если бы Николай Евгеньевич не умер 25 апреля 1945 года, возможно, он бы сидел на скамье подсудимых в Нюрнберге.

Третье место в "соревновании" думских хулиганов занимал социал-демократ Евгений Петрович Гегечкори. Ему объявляли 629 замечаний и взысканий за поведение, недостойное депутата Государственной Думы. Этот политик не пытался выглядеть клоуном, чтобы завоевать популярность. Он обладал горячим южным темпераментом, но когда было нужно — мог проявить сдержанность. Например, когда 17 ноября 1907 года кадет Фёдор Измайлович Родичев довольно резко высказался о "столыпинском галстуке", имея в виду репрессивную политику властей, а Пуришкевич кинулся его бить, именно меньшевик Гегечкори закрыл оратора от разбушевавшегося монархиста-черносотенца.

Карикатуры на депутатов Государственной Думы из журнала "Будильник".

В 1910 году в секретной записке Петербургского охранного отделения депутата Е. П. Гегечкори охарактеризовали следующим образом:

"Гегечкори — человек с высшим образованием. Характер резкий, болезненно самолюбивый и честолюбивый. В постоянной ссоре с большинством депутатов и сведущих лиц. Когда бывает не принято то или иное его предложение, выходит из себя и часто уходит с заседания. <…> На собрания не ходит и сведущих лиц, благодаря самолюбию, недолюбливает."

В газете "Новое время" от 7 декабря (24 ноября) 1911 года было напечатано следующее:

"Гегечкори, который не желает покинуть трибуны, несмотря на неоднократные просьбы М. Я. Капустина, даёт объяснение на тему: "Моё право говорить, никем оспариваемо быть не может, и я отсюда уходить не желаю".

В зале всё время стоит сильнейший шум. Шульгин 2-й громко кричит: "Кавказское нахальство", Чхеидзе с места ему отвечает: "Мерзавец, негодяй, с..., наглый шпик".

Так что большое количество замечаний и предупреждений Гегчкори скорее должно свидетельствовать о неприятии социал-демократических идей думским большинством, нежели о вызывающем поведении Евгения Петровича.

Е. П. Гегечкори в 1910 году.

После Февральской революции Гегечкори стал одним из лидеров социал-демократов на Кавказе. Но его меньшевистская ориентация немало поспособствовала отделению Закавказья от России. А когда в Грузии была установлена Советская власть, Евгений Петрович вместе с другими руководителями Грузинской демократической республики эмигрировал во Францию, где и умер 5 июня 1954 года.

Войны не хотел никто?

Ситуацию, приведшую к началу Первой мировой войны, часто сопровождают цитатой из романа американской писательницы Барбары Такман "Августовские пушки": "Никто не хотел войны. Война была неизбежна".

Но в реальности всё было не так. Масса противоречий между ведущими державами, накопившаяся к 1914 году, оказалась близка к критической, что не могло не отозваться в народном самосознании. Подъём буржуазного национализма в Европе сопровождался ростом ксенофобии, которую умело разжигали власть имущие. В той же Великобритании Уильям Ле Кукс написал в 1906 году роман "Вторжение 1910 года", который изрядно подстегнул германофобию среди англичан. А свидетелем антирусских настроений в Германии стал Алексей Алексеевич Брусилов, отдыхавший летом 1914 года в Бад-Киссингене (Бавария). Вот фрагмент из мемуаров этого выдающегося военачальника.

Алексей Алексеевич Брусилов с женой, Надеждой Владимировной.

"Перед самым отъездом мы как-то собрались присутствовать на большом празднике в парке, о котором извещали публику громадные афиши уже несколько дней подряд. Праздник этот живо характеризует настроение немецкого общества того времени, а главное — поразительное умение правительства даже в мелочах ставить во главе всякого дела таких организаторов, которые учитывали необходимость подготавливать общественное мнение к дальнейшим событиям, которые вскоре нам пришлось пережить.

Ничего подобного в России не было, и наш народ жил в полном неведении того, какая грозовая туча на него надвигается и кто его ближайший лютый враг.

В тот памятный вечер весь парк и окрестные горы были великолепно убраны флагами, гирляндами, транспарантами. Музыка гремела со всех сторон. Центральная же площадь, окруженная цветниками, была застроена прекрасными декорациями, изображавшими московский Кремль, церкви, стены и башни его. На первом плане возвышался Василий Блаженный. Нас это очень удивило и заинтересовало. Но когда начался грандиозный фейерверк с пальбой и ракетами под звуки нескольких оркестров, игравших "Боже, царя храни" и "Коль славен", мы окончательно поразились. Вскоре масса искр и огней с треском, напоминавшим пушечную пальбу, посыпаясь со всех сторон на центральную площадь парка, подожгла все постройки и сооружения Кремля. Перед нами было зрелище настоящего громадного пожара. Дым, чад, грохот и шум рушившихся стен. Колокольни и кресты церквей накренялись и валились наземь. Всё горело под торжественные звуки увертюры Чайковского "1812-й год". Мы были поражены и молчали в недоумении. Но немецкая толпа аплодировала, кричала, вопила от восторга, и неистовству её не было предела, когда музыка сразу при падении последней стены над пеплом наших дворцов и церквей, под грохот фейерверка, загремела немецкий национальный гимн.

