История одной битвы

Фермопилы, как это было (документальная проза)

В 480 году до нашей эры во время греко-персидской войны произошла знаменитая битва при Фермопилах, в которой отряд греческих гоплитов дал достойный отпор огромной армии персов. Этот небольшой эпизод большой войны положен в основу нескольких художественных фильмов, по которым многие люди судят о тех далёких событиях, искренне полагая, что всё было именно так, как показано на экране. Однако режиссеры часто в угоду жанру переделывают историю на свой манер, и правда остаётся за границами экранов…

Поводом к войне послужил налёт афинян и эретрийцев на Сарды. В 500 г. до н.э. против персидского владычества восстали ионийские города Малой Азии. Не в силах справиться с персами в одиночку, ионийцы обратились за помощью к своему союзнику – Афинам, и те, снарядив экспедиционный корпус, захватили и сожгли персидскую столицу. Дарий поклялся отомстить грекам за это нападение, и в 494 г., после подавления восстания ионийцев, начал готовиться к войне. Сначала он направил в Грецию послов с требованиями воды и земли, что в понимании персидской дипломатии означало полное подчинение. Требования были отклонены всеми греческими городами за исключением жителей острова Эгины, расположенного в десяти километрах от побережья Аттики. Причины поступка эгинцев очевидны: их экономика строилась на торговле с восточными городами, и отказ от неё мог привести к печальным последствиям. Однако Эгина контролировала вход в афинские гавани, и её союз с Персией приводил к ещё более печальным последствиям, только уже для Афин. Узнав об измене эгинцев, афиняне немедленно обратились к спартанскому царю Клеомену за помощью, и тот встал на их сторону. В связи с этим между спартанскими царями Клеоменом и Демаратом возник конфликт. Демарат отказался поддержать Афины. Вполне возможно, его отказ был вызван какими-то связями с Персией, ибо после того, как Клеомен обвинил соправителя в незаконнорождённости и Демарат был низложен, тот бежал именно в Персию, где занял не последнее место в окружении сначала Дария, а потом и Ксеркса. Избавившись от Демарата, Клеомен смог надавить на эгинцев и заставил их заключить с Афинами и Спартой союз против персов. Угроза блокирования Афин персидским флотом была снята.

В 490 г. персы напали на Эретрию и разграбили её. Это был акт возмездия за нападение на Сарды десять лет назад. После этого персы высадились в Марафонской бухте, готовясь к нападению на Афины. Афиняне незамедлительно отправили гонца в Спарту с просьбой о помощи, но лакедемоняне не торопилась идти на выручку к своему союзнику. Они сослались на праздники, и афинянам пришлось рассчитывать только на собственные силы и на выступивших вместе с ними платейцев. К удивлению Спарты и всей остальной Греции, афиняне одержали блестящую победу, вынудив персов отступить.

Однако персы не отказались от своих завоевательских планов. Дарий распалился ещё больше, униженный марафонским поражением, и начал собирать новую армию. Осуществить задуманное ему помешала смерть, но его сын Ксеркс, вступивший на престол, поклялся продолжить дело отца. Геродот рассказывает о метаниях Ксеркса: то он хочет напасть на Грецию, то нет, то вновь собирается. Сама история, скорее всего, выдумана, но место колебаниям было. При дворе Ксеркса существовали две партии: одна за войну с Грецией, другая против, и в зависимости от того, какая партия имела на царя больше влияния, в ту сторону Ксеркс и склонялся. Геродот косвенно подтверждает эту версию, приводя, несомненно, выдуманные речи Мардония и Артабана, а так же зловещие сны самого царя. В какой-то момент сторонники войны одержали верх, и вопрос о нашествии был решён положительно.

В принципе, итог борьбы партий при Ксерксе был предопределён. Персидская держава находилась на пике своего могущества, мечты о мировом господстве ещё витали в коридорах царского дворца, и отказываться от этих мечтаний никто не собирался. Несколькими годами ранее персы захватили Фракию, и тем самым создали плацдарм для дальнейших завоеваний в Европе. Если бы Ксеркс отказался от нападения на Грецию, Персию мог ожидать дворцовый переворот, особенно учитывая то обстоятельство, что претендентов на должность царя было хоть отбавляй.

Приняв однажды решение, персидская машина завертела всеми колёсиками, и остановить её было уже невозможно. Со всех концов огромной империи начали стекаться войска и продовольствие; на островах Эгейского моря и в городах западного побережья Малой Азии полным ходом шло формирование флота; велись энергичные работы по прорытию Афонского перешейка и постройке моста через Геллеспонт. На приготовления ушло четыре года, а на пятый Ксеркс выступил в поход.

У греков было достаточно времени, чтобы подготовиться к войне и встретить персов, что называется, во всеоружии. Партия мира в Сардах, сдерживавшая завоевательную политику Персии, скорее всего, подпитывалась греческим золотом, но всё это золото было потрачено впустую. Греки не только не воспользовались предоставленной им отсрочкой, они даже не попытались сделать этого. Вместо того чтобы объединить силы и договориться между собой, они продолжали бесконечные споры о том, кто из них лучше. Примечателен тот факт, что даже во время совместных действий против персидской армии греки не прекращали своих споров о первенстве. В битве при Платее дошло до того, что тегейцы и афиняне едва не подрались из-за места в фаланге. И тем и другим хотелось занять второе по престижу место на левом фланге построения. Первое, на правом фланге, без всяких споров было отдано спартанцам. Вообще, вся эта война показывает полнейшую беспечность греков и их несостоятельность, как в стратегических, так и в тактических вопросах. Персы полностью превзошли противника в умении воевать, и остаётся только удивляться, как греки смогли победить.

Переправившись через Геллеспонт, персы отправили в Грецию послов с обычным уже для тех требованием воды и земли. Послы были отправлены во все греческие полисы за исключением Афин и Спарты, и в связи с этим Геродот приводит очень интересную историю, почему персы «обошли» вниманием два этих полиса. Дело в том, что когда ещё Дарий требовал от греков подчинения, афиняне побросали прибывших к ним послов в пропасть, а спартанцы – в колодец, посоветовав им набрать воды и земли там. По всем канонам дипломатии это было святотатством. Описывая этот случай, Геродот и не пытается оправдать своих соотечественников, и тут же говорит о несчастьях, обрушившихся на Спарту и Афины за столь дикий поступок.

Однако некоторые шаги по отражению нашествия греки всё же предприняли. В Коринфе собрались представители греческих городов и постановили прекратить все внутренние распри, направить посольства на Крит и в Сиракузы за помощью, а руководство армией и флотом в предстоящей войне отдать Спарте. На этом собрании фессалийцы пригрозили, что если армия немедленно не выступит на защиту Фессалии, то вся область признает над собой власть персов. Угроза была существенная, ибо Фессалия прикрывала Среднюю Грецию, и её потеря открывала персам прямую дорогу в Фокиду и Беотию.

В Фессалию были направлены десять тысяч гоплитов, которые вошли в Темпейскую долину и перекрыли Олимпийский проход.

Из Фракии в Фессалию можно было попасть двумя дорогами. Первая вела вдоль побережья Фракийского моря по восточной окраине Македонии до устья Пенея. Этот путь был наиболее удобным и коротким, и греки закрыли именного его. Вторая дорога шла через Верхнюю Македонию по земле перребов мимо города Гонн. Собственно, как таковой дороги здесь не было. Была тропа, по которой могла проехать одна повозка, и для огромной армии персов она явно не подходила. Однако именно этот путь был наиболее надёжным, и персы проложили дорогу, буквально прорубив её сквозь густые македонские леса. Греки, получив известие от македонцев, что персы движутся не там, где их ждут, быстро отступили, выдвинув в качестве оправдания неоспоримый аргумент: дескать, мы не можем воевать с персами так далеко от дома.

Фессалия была оставлена.

Ксеркс ещё не успел ступить на землю Греции, а многие области и города уже признали его власть. Геродот перечисляет тех, кто дал Ксерксу требуемые воду и землю: фессалийцы, долопы, эниены, перребы, локры, магнеты, малийцы, фтиотийские ахейцы и все беотийцы кроме феспийцев и платейцев. Список этот далеко не полный. Во всех городах, кроме Афин и Спарты, существовали проперсидски настроенные партии, состоявшие в основном из крупных землевладельцев и торговцев, которые от союза с Персией только выигрывали. Кроме того, за подчинение Персии откровенно выступило дельфийское жречество. Геродот пытается закамуфлировать этот факт, но получается у него плохо. Почти все предсказания Пифии отличаются той же проперсидской направленностью, а сам храм в Дельфах после его захвата не только не был разрушен, но и сохранил все свои сокровища. Остальные храмы, из тех земель, которые не подчинились, персы в буквальном смысле уничтожили.

Стремясь остановить поток «беженцев», совет в Коринфе принял решение направить в земли опунтских локров, в Фермопильский проход, новый отряд гоплитов, чтобы закрыть персам путь в Беотию. С моря этот отряд должен был прикрывать греческий флот, встав в узком проливе у Артемисия.

Горы в Локриде практически не проходимы. Как и в Фессалии, здесь существовало лишь два пути по которым можно было попасть в районы центральной Греции. Один, Фермопильский проход, тянулся вдоль побережья Малийского залива, между морем и Каллидромонским хребтом, и был настолько узок, что в некоторых местах там могла пройти лишь одна повозка. Хватило бы небольшого отряда, чтобы перекрыть его и не допустить персов в Среднюю Грецию. В 352 г. до н.э. Филипп Македонский пытался вторгнуться в Грецию, но греки направили в Фермопилы заградительный отряд, и царь Македонии отступил, даже не пробуя вступить в бой.

Второй путь находился к западу от Фермопил и шёл вдоль Асопского ущелья, мимо горной крепости Трахин, и выходил на открытые равнины Фокиды. Этот путь был намного короче, но более опасен и труднопроходим, так как представлял собой узкую горную тропу. К тому же, его охраняла практически неприступная крепость, полностью закрывающая персам эту дорогу. Ксеркс, скорее всего, даже не рассматривал этот путь в качестве возможного варианта проникновения в Грецию. А Геродот в этом месте своего повествования не говорит о нём ни слова.

На защиту Фермопильского ущелья должна была идти армия спартанцев. Однако в Спарте в это время намечались торжества в честь Аполлона Карнейского, и спартанцы, как и во время Марафонской битвы, отказались выступать до завершения праздников. Ссориться с богами было куда как страшнее, нежели потеря независимости, поэтому в поход отправился лишь небольшой отряд во главе с царём Спарты Леонидом. Отряд насчитывал три сотни гиппеев[1] и девятьсот легковооружённых илотов[2], слишком мало, чтобы противостоять огромной армии персов.

А армия персов в самом деле была огромна. Геродот приводит астрономические цифры в пять с лишним миллионов человек вместе с обозом, и самое интересное заключалось в том, что греки действительно верили в это. Однако в двадцатых годах прошлого века генерал Морис внимательно изучил поход Ксеркса, обратив особое внимание на снабжение персидской армии водой на всём пути её следования, и пришёл к выводу, что она не могла состоять более чем из 210 тысяч человек и 75 тысяч животных. Даже если предположить, что уровень рек тогда был выше, то и в этом случае армия не могла превышать цифры в 240-260 тысяч человек. Но, согласитесь, и этого вполне достаточно для маленькой Греции. Год спустя в битве при Платее со стороны греков приняло участие 37 тысяч гоплитов и 75 тысяч легковооружённых воинов. Разница чувствуется.

Тем не менее, Леонид всё же надеялся, что сможет продержаться в Фермопилах до подхода главных сил. Продвигаясь вперёд, он рассылал гонцов в греческие города и везде говорил, что ведёт лишь головной отряд, и что скоро прибудут остальные союзники. По пути следования к нему примкнуло ещё несколько отрядов воинов. Геродот приводит их численность. Большая часть была с Пелопоннеса: 500 тегейцев, 500 мантинейцев, 120 гоплитов из Орхомена в Аркадии, 1000 из остальной Аркадии, 400 из Коринфа, 200 из Флиунта и 80 из Микен. Кроме того, в Беотии к нему присоединились 700 феспийцев, 400 фиванцев, 1000 фокийцев и всё ополчение, какое могли выделить опунтские локры. Фиванцы были присоединены по настоянию Леонида, так как существовало подозрение, что Фивы тяготеют к Персии.

Таким образом, отряд Леонида состоял из пяти тысяч двухсот гоплитов и девятисот легковооружённых илотов. Ополчение опунтских локров вряд ли могло превышать две тысячи бойцов, которые так же имели лёгкое вооружение, иначе речь шла бы не об ополчении. Вместе с ними количество защитников Фермопильского прохода составило примерно семь-восемь тысяч человек.

Фермопильское ущелье представляло собой очень сильную позицию. В трёх точках горы практически вплотную подходят к морю. Первая точка, западный вход, находится в самом начале ущелья, и, по словам Геродота, ширина дороги позволяла двигаться по ней только одной повозке. Однако горы здесь ещё невысокие и легко проходимы. Дальше проход расширяется, и сужается вновь лишь за древним поселением Фермопилы, названного так из-за горячих источников, существующих и поныне. Фокийцы когда-то возвели в этом месте стену, чтобы остановить вторжение северо-западных племён. Ко времени описываемых событий стена обветшала и требовала ремонта. Ещё дальше находится третья точка, восточный вход, но горы тут так же легко проходимы. Здесь же находилось селение Альпены, располагавшееся на уступе, обращённом в сторону болот.

Прибыв в Фермопилы, греки заняли средний проход и принялись спешно восстанавливать стену. От местных жителей Леонид узнал, что неподалёку от Альпен проходит горная тропа, и дабы предотвратить нападение персов с тыла, Леонид направил на охрану тропы тысячу фокийцев. Геродот этому моменту уделяет очень мало внимания, но если Леонид вынужден был отправить на охрану тропы тысячу гоплитов, серьёзно ослабив свой отряд, значит, угроза обхода была весьма существенна.

Когда армия персов подошла к западному входу, Ксеркс отправил в стан греков лазутчика. Персы уже получили известия, что в Фермопильском проходе расположился греческий отряд, и Ксеркс рассчитывал, что при виде его армии греки отступят. И действительно, появление персов вызвало в греческом лагере ожесточённые споры. Пелопоннесцы предложили покинуть позиции и отступить к Коринфскому перешейку. Локры и фокийцы возмутились, и Леонид принял решение остаться, чтобы не вносить разлад в ряды союзников. У самих спартанцев мысли об отступлении даже не возникло. Всё их воспитание строилось на презрении к врагу и к смерти, и именно отсюда черпала силы их доходившая до абсурда небрежность. Персидскому лазутчику удалось настолько близко подобраться к грекам, что он смог заглянуть за стену. Стоявшие на страже спартанцы вместо того чтобы следить за окрестностями расчёсывали волосы. Эта новость так удивила Ксеркса, что он призвал к себе Демарата, сопровождавшего персов в качестве советника, и спросил, что это может означать. Демарат ответил, что таким образом спартанцы готовятся к смертному бою и что ни при каких обстоятельствах они не отступят. Ответ Демарата не удовлетворил Ксеркса. Он простоял на месте четыре дня, по-прежнему надеясь, что греки отступят, но греки не уходили.

На пятый день, видя, что противник не собирается оставлять своих позиций, Ксеркс приказал мидянам и киссиям атаковать греков и привести их к нему живыми. Ксеркс был раздражён поведением спартанцев, не желавших отступать при виде столь огромного воинства. Мидяне стремительно атаковали греческие позиции, однако все их атаки ни к чему не привели. На смену им выступили десять тысяч «бессмертных»[3] под предводительством персидского полководца Гидарна, но и они не смогли ничего сделать против греческой фаланги. Геродот в этом месте говорит, что «...Лакедемоняне же доблестно бились с врагом и показали свою опытность в военном деле перед неумелым врагом...». Это заявление вызывает как минимум недоумение. Неужели Ксеркс привёл с собой армию новобранцев, не имеющих никакого представления о боевом умении? Или воины вдруг разом забыли, как надо сражаться и что такое победа вообще? Вряд ли. Достаточно вспомнить тот факт, что не так давно персы покорили Малую Азию, Египет, Аравию, Вавилонию, Сирию, Финикию, дошли до Индии, Средней Азии и Карфагена. Традиции победителей невозможно утратить за время перехода от Геллеспонта до Опунтской Локриды, для этого нужно, по крайней мере, одно генеральное сражение, которое уничтожило бы костяк армии.

