Как составляют планы

Глава 1

Весенняя Писуэрга ошеломила — до головокружения, до ощущения зыбкости почвы под ногами. Дон Матео даже спешился, чтобы ощутить эту зыбкость. Успокаивающе хлопнул заложившего уши Райо.

Матео стоял завороженный. Он знал Писуаэргу сонной, тихой, дарящей прохладу в летний зной. Он переплывал ее не раз — и в азарте наперегонки, и просто отдаваясь мягкому течению. И даже перебегал на спор ее же обмелевшую по камням, не замочив ног. Но нынче это была какая-то другая река.

Он видел, как вскрывался лед на ленивых каналах Низинных земель, наблюдал непреклонное, но все-таки вальяжное течение льда по Маасу и Шельде, досадуя на задержку с переправами. Он видел нагонную волну от взрывов плотин; волну мгновенно заливавшую пойменные луга, но в большинстве своем не несущую непосредственной угрозы, а бывшую лишь военной хитростью, ловушкой, данной самой природой. Это даже в чем-то напоминало игру — поймать вражеские пушки или обоз с порохом и ядрами в низине…

Но здесь… Маас и Шельда были враждебны — их нужно было покорять, подчинять себе, как все взбунтовавшиеся Низинные земли. А теперь домашняя ласковая Писуэрга вела себя как взбесившийся сорвавшийся в привязи бык.

Райо перебирал ногами, косил, всхрапывал недовольно, подчиняясь руке Пако, и Матео даже спиной чувствовал недовольство своего Золотца. Он подошел близко к обрыву, настолько близко, насколько можно было встать над ревущим потоком, не рискуя свалиться вниз. Обломки, стволы деревьев, меловая взвесь с грохотом проносились мимо, ныряли в воронки водоворотов, разбивались о камни и разбивали сами камни. Река ревела, грохотала будто залпы десятков орудий. Матео с ужасом и восхищением наблюдал за этим неудержимым напором, за страшным, ничем неостановимым движением вперед, когда перекрытая запрудой из стволов река ударила в противоположный берег, и часть этого берега с грохотом обвалилась вниз, в мутную, крутящуюся воду, вмиг исчезнув в безжалостной и великолепной в своей свирепости стихии.

Чуть поодаль, под деревьями, яростно захрапел привязанный к ольхе гнедой Пако. Почувствовав, как ходит ходуном почва, услышав взрывной грохот, он резко рванул привязь, осаживая назад и требуя свободы маневра, чтобы не оказаться погребенным под завалом.

Для Райо этот толчок земли также мгновенно отозвался памятью о взрывах мин при штурмах крепостных стен во Фландрии. Золотой андалузец также резко осадил назад на пару шагов, перенося вес на задние ноги, готовясь к уклонению от падающих обломков. Повод натянулось струной. Райо лишь издал короткий, глухой, требовательный храп, удерживая взгляд на опасном берегу. Пако навалился всем весом, молча удерживая повод и не позволяя коню уйти в разворот.

Ясность мысли вернулась к Матео. Он легким шагом отступил от зыбкого обрыва к Райо и Пако. Протянул ладонь к переносице, успокаивая своего тяжело дышащего, готового к бою Золотого.

И все-таки перед тем, как сесть в седло, он в последний раз оглянулся. Матео хотел бы еще остаться, побыть один на один с беснующейся стихией, позволить грохоту, ветру и водяной пыли стереть в памяти его же собственный приказ, запустивший такую прорывную волну событий, что сравнить ее теперь можно было лишь с яростью и буйством взбесившейся Писуэрги.

Но Райо... Райо заслужил отдых и не заслужил мыслей о штурмах, залпах и сражениях. Райо заслужил вольный шаг в этот теплый апрельский вечер... да и Пако тоже. Дон Матео привычно принял помощь Пако, дождался, пока тот займет место рядом с ним, и коротко приказал: «Домой!».

Они не проехали и четверти лье от реки, как Райо вновь успокоился и начал жадно вдыхать напоенный весенними ароматами воздух. Он ехал с Пако конь о конь, расспрашивая того о какой-то совершеннейшей ерунде, задавал вопросы и получал ответы…

И за этими вопросами и ответами он вдруг совершенно отчетливо понял, что и как ему надлежит делать. Бешеная Писуэрга подсказала ответ. А может быть, эти мысли уже давно томились в его голове, нарастая, как снежные шапки на горных пиках? Да, дело Бретея в Париже будет только началом. Мятеж в Нидерландах захлебнется под напором воли его семьи. Вот только бы его величество дал им это последний шанс….

Дон Родриго выслушал исчеркавшего карту Низинных земель крестника молча.

Король промолчит. Король не захочет еще одного поражения… Но и мешать первому министру передвигать фигуры он не станет. Лишь бы партия завершилась победой. А поражения для них будет означать… Дон Родриго мог не продолжать — судьба Альбы… того Альбы говорила громче любых слов.

Пусть еще дон Фадриго всё проверит. Пусть он составит план. Сам, один, без подсказок. И если планы дона Фадриго и дона Матео совпадут… Ну, что же — пусть тот, кто захочет встать на пути взбесившегося горного потока, пеняет на себя.