"Так вот в чём дело! Вот чего им хочется!" — воскликнула моя жена. Впечатление было сильное.

"Но чья возьмёт?" — подумалось мне."

Отто фон Бисмарк говорил, что "превентивная война против России — самоубийство из-за страха смерти". Но об этом в Германии к 1914 году уже успели забыть...

Дискуссия, которая происходила более века назад

31 июля 1914 года в Российской империи была объявлена всеобщая мобилизация. Мероприятия по призыву первой волны запасников в армию продлились 45 дней. Под ружьё было поставлено 3 388 000 военнослужащих и более 570 000 ратников ополчения. Общее население империи на тот момент, скорее всего, превышало 170 миллионов человек.

В то же самое время в крупных городах и, особенно, в обеих столицах, продолжалась обычная мирная жизнь. Большая часть художественной интеллигенции поддерживала начавшуюся войну и участвовала во всевозможных благотворительных мероприятиях. Некоторые из этих людей даже начинали критиковать тех, кто не собирался менять привычный распорядок своей жизни, и рассуждать о недопустимости массовых развлечений и увеселений в военное время. В обществе завязалась дискуссия на данную тему. И в октябре 1914 года известный поэт, бывший эгофутурист Игорь Северянин написал стихотворение "Ещё не значит...".

Еще не значитъ быть измѣнникомъ — Быть радостнымъ и молодымъ, Не причиняя боли плѣнникамъ И не спѣша въ шрапнельный дымъ…

Ходить въ театръ, въ кинематографы, Писать стихи, купить трюмо, И много нѣжнаго и добраго Вложить къ любимому въ письмо…

Пройтиться по Морской съ шатенками, Свивать вѣнки изъ кризантэмъ, По-прежнему пить сливки съ пѣнками И кушать за дессертомъ крэмъ —

Еще не значитъ… Прочь уныніе И ядовитая хандра! Война — войной. Но очи синія, Синѣйте завтра, какъ вчера!

Война — войной. А розы — розами. Стихи — стихами. Снами — сны. Мы живы смѣхомъ! живы грезами! А если живы — мы сильны!

Въ желаньи жить — сердца́ упрочены… Живи, надѣйся и молчи… Когда жъ настанетъ наша очередь, Цвѣты мы смѣнимъ на мечи!

Игорь Северянин в конце 1900-х — начале 1910-х годов.

Эти строчки звучат очень злободневно осенью 2022 года, не правда ли? Заставляют вспомнить некоторые дискуссии в нашем обществе.

Северянин читал это стихотворение на поэтических вечерах. Один их таких вечеров прошёл 21 декабря 1914 года в Большой аудитории Политехнического музея. На мероприятии присутствовал Владимир Маяковский, который через два дня написал статью "Поэзовечер Игоря Северянина" для газеты "Новь". А в феврале 1915 года Владимир Маяковский сочинил стихотворение "Вам!", которое является своеобразным ответом Северянину.

Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и теплый клозет! Как вам не стыдно о представленных к Георгию вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие, думающие нажраться лучше как, — может быть, сейчас бомбой ноги выдрало у Петрова поручика?..

Если б он, приведенный на убой, вдруг увидел, израненный, как вы измазанной в котлете губой похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду?! Я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду!

Владимир Маяковский в 1915 году.

Это стихотворение было прочитано 11 февраля 1915 года в артистическом подвале "Бродячая собака".

Интересно отметить, что сам Маяковский пытался записаться добровольцем в армию в августе 1914 года, но ему не разрешили из-за политической неблагонадёжности. Понадобилась протекция Горького, чтобы в сентябре 1915 года Маяковского взяли на военную службу ополченцем второго разряда. Поэта определили в 1-ю запасную автомобильную роту Военно-автомобильной школы. В письме родным, написанном Маяковским в середине сентября 1915 года, есть такой фрагмент:

"Только сейчас окончились мои мытарства по призыву, спешу вам написать и успокоить. Я призван и взят в Петроградскую автомобильную школу, где меня определили в чертёжную, как умелого и опытного чертёжника. Беспокоиться обо мне совершенно не следует. После работы в школе я могу вести все те занятия, какие вёл и раньше. Адрес мой остаётся прежний."

Маяковский числился рядовым нестроевой команды, в середине 1916 года упоминался среди нижних чинов нестроевой команды, а в начале 1917 года он именовался прикомандированным к Технической части управления Военно-автомобильной школы.