Так что будем считать, что Геродот неправильно выразился. Он не учитывал разницу в вооружении между греческим гоплитом и персидским воином, хотя прекрасно был о ней осведомлён. В сцене перечисления народов, воевавших на стороне Персии, он даёт детальное описание вооружения каждого из отрядов, вплоть до головных уборов. Основу вооружения персидской армии составляли копьё, длинной около двух метров, лёгкий плетёный щит, лук со стрелами и короткий меч-акинак. В добавление к этому, персы, мидяне и киссии носили под туникой чешуйчатый доспех, а ассирийцы и лидийцы – льняной панцирь. Остальные отряды по большей части представляли собой легковооружённых воинов и выглядели весьма пёстро. В отличие от них греческий гоплит являл собой классический образец тяжеловооружённого пехотинца. Он был облачён в льняной панцирь, на голове медный шлем с высоким разноцветным гребнем, на ногах поножи. Левой рукой он держал круглый аргивский щит, а в правой – длинное, до двух с половиной метров, копьё. Копьё было главным оружием гоплита. Он наносил им короткие колющие удары из положения сверху, а мечом пользовался лишь в том случае, если копьё ломалось. Конечно, более длинные копья давали грекам некоторое преимущество, но всё же главную роль сыграла разница в экипировке. Назвать тех же персов или мидян тяжеловооружённой пехотой можно лишь с большой натяжкой, и выставить их против фаланги, это всё равно, что выставить танкетку против танка – результат тот же. Главным тактическим инструментом персидской армии была маневренность. Используя численное превосходство, персы охватывали противника с флангов, окружали и уничтожали его. При Фермопилах этот инструмент был утерян, а лобовые атаки против лучших воинов древнего мира были бесполезны.

В своём повествовании Геродот не даёт чётких определений, как именно проходило сражение. Где-то он пишет, что греки сражались в привычном для них построении фалангой, и даже приводит один из способов спартанской тактики против «бессмертных»; где-то, что они бились со стены. Поэтому остаётся только догадываться, каким именно образом греки построили свою защиту. Скорее всего, стена перекрывала ущелье не полностью, и им приходилось комбинировать. Однако, что бы там не происходило на самом деле, персы в течение двух дней атаковали греков – и безуспешно. Воспользоваться своим численным превосходством им не позволяла местность, а тактика изматывания могла сработать лишь в случае беспрерывных атак – и днём, и ночью. Персы этого не учли, хотя не могли не понимать, что время сейчас работает на врага. Леонид одного за другим направлял гонцов к союзникам с просьбами о помощи. Эти воззвания пока что падали в пустоту, но рано или поздно кто-либо из них мог откликнуться, или же Спарта наконец-то отгуляла бы свои праздники и подошла к Фермопилам со всей силой. При таком обороте дел Ксерксу ничего иного не оставалось, как только отступить и готовить новую кампанию. Персидский флот, несмотря на своё численное превосходство, действовал крайне неуверенно, и помочь армии не мог.

Персов спас случай. Один из местных жителей, некто Эпиальт, пришёл к персам и за определённую мзду пообещал провести их горной тропой в тыл грекам. Ксеркс ухватился за это предложение как утопающий за соломинку и тут же отправил с Эпиальтом десять тысяч «бессмертных». Свой обходной маневр «бессмертные» начали, когда стемнело, но уже вечером следовавший с Леонидом прорицатель Мегистий по внутренностям жертвенных животных предсказал, что греков ждёт гибель. Ночью в лагерь к Леониду явились перебежчики и сообщили, что персы перешли горы, а утром их слова подтвердили наблюдатели, находившиеся на ближайших горных вершинах.

Греки устроили очередное совещание. Большинство настаивали на немедленном отступлении. Предложение это вряд ли подверглось критике, как в прошлый раз, ибо положение в корне изменилось. Теперь противостояние в ущелье теряло всякий смысл. Отряд в данной ситуации был обречён; окружённый персами с двух сторон, он просто-напросто был бы уничтожен. И Леонид не стал никого удерживать. Для спартанцев же сам вопрос – отступить-остаться – даже не возник. Конечно же, остаться. Ни о каком отступлении и речи идти не могло. Вместе с ними остались феспийцы и фиванцы. Однако если феспийцы остались с большой охотой, посчитав за великую честь стоять бок о бок со спартанцами в последнем бою, то фиванцы были удержаны Леонидом силой. Фивы с самого начала тяготели к Персии, и в данном случае фиванский отряд можно рассматривать как заложников.

Пока проходило совещание, «бессмертные» вышли к тому месту, где на страже тропы стояла тысяча фокийцев. Завидев персов, фокийцы отступили, и свою главную задачу – охрану тропы – они не выполнили. Геродот никак не освещает этот поступок. Он пишет, что, столкнувшись с фокийцами, персы обрушили на них град стрел и те бежали на вершину горы, думая, что удар «бессмертных» нацелен именно на них. Однако едва фокийцы освободили дорогу персы прошли мимо, не обращая на них никакого внимания.

Леонид прекрасно понимал, что удержать Фермопильский проход и Анопейскую тропу теми силами, которыми он располагал, невозможно. Вероятно, именно по этой причине он и отпустил союзников, а сам, когда персы вышли из лагеря и стали приближаться к греческим позициям, вывел свой отряд в наиболее широкую часть прохода и построил его фалангой. Геродот пишет, что в начавшемся сражении варвары гибли тысячами, и их приходилось подгонять бичами, заставляя идти вперёд. Конечно же, это гиперболизация, но несомненно одно: эллины бились отчаянно, стараясь подороже продать свои жизни. Копья сломались, и греки сошлись с персами в тесном рукопашном бою. Леонид пал, над его телом закипела ожесточённая сеча. Греки четырежды обращали врага в бегство, но всё же не позволили персам овладеть останками своего царя. Завидев приближающихся «бессмертных», оставшиеся в живых гоплиты изменили тактику. Они отступили за стену и заняли оборону на невысоком холме. Здесь они организовали последний рубеж обороны. Даже когда сломались мечи, они продолжали рвать врага зубами и руками и погибли все до последнего человека.

В последнем бою не принимали участия только фиванцы. После гибели Леонида, они сложили оружие и сдались персам. Ксеркс не стал церемониться с ними и приказал заклеймить царским клеймом, сделав своими рабами.

Когда всё было кончено, Ксеркс пришёл на поле битвы и, увидев тело Леонида, приказал отрубить ему голову и посадить на кол. Этот поступок никак не вяжется с отношением персов к проявленному врагом мужеству, ибо персы как никакой другой народ ценили воинскую доблесть. Геродот предполагает, что Ксеркс возненавидел Леонида за то, что тот осмелился противостоять ему и таким образом отомстил ему.

Геродот называет имена некоторых спартанцев и феспийцев, проявивших наибольшую доблесть в этой битве. В частности, он упоминает имя Диенека. Именно ему принадлежат слова, ставшие нарицательными. Когда один из местных жителей сказал спартанцам, что если персы выпустят свои стрелы, то они затмят солнце, Диенек весело ответил: «Наш приятель из Трахина принёс прекрасную весть: если мидяне затемнят солнце, то можно будет сражаться в тени».

Гибель Леонида и его отряда была воспринята греками как личная трагедия. По окончании войны всем погибшим были установлены памятники. На памятнике, установленном в честь спартанцев, была выбита такая надпись:

Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.

Эта надпись как нельзя лучше определяет характер спартанских воинов, для которых превыше всего была их воинская честь. И недаром спартанские женщины, провожая своих мужей и сыновей в поход, говорили: «Со щитом или на щите». Щит – самый громоздкий и тяжёлый предмет из экипировки гоплита, именно от него в первую очередь старались избавиться во время бегства. Погибших в бою спартанцев несли домой на щитах. Провожая своих мужчин на войну, женщины хотели, чтобы те вернулись либо с честью, либо мёртвыми. Третьего варианта не существовало.

Так же Геродот приводит прорицание Дельфийского оракула, которого спартанцы вопрошали ещё в самом начале войны:

Ныне же вам изреку, о жители Спарты обширной:

Либо великий и славный ваш град чрез мужей-персеидов

Будет повергнут во прах, а не то – из Гераклова рода

Слёзы о смерти царя пролиёт Лакедемона область.

Не одолеет врага ни бычачья, ни львиная сила,

Ибо во брани Зевсова мощь и брань он не прежде

Кончит, чем град целиком иль царя на куски растерзает.

Леонид вёл свой род от Геракла. Геродот перечисляет имена предков Леонида вплоть до самого героя, и в этой связи предсказание Пифии является не просто пророческим, но определяющим. Выходит так, что, отправляясь на битву, Леонид не сомневался в своей гибели. Греки очень серьёзно относились к предсказаниям оракула и верили в них не меньше, чем в богов. Мегистий так же предвидел гибель Леонида и всего греческого отряда. Геродот сообщает, что он отпустил своего сына, который вместе с ним участвовал в походе, а сам остался с Леонидом и разделил общую для всех защитников Фермопил долю. Мегистию была посвящена отдельная надпись:

Славного это могила Мегистия, коего миды

Некогда тут умертвили, бурный Сперхей перейдя.

Ведал преславный гадатель грядущую верную гибель,

Но всё же не захотел Спарты покинуть царя.

Геродот так же сообщает, что из трёхсот спартанцев двое остались в живых. Они были отправлены гонцами за помощью, но не успели возвратиться к началу битвы. Вернувшись в Спарту, они были обвинены в трусости и преданы бесчестию. Один из них не выдержал позора и повесился, другой год спустя в битве при Платее проявил чудеса героизма, и обвинение в трусости с него было снято.

К сожалению, история почти не сохранила для нас имена тех, кто в глазах многих людей стал символом мужества и героизма, и потому перечисление их не займёт много времени. Вот они:

Леонид, царь Спарты;

Диенек, спартанец;

Демофил, предводитель феспийских гоплитов;

Дифирамб, феспиец;

Мегистий, прорицатель, акарнанец;

Алфей, спартанец;

Марон, спартанец;

Еврит, спартанец.

Используемая литература:

Геродот. История. Ладомир, 2001.Питер Коннолли. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. ЭКСМО-Пресс, 2000.[1] Этот отряд состоял их лучших воинов Спарты.

[2] Рабы, из которых во время военных действий спартанцы формировали легковооружённую пехоту.

[3] «Бессмертными» их называли, потому что число этого подразделения всегда оставалось неизменным – десять тысяч человек.

Кто проиграл в битве при Каннах? (документальная проза)

Весна 216 года до н.э. Под торжественные звуки оркестра и восхищённые крики толпы, римские легионы ступили на Аппиеву дорогу полные воодушевления и уверенности, что теперь-то Ганнибалу пришёл конец. Юные весталки и прекрасные матроны бросали под ноги солдат букетики цветов; испещрённые шрамами былых сражений ветераны плакали, удручённые, что не им выпала честь уничтожить столь грозного противника; охрипшие в бесконечных спорах сенаторы горделиво взирали на марширующие коробки манипул, консулы Луций Эмилий Павл и Гай Теренций Варрон благосклонно улыбались народу и уверяли, что война скоро закончиться. Консульская армия на этот момент насчитывала восемь легионов, и в победе не сомневался никто.

Под восторженные клики толпы Рим покидали восемьдесят тысяч хорошо подготовленных и вооружённых бойцов, назад возвратились... единицы. Одна из лучших армий мира потерпела сокрушительное поражение от армии не менее боеспособной, но в два раза уступающей ей по численности.

Что же произошло: сила римских легионов, к тому времени подмявших под себя всю Италию, оказалась мифом? Или откровенная безграмотность римских полководцев сыграла злую шутку в судьбе Вечного города? А может, погода помешала легионам одержать над противником блестящую победу?

Античные историки не единожды описывали эту битву, каждый раз находя всё новые и новые причины поражения. Они готовы были винить кого угодно: собственных полководцев, солдат, силы природы и даже богов, но категорически отказывались признать военный гений Ганнибала. Для них, умудрённых опытом предков великих римлян, все окружающие народы были не более чем варварами, которые умели разве что глотки драть да пить неразбавленное вино. На что-то более возвышенное и приличное у них попросту не хватало ума.

Но давайте разберёмся в той мишуре, что подали нам историки прошлого и попытаемся понять, что же произошло на самом деле и кто или что действительно являются виновниками столь громкого поражения. Сначала вспомним предшествующие битве события.

В начале второй Пунической войны удача была на стороне Карфагена. Перейдя Альпы и одержав ряд блестящих побед в Северной Италии (битвы при Тицине, Требии и Тразименском озере), Ганнибал двинул свои войска на юг. В этом был определённый смысл: этруски, окончательно подчинённые Римом, лишились своей воинственности; их боевой дух угас, и вступать в ряды армии Карфагена они не спешили. В отличие от них многолюдные города Южной Италии ещё помнили туманный призрак былой независимости, грезили победоносным шествием Пирра, и потому привлечь их на свою сторону было легче. К тому же Ганнибал мог пополнить там запасы провианта, которого катастрофически не хватало его армии, а наличие продовольствия и фуража всегда играло немаловажную роль в боеспособности армии любой страны мира.

После поражений в Северной Италии римляне быстро восстановили свои силы. Потерю консула в битве при Тразименском озере они восполнили выбором диктатора[1]. Исходя из прошлого опыта, на эту высокую должность назначили Квинта Фабия Максима, прозванного за последующие действия против Ганнибала Кунктатором – Медлителем. К описываемым событиям Фабию было около шестидесяти лет, он успел дважды побывать консулом и получить триумф за победу над лигурийцами. На политической арене Рима он появился ещё во время первой Пунической войны и по праву считался одним из лучших полководцев своего времени. Получив должность, Фабий развёл кипучую деятельность: в короткие сроки он пополнил поредевшие легионы и набрал два новых. Следующим актом он предложил жителям, чьи города не имели укреплений, покинуть свои жилища, предварительно предав огню дома и поля, чтобы оставить после себя одну лишь голую пустыню. И только после этого двинулся навстречу Ганнибалу.

Новый римский военачальник повел войну совершенно иным образом. Вместо того чтобы немедленно навязать карфагенянам очередную битву он вдруг остановился и занял выжидательную позицию. Он буквально по пятам следовал за Ганнибалом, затрудняя ему фуражировку и лишая возможности маневра. Таким образом, Фабий сохранял армию и одновременно оттачивал выучку новобранцев в мелких стычках и сражениях.

В Риме подобными действиями диктаторы были недовольны. От него требовали немедленно нанести удар по Карфагенянину и закончить, наконец, эту войну. Однако Фабий был слишком хорошим полководцем, чтобы идти на поводу у сената. Он прекрасно понимал, что легионеры, растерявшие боевой дух в былых сражениях, даже при численном превосходстве не могли противостоять воинам Ганнибала, и продолжал придерживаться выбранной тактики. Ганнибал тоже был недоволен «нерешительностью» Кунктатора. Как и в Римском сенате, он мечтал побыстрее завершить войну и заключить мир на выгодных для Карфагена условиях. Но Фабий мешал ему. Ганнибал пытался вызвать его на генеральное сражение, разорив и превратив в пепел Кампанию, но Фабий продолжал отсиживаться за лагерным частоколом и спокойно наблюдать за происходящими событиями со стороны.

Что бы там не говорили, но именно тактика сдерживания дала Риму возможность перевести дух. Правда, оценить её по достоинству римлянам довелось лишь после поражения при Каннах, но это уже детали.

Осень 217 и зима 216 для карфагенян прошли довольно спокойно. Срок диктаторских полномочий Фабия истек, и он вернулся в Рим. Перезимовав, Ганнибал отошёл на юго-восток Апеннинского полуострова к реке Ауфид и занял римскую крепость Канны, где находились продовольственные склады. К этому времени римляне окончательно пришли в себя после оглушительных поражений при Тицине, Требии и Тразименском озере и пополнили армию новыми рекрутами. Действия Фабия хоть и не принесли ожидаемых результатов, однако позволили поднять дух римских легионеров.

Консулы 216 года Павл и Варрон, получившие чёткие инструкции от сената, двинулись вдогонку за Ганнибалом с намерением дать ему бой. Достигнув Канн, они остановились в пятидесяти стадиях от лагеря противника (около 9 км.). Их глазам предстала широкая равнина, с запада и юга ограниченная цепью холмов. Между холмами с запада на восток текла река Ауфид, разделявшая равнину на две части. Ганнибал стоял лагерем на северном берегу реки на холме. Не трудно догадаться, что место, выбранное Ганнибалом, было наиболее удобным в стратегическом плане. Оно не только прикрывало долину Ауфид, как дорогу возможного отступления, но и давало возможность проводить фуражировку по обоим берегам реки.

Оценив по достоинству местоположение карфагенян, римляне форсировали реку и встали лагерем на северном берегу. При этом и Ливий и Полибий сообщают, что во время переправы произошло небольшое сражение, окончившееся в пользу римлян. В римской армии консулы командовали по очереди: день один, день другой – Полибий утверждает, что в этот день командовал Гай Теренций Варрон, а Ливий ставит во главе Луция Эмилия Павла. Возможно, на это маленькое разночтение можно было бы и не обращать внимания, если бы не одна деталь. Дело в том, что на день битвы, а стало быть, и главным виновником поражения римлян, оба историка ставят главнокомандующим Варрона. Что это, случайная ошибка одного из авторов или преднамеренное искажение реальных событий? Сведения Полибия заслуживают большего доверия, ибо делал он свои описания едва ли не по горячим следам. К тому же он с самого начала не подвергал критике действия Варрона. Ливий наоборот старался всячески обличить его, представляя Варрона человеком вздорным и совершенно не разбирающимся в военном деле. Возможно, Гай Теренций Варрон действительно не блистал какими-то особыми полководческими талантами, но поверить в то, что в столь тяжкое для государства время, каковым был 216 год, в консулы выбрали человека безликого и глупого, достаточно трудно. Более того, это просто абсурд. В римском сенате сидели отнюдь не высокомерные озабоченные собой старцы, как пытаются представить их некоторые книги и кинофильмы, наоборот, это были сильные, умные и жёсткие политики великолепно разбирающиеся в сложной обстановке своего времени. Римляне третьего века до нашей эры ещё не превратились в тех суетных думающих лишь о собственной выгоде вырожденцев, какими рисуют их современные режиссёры, и все действия их вполне сочетались с существующими реалиями.