…Федерико ходил по комнате взад и вперед, больше всего напоминая запертого в клетку леопарда. Ну, того, которого Монтесума прислал в подарок.

Дон Матео стоял у конторки на месте секретаря, чем вызвал раздраженный возглас брата: «Сядь уже — видеть не могу, как ты так стоишь!»

Приказ короля для герцога Сересо-и-Лары не допускал двойного толкования — взять Гент силами той армии, что у него была, и на зиму остановиться в Генте.

Король говорил много. О доблести, чести и стойкости испанских терций. Но еще о большем король промолчал. И вот о чем король промолчал, им, братьям Толедо, и следовало сейчас догадаться, кидая кубики на доску в игре с госпожой Фортуной.

— Его величество ведь ничего не сказал насчет Релингена, так, Федерико?

Дон Матео не упустил ни слова, ни жеста, ни вздоха короля во время аудиенции. И хотя он и стоял, как и положено, опустившись на колено и склонив голову, все же старался ловить не слова, а жесты короля. И — вот ведь удивительно! — его величество вовсе не выглядел ни раздраженным, ни суровым, ни разозленным хотя слова его были жестки и категоричны. Казалось, хотел он что-то донести до молодых принцев, своих непутевых племянников, что-то, о чем те должны были догадаться сами, и что он не мог сказать открыто и прямо на глазах у всех.

— Принц Релинген, дон Фелиппе, волей его величества штатгальтер Брабанта, — продолжил дон Матео, опускаясь в кресло. За последние годы он привык мысли свои излагать стоя и теперь, сидя перед снующим туда-сюда братом, чувствовал себя неуютно.

— Жаль, Брюссель об этом не знает, — поморщился дон Фадриго, все же останавливая кружение и опускаясь рядом с Матео.

— Лео отдал Филиппу четыре полка, Федерико, я там был и видел это своими собственными глазами, и дон Фелиппе сказал, что станет набирать еще людей, — дон Матео с удовольствием бы сейчас карандаш погрыз, как в детстве, чтобы думалось легче, но вставать, идти к столу и потрошить карандашницу дона Фадриго было бы до ужаса глупо. — А вот как он распорядился войсками в последние пару лет, я сказать не могу, распустил или отдавал куда-то? Ты скажи.

Матео разве что плечами не пожал. Релинген не беден, но названный сын первого министра уверен был, что дон Фелиппе своих солдат продавал — да хоть и Варгасу в Кёльн! Вряд ли суверенный государь откажется от такой игрушки, как армия, и уничтожить Бретея он мечтал с юных лет…

Федерико подтвердил. Конечно, напрямую с доном Фелиппе они не общались, береглись, но Варгас как-то принцу написал, а там — письмо за письмом, полк за полком… Ничего, Варгас пёс верный, да умный и осмотрительный, такого на коротком поводке держать — только охоту портить!

Федерико уже с довольством вещал, будто лично на севере еретикам неприятности устраивал. Да и Матео подхватил:

— Я себя уже больше рейтаром чувствую, чем клириком. Хотя, кажется, придется мне примерить наряд святого отца. Впрочем, на месте решу, как скорее и безопаснее. Не тревожься, Пако возьму с собой, а монахи мои смолчат — им не впервой. И сам посуди, ну, что такого, ежели принц Релинген решит посетить Брабант по-соседски — оказать Брюсселю честь, поговорить о торговле? У него и металл, и уголь, почему бы не порадовать мастеров-оружейников? А тех, кто за нас в Брюсселе, считай, больше половины города — я сам видел. На руварда Бретея они за прошлое унижение очень злы…

Федерико кивнул. Война для Брюсселя если не катастрофа, то нечто очень близкое. Армия на их прекрасных лугах весь их текстильный промысел порушит. А металл и уголь из Релингена серьезный довод устроить молодому штатгальтеру торжественный въезд. По въездам они большие мастера, это у них уже не впервой: Альба, дядя Хуан, кузен Матвей, тварь Нассау, тварь Франциск, принц Фризии — быстрый взгляд на Матео — да, принц Фризии… Теперь вот дона Фелиппе черед придет. Да и королевские заказы лишними не будут. Это если не вспоминать о драгоценных кружевах и изящной мебели. Не захочет Брюссель воевать! Вот что угодно он готов поставить — не захочет. А при лояльном Брюсселе взять Гент, находящийся в двух дневных переходах, вопрос всего лишь времени. Да и под руку Филиппа Релингена, серьезного и рассудительного, они пойдут с удовольствием — лишь бы не «бешеный пес» Кюнеберг.

То, что «бешеного пса» венец наместника ждет — горожанам знать не обязательно. Да и не бешеный Лео вовсе. Вполне себе рассудительный. Лишних виселиц ставить не станет, а без костров и вовсе обойдется...

Матео все-таки приехал в монастырь — лишние глаза и уши в их деле ни к чему — и лишь мельком отметил про себя удивленный взгляд Лео. Тот во все глаза смотрел на строгого молодого человека в доминиканском облачении, перед которым в смиренных поклонах склонялись святые отцы, и Матео об заклад мог побиться, что тот сейчас мучительно размышляет о том, как столько лет мог принимать Матео за простого секретаря?!