Можно было бы предположить, что страстный обличитель буржуазного общества явно не торопился в "мясорубку" Первой мировой войны. Но всё дело в том, что Маяковский был ограниченно годен к военной службе. Его случай отнесли к статье 54 расписания болезней ("отсутствие не менее 10 зубов в одной челюсти, а равно не менее 14 зубов на обеих челюстях при упадке питания"). Так что уже 26 июля 1917 года поэту-футуристу предоставили трёхмесячный отпуск по состоянию здоровья, а 30 октября и вовсе комиссовали. Можно сказать, что не смотря на весь пафос стихотворения "Вам", Маяковский лишь вычитывал о войне из столбцов газет.

Как российское военное командование приближало Февральскую революцию

Телесные наказания для нижних чинов российский армии и императорского флота отменили 30 июня 1904 года. Это было подтверждено Высочайшим Манифестом от 11 августа 1904 года, в котором Николай II в честь крещения цесаревича Алексея распорядился прекратить подобную практику как для сельского населения и инородцев, так и для сухопутных и морских войск.

"Нынѣ, въ довершеніе намѣреній Незабвенныхъ Дѣда и Родителя Нашихъ, Мы признаемъ за благо повелѣть отмѣнить и для сельскихъ обывателей и инородцевъ примѣняемыя къ нимъ по закону волостными судами и инородческими управленіями тѣлесныя наказанія. Да послужитъ сіе къ вящшему укрѣпленію въ средѣ народной добрыхъ нравовъ и уваженія къ законнымъ правамъ каждаго.

Принявъ такое рѣшеніе, Мы равномѣрно считаемъ необходимымъ прекратить впредь наложеніе тѣлеснаго наказанія въ сухопутныхъ и морскихъ войскахъ. Увѣренные, что такая отмѣна послужитъ къ поддержанію въ нихъ чувства воинской чести, Мы утвердили обнародуемыя нынѣ особыя по этому предмету постановленія."

Однако в 1915 году, в ходе Первой мировой войны, телесные наказания восстановили в армии как вид дисциплинарного воздействия. Это явилось следствием Горлицкого прорыва немецкой и австрийской армий и Великого отступления российской армии летом и осенью 1915 года. Насчёт того, кто именно инициировал данное решение, я не смог найти однозначной информации. Пишут, что в 1915 году выходило распоряжение Верховного главнокомандующего по поводу введения в частях Действующей армии телесных наказаний за нарушение дисциплины.

Подготовка солдата к наказанию розгами в одном из тыловых армейских подразделений. 1916 год.

Антон Иванович Деникин в книге "Очерки русской смуты" тоже пишет про "введенное с 1915 года официально дисциплинарное наказание розгами". Однако же другой бывший царский генерал Николай Николаевич Головин в книге "Россия в Первой мировой войне" предпочёл обвинить в восстановлении телесных наказаний в армии Алексея Алексеевича Брусилова:

"Этот генерал, поражавший своим циничным отношением к офицерской и солдатской крови, задумал решить вопрос чрезвычайно просто: он приказал пороть 50 ударами розог всех чинов маршевых рот, которые прибудут в части с недостачей в выданном им вещевом довольствии. В этом приказе генерал Брусилов утверждал, что он применял эту меру во время командования им VIII армией и будто бы она привела к отличным результатам. Это утверждение навряд ли соответствует действительности: тыл VIII армии во время командования этой армией генералом Брусиловым считался на Юго-Западном фронте самым беспорядочным".

Понятное дело, что в мемуарах Брусилова об этом не говорится. Но в ходе Великого отступления 5 июля 1915 года Брусилов издал приказ, в котором имелись следующие положения:

"Для малодушных, сдающихся в плен или оставляющих строй не должно быть пощады. По сдающимся должен быть направлен и ружейный, и пулеметный, и орудийный огонь, хотя бы даже с прекращением огня по неприятелю, на отходящих или бегущих действовать таким же способом, а при нужде не останавливаться также перед поголовным расстрелом".

"сзади надо иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться противнику. Все, кто видит, что целая часть (рота или больше) сдается, должны открывать огонь по сдающимся и совершенно уничтожать их".

К началу 1916 года некий порядок в русской армии навели. Но после восстановления телесных наказаний в армии резко увеличилась ненависть солдат к своим офицерам. В солдатских письмах этого периода очень часто сообщается о том, что в ответ на побои "...начальству тоже дают, бьют ротных и полковников и сами в плен убегают".

Тот же Деникин писал:

"Отношения между офицерами и солдатами старой армии не везде были построены на здоровых началах. Нельзя отрицать известного отчуждения между ними, вызванного недостаточно внимательным отношением офицерства к духовным запросам солдатской жизни. Но, по мере постепенного падения кастовых и сословных перегородок, эти отношения заметно улучшались. Война сблизила офицера и солдата еще более, установив во многих, по преимуществу армейских частях, подлинное боевое братство. Здесь необходимо, однако, оговориться: на внешних отношениях лежала печать всеобщей русской некультурности, составлявшей свойство далеко не одних лишь народных масс, а и русской интеллигенции. Оттого, наряду с сердечным попечением, трогательной заботливостью о нуждах солдата, простотой и доступностью офицера, по целым месяцам лежавшего вместе с солдатом в мокрых, грязных окопах, евшего с ним из одного котла, и тихо, без жалоб ложившегося с ним в одну братскую могилу... наряду с этим были нередко грубость, ругня, иногда самодурство и заушения.