Но вернёмся к происходящим событиям. Акция, предпринятая консулами, имела цель помешать врагу наладить сбор провианта на северном берегу реки, что и было правильно. Следующим утром римляне с той же целью переводят часть войск на южный берег, взяв под свой контроль всю равнину. Ганнибал лишился возможности собирать продовольствие. Чтобы изменить ситуацию, он приказывает войскам готовиться к битве, и на следующий день выводит армию из лагеря, предлагая римлянам сразиться. Тем это было невыгодно. Карфагенянин располагал большим количеством конницы и благодаря этому имел значительное тактическое превосходство. Используя перевес в кавалерии, он мог легко обойти римскую пехоту и ударить по незащищённым тылам, поэтому консулы благоразумно отказались принять вызов.

В этом месте Ливий делает акцент на том, что в карфагенской армии продовольствия оставалось всего на несколько дней, и воины были готовы поднять мятеж и перейти на сторону римлян. Он пытается представить, что предстоящая битва более всего была выгодна именно Ганнибалу, а «бестолковый» Варрон только сыграл ему на руку. Да, Ганнибалу действительно была нужна эта битва, но не будем забывать, что совсем недавно он захватил главные продовольственные склады римлян в Южной Италии и вопрос о пропитании не мог быть острым. К тому же Ливий постоянно забывает, что битва была нужна не только Ганнибалу, но и самим римлянам. В своём повествовании он неоднократно упоминает о повелениях сената скорее закончить войну, о высоком духе солдат, рвавшихся в бой, однако когда дело касается очернения Варрона, его логика начинает хромать, а в памяти возникают огромные пробелы.

Итак, отказавшись принять вызов Ганнибала, сутки спустя, рано утром римляне сами выводят армию из обоих лагерей и строят её в боевые порядки. Только не на северном берегу реки, как днём раньше предлагал Ганнибал, а на южном, где преимущество карфагенской кавалерии полностью сводилось на нет. Правый фланг римлян упирался в реку, а левый в холмы, что исключало обходной маневр. На правом фланге встала конница римских граждан числом около тысячи шестисот всадников, на левом – кавалерия союзников, примерно четыре тысячи восемьсот человек. В центре тесно сомкнутым строем выстроились легионы, причём глубина построения превышала длину фронта. Это было вызвано двумя причинами. Во-первых, ограниченностью места, ибо общая длина фронта между рекой и горами составляла всего около трёх километров (даже учитывая тот факт, что войска встали не по прямой линии, а наискосок). Во-вторых, римляне собирались использовать обычную тактику, заключавшуюся в мощном фронтальном ударе своими пехотными частями по центру противника. Количество пехоты достигало шестидесяти тысяч человек, ещё десять тысяч было оставлено в лагере с приказом во время сражения напасть на карфагенский лагерь.

Армия построилась и приготовилась к бою. Командование правым флангом взял на себя Павл, центром руководил консул прошлого года Сервилий Гемин, левый фланг достался Варрону. И тут опять возникает неувязка. Дело в том, что в римской армии самым почётным местом во время боя являлся правый фланг, где стояла кавалерия римских граждан, и личное руководство ей всегда брал на себя главнокомандующий, далее шёл центр, левый же фланг считался наименее престижным в плане командования. Римляне, отличавшиеся своим консерватизмом, чётко придерживались раз и навсегда заведённых порядков. Однако все античные историки в один голос утверждают, что командовал в этот день Варрон. Но если бы это было действительно так, то по праву главнокомандующего он обязательно встал бы во главе правого фланга, в крайнем случае, центра, но уж никак не слева. Наводит на размышления, не правда ли?

Ганнибал не стал отказываться от сражения. Он перевёл через реку своих копейщиков и пращников и построил их против римского строя, чтобы прикрыть переправу главных сил. Слева, напротив конницы граждан, он поставил кавалерию испанцев и галлов, числом около шести тысяч, отдав руководство над ними своему брату Гасдрубалу. Четыре тысячи нумидийцев встали на правом фланге. Пехоту испанцев и галлов Ганнибал построил полумесяцем, внешней стороной обратив их к римскому строю, а ливийских копейщиков отвёл на фланги и поставил позади кавалерии двумя колоннами. Галльские части Ганнибал считал наименее ценными, поэтому именно они составили центр, а фланги пехотного строя состояли из попеременно чередующихся отрядов тех же галлов и испанцев. Всего в распоряжении Ганнибала было чуть больше сорока тысяч солдат. Цель такого построения заключалась в том, чтобы сбить наступательный порыв римских легионов.

Выше перечисленные факты лишний раз свидетельствуют о том, что у римской армии имелись все шансы на победу, да римляне и не сомневались в этом. Во-первых, они имели почти двойное численное превосходство перед карфагенской армией. Во-вторых, они сами выбрали место и время сражения. Во всех предыдущих битвах это делал Ганнибал, который был мастером по устройству засад и очень умело использовал преимущество в кавалерии. На этот раз он не мог сделать ни того, ни другого. В-третьих, боевой дух римских легионеров был высок как никогда, солдаты просто рвались в бой, горя желанием отомстить врагу за предыдущие поражения.

Сражение началось со стычек легковооружённых воинов. Это была обычная проба сил и попытка расстроить боевые порядки противника, и никакого перевеса той или иной стороне она не принесла. Вслед за легковооружёнными отрядами в бой вступила кавалерия. На правом фланге галло-испанская конница Гасдрубала без труда смяла римских всадников, оторвала их от легионов и погнала вдоль реки. Римляне бежали. На левом фланге, там, где командовал Варрон, кавалерия союзников стойко отбивала атаки нумидийцев, но и её постепенно начинали теснить.

Видя, что обстановка на флангах становиться угрожающей, вперёд двинулись легионы. Фронтальный удар по центру карфагенской фаланги оказался настолько силён, что стоявшие впереди галлы не выдержали напора и стали отступать. Благодаря удачному построению и высокому духу воинов отступление не превратилось в бегство и шло по заранее задуманному Ганнибалом плану. Как он и предполагал, полумесяц выпрямился, превратившись в линию, а потом начал прогибаться внутрь, образуя нечто вроде мешка. Стоявшие по бокам ливийцы сделали поворот внутрь и перестроились из колонн в фаланги. Павл, командовавший конницей граждан, вместо того, чтобы собрать разбитые части римской кавалерии и вернуть их в бой, бежит в центр под защиту пехоты и принимает её руководство на себя. И тут же допускает грубейшую ошибку. Он бросает легионы в этот мешок и подставляет оголённые фланги под удары ливийских копейщиков. В то же время Гасдрубал, отогнав с поля боя римских всадников, пришёл на помощь нумидийцам и практически полностью разгромил кавалерию союзников. После этого он разворачивает свои отряды и бьёт по тылам легионов, довершив тем самым окружение римской армии.

Какое-то время римляне ещё сопротивлялись, но потом ряды их дрогнули (надо учитывать, что около половины войска состояло из новобранцев) и запаниковали. Небольшой части удалось прорваться сквозь заслоны Ганнибала, остальные, примерно сорок шесть тысяч человек, были уничтожены. Потери карфагенян составили около шести тысяч, причём четыре тысячи из них пришлись на долю галлов.

Потерпев поражение, остатки римских частей разбежались по округе. Варрон в сопровождении небольшого отряда добрался до Венузии, Павл погиб. Погибли так же консул прошлого года Гемин, квесторы Луций Атилий и Луций Фурий Бибакул, двадцать девять военных трибунов и восемьдесят сенаторов, добровольно поступивших на службу в легионы. Несколько тысяч человек было блокировано в двух римских лагерях, некоторым из них удалось вырваться и дойти до Канузия, остальные на следующий день сдались Ганнибалу. Число пленных могло достигать двадцати тысяч. Ганнибал, по своему обыкновению, всех римских союзников отпустил без какого-либо выкупа, а римлян, после того, как сенат отрёкся от них, продал в рабство. В 194 году греки выкупили оставшихся в живых пленных и передали Титу Фламинину. Спустя двадцать два года после битвы их осталось всего-то две тысячи, остальные умерли, находясь в неволе.

Варрон, собрав разбежавшихся по городкам и деревням солдат, выступил в Канузий, где встал лагерем. Под его знаменем собрались все уцелевшие после разгрома части, числом около десяти тысяч человек. После того, как сенат затребовал его к себе, он передал войско претору Марку Клавдию Марцеллу, а сам отправился в Рим. Сенаторы встретили его с почтением и выразили благодарность за то, что он не бросил государство в трудное для него время.

Что бы ни говорили античные историки, но назвать Гая Теренция Варрона главным виновником поражения римлян при Каннах язык не поворачивается. «Крайним» он стал лишь спустя лет семьдесят после злополучной битвы, когда ушло поколение, знавшее правду. До конца жизни Варрон служил государству и ни в каких злодеяниях обвинён не был, хотя римляне и за меньшие проступки привлекали к суду своих должностных лиц. Очень они любили это занятие. Можно понять, почему Полибий, а вслед за ним и остальные, стремились обвинить во всех грехах именно Варрона. Дело в том, что Варрон для римской политики был человеком новым, пробившимся на вершину власти благодаря своей энергии и уму, заступиться за его память было некому. А клан Сципионов, к которому принадлежали и потомки Эмилия Павла, никогда не сходил с политического Олимпа и был очень влиятельным в своём государстве. Полибий, до того как стать писателем, был военным. Одно время он даже занимал высокую должность начальника конницы Ахейского союза. После поражения греков в битве при Пидне, он в числе тысячи знатных ахейцев был отправлен в Рим в качестве заложника. Там он провёл шестнадцать лет и за это время подружился со Сципионом младшим и даже сопровождал того в некоторых его походах. Работая над своей «Всемирной историей» при описании второй войны с пунийцами он опирался на рассказы семьи Сципионов. Те, естественно, не могли обвинить в поражении своего родственника и всю вину свалили на Варрона. Полибий пошёл у них на поводу, а дальше всё покатилось по принципу снежного кома. Сейчас, с высоты более чем двух тысяч лет, определить истинного виновника невозможно, пусть каждый сам для себя решит, кто есть кто. Ясно одно: если бы в тот злополучный день 2 августа 216 года до н.э. карфагенской армией командовал не Ганнибал римляне непременно бы победили.

Используемая литература:

1. Полибий. Всеобщая история, в 2-х томах. "АСТ", Москва. 2004.

2. Тит Ливий. История Рима от основания города, в 3-х томах. "АСТ", Москва. 2002.

[1] высшее должностное лицо в республиканском Риме, назначаемое сенатом во время чрезвычайных и особо опасных для государства событий сроком на шесть месяцев.

У Миткова поля на Ведроши

К костру подсел Ганька Жук. Вынул из-за пазухи ложку, обтёр о кафтан, потянулся к котлу.

— Воеводы опять лаются, — пробурчал набитым ртом. — Боярин Кошкин с князем Щеней местами мерится. Кричит, что нет ему боле дел, окромя как стеречь князя Данилку от литвы да ляхов.

Вечер казался напуганным. Он опустился на стан осторожно, будто крадучись; прикрыл Митково поле серостью, крикнул ранним букалищем; поплыл дымом костров вдоль по Тросне; вздрогнул, коснувшись воды, и затрясся рябью брошенного камня.

— Они всегда лаются, — отозвался Силуян и кивнул соседу. — Луковку подай.

Темнота растекалась быстро. Спрятались крыши крестьянских дворов, растаяли стога за околицей. Свет костра раскрылся, порыжел, потянулся к звёздам.

— Давеча от передового полка люди подходили, — прожевав, поведал Ганька. — Те, что у Ведроши стоят. Говорят, литва Ельню прошла. К нам идёт.

— Много их?

— А кто ж знает. Я когда сменялся, князь Данила велел князю Ивану до Смоленска сбегать, посмотреть, сколь их, — и усмехнулся. — А боярин Кошкин знай его лает.

— Выходит, ныне по правую руку от нас леса да болота, — нахмурился Коська Хвостов.

— И литва, — хихикнул Ганька. — Мы вот сейчас повечерим и на покой, а они в теми подкрадутся — и на буевище нас.

Коська перекрестился.

— Сплюнь, дурень. Не смеются над таким.

— А что ж не смеются? Не на свадьбу шли, всяко кого-то на буевище унесут.

— Вот тебя, дурня, пущай и несут, а я малость погожу.

— Ишь выискался. Сие лишь Господь решает, кого понесут, а кто погодит. Не с твоей конопатой мордой в его дела встревать.

— И не тебе, худородному! — вскочил на ноги Коська. — Мы с княжения Василия Василича в детях боярских числимся! А до тех пор в дворовых слугах тверских князей ходили! И в Разрядных книгах тому памятка есть! А откель ты сам вышел — ведома нет!

— Да я!..

— Будет вам! – прикрикнул Силуян. — Уймитесь. Нашли из-за чего браниться. Ешьте.

Коська сжал кулаки, глянул на Силуяна, будто спрашивая: почему, ведь не я же начал? Но прекословить десятнику всё одно, что о сруб головой биться — только голову расшибёшь. Коська задышал шумно носом, зыркнул на Ганьку недобро и сел.

Посвежело. От Еловских болот потянуло сыростью, пахнуло тиной. С закатной стороны докатился гром, осторожно, чуть слышно, но взгляды к себе потянул — гроза? Нет. Перед грозой от небесного грома свечает, а ныне ни один всполох темноты не коснулся. Видно, другое…

Подошёл сотник Курицын. Постоял, глядя сверху вниз, сковырнул носком сапога валкий камешек, спросил:

— Кто в сторожу ночную идёт?

— От нас прошлой ночью ходили, — ответил Силуян.

Сотник замялся, не зная, что сказать.

— Воевода не велел напрасно огонь жечь. Гасите.

— Повечерим — погасим.

Сотник ещё постоял, посучил сапогами землю и ушёл. Коська ухмыльнулся: никто Силуяну перечить не смеет. Сотник хоть и голова, а тоже как лиса на кувшин — лишь облизнулся. И не оттого, что Силуян с иными воеводами в знакомцах ходит, а оттого, что на всякого дурака Силуян зело крепок и зол, и может при надобности кулаком в морду дать. А нынешний сотник лишь родством с посольским дьяком Курицыным знаменит, и ничем боле.

Повечеряли. Тимоха Васильев понёс котёл к реке ополоснуть, остальные легли на травке вкруг костра. Говорить не хотелось, спать тоже. Силуян потёр ладонями виски, вздохнул — думы тревожные роем комариным дурили голову. Силуян пробовал отмахнуться, но думы, как не отмахивайся, всё одно одолеют, ибо нет на них испытанной управы. Вспомнились тучи над Дорогобужем, хмурые лица посадских людей с недоверием и опаской глядевших на пришлую московскую рать — что-то теперь будет! У соборной церкви воевода боярин Кошкин с большим позолоченным крыжом в руках приводит город к покорности. На устах улыбка, в глазах надменность; позади прочие воеводы, сотники, конные полки. Дорогобужане в очередь подходят к боярину, кланяются, трижды крестятся, целуют крыж. Потом дожди, разбитая в студень дорога, на обочине лошадь с перебитыми ногами. Покуда добрались до Миткова, половину сотни выкосило: кто животом мается, кто на кашель изошёл, а кто и вовсе в бега подался.

В груди захрипело, полезло наружу. Силуян приподнялся, поднёс ладонь ко рту… Нет, отпустило. Повезло. Жена, провожая, вложила в седельную суму грудной сбор, спасла. А иных уже схоронили, закопали будто псов безродных в болотной грязи — без покаяния, без молитвы, второпях. Обидно. В бою ещё куда ни шло, а чтоб вот так, от хвори…

Лишь у Миткова в себя приходить стали. Подошёл с передовым полком князь Михаиле Телятевский, поделился припасом, следом прибыли из Твери полк князя Данилы Щени и летучая татарская сила князя Ивана Перемышльского. Князь Щеня взял по разряду начало над всем войском, но боярин Кошкин озлился, отписал в Москву, что, де, не потерпит впереди себя находника литовского. Щеня лишь плечами пожал да отправил Кошкина воеводой в сторожевой полк, пущай охолонет.

Оно и лучше. Воевода из Кошкина никакой, только крик да пустая болтовня, а что на суд тянет, так то не впервой, привыкли.

Силуян сел к огню, взял сухую ветку, поворошил угли. Костёр хирел; вереницы огоньков чередой пробегали по остывающим головням и медленно таяли. Митково поле заволакивала чернота, костры гасли один за другим, и только факела у становых ворот да у боярских шатров гнали темноту прочь.