Дон Матео вел себя в монастыре как обыкновенно привык, позволяя себе здесь побыть простым ученым, что переписывается с самим Монтано*. Он не был надменен или суров, напротив, с каждым ласков, даже с паломниками, и одеяние носил самое простое. Разве что сандалии не надел, оставшись в привычных туфлях.

Разобрал несколько сложных дел, вернее сказать, подтвердил выводы отца настоятеля, посоветовал, правда, обратиться еще и в Саламанку — состорожничал…

Через неделю и впрямь почувствовал себя почти святым отцом — да, ладно, это все облачение монашеское… Вон — даже Лео степенно двигаться стал. Хотя, возможно, это пока спина не зажила. Ну и бестолочь злопамятная! Из вредности решил во власянице походить — на целых два дня хватило. Знал дон Матео, как жесткие веревки плечи натирают, а ежели еще и ведра с водой на них носить или бревна таскать — вообще кошмар! Матео все-таки попробовал разок — все возражения тогда пресек, ну, надобно же испытать страдания, что грешники кающиеся претерпевают. Да, уж, больно…

Ладно Лео чуть в себя приходить стал. Ну, да, «Матео», и, да, тут лучше «дон Матео» говорить — в монастыре лишнего себе не позволишь. Но разве я уже не тот добрый товарищ, что легко шутил и смеялся и не отказывался от доброго куска ветчины и стаканчика вина, и прикрывал твою спину? Кстати, ты хоть понял, что не только в бою?

Что значит «вот как так»? Что значит, почему, почему представлялся секретарем, не открылся, отчего не доверились ему?

А потому, что дон Луис замолчать-то вовремя не может и отчеты дурные до сих пор пишет!

И, вообще, хватит о всякой ерунде переживать. План, он сейчас – самое главное, без дона Луиса планы не построишь. Должно все получиться, не может не получиться! А Лео — дон Луис — пусть вспоминает скорее, что он герцог Сересо-и-Лара, и его баннер украшает башня Кастилии, и это его мечта сейчас сбывается, да-да, именно сейчас в минуты его величайшего позора и унижения. Ну, вот такая усмешка Госпожи Фортуны…

Они вместе чертили схемы. Дон Фадриго доверился их нидерландскому опыту, и дон Матео в спорах вновь становился похожим на молодого советника, равного генералу Сересо-и-Лара — не выше и не ниже…

Лео сделался по обыкновению сосредоточен, когда речь зашла о планировании кампании, сражениях и Бретее. Чтобы не говорил его величество на людях, как бы не пришлось унизиться герцогу, все ведь ради одной цели — контроль над провинциями. Обман врага не грех, а военная хитрость, а врагов у Толедо хватает — и внешних, и внутренних. Ничего, радостные улыбки на покаянии дона Луиса дон Матео запомнит!

Церемониал покаяния перед королем отрепетировать до шага. Ничего, когда это будет видеться театральным представлением, переживется легче, а сейчас, главное, согласовать все действия.

Релинен, Кюнеберг, Рубе, Варгас и Гравелин. Времени слать курьеров не будет, так что закладываем время на непредвиденные задержки. Лео чертил схемы легко и почти бездумно, марши по Нидерландам были ему привычны. Для Филиппа расписал все до дня. Вот только кто армию Филиппа от границы до Брюсселя доведет?

Матео прищурился, усмехнулся:

— Проводником для Релингена стану я. Не бойся, никого не подставлю, уж скромного идальго мне представлять не впервой.

Рубе отдохнул от трудов ратных — с удовольствием ученика поддержит. Еще инструкции для Диего. Случись что с доном Луисом в пути — командование ему принимать. О жизни и смерти, своей и чужой говорили молодые доны спокойно. Да, пусть все думают, будто дон Луис в опале и изгнании — спокойнее будет. Анхель письмо в Турне доставит — для секретаря преподобного Максимиллиана. Хвала Небесам, епископ жив, но уж больно стар, а секретарю приказ будет ясен. Впрочем, как и для Робера — в Турне не диким зверем себя вести, но рачительным хозяином.

Наконец, все было готово, приказы отосланы, дон Фадриго лично приехал сказать, что «пора».

Из монастыря они выехали, сопровождаемые благословением отца настоятеля, с огромными корзинами фруктов… Писуэрга встретила ленивым течением и ласковой прохладой. Дворец первого министра наполнился запахом сладкой выпечки.

А вот Анхелю пирогов с абрикосами вновь поесть не удалось…

Зато Бретей оказался жив и на свободе, так и правда намного лучше. Он наверняка сумеет оценить красоту и изящество его плана.

_____________________

* Бенито Ариас Монтано (1525/1527-1598), испанский гуманист, теолог, филолог, переводчик, королевский капеллан и библиотекарь. Научный редактор «Королевской Библии», иначе называемой антверпенской «Библией Полиглоттой» на пяти языках: иврите, арамейском, греческим, латинским и сирийским.