Несомненно, такого же рода взаимоотношения существовали и в самой солдатской среде, с тою лишь разницей, что свой брат взводный или фельдфебель бывал и грубее и жестче. Вся эта неприглядная сторона отношений, в связи с нудностью и бестолковостью казарменного режима и мелкими ограничениями внутренним уставом солдатского быта, — давала всегда обильную пищу для подпольных прокламаций, изображавших солдата "жертвой произвола золотопогонников".

Так что к моменту начала Февральской революции обстановка в армии накалилась до такой степени, что некоторых, самых ненавистных офицеров, солдаты просто убивали в феврале-марте 1917 года без какого-либо суда. Вот и получается, что вернув в армии телесные наказания, российское военное командование приблизило Февральскую революцию.

Волчье перемирие

29 июля 1917 года в газете The New York Times была напечатана заметка под названием "Русские волки". В этой заметке говорилось, что в ходе зимней кампании 1916/1917 годов в районе линии Ковно — Вильно — Минск в таком количестве расплодились волки, что стали серьёзной опасностью как для русских, так и для немецких солдат. Эти голодные звери нападали на разведчиков, а также отваживались атаковать даже бойцов в окопах. Яд, ружейный огонь, ручные гранаты и даже пулемёты не могли разогнать хищников. Эти волки, достигавшие невероятных размеров, были слишком голодными, чтобы обращать внимание на опасность. Вместо убитых русскими и немецкими солдатами появлялись полчища новых голодных волчищ.

Район, о котором шла речь в заметке, обведён жёлтым.

Согласно этой заметке, командиры противоборствующих сторон были вынуждены вступить в переговоры и договориться о временном перемирии, чтобы справиться с кровожадными зверями. Русские и немцы якобы объединили свои силы для охоты на волков. Хищников планомерно уничтожали. В результате невероятной бойни несколько сотен оголодавших зверей были убиты, а те, кто остались живы, — разбежались по округе и больше атаковать солдат не осмеливались. После этого "волчье перемирие" якобы закончилось, и русские и немцы вернулись к ведению обычных боевых действий.

Но почему же о событиях, которые произошли полгода назад, вдруг стала рассказывать в июле одна из крупнейших и влиятельнейших газет США? Ведь к тому моменту эта новость уже явно потеряла актуальность.

Публикация в газете The New York Times была не первой, упоминавшей нападения волков на солдат. Ещё в ноябре 1914 года 43-й номер популярного итальянского еженедельника "La Domenica del Corriere" украсила иллюстрация Акилле Бельтраме, на которой изображалось, как после контрнаступления русских в районе Августова волки набрасывались после боя на раненых и на трупы погибших солдат. От Августова до Каунаса всего лишь 120 км.

В газете The Bridgeport evening farmer за 15 февраля 1917 года была заметка "Русские и немцы объединяются в охоте на волков".

В этой заметке, якобы переданной из Петрограда, говорилось о новости с польского фронта, согласно которой группы русских и немецких разведчиков случайно столкнулись друг с другом и начали перестрелку, но вдруг на поле боя появилась большая стая волков и напала на раненых. Боевые действия пришлось приостановить. Временно объединившись, солдаты расстреляли полсотни хищников, и лишь после этого разошлись в разные стороны, вернувшись в свои окопы

Далее говорилось, что на некоторых участках этого фронта зимой волки были особенно дерзкими и агрессивными, представляя реальную опасность для обеих противоборствующих армий. Так что приходилось периодически отправлять партии охотников. А пока те делали своё дело, остальные солдаты по умолчанию соблюдали нечто вроде перемирия.

22 февраля 1917 года эту заметку слово в слово перепечатала газета Hopkinsville Kentuckian, поставив под новостью из Петрограда дату 17 февраля.

16 марта 1917 года эту же заметку перепечатала газета Daily Empire, издававшаяся на Аляске. У них новость из Петрограда была датирована 16 марта и сопровождалась более заметным заголовком.

Можно предположить, что американские газеты продолжали перепечатывать друг у друга это сообщение до тех пор, пока оно не попало на глаза сотрудникам The New York Times. Известно, что ещё публикации на "волчью" тему были в El Paso Herald и в The Oklahoma City Times.

В России с февраля месяца происходили важнейшие события, так что российская тема сначала хорошо продавалась газетами США. К апрелю эта тема практически выдохлась, к тому же в апреле США сами вступили в мировую войну. Но в июне российские войска предприняли неудачное наступление на фронте, что привело к правительственному кризису и новым событим в Петрограде, которые можно было бы расценить, как очередной виток русской революции. Но ведь не писать же об этом! Любые беспорядки в союзной стране теоретически могли побудить собственное американское население задуматься о бессмысленности мировой войны и о своём тяжёлом положении. Вероятно, редакция The New York Times разбавляла реальные сообщения из Петрограда какими-нибудь байками, вызваемыми за последние новости из этой ужасной России. Не какая-то заумная политика, а что-то более яркое, зримое и понятное читателям, призванное предположить, что у этих русских — всё не как у людей, и что жители нормальных законопослушных стран не имеют ничего общего с этими дикарями.