Зашуршала трава под сапогами. Силуян поднял голову, присмотрелся. К костру подходили двое; ступали не быстро, уверенно. Тот, что шёл впереди, остановился в шаге от костра, приосанился. Силуян подметил: широкие плечи облиты плотными кольчужными рядами, на груди зерцала — не каждый ратник такую бронь себе позволит. Большинство воев носили кафтан-тегиляй, а на голове заместо шлема стёганую шапку. Значит, не простого звания человек пожаловал, видать, из ближней воеводской сотни, стольник.

Ночной гость повёл глазами по лицам, остановился на десятнике.

— Ты Силуян?

— Ну.

— Идём со мной. Воевода князь Осиф Андреевич зовёт.

С воеводой Осифом Андреевичем Силуян знался давно. Впервые свела их ратная доля на реке Угре против хана Ахмата, довелось в тот раз биться плечом к плечу на перелазе у Опакова. Потом вместе Хлынов брали, сидели в осаде под Выборгом. Случалось, прикрывал воевода щитом ратника, случалось — наоборот. На хмельных пирах за одним столом не пили, но при встрече руку воевода протягивал первым, не местничал.

Силуян поднялся. Никогда прежде Осиф Андреевич не звал его вот так, до бою, и уж если позвал, стало быть, нужда прижала.

— Ну, надо раз…

Шатёр воеводы находился у ближних становых ворот. У входа на карауле стояли люди из тверской посошной рати; стояли расслабленно, облокотившись на копья, о чём-то говорили. Завидев стольника, выпрямились.

— Не у себя на дворе, — нахмурился стольник на посошных, и, откинув полог шатра, сказал в глубину. — Привёл, воевода. Впускать что ли? — повернулся к Силуяну, кивнул: заходи.

Внутри шатра всё было чинно, по-простому: у дальней стены стояла крытая седой овчиной скамья, посерёдке стол, а правее, под образами, обитый медными полосами сундук, наверное, с одёжей и полковой казной. И боле ничего. Пленный лях как-то сказывал, что их паны на войну и посуду золотую везут, и вино угорское, и всякой иной утвари без меры. Не могут без привычных удобств. Осиф Андреевич обходился малым.

Вместе с воеводой в шатре находился князь Щеня. Видно, дело и впрямь срочное, раз большой воевода тоже тут. Оба стояли у стола, опершись на него ладонями и чуть склонившись. Ни один не посмотрел на десятника, Осиф Андреевич лишь поманил пальцем, мол, подходи ближе. Силуян подошёл.

Свет от восковых свечей падал на разложенный на столе холст. Силуян прищурился: полоски, круги, буквицы — непонятное всё. От одного края холста к другому угольком прочерчена неровная линия, окончанием своим похожая на стрелу. Воеводы молчали, и Силуян, набравшись смелости, спросил осторожно:

— Чего это?

Осиф Андреевич кивнул понимающе.

— Чертёж. Всё как есть в Смоленской земле — города, сёла.

Силуян шагнул ближе. И впрямь: там, откуда начиналась стрела — круг и слово «Елна», а у кончика стрелы — «Тросна», и вроде даже излучинка схожа с той, что у Миткова; а чуть подале две коротких полоски — мосты.

— Чудно…

— Ладно, не за тем зван, — Осиф Андреевич выпрямился. — Ты вот что: возьми людей добрых с десяток да сходи к Ельне. Проведать нужно где там литва — к нам идёт или иным каким путём пошла, и сколь их всего. Сможешь?

Силуян пожал плечами.

— Чего же не смочь. То дело не хитрое, и ране доводилось лазутничать. Только у меня от десятка всего-то пяток людей осталось.

Князь Щеня повернулся к десятнику.

— Помнится, в прошлом походе ты сотенным головой был.

— Именитее нашлись. Ныне не по делам судят.

— Стало быть, и у вас местами мерятся.

— Мерятся.

Осиф Андреевич кашлянул в кулак.

— Бог с ним… Гляди дале, — он ткнул в холст. — От Ельни у литвы два пути: один на Новгород-Северский мимо Брянска, второй лопатинским большаком на Дорогобуж, через нас. До Брянска им идти несподручно, так что скорее на Дорогобуж пойдут. Но убедиться в том стоит.

— Внимательно смотри, — вставил князь Щеня. — У литвы воеводою гетман Острожский, то хитрый пёс.

Осиф Андреевич кивнул, подтверждая, и продолжил:

— Пойдёте тихо и налегке. Дале деревни Лопатина не ходи. Видишь она на чертеже где? Если мы с князем Данилой правильно мыслим, так литву в самый раз там встретите. Кольчуги оставьте, у кого ручные пищали есть, тоже пусть оставят.

— Откуда у нас рушницы, воевода? — скривил губы Силуян. — Это, вон, у москвичей, у новгородских пищальников, у слуг дворовых есть. Там люди богатые. А мы и сыты не кажный день бываем.

— Сделаешь всё как надо, будут тебе рушницы. И вот ещё что: коли остановят тебя у Ведрошей передовые заставы, так ты им заветное слово шепни «Златоуст». По сему слову вам никто препоны чинить не станет. — Осиф Андреевич протянул руку прощаясь. — Поспешай. Завтре к вечеру жду обратно.

Покинув шатёр, Силуян отправился к сотнику; какой ни есть, а начальник, доложиться надобно. Тот спал в шалаше-однодневке у загонов. Из-под прикрытых лапником жердей торчали голые ноги. Вот ведь, ненароком подумал Силуян, и комары ему нипочём. Рядом с шалашом, прикрывшись рогожкой, спал мальчонка — холоп — белобрысый смышлёныш лет двенадцати. Силуян нагнулся, осторожно тронул его за коленку, и он тут же вскочил, уставившись на десятника испуганными спросонья глазами.

Силуян приложил палец к губам и прошептал:

— Сотнику передашь, кода встанет, что я со своими под Ельню лазутничать ухожу. То воеводы Осифа Андреевича наказ. Понял ли?

Мальчонка согласно мотнул головой.

— Ну, спи дале.

Силуян выпрямился; дело воеводы отлагательства не терпело, но возвращаться назад к десятку он не спешил. Неизвестно ещё каким боком завтрашний день выйдет, доведётся ли присесть хотя бы, так что пусть люди лишний часок поспят.

Ночь выдалась звёздная, тёплая. Нестройный писк комарья и картавый хрип лягушек в камышовой заводи отзывались на душе досадою, но они же гнали прочь начавшую укореняться в глазах усталость. Силуян спустился к реке, зачерпнул пригоршню воды, поднёс к лицу. Сапоги по самый подъём увязли в илистом грунте; Силуян шагнул назад, покачнулся, вода потекла меж пальцев на грудь, на живот, накативший ветерок захолодил щёки. Вот ведь… Вздохнул.

Рядом у загона переговаривались караульные. Их голоса стелились по траве подобно туману — легко, осторожно. Один караульный жалился на воевод, на злую судьбину, другой поддакивал и в свой черёд корил какого-то Спирьку за то, что тот стащил у него кувшин браги. Силуян постоял, послушал. Не дело вот так на карауле языком впустую молоть. Ненароком услышит кто, стольник воеводский, к примеру, хорошего выйдет мало. Лучше бы за лошадьми крепче смотрел, а то неровен час зверь какой вспугнёт, тогда в самом деле без плетей не обойдётся.

Силуян подошёл к загону и караульные разом встрепенулись, наставляя на десятника копья. Спросили недружелюбно:

— Кто там в теми шарится? Отвечай!

По голосу, показалось, тот, что о браге пёкся.

— Из полка правой руки человек, - отозвался Силуян.

Караульный вздохнул успокоено и отвёл копьё.

— Шёл бы ты спать, человек. Не ко времени бродишь.

— Да шёл уже, только больно жалобно вы о печалях своих говорите.

— Может и говорим. Тебе-то что за дело?

— Да мне дела нет, а вот коли воевода прознает, так кожу со спины сдерёт быстро.

Караульный призадумался.

— Не ты ли воеводе об нас скажешь?

Силуян усмехнулся.

— Я али иной кто, тебе-то уж не всё одно будет?

Копья вновь потянулись вперёд и хриплый голос с угрозою произнёс:

— Иди-ко отсель, человек, а то у нас кони на чужаков тревожатся, кабы не вышло чего.

К десятку Силуян вернулся, когда нетерпеливая бледность начала размывать звёзды. Ночи в июле нестойкие, день едва успеет угомониться, а время уже на утро поворачивает, вставать пора. Силуян потряс за плечо Тимоху Васильева, показал жестом, чтоб подымался и чтоб других подымал.

Следом за Тимохой встал Коська, потянулся с хрустом.

— Съесть бы чего, — сказал со вздохом.

— Молитвой перекусишь, — ответил Силуян. — Собирайся давай.

Коська обиженно шмыгнул.

— Куда хоть едем?

— Под Ельню, лазутничать.

— А иных никого боле не нашлось? — злобно со сна прохрипел Ганька.

— Никого.

По укоренившейся привычке собрались быстро: оседлали коней, положили припас в перемётные сумы и, помолясь, тронулись в путь. Дорога на Ельню уходила вправо наискосок, к Тросне; где-то за рекою, у Ведроши, стоял передовой полк, а деле лесная смоленская сторона. Глухая. Заставы передового полка прошли уже при свете. Заветное слово воеводы раздвинуло установленные на дороге рожны, заставило вялых караульных шевелиться. Хмурый пятидесятник долго не мог взять в толк, чего этим пятерым понадобилось в столь ранний час, потом, разобравшись, махнул рукой — езжайте — и пошёл в шалаш досыпать.

Узкая дорога едва протискивалась меж покрытых мхом широколапых елей; пахло смолой и хвоей; лошади всхрапывали, давили копытами сухие шишки. Где-то недалеко скрипнула сойка. Силуян натянул поводья, прислушался: кого учуяла лесная сторожа? Сойка в лесу лучший друг и главный враг, и о тате затаившемся предупредит, и тебя с головой выдаст. Силуян задержал дыхание, послушал ещё — тихо — и кивнул — едем дальше.

Ехали по двое в ряд, стремя к стремени: впереди Силуян с Коськой, за ними Ганька с Тимохой, последним, чуть поотстав, Ваньша Ухов. Нарочито сумрачный ельник сменился чахлой сосной и багульником; под копытами зачавкало, и дорога вильнула влево, спешно взбираясь на песочный пригорок.

Силуян отмахнулся от надоедливой строки и покосился на Коську. Тот вздыхал, смотрел в сторону, как будто не на сторожу, а с доглядом на покос вышел. Мается? Если из-за ссоры с Ганькой, так то не беда, они всё время как быки на пастбище — пройдёт. А если весточку худую из дома получил… Тимоха Васильев сказывал, что жена у Коськи гулящая.

Силуян толкнул Коську локтем, спросил осторожно:

— Чего лоб морщишь?

— Д-а-а-а… — пожал Коська плечами. — Вот не пойму никак: ихний гетман Острожский — русич, Рюрика потомок, а бьётся за литву. А наш князь Щеня сродник великого князя литовского, а руку государя московского держит. Бес их что ли попутал?

Сзади сипло хихикнул Ганька, а Силуян покачал головой.

— Ты бы, Коська, не о чужих родословцах думал, а по сторонам смотрел. Наедем невзначай на литовские станицы, будут тебе новые родичи.

К полудню выехали к лопатинским грунтам – полновесная рожь высотою в пояс наливалась спелостью. Дорога поделилась на две: одна убегала вперёд к берёзовой рощице и почти сразу терялась во ржи, вторая сворачивала вправо и вдоль по кромке леса уходила к устроившейся на плоском холме деревеньке Лопатина. Силуян приложил ладонь к глазам, присмотрелся. От деревеньки к лесу двигалась запряжённая быками телега. Мужичёк, хилый с виду, вёл быков в поводу.

— Чумак, — пояснил Тимоха. — Я у ево третьего дни четверть пуда гречи купил. Жадный — ну суще жид. Цену будто в голодный год берёт. Весь хлебушек окрест скупили, так он с дальних деревень возит. Прибыток ищет.

— То не зазорно, — хмыкнул Ганька. — А коли тебе не по вкусу, так болотный щавель жуй.

— То-то ты в вечёр ентот щавель из общего котла ложкой черпал. И не подавилси ни разу! — огрызнулся Тимоха.

Из рощицы наперерез телеге выехал конный разъезд. Силуян насчитал полтора десятка вершников с чёрными как у белогородских казаков ратищами, да ещё с десяток вершников оставалось возле рощи. Видать, литовская станица. Заметив чужаков, мужичёк влез на телегу, принялся понукать быков, но те и не думали прибавлять в шаге.

Силуян дал знак спешиться и отвести коней подальше в лес, а сам, пригнувшись, пробрался к опушке. Присел за кустами красавки, развёл в стороны ветки. Рядом пристроился Тимоха со снаряженным для боя луком.

Казаки нагнали телегу, когда до леса оставалось шагов сорок. Мужичонка сжался испуганно, закрутил головой по сторонам. Молодой казак на чубаром мерине объехал телегу по кругу, пригляделся к мужичку внимательней и присвистнул:

— Тю, да тож Герман, Богдана Сапеги дьяк! Свиделись-таки. Слышь, станишные? Он у ево десять вгорских червонцев спёр и на Москву утёк. Думал, пёс, спрятаться, ан нет, попался.

Мужичонка сполз с телеги, бухнулся перед казаком на колени, запричитал слёзно:

— Не сгубите! Векша, друже мой! Христом богом молю! Бес попутал, сам не ведаю, как вышло. А я в долгу не останусь, всё поведаю!

— Чево поведаешь, дурья башка?

— Всё поведаю, всё как на исповеди! Скажу, где москали клятые схоронились и сколь их числом всего будет!

Казак привстал в стременах и с силой протянул дьяка ногайкой по спине.

— Нам до твоих москалей аки чёрту до ладана — на дух не нужно. А вот за вгорские червонные шкуру с тебя, собака, спущу! Ну-ка, станишные, распрягай быков, на оглобле ево подвесим. Нехай знает, чумной, каково по чужим сундукам шарить.

Дьяк заверещал:

— Что вы, что вы!

Двое казаков сошли с сёдел, взялись распрягать быков, остальные лениво смотрели, что будет дале, только седоусый казак в высокой овечьей шапке придержал молодого за руку.

— Погодь малость. Тебе, Векша, лишь бы подвесить кого, — и прищурился. — Слышь, бисов сын, чего ты там про москалей плёл?

Дьяк будто почувствовал, как беда отходит прочь и захрипел яростно:

— У деревни Миткова да по речке Ведрошке стоят. А тыщ их поболе сорока будет. Сам видел!

— Сорок? А не врёшь? — усомнился седоусый.

— Ей Богу, истинная правда, — перекрестился дьяк. — Сам видел! А ещё у них татарская летучая сила сотен восемь, да только ушли оне к Смоленску по Старому тракту. Тоже сам видел.

Казаки принялись обговаривать услышанное. Силуян подался вперёд, но казаки говорили негромко, слов разобрать не вышло.

— Вот что, Векша, — повысил, наконец, голос седоусый, — сведи-ка ты етого дьяка до гетмана, пусть ему расскажет, чего нам сказал. Да заодно скажи, что жальнеры с пищалями своеми до лесу пройдут без труда. А мы покудова до Лопатина наведаемся, глянем, чего там твориться.

Векша сунул нагайку за пояс, глянул на дьяка исподлобья, ощерился:

— Ну, чего смотришь, пёс? Хватай стремя, не на коня же тебя вздымать.

Дьяк послушно ухватился за путлище; Векша ткнул мерина пятками и хлынцой погнал его назад к роще. Остальные, не разбирая дороги, помчали к деревне.

— Всю рожь вытопчут, — глядя им вслед, недовольно пробурчал Тимоха.

Силуян подождал, пока литовская станица отъедет подальше, выпрямился, нашёл глазами Ганьку, поманил к себе.

— Бери Ваньшу и дуйте вкруг поля по-за деревней. Огляни, чего там литва делает. Да не затягивай. Оглянул — и обратно… Коська, а ты с Тимохой на ошую. Из лесу зря не высовывайтесь, не хватало, чтоб литваки кого из вас заприметили.

Оставшись один, Силуян опустился на корточки, привалился спиной к сосне. Терпкий запах смолы напомнил об усталости. Вспомнилось, что не спал ночь, и тотчас захотелось закрыть глаза, вытянуть ноги. Сосна за спиною показалась мягче лебяжьей перины, голова начала клониться к груди… Пересилил себя. Встал, вынул из ножен саблю, рубанул воздух, проверяя руку на крепость и отгоняя усталость прочь. Повёл плечами, поднял саблю над головой. Шагнул вперёд, поймал взглядом куст красавки, ударил наискось, с оттяжкой. Шагнул назад и вбок, пригнулся, словно уворачиваясь от ответного удара, и вновь полоснул по кусту. На землю посыпались ветки; от куста осталось только несколько голых обрубков.

Силуян вложил саблю в ножны и улыбнулся довольный: не ушла сноровка, хоть и перевалили года за четвёртый десяток.

Спустя час возвратился Коська, чуть позже вернулись Ганька с Ваньшей. Коська, едва увидев Силуяна, вытаращил глаза и зашипел:

— Кругом литва! Тыщи! И пешцы, и вершники, и припас всякий на телегах! А хоругви, будто деревья в лесу! С каких только земель народу нет: и смоляне, и белогородцы, и иных множество!

Ганька был более сдержан.

— Колоды видели странные, будто б из железу. Их на волокушах тянут. А на телегах мешки, и у каждой телеги по двое пешцев с копьями в стороже. И ещё вроде камни, но круглые. Их тоже на телегах везут.

— Колоды? — переспросил Силуян.

— Ну да, — подтвердил Ганька. – С десяток будет. Или боле. Их в деревню уволокли.

Силуян прищурился: железные колоды? На ум пришёл штурм Выборга — тот день, когда огненные стрельцы воеводы Субботы-Плещеева из пищалей две свейских вежи обрушили. Грохоту было — едва не оглохли, но и пользы тоже случилось немало. Ганька по нови своей в походе том не был, потому и не ведает, как пищали те выглядят. Выходит, литва с собою наряд огненный везёт. А жальнеры, о коих казак упоминал, не иначе огненные ляшские стрельцы.

— Ещё чего видели?

— Ещё вершники. Много. И пешцы тоже. Будто грибов опосля дождя. Похоже, стан разбивают.

Пешцы, вершники, огненные стрельцы… Силуян напрягся. Стало быть, литва всей силой идёт. Не в набег, не на вороп, а на большую войну собрались. Да ещё ляхи с ними. Большая, получается, рать. Сеча будет злой.

Силуян расправил плечи.

— Коська, ты здесь покуда оставайся, смотри за литваками. Как начнут собираться, ты сразу назад беги, упреди об том передовые караулы. А мы на разу до воеводы пойдём. Обсказать надо чего увидели.

Обратно шли, ведя лошадей в поводу. На дорогу не выходили, боялись столкнуться с литовскими разъездами, и лишь когда до караулов передового полка оставалось с версту сели в сёдла и погнали намётом. Знакомый уже пятидесятник, встретив их на рожнах, принялся спрашивать, чего видели, но Силуян отмахнулся: времени нет. Сказал только, что литва рядом, готовьтесь.

Первым, кого встретили в стане на Тросне, оказался сотник Курицын. Он стоял у становых ворот, будто нарочно ждал кого-то. Увидев Силуяна, нахмурился, махнул рукой, подзывая к себе, но Силуян и не глянул в его сторону, а прямиком направил коня к шатру воеводы.

Осиф Андреевич сидел на бочонке у коновязи, чистил саблю. Боевое оружье чужих рук не любит, его не дают даже слугам, будь они трижды доверенными. Осиф Андреевич водил по золотистому лезвию бархатной тряпицей и время от времени поднимал саблю в вытянутых руках, ловя в голомень последние лучи вечернего солнца, щурился, когда красноватый луч ударял в глаза.

Силуян шепнул Ганьке, чтоб шли к сотне, отдыхали, а сам подъехал к коновязи, спешился. Осиф Андреевич глянул на десятника искоса, не торопясь провёл тряпицей по лезвию ещё раз и удовлетворённо причмокнул: хорошо. Нехотя положил саблю на колени и крикнул, поворачиваясь к шатру:

— Эй, квасу принеси!

Из шатра вышел рыжий холоп с крынкой и ковшиком. Плеснул в ковшик квасу, поднёс воеводе. Силуян сглотнул: пахнуло земляникой и мятой, почувствовал, как по горлу тягучим комом покатилась жажда.

— Не мне, - воевода кивнул на Силуяна. — Ему.

Холоп подал ковшик десятнику; Силуян перекрестился и выпил квас двумя глотками. Захотелось ещё — вкусно, жена на Тихвинскую такой же готовит – но просить добавки постеснялся.

— Ну? — буркнул воевода.

— Литва у Лопатина, — утирая губы ладонью, ответил Силуян. — Сколь тыщ не скажу, но по всему выходит, что не мене нашего. Человек мой железные колоды видел. Я так думаю, сие пищали будут. Вот только почто они литвакам нужны — не ведаю. Полевать с ними несподручно.

— Не скажи, — качнул головой воевода. — Есть такие пищали, кои тюфяками кличут. У них хайло большое, его битым камнем наполняют да встречь по наступающим бьют, и урон от того враг имеет не малый. Кабы литва по нам такоже бить не начала. То-то крови прольётся.

Силуян кивнул, соглашаясь. Про тюфяки он слышал, и какой они урон принести могут, слышал тоже. Однако сталкиваться с подобным пока не доводилось, оно, видно, и к лучшему. Если и в самом деле всё так, как говорит Осиф Андреевич, то радости от такой встречи мало.

Сзади подошёл Курицын, задышал в затылок злобою. Силуян шагнул в сторону, подальше от этого дыхания. Осиф Андреевич меж тем поманил пальцем холопа, сказал вполголоса:

— Ступай к князю Даниле Васильевичу, скажи: сейчас к нему с вестями буду.

Холоп мотнул головой и опрометью кинулся к шатру большого воеводы, будто весь день ждал такого поручения.

Осиф Андреевич вновь повернулся к десятнику.

— Думаешь, скоро литва к нам сунется?

Силуян пожал плечами.

— А чего им тянуть? Они сюда не на посиделки шли. Если чего иного не удумают, так завтра не позже полудня жди их у Ведрошей.

— Тогда так сделаем, — Осиф Андреевич наклонился, провёл пальцем линию по земле. — Сие есть Тросна. Гляди, передовой полк, коли Господь сподобит, за неё отойдёт. Об том у нас с князем Михайлом Телятевским уговор был: коли литва ударит, так чтоб он за Тросну ушёл, а мосты после себя чтоб не жёг. Литва по этим мостам следом на нашу сторону пойдёт. А тебе, Силуян, с двумя сотнями, обойти литву сзади да мосты те перекрыть, дабы ни один литвин обратно перейти не смог. А мы уж тут их попотчуем славно. Смекаешь?

— То не задача. Задача, где две сотни взять. Я же давеча говорил, у меня пяток людей…

Осиф Андреевич хлопнул ладонью по колену.

— Одну сотню из тверской посошной рати тебе дам. Мужички хоть и не воинского разряда, но крепкие, в бою не подведут. А вторую, — он усмехнулся и кивнул на Курицына. — Вот его возьмёшь. Теперь он под твоим началом ходить будет.

— Как же так, воевода! — сотник от неожиданности выпучил глаза. — То мои люди, мне их и вести! — и покрываясь краской, зашипел сквозь зубы. — Не по чести ты со мной поступаешь. Ужо вернёмся к Москве, будет тебе…

Осиф Андреевич прищурился.

— Ты меня, сотник, ни с кем, случаем, не попутал? Я тебе не калика перехожая, лаять на себя не позволю. А ежели и дале на меня тявкать станешь, так до Москвы в цепях отправишься. Уразумел?

Силуян посмотрел на Курицына. Тот закусил губу, молчал. Ме́риться с воеводой званьями ему явно не по силам, но будет случай — сквитается непременно. Даром что родич в посольском приказе дьяком состоит.

— На том и порешим, — Осиф Андреевич встал. — Ступай. Нужен будешь — позову.

Вот и стал полковым головой. Силуян расправил кафтан под кушаком. Две сотни, конечно, не дюже какое войско, но всё же больше десятка. Если и дале так пойдёт, то, глядишь, первым среди детей боярских стать доведётся. А это и честь иная, и награды, и поместья.

Силуян развернулся к Курицыну.

— Люди с моего десятка при мне доглядчиками останутся. А ты, как рассветёт, выводи сотню к Миткову на задворки. Да не мешкай.

Силуян отвёл коня к реке, почистил, ополоснулся сам, смыл с тела многодневную грязь. Лучше бы, конечно, в баньку: поставить войлочный шатёр на бережку, сложить внутри печку из речного камня да протопить пожарче – вот было бы славно. В последнем походе, когда занесла нелёгкая на свейскую сторону, только так болячки свои лечили. А ныне уже третью седмицу без бани и без чистой одёжи — вконец опаршивели.

Ладно, завтра, надо думать, всё решиться, сеча обещает быть такой, что любая банька холодной покажется. Задачу воевода поставил сложную, не каждому по силам. Ну да ничего, справимся, только надо будет с утреца мужичков митковских за шиворот потрясти, чтоб обходную тропу к мостам показали, а то кабы не увязнуть в местных болотах.

Силуян натянул рубаху на мокрое тело, потянул повод. Конь фыркнул, ткнулся мордой в плечо. Силуян похлопал его по шее и повёл к стану.

Свой десяток Силуян нашёл быстро. Тимоха Васильев устроил ночёвку на прежнем месте, недалеко от реки, с присущей ему добротностью. У костра собралось человек пятнадцать из разных десятков, интересно всем было узнать, чего такого видели лазутчики на чужой стороне.

Ганька поднялся навстречу десятнику, протянул миску:

— Мы тебе поесть оставили: каши малость да хлебца. Повечеряй.

— Нет, не буду. Спать лягу. Накажи стороже, чтоб с рассветом толкнули меня.

Есть и вправду не хотелось, от усталости видно. Силуян разложил на земле тегиляй, лёг спиной к костру, сунул под голову кулак. Глаза закрылись будто печные заслонки — прочно. В голове замутило, и сквозь эту муть медленно просочился далёкий голос Ваньши Ухова:

— …а ещё литва с собой наряд огненный везёт.

— А сие чего есть?

— Сие есть самопалы, кои сами палят огнём и камнём. Ляхи их пищалями кличут. Бьют будто рушницы, но покрепче.

— Покрепче?

— Ну да. Они ж поболе рушниц будут.

— А ты из их палил что ли?

— Палить не палил, но видел. Когда Выборг в осаде держали, наши стрельцы по ему из таких же пищалей били. А я у тех пищалей в стороже стоял…

Голос Ваньши тёк плавно, будто лодка на плёсе, и потому слова вязались в причудливую вязь — желтовато-зелёное узорочье из чудных птиц и зверей в обрамлении молодых деревьев: тонкие ветви и резные листья мелко дрожат, а сквозь них осторожно пробивается белый лучик. Такие лучи протягивает к людям луна. Она охватывает всё, до чего способна дотянуться и обнимает крепко, будто родное, своё, и хочется плакать. Хочется встать, приложить сложенные пальцы ко лбу и прошептать: во исполнение, Господи, воли твоей на всё иду с радостью… И сразу голова кругом, ибо от радости в груди всё переворачивается. Сп-а-а-а-ть…

Ближе к утру вернулся Коська. Соскочил с коня, растолкал Силуяна, выдохнул в лицо:

— Литва на подходе! С вечера тихо поднялись, и без огней в ночи вышли на Ведрош. Я насилу караулы успел упредить.

Силуян мотнул головой, отгоняя сон.

— У воеводы был?

— Был.

Следом за Коськой прибежал рыжий холоп.

— Батюшка Осиф Андреевич велел тебе подыматься и идти туда, куды вы в вечор об том говорили. А мне велел при тебе быть и слушать тебя аки ево.

Холоп выглядел жалко — растрёпан, растерян, из жёлтых раскосых глаз сочился страх. Силуян подумал было, на кой ему сдался этот рыжий, но тут же махнул рукой – оставайся. Коли решил воевода приставить сего холопа к нему, стало быть, так пусть и будет. Вдруг и в самом деле сгодится.

Стан зашевелился. Затрубил встревожено рог, в ближних загонах захрапели лошади. Со стороны Ведроши докатился гул. Вернее, он и раньше слышался, да только казалось, что это ветер шевелит камышовые заросли в машистых речных затонах, хотя прапора у боярских шатров висели не шелохнувшись. Теперь-то стало понятно, что это за гул.

— Чу! — поднял палец Коська. — Слышали? Передовой полк бьётся.

Гул вскоре исчез, поднимающиеся по тревоге сотни заглушили его. Кричали десятники, трубили рога, гудели свирели, над головами вздымались прапора и стяги. Но суматохи не было. Люди седлали коней, выезжали за ограду и по командам сотников становились в строй.

— А нам-то куды? — спросил Ваньша Ухов.

Силуян затянул подпругу, поднялся в седло.

— К Миткову, — и кивнул Тимохе. — Холопа с собою возьми, пусть тебя держится.

Подъезжая к деревенским задворкам, Силуян отметил: Курицын не подвёл, собрал людей, где уговорились. Сюда же бегом добралась тверская посошная сотня. Коренастый мужичёк одетый в плотную свиту подошёл к Силуяну, назвался сотником.

— Имя у тебя есть, сотник?

— Митроха.

Силуян вздохнул: ратного обличья в этом Митрохе не было ни на грош, даже рукоять ножа, выгладывающая из-за голенища, не придавала ему воинского вида. Но делать нечего, иного всё равно не будет.

— Из оружья у вас с собою что?

— Из оружья? Ну… половина, почитай, с рогатинами да с топорами, а у иных луки. А ножи так у всех есть.

Славное воинство — топоры да луки. Баб у колодца эдакие храбрецы напугать, пожалуй, смогут, а вот против литовской шляхты и пятигорцев выстоят вряд ли.

— Ладно, пойдёте за нами. Стрельцов своих ставь позади копейщиков, да укажи, чтоб вперёд зря не лезли.

— Это уж как во́дится, — кивнул Митроха, и улыбнулся по-доброму. — Да ты не боись, воевода, не подведём. Бывалые мы.

Силуян покачал головой: бывалые… Но в груди потеплело: то ли от того, что воеводой назвали, то ли от бесхитростной улыбки посошного сотника. Стоявшие позади Митрохи мужики казались угрюмыми, будто не из большого города вышли, а из глухих заволжских лесов… может и в самом деле бывалые.

Подошёл Курицын — хмурый, напряжённый, глаза блудливо шныряют по сторонам. Всю ночь, видать, обида грызла, никак не успокоится. Спросил сквозь зубы:

— Ну что, воевода, какие указы будут?

От его слов в груди теплеть не стало. Оно сразу видно, когда человек к тебе с добром подходит, а когда с обидою. А у Курицына вдобавок обида желчью смазана, и из каждого слова желчь эта капает. Погоди, будет время, он ещё поквитается. Воеводе Осифу Андреевичу он разве что в думках своих нагадить может, а простому поместнику, человеку без званий, без крепких родичей — только волю дай. Поэтому Силуян ответил так:

— Указ у нас, сотник, с тобою один: обойти литву сзади да обратно через мосты не пустить. И указ этот мы с тобой, если надо будет, кровью своею оплатим.

Курицын промолчал, а Митроха подмигнул хитро:

— Ну, кровь-то лить дело не трудное.

Это точно: кровь лить не воду носить. Но до крови ещё дойти надо; Силуян приложил ладонь к глазам: от Ведроши к Тросне катилось серое облако — пыль. Видимо, князь Михаиле Телятевский по уговору с большими воеводами отходил к Миткову. Разглядеть, что творится по ту сторону реки, было нельзя, но по всему следовало, что литва подойдёт скоро.

Силуян привстал в стременах, оглядывая Тросну вверх по течению. Ещё с вечера думал, как лучше исполнить наказ воеводы. Самое простое было пройти выше по реке, найти брод, а потом идти обратно, прикрываясь от литовской сторожи речными перелесками и суходолами. Цепкий взгляд сразу наметил путь, выводящий отряд к мостам. Оставалось только переправу найти.

К Силуяну посунулся рыжий, подсказал негромко:

— Тут двумя верстами выше песчаная мелкотка будет. Течение сильное, но перебраться на ту сторону можно.

Силуян покосился на него недоверчиво.

— Ты отколь знаешь?

— Мне об том батюшка Осиф Андреевич сказывал, а ему мужички местные говорили.

Что ж, не зря, стало быть, воевода рыжего прислал, всё предусмотрел.

Первую версту шли лугом. Тимофеева трава перемежалась с лисохвостом и полевицей, наполняя воздух густым медовым варом; потом земля помягчела, захлюпала, медовары сошли прочь, и на глаза всё чаще стала лезть осока. Путь перерезал гнилой ручей, глубокий и вязкий, заставив вершников спешиться. Кто-то, кажется, Ваньша Ухов, негромко выругался, споткнувшись о травяную кочку.

Силуян ненароком подметил: хорошая луговина, огородить бы её вдоль по ручью да пустить стадо коровье голов с полста — вот был бы прок хозяйству. Трава-то ладная, на прокорм сгодиться, а так всё пусту лежит… Но думы о хозяйстве пришлось оставить; сразу за ручьём начинались заросли талинника — тонкие длинные прутья сплетались между собой, образуя непроходимые пущи. Силуян окликнул Митроху, велел послать мужиков прорубать тропу.