Помните, у П. Г. Вудхауса был пассаж: "С тихим вздохом, который мог бы вырваться у любящего отца в русских степях, когда ради своего спасения он вынужден выбрасывать родных детей через задок саней мчащейся за ними волчьей стае, он вынул трубку изо рта..." Жуткие морозы и страшные волки — вот то, что должно было иллюстрировать далёкую и страшную Россию, совсем не такую, как сытая и благополучная Америка.

13 февраля 2019 года вышла компьютерная игра Tannenberg, шутер от первого лица, основанный на реалиях Восточно-Прусской операции 1914 года. Подозреваю, что создатели этой игры изучали любую информацию о Первой мировой войне, которая могла бы добавить чего-нибудь шокирующего, и заметили заметку из The New York Times от 29 июля 1917 года или упоминания о неё в других источниках. И в апреле 2019 года в режиме "Манёвр" появилось особое игровое событие, "'Wolf Truce". В рамках этого события на игроков периодически нападают волчьи стаи, и чтобы справиться с хищниками, играки могут либо заключить "волчье перемирие", чтобы совместно справиться с этой угрозой, либо попытаться использовать нападение волков на врага в собственных целях.

После этого о "волчьем перемирии" сообщили многие популярные издания. Другое дело, что согласно публикации от 13 августа 2019 года в издании Russia Beyond, ссылающейся на слова Сергея Павловича Матвейчука, биолога, охотоведа и историка российского охотоведения, ни в одном русскоязычном источнике не упоминается о подобных инцидентах с волками в феврале 1917 года. На немецком языке мне удалось разыскать только рассказы о том, как в начале 1915 года волки пожирали убитых немцев и австрийев в Карпатах. Так что с большой вероятностью новость о "волчьем перемирии" была выдумана американскими журналистами. Впрочем, видя то, что они всегда писали и продолжают писать о нашей стране, удивляться не приходится...

Шуховская башня: немного истории

Однажды мы добрались до Шуховской башни. Из Донского монастыря она выглядела почти как обычно:

Но что-то искажало её привычный силуэт. Я сразу и не догадался, что не так с башней. И лишь приблизившись к этому сооружению вплотную, понял, что всё дело в ...

Владимир Григорьевич Шухов изобрёл перекрытия в виде сетчатых оболочек ещё в конце XIX века. На эти свои изобретения он заявил три патента в 1895 — 1896 годах. С 1896 по 1930 год по проектам Шухова было построено свыше 200 стальных сетчатых гиперболоидных башен, а также стеклянные крыши над Музеем изящных искуств (ныне ГМИИ имени Пушкина или Пушкинский музей), Брянским вокзалом (ныне Киевский вокзал) и другими зданиями.

Стеклянная крыша над Музеем изящных искусств — детище инженера Шухова.

Дебаркадер Брянского (Киевского вокзала) тоже был рассчитан и построен Шуховым.

Но самым известным творением Владимира Григорьевича стала башня на Шаболовке, которую использовали Московская радиотелеграфная станция, Вторая радиостанция Коминтерна, а потом и Шаболовский телецентр.

Когда произошла Великая Октябрьская социалистическая революция, Шухову было уже 64 года. Бежать из страны, как некоторые представители технической интеллигенции, он не пожелал. И хотя его сыновья участвовали в Гражданской войне на стороне белых (Сергей Владимирович Шухов служил в армии Колчака, а Фавий Владимирович — в армии Деникина), а семью Шуховых в сентябре 1918 года выселили из особняка на Смоленском бульваре, Владимир Григорьевич согласился сотрудничать с советской властью.

22 августа 1919 года Шухов подписал контракт с Государственными объединенными радиотелеграфными заводами на строительство башни для мощной радиостанции. Его проект, победивший на конкурсе, предусматривал сооружение башни высотой 350 метров, составленной из девяти состыкованных секций. Но Совет Рабочей и Крестьянской Обороны в условиях гражданской войны и тотальной нехватки ресурсов смог выделить гораздо меньшее количество металла из резервов Народного комиссариата по военным делам РСФСР.

Пришлось Шухову переделывать проект. 26 сентября он отослал заказчикам документацию на целое семейство башен разной высоты: 175, 200, 225, 250, 275, 300, 325, 350 метров. Металла нашлось лишь 240 тонн. Исходя из этого количества, Владимир Григорьевич рассчитал, что материалов хватит на башню высотой 160 метров, составленную из шести секций.

Котлован начали рыть ещё летом 1919 года. К сооружению фундамента приступили 4 октября. Но с получением металла из резервов наркомата по военным делам вышла большая задержка. Так что монтаж секций на готовом фундаменте диаметром 40 метров и глубиной 3 метра стартовал только 14 марта 1920 года. Каждая секция, имевшая форму гиперболоида вращения, собиралась из стальных балок при помощи заклёпок.