Где-то за спинами громыхнуло — сильно, надсадно. Вода в ручье всколыхнулась и пошла рябью, будто мурашки по коже. Люди закаменели напуганные, а в головах пронеслась единая мысль, вылетевшая из уст Тимохи:

— Перун проснулси…

Тень старого бога мутным облаком наползла на солнце. В золотистом венце лучей на потемневшем вдруг поле проявился облик вершника с копьем, попирающим змея. Борода вершника отливала серебром, вихрилась на ветру; змей вился кольцами, изрыгал дым и пламя. Конь хрипел, копьё неустанно било, змей грыз оскепище, рычал, рычал… но вконец обессилил и стих…

Силуян моргнул и перекрестился. Тень растаяла, солнце светило как прежде, и только гром всё ещё катился высоко над головами, полоскаясь в ушах дальними отголосками.

Силуян оглянулся: все ли видели? Знак! Не иначе светлый ликом Егорий Храбрый под видом грозного язычника явился пред глазами чад своих и показал исход начавшейся битвы. Будет удача, будет! Глядите... Но люди стояли оцепенелые, вглядываясь кто в небо, кто в даль за лугом, лишь посеревший от страха рыжий холоп едва вымолвил:

— Громко-то как.

Нет, не видели. Силуян ещё раз перекрестился, в мыслях обратившись к Господу за благословением, и сказал со вздохом:

— То ляхи из пищалей бьют. Сюда не долетит, не бойся.

Страх как будто отошёл. Посошные застучали топорами, поплыл по-над землёй нудный писк потревоженного комарья. Зловредный гнус лез в глаза, в нос, под рубахи. Кони трясли головами, звенели уздой, люди били себя по щекам, по шеям и прислушивались, пытаясь уловить сквозь стук топоров грохот ляшских пищалей.

Грохот повторился. А потом ещё раз, и ещё. Однако былого страха уже не вышло — привыкли: сначала перестали оглядываться, потом вздрагивать, а потом и вовсе словно оглохли. Только топоры стучали сильнее да комары звенели тревожней.

К Силуяну подбежал Митроха, приложил ладонь к грудине, успокаивая биение сердца, и сказал на выдохе:

— Гать положили, можно дале идти.

Пошли. До обещанной рыжим холопом мелкотки идти пришлось почти весь уповод. Пройдя талинник, упёрлись в глухой еловый бор. Мшистые ели стояли плотно, не шевелясь, прикрывшись от людского взгляда густым подлеском, вырубать такой уповода мало, пришлось продираться меж колючих лап, не жалея ни коней, ни одежду, ни себя. Солнце ушло, из-под кривых еловых корней выполз сумрак, накрыл всё окрест тягучей жутью. Далеко в глубине закуковала кукушка — протяжно, равнодушно; если кто и вздумал года считать, то тут же осёкся, уж слишком недобрым было это кукование.

Силуян покривился: время давно повернуло к полудню, а в назначенном воеводой деле продвинулись лишь чуть. Как там сейчас у Миткова? Поди, жарко, и жара та не столько от солнца исходит, сколько от литовских пищалей и казацких ратищ. Ох, не пожалует Осиф Андреевич за опоздание.

Наконец вышли к Тросне. Пахнуло влагой; не той гнилью, что встретила их раньше у ручья, а прохладной родниковой водицей. Река поманила синевой и свежестью; передовые вершники с налёту ринулись в воду, ободрённые высокими песчаными наносами под берегом, и тут же повернули обратно. Течение и вправду оказалось сильное. Вода неслась стремглав, едва не сбивая коней с ног.

— В цепь, — велел Силуян. – Становись цепью по двое, не то всех пешцев потопим.

Вершники снова пошли в реку, но уже медленно, осторожней, вытягиваясь длинной неровной цепью от одного берега к другому. Вставали по двое в ряд, оставляя меж собой не больше сажени; вода доходила коням до предплечья и, недовольная укоротом, бурлила, выплёскивая наружу злобу крупными брызгами.

Из леса начали выходить пешие десятки. Митроха махал рукой, указывая, чтоб сразу шли вперёд, не задерживались. Пешцы глядели на течение с опаской, качали головами, но всё же протискивались меж вершников и брели по пояс в воде к противоположному берегу.

Переправились быстро и, слава господу, без потерь. Двинулись влево вдоль берега, но почти сразу упёрлись в болотину. Силуян окликнул рыжего:

— Дале куда?

Тот закрутил головой, будто и в самом деле знал куда, потом повернулся к сотнику и пожал плечами — не ведаю. Силуян едва не выругался: вот же бес… Лучше бы кого-то из местных мужиков с собою взял, вернее получилось бы. Теперь ищи…

К Силуяну подскочил Коська.

— Вдоль болотины идти надо, а как она кончится, тут и повернём.

Ишь сумничал, без него бы никак не разобрались, но иного выбора всё одно не было, и Силуян кивнул:

— Идём вперёд.

Чем дальше отходили от реки, тем настойчивее лез в ноздри гнилостный болотный дух. Стройные ели уступили место чахлой осинке, а та в свой черёд сменилась водянистым кустарником. Болотина не кончалась, наоборот, стала забирать правее. Слева вдруг открылся широкий проход. Сунулись в него, в надежде выбраться на твёрдую землю, однако через пол ста шагов упёрлись в засеку. Кто её положил и когда — неизвестно, но почерневшие от времени стволы крепко преграждали путь. Пришлось возвращаться обратно.

Коську нагнал Ганька, сказал насмешливо:

— Вот ты, Коська, в тот раз меня дурнем назвал, а того не ведаешь, что сам дурень. Вот кто ещё мог нас сюды завесть? А? Токмо дурень.

— Да сам-то ты бык косорогий! — плюнул в его сторону Коська.

— Во-во, — усмехнулся Ганька, — дурень и есть.

Спустя час снова вышли к реке. Узкое не более пяти саженей русло делало в этом месте крутую петлю и уходило на закатную сторону. Берега сплошь поросли кустарником. Возле ближнего куста стояла девчушка лет десяти и таращилась на ратников круглыми глазищами. Полные губы подрагивали, читая молитву, правая рука тянулась ко лбу творить крёстное знамение.

Силуян склонился с седла, спросил:

— Эй, девка, что за речка тут?

Девчушка захлопала ресницами — взявшиеся невесть откуда ратные казались ничуть не лучше лесной разбойной ватаги — но всё же ответила несмело:

— Ведрошка.

— А к Тросне тропку укажешь?

— А нет туды, дядечка, тропки. Но буде на полночь свернёшь, таки в самый раз выдешь. А напрямки не пройдёшь. Болотце тут, потопните.

Силуян едва не выругался: что за земля, сплошные болота. Но вслух спросил так:

— Стало быть, нам обратно поворачивать? А иного пути нет?

Девчушка несмело указала рукой вдоль реки.

— Туды можно. А версты через две на ошую свернёте. Но так вам дальше будет, так вы к митковским мосткам выйдите.

Силуян вздохнул с облегчением: того и надо.

Девчушка не обманула, вскоре с левой стороны открылась широкая сухая ложбина с изъеденными ржой склонами. Вошли. Снизу и с боков подступила духота, надавила на тело, делая лица красными, а движения вялыми. Расстегнуть бы кафтан, ослабить завязки на груди, пусть хоть кожа немного подышит, остынет — жарко. Но Силуян запретил снимать брони, даже войлочные шапки снимать запретил, а то, не дай бог, наскочишь на литваков и получится как у нижегородцев на Пьяне. Поэтому шли скрипя зубами, ругая про себя и солнце, и сотника. Коней вели в поводу, чтоб не заморить до боя. Посошные, более привычные к пешим переходам, посмеивались над вершниками, дескать, не всё вам на чужом горбу ездить. В иное время Ганька огрызнулся бы на них, да и Коська не промолчал, но духота усмирила обоих.

Ложбина тянулась наискосок от Ведрошки к Тросне и за час вывела к Миткову полю. Вернулась передовая сторожа и указала, что по выходу из ложбины местность идёт открытая, и в полуверсте стоят крепкие литовские станицы. Силуян объявил людям привал, а сам, прихватив с собою Курицына и Митроху, пробрался к краю ложбины.

Сторожа донесла верно. В трёх перестрелах, почти у самых мостов, сгрудилась пешая рать. Где-то впереди, за Тросной, в разводах пыли и дыма угадывались смешенные порядки ратных полков. Оттуда доносились сглаженные расстоянием звуки сражения. Силуян приложил ладонь ко лбу. Эх, подойти бы ближе, посмотреть, как там дело идёт, кто кого за виски таскает, да заодно определиться: сейчас на мосты идти или выждать чуток. Литва удара сзади не ждёт, и потому удар этот нанести надо вовремя, чтоб принёс он русскому войску наибольшую выгоду. И чтоб литваки сразу не поняли, какой силой на них навалились… Ладно, какой бы срок не вышел, а только удар всё одно литвакам помешает.

Силуян приценился: место между мостами и ложбиной и впрямь было открытое. Слева река, прямо и справа поделённые на части деревянными вешками крестьянские наделы — овёс да ячмень. На одном скаку сие поле не перепрыгнешь, три перестрела — это почитай полверсты. Ну да литва для бою вряд ли успеет выстроиться: пока заметят, пока поймут… Вот только мужичков митковских жаль, всё жито на потраву пойдёт.

— Значит так поступим, — Силуян кашлянул в кулак. — От ложбины встаём вширь, скока людей хватит, и идём хлынцой, не торопясь. С такой дали литва нас не сразу различит. А шагов за сто ударяем в намёт. Ну а вы, — он посмотрел на Митроху, — бегите следом. Когда литваки опамятуют, нам без вас не управиться.

— По открытому пойдём? — насупился Курицын. — Ежели литваки неладное почуют да к бою соберутся, так покудова до мостов доберёмся половина людей наших поляжет.

— А ты ночи ждать предлагаешь? Нет у нас выбора. А о людях ты бы лучше на переходе от Дорогобужа пёкся, когда еды ни крохи не было и когда от лихоманки два десятка человек в грязь закопали.

Курицын налился краской и отвернулся. Закусил губу до крови, записал на ум ещё одну кознь. Ну да господь с ним. Силуян посмотрел на Митроху: что он думает? Но посошный сотник молчал, лишь бороду поглаживал, словно успокаивал себя. Оно и понятно, не больно-то когда посошных спрашивали чего да как делать, потому и не привыкли со словом своим к старшим начальникам лезть. Но Силуян спросил, и Митроха ответил:

— На мужиков моих положится можешь, воевода. Всё как надо сделаем.

Из ложбины выходили быстро, без сутолоки, расходились в стороны, становясь в один ряд. Лошади всхрапывали, трясли гривами; люди подтягивали ремни, проверяли оружье. Позади вершников выстроились пешцы. Вперёд вышли мужики помоложе и повыносливее, с тяжёлыми рогатинами, со щитами, в прошитых поддёвках наподобие тегиляя — не вот какая защита, но хоть что-то. Силуян оглянул их, кивнул и перекрестился: с богом.

Тронулись. Силуян ткнул коня пятками, переводя его с шага на рысь. На ходу проверил саблю — легко ли выходит; отворил налуч, достал лук. Краем глаза отметил, что весь ряд изготовился к стрельбе, кто-то уже и стрелу наладил. Коли бог не отведёт, так на подходе получится два-три раза выстрелить, облить литваков стрелами, заставить рассыпаться, а там сабельным боем сбросить в реку. Приём старый, не однократно проверенный на той же литве, на ляхах, на свеях.

Литваков у мостов стояло сотни две, не более, вершников не было, только пешцы. Большинство сгрудились вдоль по берегу, смотрели на разыгравшуюся у Миткова битву. Видно было, как переживали, махали руками. Кто-то обернулся, толкнул соседа. Силуян с трудом удержался, чтобы не дёрнуть поводья, не заставить коня идти вскачь. Рано. Тут поспешность не к месту. Пусть думают, что кто-то из своих с дальней сторожи возвращается.

Обернулся ещё один литвак, приложил ладонь к глазам, всмотрелся в приближающихся вершников. Недоверчиво покачал головой, потянулся к составленным в козлы копьям — заподозрил чего-то, или знал, что за их спинами никаких заслонов нет. Окликнул других, жестом показал, чтоб забирали оружье.

В груди застучало. Унимая волнение, Силуян глубоко вздохнул и с шумом выдохнул. Сколько раз ходил вот так на сечу, привыкнуть пора бы, но каждый раз сердце начинало подрагивать, а руки обволакивало слабостью. Потом это пройдёт само, без вздохов, едва только кровь прильёт к голове и забьёт в висках полными жилами. Но до тех пор приходилось крепиться. Силуян бросил поводья, вынул стрелу из колчана, наложил на тетиву. Ещё несколько саженей…

Время. Силуян сунул пальцы в рот, свистнул, и весь ряд рванулся вперёд. Кони перешли в намёт, вытянули шеи, оскалились. Литваки засуетились, попытались отгородиться копьями. Не успели. Сверху упали стрелы. Кто-то закричал в голос, кто-то закрывал голову руками, молился, кто-то метнулся к мостам — прочь, на другой берег.

Силуян метнул стрелу, вторую, не глядя, бросил лук за спину и потянул саблю из ножен. Справа выплыло ощерившееся лицо и тут же распласталось надвое. Брызнула кровь на конскую морду — конь всхлипнул, мотнул гривой и помчался дальше.

Не ослабляя напора, вершники насквозь прошли литовский караул, развернулись и двинулись обратно – уже не быстро. Рубили с оттяжкой, с плеча; из всех звуков только хрипы на выдохе да топот. Литваки, кто ещё сопротивлялся, не выдержали и побежали. Рубить стало легче.

Подоспели пешцы, взялись добивать топорами раненых. Потом начали собирать оружье, потрошить гашники убитых — не пропадать же добру.

Те литваки, кому удалось перебежать мосты, сбились плотным строем, выставили перед собой копья. Первые опустились на колени, следующие встали в полный рост — ощетинились. Конь на такую щетину не пойдёт, да и пешцы без особой надобности не полезут. Из-за спин в сторону московитов вылетело несколько стрел — пока не прицельно, для острастки, но показывая: ждём вас.

Силуян сошёл с седла, подманил Ганьку.

— Отведите коней в ложбину, пусть рыжий их караулит.

Увидел Митроху, окликнул. Тот подошёл радостный, руки трясутся, аж топор от радости едва не выронил.

— Славно потрудились, воевода!

— Славно-то, славно… — кивнул Силуян.

Силы уравнялись. Половина литовского караула лежала в пыли, вторая половина стояла по ту сторону мостов. Сейчас самое время так же встать, а там как дело повернётся. Если получится, как Осиф Андреевич обещал — хорошо, не получится — всем тут и смерть, ибо в две сотни против всего литовского войска удержаться никак нельзя. Да что там всего — и против десятой части не удержишься… Со своего места Силуян видел как шла к литвакам подмога, не много, но чтоб отбить мосты достаточно.

— Отправь людей к дальнему мосту, пусть опоры рубят. Оба моста не удержим. Остальных ставь наперёд. Нам теперь задача литву обратно не пустить.

Подскочил Курицын, заорал:

— Чего стоим? Вперёд идти надо!

Силуян покачал головой, ответил негромко:

— На щетину такую лезть, только людей зря терять. Здесь стоять будем.

Литваки будто почуяли, что московиты далее не пойдут, осмелели и подошли ближе. Встали в полукруг у входа на мост, изготовились к бою. Напротив встали посошные, выставили перед собой рогатины, за ними выстроились стрельцы. Силуян велел стрелы зря не кидать, беречь. Мало ли что.

Подмога к литвакам подошла быстро, Силуян даже не пробовал считать их — сотен шесть или семь. Расползлись перед мостом вширь — пешие, конные — смотрят зло, уверенно. Из-за спин выехали два вершника в железной броне — воеводы. Оценили силу московитов, обдумали, что делать. Силуян прикинул: вершников вперёд не пошлют, на узком мосту им развернуться негде, а вот пешцами ударить можно. Покидают стрелы для острастки, а потом сойдутся стеной на стену — и тут уж кто кого сдвинет. Теперь всё от силы зависеть будет, кто сильней окажется — за тем и правда.

Но литваки поступили по-иному. Пешие копейщики вдруг разошлись в стороны, и в открывшемся просвете Силуян увидел два самопала. Воевода Осиф Андреевич в разговоре обозвал такие тюфяками — широкие жерла смотрели холодно и бездушно, а стрельцы уже подносили тлеющие огоньки к запалам.

— Крепись! — только и успел крикнуть.

Громыхнуло — в нос ударило горелым, уши заложило паклей. Руки сами собой потянулись к голове, обхватили ее, будто железным обручем. Из горла вылился хрип и, усиленный десятками других хрипов, свился в единый поток с пороховым дымом и накрыл мост густым плотным облаком. Посошный строй развалился. Все, кто стоял посерёдке, катались по земле в крови и пыли. Стон и ругательства перекрыли громкий шаг двинувшихся вперёд пеших литовских копейщиков.

— Становись! Становись! — заорал Силуян.

Считать раны времени не было; пересиливая боль, люди вставали с земли, плевались кровью напополам с грязью, поднимали оброненные рогатины и щиты и занимали место в строю. Знали, что только строй выстоит против другого строя. Значит и в самом деле бывалые.