После того, как первую секцию соединили с фундаментом анкерными болтами, внутри неё начали собирать вторую. А когда вторая была готова — её подняли и состыковали с первой. Для этого использовались лебёдки.

Такой метод строительства оказался очень экономичным (не были нужны строительные леса), но требовал предельной точности и осторожности. 6 октября 1920 года Владимир Григорьевич Шухов написал в своём дневнике, что из-за ошибки в расчётах не получилось провести очередную секцию через горловину нижестоящей. Переделки потребовали дополнительного времени.

29 июня 1921 года при подъёме четвёртой секции третья сломалась. Четвёртая упала и повредила вторую и первую. К тому же оказались повреждены пятая и шестая секции башни, которые собирались на земле. Вины Шухова в этом не было — просто оборвался трос.

Тем не менее, Владимира Григорьевича арестовали, а специальная комиссия проверила конструкторскую документацию. Никаких ошибок Шухова комиссия не обнаружила. То, что собранные секции сломались, члены комиссии объяснили "усталостью металла". Однако же, Владимира Григорьевича приговорили к расстрелу за саботаж. Но приговорили условно, так как в огромной Москве не нашлось другого человека, который смог бы завершить строительство башни.

Если бы при дальнейшем строительстве произошло ещё одно ЧП или башня не была бы сдана в эксплуатацию к установленному сроку, то Шухова бы расстреляли и на самом деле.

Когда в 1937 году специалисты обследовали состояние башни на Шаболовке, они установили, что металл, из которого она построена, был не самого лучшего качества: в нём обнаружилось много вредных примесей, ухудшающих прочностные характеристики. Так что серьёзные поломки при аварии были вызваны именно этим обстоятельством.

Шухов внёс некоторые коррективы в проект, и работы продолжили. Заказчик не смог обеспечить ритмичной выплаты жалованья рабочим и нормального питания, соответствующего их тяжёлому труду. Так что Шухову ещё пришлось тратить время и силы на уговоры бастующих труженников и на посещение разных начальственных кабинетов, чтобы кто-нибудь важный помог получить задержанные деньги.

Шестую секцию поднимали в феврале 1922 года, а закрепили 14 числа. 28 февраля 1922 года на башню поставили радиомачту, а 19 марта — радиопередатчик.

Работа Шухова закончилась. Все обвинения с него сняли, а советская власть продолжила использовать его инженерный талант. Владимир Григорьевич занимал важнейшие посты, на которых приносил молодой республике Советов огромную пользу. До самой смерти от несчастного случая в 1939 году Шухов был техническим консультантом разных промышленных предприятий.

А самым главным памятником Владимиру Григорьевичу стали его постройки и сооружения. Понятно, что в Москве это, в первую очередь, башня на Шаболовке, которую мы чаще всего зовём Шуховской башней.

За всё время существования Шуховская башня ни разу не подвергалась полноценной реставрации. Металл постоянно ржавел — его время от времени чистили от ржавчины и покрывали аникоррезийкой. В 1971 году фундамент башни укрепили и забетонировали опорные узлы. Это лишь усугубило ситуацию: чистить металл, покрытый бетоном, уже было невозможно, из-за чего он ржавел и ржавел, а башня потеряла подвижность, которая изначально была заложена в её конструкцию Шуховым.

В XXI веке состояние башни приблизилось к критическому. В 2011 году на её ремонт выделили 135 миллионов рублей, но этих денег оказалось недостаточно для того, чтобы начать хоть какие-либо работы. А в марте 2014 года Министерство связи и массовых коммуникаций предложило демонтировать Шуховскую башню, а потом собрать её в каком-нибудь другом месте. Свои услуги по демонтажу Минсвязи оценило в 97.2 миллиона рублей. Но вся хитрость заключалось в том, что потом разобранной башней должно было заниматься Министерство культуры РФ: искать деньги, выбирать место, подбирать подрядчика и т. п. То есть по сути чиновники Минсвязи замыслили уничтожить этот уникальный объект, проигнорировав охранное свидетельство, выписанное ещё в 2002 году.

Понятно, что поднялась волна возмущения в прессе. Группа из 38 экспертов подписала открытое письмо самому Путину. В защиту башни высказались всемирно известные архитекторы Рем Колхас, Кэнго Кума, Тадао Андо, Том Мейн. На mos.ru даже провели электронное голосование, в ходе которого 90% опрошенных высказалось за сохранение Шуховской башни в нынешнем виде.

Минсвязи пришлось переобуться в полёте и присоединиться к заявлению Министерства культуры и Московского правительства от 3 июля 2014 года, в котором говорилось о том, что башню не будут разбирать. А за то, что это ведомство спровоцировало сканадал, его обязали провести комплекс противоаварийных мероприятий за свой счёт.

Чтобы сооружение не рассыпалось, с его верхушки осенью 2015 года убрали антенную секцию. А в марте 2016 года смонтировали мощную поддерживающую конструкцию, которая доходит до верха четвёртой секции башни и принимает на себя часть нагрузки от веса сооружения.

Именно эта поддерживающая конструкция искажает привычный облик башни. Её покрасили светлой краской, чтобы она не так бросалась в глаза, но всё равно она заметна.

Вблизи это выглядит так:

Видно, что шесть толстенных стальных "ног" помогут Шуховской башне выстоять ещё какое-то время. Но за шесть лет, прошедших после установки этих дополнительных опорных элементов, реставрацию башни так и не начали. Остаётся надеяться, что когда-нибудь этим займутся, и творение Владимира Григорьевича Шухова вернёт свой первозданный облик.

Челюскинцы: два маленьких эпизода большой героической эпопеи

Все, кто хоть немного интересовались историей нашей страны в XX веке, знают о челюскинской эпопее. Благодаря силе воли, в первую очередь, руководителей экспедиции, а также мужеству и стойкости её участников, удалось спасти весь экипаж парохода и почти всех пассажиров, кроме одного человека, завхоза Бориса Григорьевича Могилевича, который погиб при затоплении судна, будучи придавленным сместившимся палубным грузом.

Но сможете ли вы сказать, зачем "Челюскин" отправлялся в тот роковой рейс?

Самый эрудированные, конечно же вспомнят, что Отто Юльевич Шмидт, начальник Главного управления Северного морского пути, хотел доказать, что возможна и экономически целесообразна доставка грузов по трассе Северного морского пути за одну летнюю навигацию. Это было нужно не из каких-то абстрактных научных соображений, а ради вполне конкретных целей: Советскому Союзу жизненно важно было осваивать свои северные территории. Если не сделать это самим, то через короткое время это сделали бы другие страны. Так что всё упиралось, по большому счёту, в вопросы безопасности государтсва.

В 1932 году Шмидт уже прошёл по Северному морскому пути за одну летнюю навигацию на ледокольном пароходе "Александр Сибиряков", а год спустя собирался повторить это достижение на новом пароходе, чей корпус усилили для плавания через полярные льды.

Отто Юльевич Шмидт.

Но помимо теоретических целей экспедиция имела и практические: нужно было доставить на остров Врангеля уголь для жителей посёлка Ушаковское, собрать там бревенчатые домики и наладить в них печное отопление. Остров Врангеля Советский Союз объявил своей территорией 20 августа 1924 года, поэтому важно было поддерживать там постоянное присутствие зимовщиков. А для разгрузки угля и для сборки домиков на борт "Челюскина" взяли большую группу завербованных работников, в основной массе своей — деревенских мужиков, отправившихся на заработки. В списке награждённых Орденом Красной Звезды 20 апреля 1934 года они упоминаются как печники (3 человека) и плотники (8 человек).

На каждого из них "задним числом", на следующий день после церемонии награждения в Кремле, заполнялись анкеты. И вот плотник Фёдор Яковлевич Скворцов, подавший в поезде по дороге в Москву заявление о приёме в партию, написал в графе анкеты "Место работы и должность" следующее:

"В экспедиции на "Челюскине" (для постройки дачи Врангеля)".

Трудно представить, чтобы двадцативосьмилетний ивановский крестьянин осмелился так шутить с официальными бумагами. Получается, что вольнонаёмные, завербованные в экспедицию, имели о её целях самые смутные представления. И даже лекции, которые читал им Отто Юльевич Шмидт во время долгой зимовки, не смогли как следует объяснить печникам и плотникам, зачем их взяли на борт "Челюскина".

Среди членов экспедиции был и Фёдор Павлович Решетников, которого все мы знаем, как автора картин "Прибыл на каникулы" и "Опять двойка". Его взяли на борт "Челюскина" художником, поскольку и Владимир Иванович Воронин, капитан парохода, и Отто Юльевич Шмидт знали его ещё по экспедиции на "Сибирякове". Туда Решетников попал по протекции Шмидта библиотекарем, хотя готов был работать даже младшим кочегаром. В ходе плаванья в высоких широтах ему приходилось постоянно приходилось участвовать во всех авралах, в ходе которых он проявил себя с самой лучшей стороны.

Фёдор Решетников на борту "Сибирякова" в 1932 году.

На "Челюскине" Решетников рисовал для судовой стенгазеты "СМП" — "Северный морской путь", редактором которой был Баевский Илья Леонидович — заместитель начальника экспедиции по науке, а также время от времени выпускал номера "Ледового крокодила" с карикатурами и дружескими шаржами.

После того, как "Челюскина" раздавили льды, редколегия "СМП" переименовала свою стенгазету в "Не сдадимся!". Все выпуски были иллюстрированы Решетниковым. Первые рисунки в переименованную стенгазету ему приходилось рисовать в нечеловеческих условиях: сидя на корточках, сгорбившись, или лёжа на животе в тесной палатке. И лишь позже, когда из брёвен, предназначенных для домиков на острове Врангеля, уже был построен просторный барак, это можно было делать без такого экстрима.