Дым стал развеиваться. Из серых разводов показались наконечники копий, потом щиты, расписанные птицами и драконами. Литваки шли не быстро, единым шагом, и от этого, казалось, сотрясается земля. Возможно, она и в самом деле сотрясалась, потому что рогатины в руках посошных начали подрагивать. А может быть, страх вызвал это дрожание, ибо смотреть спокойно на выползающую из дыма стальную дугу было по-настоящему страшно.

Силуян поискал глазами Коську Хвостова, крикнул:

— Запевай!

— Чего? — не понял тот.

— Запевай!

Коська понимающе кивнул, перекрестился и запел.

Из-за лесу из-за гор выходила туча-гром.

Ай да люли, ай да люли — выходила туча-гром.

Коськино пение больше походило на дребезжание посуды, когда по столу сильно кулаком стукнули. Но его поддержали. Сначала один голос, такой же дребезжащий и неуверенный, потом ещё один, ещё.

Выходила туча-гром с частыим большим дождём.

Ай да люли, ай да люли — с частыим большим дождём.

Как из этого дождя буйна речка потекла.

Ай да люли, ай да люли — буйна речка потекла.

А потом запел весь строй. Дребезжание ушло, и голоса стали звучать громче и задорнее, как в поле у костра после ведра браги.

Как по этой-то по речке одна лодочка плывёт.

Ай да люли, ай да люли — одна лодочка плывёт.

Как на этой на лодчонке два разбойничка сидят.

Ай да люли, ай да люли — два разбойничка сидят…

Оба строя сошлись на узкой площадке у моста и песня разом иссякла. Литваки клином врезались в посошных и разрезали их на две части — будто и не заметили. В брешь вошла панцирная конница, надавила со спины, принялась теснить московитов к речному берегу. Биться против конницы Митрохины посошные обучены не были, и ложились один за одним под ударами чеканов и кончар. Силуян скрипнул зубами: не стоило спешиваться. Сейчас бы отскочить назад, оттянуть на себя панцирников, глядишь, посошным легче стало, а так… Бесы бы их побрали!

Десятка три посошных успели отступить к берегу. Литовские вершники сунулись было следом, но кони увязли в мягком грунте, и как их не понукали, вперёд не шли. Ещё десяток московитов литваки взяли в кольцо у входа на мост и порубали всех до единого. Силуяну показалось, что среди них метнулся шишак Курицына — метнулся и пропал.

Показалось или нет, времени разбираться не было. Силуян огляделся. Все, кто мог, кто сумел увернутся от панцирников, собрались вокруг него. Встали полукольцом, оградились от литваков рогатинами и начали медленно пятиться к ложбине. Силуян рассудил так: лучше всего отойти назад, встать у входа в ложбину, прикрыть бока крутыми откосами от наскоков конницы — а там посмотрим. Главное, чтоб литваки снова тюфяки свои не подтащили.

Но до ложбины дойти не успели. Что-то вдруг переменилось. Силуян не сразу понял что. Вот только литваки наседали, грозили длинными копьями, а уже идут куда-то в сторону, и не идут — бегут. А со стороны реки грохот и крики. И люди. Едва ли не всё литовское войско.

Силуян приложил ладонь ко лбу. Тросна кипела взбитая до белых бурунов десятками тел. Пешие, вершники будто встретили нечто неведомо страшное, и теперь бежали от него. По ту сторону моста сбились в кучу телеги с огненным нарядом, развести их по сторонам никто не мог, да никто и не думал. Литваки бросали оружие, прыгали через телеги, будто зайцы, и бежали, бежали… Вскоре у мостов показались татарские вершники из отряда конной летучей силы. Силуян узнал их по высоким стёганым шапкам. Татары попадали с коней, принялись споро растаскивать телеги, освобождая дорогу себе и идущим следом сотням большого полка. Силуян перекрестился: слава богу, сбылось видение.

Осифа Андреевича Силуян встретил у моста. Воевода ехал подле князя Щени, держался в седле степенно, улыбался. Заметив сотника, махнул рукой, подзывая, сказал что-то князю. Тот посмотрел на Силуяна сверху вниз и кивнул приветливо, как старому знакомому.

— Вовремя ты к мостам вышел, спасибо тебе, — придержал коня Даниил Васильевич. — Малость не так получилось, как думали, но всё же… Литваки с испугу решили, что то наш засадный полк, потащили к мостам самопалы да людей на защиту, а мы тут по ним ещё добавили. Вот они и побежали.

Князь дёрнул поводья, поехал дальше, Осиф Андреевич, наоборот, спешился, отстегнул от седла флягу с квасом. Двое стольников спешились следом, бросились помогать, но воевода отстранился: сам.

— Как холоп-то мой? Жив?

— Жив, чего ему будет, — пожал плечами Силуян. – В ложбине он, с лошадьми. Недалече здесь. Позвать?

— Успеется. — Осиф Андреевич откупорил флягу, глотнул. Снова пахнуло земляникой и мятой — щедро пахнуло, будто и в самом деле Тихвинскя подошла — и как и в прошлый раз жадничать не стал. — На-ко вот, испей. Горло-то поди иссохлось.

Дождавшись, когда Силуян напьётся, Осиф Андреевич сказал:

— Ныне поедешь в Москву, повезёшь государю грамоту о нашей победе. К вечеру подходи к шатру большого воеводы, там тебе грамоту и вручим. Да людей с собою возьми, — и видя отразившееся на лице Силуяна нетерпение, отмахнулся. — Знаю-знаю, не сотник ты боле… Отныне при мне будешь, стольником. А то мне двух-то мало, вот третьим станешь. А каково служить у меня — его спроси.

Осиф Андреевич кивнул на ближнего стольника. Силуян узнал в нём ночного гостя, что приходил звать его к воеводам. Тот стоял, заложив тяжёлые ладони за пояс; кольчуга уже не блестела, как в свете костра — отдавала серостью, а в двух местах и вовсе разошлась, видимо, от сабельных ударов. Отчаянно дрался стольник, себя не жалел.

— То Хабар, сын боярина Василия Образца. Покудова дорожки ваши не разойдутся, вместе будете. — Осиф Андреевич поднялся в седло и ткнул в Силуяна пальцем. — Так не забудь: к вечеру. И холопа мне верни.

Своих доглядчиков Силуян нашёл возле второго моста. Туда сносили убитых и раненых. Убитых хоронили тут же, раненых обмывали, перевязывали, укладывали на телеги. Митрохины посошные, те, кто выжил, подводили под мост новые опоры. Неподалёку стояли Тимоха и рыжий. Коська сидел в стороне, плакал. Спрашивать с него что-то было напрасно, поэтому Силуян повернулся к Тимохе. Тот сразу указал пальцем себе за спину:

— Ганька вона лежит. Живой исшо, но помрёт вскоре. Мы уж с рыжим могилку выкопали. А Ваньшу Ухова покудова не нашли. Люди из посошной сотни сказывали, что ево у моста выбили, коды литвины из пищалей пулять начали. Може в реку упал?

Силуян подошёл к Ганьке. Тот дышал тяжело, грудь вздымалась высоко и часто, изо рта выходили розовые пузыри. Цепкий взгляд ухватил тонкую прореху под рёбрами; не иначе кончаром ударили, после таких ударов не встают. Удивительно, что до сих пор жив.

— Ты это… — хотел сказать что-то ободряющее, дескать, всё ещё образуется, но слова вдруг куда-то канули, да и не нужны были сейчас слова. — Понимаешь…

Ганька моргнул: понимаю, и позвал тихо:

— Коська…

Коська нехотя встал, стёр грязной ладонью слёзы со щёк. На скулах остались серые разводы; Силуяну показалось — паутина, или нет — морщины, старческие морщины. У молодых такие появляются, когда в душе надлом случается.

— Ну чё, Коська, кого на буевище… — Ганька задохнулся от боли, сжал губы. Подождал немного, переводя дыхание, прошептал. — Скорее…

— Что? — не понял Коська.

— Помереть…

— Глупость бормочешь. Чево ты? Не гневи Господа.

В стороне громыхнуло, громко, но не как из самопалов; на закатной стороне наливались мутью кучевые облака, сгоняли с небес устоявшуюся синеву. Гроза. Или дождь. Не ко времени это, снова дороги развезёт. Ганька потянулся глазами к облакам, силился сказать что-то, но не сказал. Умер.

Коська судорожно вздохнул, достал из-за гашника две деньги, протянул Тимохе.

— На.

Тимоха провёл ладонью по лицу Ганьки, положил на глазницы тусклые медяки. Перекрестился, прошептал молитву и кивнул рыжему:

— Взяли.

Рыжий ухватил Ганьку за ноги, Тимоха сунул руки под мышки; осторожно, будто боясь разбудить, положили в могилу. Закидали землёй, утёрли вспотевшие лбы. Силуян с силой воткнул в земляной холмик сколоченный крест, надавил на перекладину всем телом, чтоб вошел глубже — похоронили.

Тимоха шмыгнул носом, спросил:

— Ваньшу-то где искать будем? Схоронить бы тоже…

— Да сейчас разве найдёшь. Может иной кто схоронит.

Курицына тоже не нашли, только шишак, украшенный по кайме позолотой, валялся, помятый, у самого берега. Видно, и вправду сгинул сотник. И хоть скверный человечишко был, а всё одно жаль. Жаль. Ну да земля ему пухом.

Всё поле вдоль по Тросне заросло крестами. Хоронили без гробов, оборачивали тела рогожей и закапывали. Торопились, чтобы успеть до дождя. Старый поп в полинявшей рясе ходил вдоль могилок, махал кадилом, отпевал всех убиенных разом: и русских, и литваков, те, поди, тоже православные. Телеги с ранеными направляли по новому мосту в сторону Миткова и дальше заводили на дорогобужскую дорогу. Туда же повели плоняников и обоз с захваченным добром.

Силуян вздохнул, посмотрел на рыжего.

— Собирайся, — и Коське с Тимохой. — Тоже собирайтесь. Будет с нас покудова рати, ныне служить будем подле Осифа Андреевича, а как дале случится — увидим.

Оседлали коней, закинули в сёдла тяжёлые тегиляи; сами садиться не стали, повели коней в поводу. У моста пристали к отходящим за Тросну сотням большого полка — всё одно по пути. Шли молча, раздражённо отмахиваясь от поднятой пыли. Может и в самом деле дождь пойдёт? — сейчас он в самый раз будет: и пыль прибьёт, и освежит. А дороги… дороги для всех одинаковые, главное не сбиться, а там как бог на душу положит.

Заступа Божия

Этот рассказ является сюжетным продолжением предыдущего

Ударил набат на Часовой башне и, вторя ему, тревожно зазвонили колокола городских церквей. Посадские, те, кто не ушёл с вечера за кремлёвские стены, хватали приготовленные загодя узлы и бежали к Дмитровским воротам. Кто-то споткнулся, упал, кинулся подбирать пожитки. Истошным лаем зашёлся позабытый в суматохе дворовый пёс, забились в истерике куры. От Ковалихи потянуло гарью, поднялись дымы над Караваихой…

– Идуть! Идуть! Татары идуть! Будет вам ныне за грехи ваши!

Божевольный Тимошка прыгал на паперти соборной церкви Архангела Михаила пугая и без того едва живых от страха баб. Дюжий ратник, поставленный хранить порядок возле церкви, прикрикнул на юродивого, но словам Тимошка не внимал, а поднять руку на божьего человека никто не осмелился.

– Всем, всем равно воздастся! Забыли люди в гордыне своей о Боге, и ныне ответ держать будут пред очами его!

Тимошку лихорадило: то ли от радостного возбуждения, что мир, наконец-то, очистится от скверны, то ли от холода. Четвёртый день осени пригнал к городу тяжёлые дождевые тучи, и хотя короткий утренний дождик лишь прибил пыль на дорогах, тёплое солнышко так и не вернулось. Тучи по-прежнему закрывали небо, нависнув над крышами рваными сизыми хлопьями, обещая скорое ненастье и распутицу.

На Часовую башню поднялся воевода. Распутица оно, конечно, ко времени. Попробуй взобраться по скользким склонам крепостного вала – не больно-то получится. Опять же дороги развезёт. Но тогда и помощи долго ждать придётся. Если идёт она, помощь эта.

О грозящем набеге казанского хана узнали загодя. Слухи о телесной немощи великого московского князя Иоанна Васильевича подвигли Махмет-Амина на худое. Забыл, чьей волей возведён был на ханский престол, чья сила берегла от беспокойных соседей. Зашевелился, поднял голову. Решил: раз великий князь на смертном одре лежит, стало быть, вся сила русская туда же легла. Перебил купцов московских в Казани, поднял орду, призвал шурина своего мурзу ногайского...

Конная лава подходила к городу с двух сторон: по Казанскому тракту и от Важского оврага. Подходили не спеша, без визга и гиканья, и тут же растекались вдоль рва, держась, однако, на расстоянии. На приступ не шли, осматривались, хотя чувствовались в движениях и уверенность, и презрение к вставшим на пути деревянным стенам. Прямо на глазах начали расти войлочные шатры. Поле между Ковалихой и Ярилиной горой покрылось всадниками, к тучам устремились дымки походных костров. Осадных ограждений строить не стали, обошлись конными разъездами да зажгли Верхний и Нижний посады. Значит, приступ будет.

До последнего часа надеялся воевода Хабар, что не оставит великий князь Новгород Нижний один на один против всей силы казанской – потому и не пожгли посады сами. Верили, до конца верили, что подойдёт московское войско, не даст в обиду град пограничный, не позволит чинить разруху и поруганье землям низовым. Собрал своею волей Иоанн Васильевич могучую рать и двинул её навстречу Махмет-Амину, но княжьи воеводы дошли лишь до Мурома и встали лагерем, прикрывшись от передовых татарских отрядов Окой и муромскими стенами. Прибывший третьего дня гонец передал Хабару грамоту с повелением, чтоб держался тот сколь мочи хватит, а потом бы уходил к ним на соединение.

О чём они думают? Как держаться против такой орды, если своей рати едва две тысячи человек наберётся? Да и тех боле половины посадские. И как уйти, когда все дороги отрезаны? А жители? Бросить? Конечно, большим воеводам из Мурома виднее, что делать воеводе осаждённого города: и как осаду держать, и как пробиться потом сквозь вражьи ряды… Это не ему – им поспешать надобно. Или не понимают, что одним Новгородом Нижним Махмет-Амин не удовольствуется? Дальше пойдёт: на Балахну, на Василеву слободку, на Гороховец. А оттуда прямая дорога на Владимир и Москву. Новое Батыево нашествие пустить вздумали? Вот прознает великий князь об их своевольстве!..

– Иван Василич, - окликнул воеводу несмелый голос. – Это… Иван Василич, там Тимошка людей баламутит. Всё смертью да судом божьим грозит... Что делать-то? Трогать его боязно… а мужики мечутся.

Хабар обернулся. Дьяк Гусев невольно попятился под напором острого взгляда и сглотнул. Строг воевода Хабар-Симский. Молод и строг. И тридцати пяти не стукнуло, а уже городовой воевода. Не каждому подобная честь выпадает, да ещё в таких летах... Ох, как смотрит!

– Что, с одним юродивым справиться не можете? Как же вы с татарами воевать собрались?

Гусев долго мялся, не зная, что ответить, потом вымолвил:

– Так ить... Иван Василич, как скажешь, так и будем... С Тимошкой-то что делать?

Вот ведь лис хитроумный. Воевода едва не выругался. Всяко извернётся, лишь бы заботу с плеч своих долой. Как взять что – это он первый, а с думой к делу подойти, так пусть другие решают. А случись что потом, можно оправдаться: то, дескать, не я, тут повыше званьем есть. Хабар вздохнул и бросил коротко:

– Ступай за мной.

Возле церкви Архангела Михаила собрались те, кого не забрали родственники и знакомцы, имевшие избы внутри кремлёвских стен. Бабы с ребятишками сидели на узлах, мужики тревожно шептались и поглядывали на юродивого. У церковной оградки выла простоволосая молодуха, прижимая к груди двоих малолеток; вокруг молодухи прыгал Тимошка и радостно скалился:

– Ужо достанется тебе, ой как достанется. Громче вой, громче! Не слышит боженька плача вашего, глух он к вам отступникам!

Воевода поднялся на паперть, встал, уперев кулаки в бока, окинул площадь взором.

– Ну, чего собрались?

– Я ж говорю – Тимошка народ смущает, - зашептал в самое ухо Гусев. – Иван Василич...

– Помолчи уж. Без тебя теперь разберусь.

Мужики заговорили разом, перебивая друг друга и подвигаясь ближе к паперти.

– Гляди, воевода, какая силища под стены встала!

– На поклон идти надо-ть. Не одолеть нам!

– Авось смилуются…

Воевода подался навстречу. Закипела вдруг обида в груди: что ж вы, псы, заскулили! Неужто разучились врагу в глаза смотреть? Но остановил себя, не дал гневу наружу выплеснуть. Не дело людей громким криком да бранью на рать подымать. Сначала подумать надо, потом судить. Вон, Митяй Рваное Ухо. Сколь раз за нрав буйный на правеже у поруба стоял, зубоскалил, пока шкуру с плеч батогами сдирали, и то взор потупил. Боится. Оно и понятно, никогда прежде не сходилось такое воинство под стены Нижнего. Шесть туменов – вымолвить-то страшно... И боятся не только за жён, за детишек, но и за себя тож. Эх, надо было, едва слух прошёл, вывозить людей за Оку, в Стрелицкий стан, да решили, обойдётся, придёт рать московская, прикроет. Не пришла.