Первый номер стенгазеты "Не сдадимся!". На форуме http://polarpost.ru/forum/viewtopic.php?f=52&t=2509&hilit=%D0%BB%D0%B5%D0%B4%D0%BE%D0%BA%D0%BE%D0%BB&start=26 можно найти эту стенгазету в лучшем разрешении.Фёдор Решетников и Отто Юльевич Шмидт в 1936 году.Фёдор Павлович Решетников. Гибель "Челюскина". 1973 год.

ЕАО в Крыму!

Сам я родом из Хабаровска, так что ЕАО для меня — привычная аббревиатура. Не так давно я с удивлением узнал, что, оказывается, Еврейскую автономную область первоначально собирались создать в Крыму. Век назад этот вопрос обсуждало большевистское руководство, а его представители даже отправлялись в США, чтобы проинформировать крупнейшую еврейскую благотворительную организацию "Джойнт" и попытаться получить у них финансирование данного проекта. Но давайте начнём по порядку.

В 1923 году Абрам Григорьевич Брагин, заведующий Всероссийской сельскохозяйственной выставки, предложил создать еврейские земледельческие колонии в Крыму. В декабре того же года Брагин совместно с заместителем наркома по делам национальностей Григорием Бройдо подали докладную записку в Политбюро ЦК ВКП(б), а там для рассмотрения этого вопроса была создана специальная комиссия под руководством зампреда СНК СССРАлександра Цюрупы. 8 февраля 1924 года эта комиссия приняла решение о создании Комитета по земельному устройству еврейских трудящихся (КомЗЕТа) во главе с Петром Гермогеновичем Смидовичем. В июле 1924 года для реализации проекта еврейского землеустройства в России "Джойнтом" была создана Американская еврейская агрономическая корпорация "Агро-Джойнт".

КомЗЕТ выделял землю для создания новых коллективных хозяйств. Из Америки туда завозилась сельскохозяйственная техника, посевное зерно, племенной скот. "Агро-Джойнт" командировал в хозяйства агрономов и других специалистов, которые опекали еврейских земледельцев и обучали их методам ведения сельского хозяйства.

Еврейские колонисты получают сельскохозяйственную технику.

Под еврейское переселение отвели 342 000 га, главным образом в Евпаторийском и Джанкойском районах. И хотя "крымский проект"начали сворачивать примерно с 1927 года, американцам об этом не сообщали. К 1932 — 1933 годам было создано 86 колхозов и коммун, в которых трудились примерно пять тысяч семей (20 — 22 тысячи человек). Утверждается, что "Джойнт" израсходовал на переселение евреев в Крым до 20 миллионов долларов. Если верить калькулятору инфляции, то в ценах 2020 года это бы составило 306 миллионов долларов. Из этих средств до 3 миллионов получил взаймы под 5% годовых на 17 лет СССР (предполагалось 9 миллионов, но из-за Великой депрессии сумму урезали втрое), а остальное "Джойнт" тратил непосредственно на еврейские коммуны через банк, финансировавший "Агро-Джойнт", минуя советский бюджет. На эти деньги покупали технику, инвентарь и продукты.

Мощение улицы в городке переселенцев в Крыму.

Активным сторонником данного проекта был Лев Троцкий, так что когда этого видного революционера в октябре 1926 года исключили из Политбюро ЦК ВКП(б), а 27 сентября 1927 года исключили из кандидатов в члены Исполкома Коминтерна, его поддержка "крымского проекта" стала для последнего своеобразной "чёрной меткой". К тому же привилегированное положение еврейских переселенцев в Крыму вызвало возмущение местного населения, преимущественно татар, которые даже устраивали еврейские погромы.

Вскоре на одном из заседаний Политбюро Сталин заявил, что ничего, кроме национальной междоусобицы, "крымский проект" стране не даёт. Колхозы, основанные там, оставили, а 13 октября 1930 года даже основали Фрайдорфский еврейский национальный район. Но новых земель в Крыму КомЗЕТу не выделяли. Многие колонисты, попробовав реальной сельской жизни, с её неустроенностью и большим количеством физического труда, уехали в близлежащие города.

Тракторная колонна выезжает на октябрьскую демонстрацию в поселке Фрайдорф. Евпаторийский район, Крым, 1926 год.

28 марта 1928 года Президиум ЦИК СССР принял постановление, которое закрепляло за потенциальными еврейскими переселенцами свободные земли в приамурской полосе Дальневосточного края вокруг станции Тихонькая. А 10 октября 1931 года рабочий посёлок Тихонькая-Станция был переименован в рабочий посёлок Биро-Биджан, который 7 мая 1934 года стал административным центром Автономной Еврейской национальной области. Пика своей численности еврейское население этой автономии достигло в 1948 году — 28 тысяч человек, после чего постоянно снижалось. Всё-таки климат Приамурья — не самый приятный для жизни. Это не Крым!

Дореволюционное здание вокзала, построенное в 1912 году. Снято уже после того, как станцио Тихонькая переименовали в Биробиджан, т. е. после 1933 года.