Хабар выпрямился. Убеждать мужиков в том, что всё образуется, не стал. Не готовы сейчас люди словам внимать. Им не слова, им вера нужна. Только где взять веру ту, коли ещё с вечера владыка Феофан её в своём возке в Суздаль увёз.

Воевода вздохнул.

– Вот что, мужики. Говорить, что татары стороной пройдут – не буду. Сила татарская велика, такой никто из нас ране не видывал. И пришли они не для того, чтобы красу свою показывать. Но государь наш, великий князь Иоанн Васильевич, наслышан о беде нашей и всенепременно поможет, не оставит нас милостью своею...

– Где ж милость эта? Может в Муром сбегать, поискать? А то, поди, забыл уже!

Площадь загудела.

– Люди! – воевода поднял руку. – Криками да руганью мы себе не поможем!.. Да тихо вы, в самом деле!.. Криками, говорю, мы себе не поможем. То правда, что войско великого князя под Муромом встало. И что? Иной раз занесённый меч куда страшнее меча бьющего. Пусть татары помучаются, пусть думают, куда полки эти дальше двинутся. А насчёт подмоги не сомневайтесь. Был ко мне гонец от воевод великокняжеских с грамотой, и в грамоте той указано, что через пять дён войско московское здесь будет.

– Пять дён ещё продержаться надо!

– Да что там пять дён?! Пять дён – эка невидаль! Если татары к стенам не приступят, можно и боле выдюжить!

– И то дело! А княжьим воеводам ты ответную грамотку черкни, чтоб, дескать, сильно не спешили. Непошто им спешить, мы тут и без их полков управимся!

Моровой язвой разлетелся смех над площадью, и воевода болезненно сморщился.

– Как же говорить с вами...

– А ты не с нами говори, ты с Тимошкой. Он человек божий, он всё знает.

Юродивый встрепенулся, словно ждал, когда о нём вспомнят. Потянулся к паперти, ткнул в воеводу пальцем.

– Чую! Всё чую!

Хабар только рукой махнул. Ох уж эти юродивые. Всё-то они знают, всё-то ведают. Тоже мне, птица вещая. Гнать таких надобно, или в поруб сажать – пусть там средь кандалов да стен сырых вещают.

– Что ты чуешь? Вот прикажу плетей тебе всыпать, тогда и вправду почуешь. Поставлю у поруба и самолично выдеру… Чует он...

– Негоже так с божьим человеком, – бросили из толпы.

– А ты рядом встать хочешь? Так вставай, мне плетей не жаль! – воевода помолчал. – Значит так: не время сейчас языками молоть. Давайте, кто к какой сотне приписан, тот туда и ступайте. Полезут казанцы на стены, а там пусто. Оружье сотники раздадут.

– А жён с ребятишками куды девать?! Что, так и будут на узлах сидеть?

Хабар повернулся к Гусеву.

– Всех находников определишь на митрополичий двор. Он всё одно пустует, а так хоть какая-то польза.

– Как же, Иван Василич! – вздёрнул брови дьяк. – Там же добро всякое... Растащат!

– Сделаешь, как я велел. И Тимошку запри, ну его от греха. А за добро пусть митрополит с отца Феофана спрашивает, он ему хранитель.

Гусев покачал головой, но перечить не посмел. Ничего с этими находниками не станет, коли на воле заночуют. Не зима, перетерпели бы как-нибудь. А там, глядишь, в самом деле рать великокняжья поспеет...

– Иван Василич, - вновь зашептал дьяк, - а что ты там про пять дён плёл? Я ту грамоту вместе с тобой читал. Нет там такого!

– А тут как хошь читай, - усмехнулся Хабар. – Хошь со мной, хошь без меня. Но ежели не подойдёт войско через пять дён, так окромя головёшек здесь ничего не останется. Вот тебе и вся грамота.

Дьяк вздохнул судорожно.

– Иван Василич, что ж нам теперича... помирать?

Опять полил дождь, на сей раз в полную силу. Тяжёлые капли ударили по крышам, по заборолам. Земля поплыла, зачавкала под ногами. С Волги потянуло холодом. Чёрные дымы пожарищ приникли, побелели, потекли прочь от города. Запах гари иссяк, и вместе с ним начала иссякать укоренившаяся было в сердце тревога. Ничего, посмотрим ещё…

Воевода мерил шагами прясло между Северной башней и Часовой. Гусев семенил следом, едва поспевая, и всё скулил что-то про княжью грамоту. Хабар не слушал, думал о своём. Дождь – это хорошо. Считай, два дня у татар отвоевали. Покамест земля не просохнет, на вал не полезут, соскользнут. Вот ведь какая польза в дожде, мыслил ли такое? А там, бог даст, большие воеводы образумятся и придут с полками под стены Нижнего. Хотя… На них надёжа не большая. На дожди, впрочем, тоже. Свои силы искать надобно. Посадские только на стенах сгодятся: лестницу оттолкнуть или топором махнуть. Но много они без воинского уменья не намахают. А татарин – воин крепкий, с детских лет привычен саблей рубить, куда уж против него мужику с топором. Вылазку бы сделать. Навести страху на татар, пусть думают, что велика сила в городе, что духом своим не ослаблены…

Воевода остановился. Вот здесь бы спуститься ночью, перейти Почайну и ударить по тем, кто на Ярилиной горе. Эх!.. И сразу назад, покуда не очухались. Но кого послать? Посадских? Не управятся. А ратных ибез того мало. Если посекут татары людей, с кем потом на стенах стоять? Нет. Другое нужно, другое. Люди нужны. Оружья в клетях полно: и мечи, и копья, и даже наряд огненный – а людей нет. И взять неоткуда – не баб же с ребятишками к самопалам ставить.

Дааа, самопал… доброе оружье. Жаль никто из своих к нему привычки не имеет. А то бы с вежей, да дроблёным камнем, или, скажем, железом рубленным, тут такого наворотить можно! Сам видел. Когда литвины в сече у Ведроши залп из пищалей да тюфяков учинили – так кто куда полетел. Полк князя Осифа Дорогобужского напрочь смело, хоть бы един цел остался. Хорошо хоть с боку зашли. Литвины пока развернулись, пока опять зарядили, многих тут и порубали. Жарко было. Иных потом повязали и в Нижний отправили на вечное заточение. Почитай, сотен пять, а то и боле. Сам отводил. Литвины эти сейчас бы сгодились. Сколь их ныне осталось?

– Иван Василич, - громче заныл Гусев, - что делать-то? Нешто и впрямь смертушка у порога встала?

Воевода досадливо поморщился.

– Что ты как баба? Ноешь, ноешь… Скажи-ка лучше, сколь литвинов у нас в порубе сидит?

– Литвинов? – удивился дьяк.

– Ну да, тех, коих после Ведроши сюды сослали.

Дьяк пожал плечами.

– А кто ж их считает? Они все в отдельной яме сидят, никто к им не ходит. Сторожа только еду на верёвке спускают, а боле никак. Мрут, собаки. Мор, что ли, какой напал? Что не седмица, то покойник.

– Что ж, пошли, посчитаем.

– Бог с тобой, Иван Василич, они ж заразные. Да и как ты их считать вздумал? В яму полезешь?

– Может и полезу. Корм ты на них отпускаешь? Стало быть, и список поимённый есть. Кто в том списке из воевод литовских значится?

– Так, Иван Василич, список-то старый, кто жив, кто помер не ведаю. А всего двенадцать душ было. Тебе который надобен?

Хабар помолчал, поглаживая бороду. Будто вспомнил что. Потом сказал:

– Смоленский воевода нужен, Яков Тимофеич.

– Этот жив… вроде.

Поруб для пленных литвинов строили без затей: углубили вымло Зачатьевского оврага, поставили сруб, накрыли тёсом и заложили дёрном. Места хватило, чтоб едва повернуться. Литвины поначалу смеялись: в тесноте да не в обиде. Потом некоторые из сидельцев померли, в порубе стало свободней, и смеяться перестали. Ныне поруб походил на небольшой холм, в котором против Зачатьевской башни зияла чёрная дыра-вход. Когда сторожа опускали в дыру плетюху с едой, из глубины доносился хрип.

В сторожа к литвинам определили троих посадских, из ярыг. Всё одно подати не платят, а так хоть какая-то польза городу. Да и им тоже: сыты и при деле. Поставили навес от непогоды, дали короб под припасы.

– Полазь ставь, – велел воевода, подходя к порубу.

Сторожа подхватили лежащую тут же лестницу, начали опускать. К дыре склонился Гусев, сморщился, учуяв тянувшийся из поруба смрад, крикнул:

– Эй, живы ещё? Яшку Тимофеева сюды давайте, воеводишку смоленского. Да шевелитесь, нам ждать неколи.

Ему не ответили. То ли не расслышали, то ли не захотели отвечать.

– Эй, чего молчите? Я ведь и по-иному могу. Вот велю воды не давать!

– А кто спрашивает? – наконец откликнулись из поруба.

– Воевода спрашивает, Иван Василич Хабар-Симский!

Внизу зашептались, потом лестница дрогнула, скрипнула под тяжестью тела, и из дыры появился человек. Хабар пригляделся: волосы седые, спутанные; вместо кафтана – рубище. Лицо серое, будто мукой ржаной присыпанное, глаза без света дневного замутились. И ведь не стар ещё, с отцом погодки… Да, поизносились сидельцы литовские за пять лет, опаршивели. На людей боле не походят.

Литвин отвёл со лба грязные волосы, прищурился, вглядываясь в человека перед собой.

– Ты, что ли, Хабар?

– Давайте его под навес, - кивнул воевода ярыжкам. – И рогожей прикройте, не хватало чтоб простыл.

Ярыжки схватили пленника под руки, волоком затащили под навес, посадили на короб.

– Здравствуй, Яков Тимофеич.

– И тебе поздорову, Иван Василич, - литвин глубоко вздохнул, пробуя на вкус свежий воздух, и мотнул головой. – Вот ведь встреча какая. Мнилось ли?.. Батюшку твоего помню, Василия Фёдоровича, не единожды с ним в сече сходились. Достойный был муж, сильный. Всегда поперёд дружины шёл, - Яков Тимофеич улыбнулся, вспоминая былое. – Лицом ты весь в него удался, и плечами. Только вот о делах твоих слышать пока не доводилось…

– Мы в деяниях своих отцам нашим не уступаем! – разом вскипел воевода. – Все от единого корня идём, от русского! И полякам да литвинам с нами в славе не тягаться! Били мы вас раньше, и дале бить тоже будем!

Пленник растерялся.

– Что ж ты говоришь такое, Иван Василич? Я, чай, тоже русич…

– Может и русич. Только крест ты князю литовскому целовал. Да и Смоленск твой чой-то не спешит под руку государя московского. Видать славно латиняне вас потчуют. Аль ты сам латинянином стал?

– Побойся бога, Хабар. Я от веры православной не отказывался, – перекрестился Яков Тимофеич. – Я за веру свою с попами латинскими за грудки хватался, космы им рвал. Меня сам Казимир на кол садить обещался. Так что не срамить тебе меня перед богом! А что по разные стороны стоим, так в том не моя вина, – и махнул рукой. – Будет нам собачиться. Чего взялись-то? Не для того ты меня наверх тянул, чтоб друг дружку лаять. Сказывай, зачем из поруба доставал?

– И то верно, - согласился Хабар, остывая, – лаяться нам сейчас не ко времени. Для лая другой час найдем, коли нужда будет, а ныне беда у нас, - он качнул головой, помолчал. – Казанский хан Махмет к городу подступил, со всей своей силой, а на стенах стоять некому. Пришёл тебя на подмогу звать.

Яков Тимофеич усмехнулся.

–То-то я чую не всё тут ладно. Сторожа ваши на что языкастые, а седни ни словечком не обмолвились. Видать крепко на вас навалились.

– Скрывать не стану: худо нам. Посадские совсем духом пали, а ратных людей слишком мало, чтоб орду такую отвадить. Но есть у меня наряд огненный, тот, что мы под Ведрошью у вас отняли. Думаю приспособить его на вежах, да сверху по татарам палить, когда они на приступ ринутся. Только ставить к тому наряду мне некого. Не сподобились прежде науке такой выучиться. Вот и хочу я, чтоб ты своих людей к пищалям да тюфякам тем поставил.

– Что, тяжело-таки без литвы? – не удержался от желчи смолянин. – Вот тебе и слава ваша.

Воевода в долгу не остался.

– Хочешь смеяться – смейся, рот затыкать не буду. Но когда татары в кремль ворвутся, вам тоже достанется. Или надеешься, что в порубе они вас не сыщут? – Хабар помолчал. – Нет у вас выбора. Или сгниёте здесь заживо, или татары порубают. А я слово твёрдое даю: Махметку отобьём – как есть всех на волю пущу.

Гусев испуганно встрепенулся, потянулся к воеводе глазами, силясь сказать что-то, но смолчал, не осмелился встрянуть. Лишь вздохнул украдкой.

Яков Тимофеич пригладил широкой ладонью нечёсаные космы и кинул на Хабара испытующий взгляд.

– А не боишься, Иван Василич, опалы великокняжьей? Не по твоему указу мы в поруб шли, не по твоему и на волю идти.

– Не боюсь. Моё дело город от татя сберечь, и не важно, как я того достигну. А будет на меня немилость государева, так сам перед ним и отвечу, прятаться не стану.

Яков Тимофеич кивнул. Отец сего воеводы слово держал крепко, а сын, по всему видать, в родителя не только лицом уродился.

– Откормиться бы не мешало. И в баньку. Сам видишь до чего истощали.

– Баньку про вас истопим, - пообещал Хабар, – и одёжу новую справим. А вот на откорм времени нет, – и поманил пальцем Гусева. – Ты вот что, дьяк: ты сейчас вели всех литвинов от оков освободить. На постой отведи по дворам боярским и купеческим. Да гляди, чтоб никакого притеснения от бояр им не было!

Два дня поднимали на вежи литовские самопалы. Сначала тянули на верёвках тяжёлые деревянные колоды – ложья, потом укладывали на них трубы, похожие на кадки. Ничего подобного в Нижнем не видывали, посмотреть на экое чудо сбежалась половина города. Мужики кривились, не веря в силу самопалов, а Гусев недоверчиво качал головой:

– Этими пищалями только кошек пугать.

Разубеждать никого не стали. Литовские огненные стрельцы лишь пожимали плечами в ответ: придёт время – увидите.

Воевода Яков Тимофеич обошёл стены, оглядывая подступы к городу, и указал где и какие самопалы ставить. По общему сговору с Хабаром решили, что главный удар Махмет-Амин направит с Нижнего посада на Тверскую башню. Здесь и ров не так глубок, да и стены изрядно обветшали – просели под тяжестью времени, покосились. На верхнем ярусе башни поставили железную затинную пищаль, способную пальнуть на три сотни шагов, внизу установили несколько тюфяков, чтоб бить по штурмующим в упор каменным дробом.

На третий день татарский стан зашевелился. В небо поднялась воронья стая, зависла над пепелищем, выглядывая место поспокойнее, покружила, да так и улетела за Ковалихинский овраг. К Почайне спустился всадник, замахал призывно руками.

– Машут чего-то, - просипел Гусев. – Может мириться Махметка надумал?

С чем приходил ханский посланник, узнать не довелось. Кто-то из посадских не то со страху, не то с натуги выпустил в татарина стрелу, едва не сбив с того войлочную мисюрку. Татарин вскинулся, дёрнул поводья и помчался обратно.

– Ну вот, начало положили, - перекрестился Хабар. – Господи Иисусе, дай силу и укрепи духом. Не ради выгоды, не ради славы стоим на рубеже сим, но токмо ради детей и жён наших. Яков Тимофеич, - повернулся он к смолянину, - тебе оборону на Верхнем посаде держать, мне на Нижнем. И прости ты меня, коли обидел чем.

– И ты прости меня, дурака старого. Мало ли что по недомыслию наговорить можно, не серчай.

Воеводы обнялись на прощанье, облобызались троекратно. Чего ж теперь сторонами считаться, а кто старое помянет, тому, как говорится…

Вдоль стены Хабар прошёл к Тверской башне и через караульный вход поднялся на площадку нижнего яруса. Четверо литвинов сыпали камень в безразмерный зев тюфяка. Два снаряжённых орудья уже стояли подле бойниц, нацеленные на Ярилину гору. Осталось только фитиль разжечь да к запалу поднести. То-то будет шуму!

Воевода поспешил на верхний ярус. Татары, поди, уже к приступу изготовились, вот-вот пойдут. Взлетев по ступенькам наверх, Хабар выглянул между зубьями. Так и есть. С Ярилиной горы тонкими змейками спускались пешцы. Много, несколько сотен. Передовые несли на плечах лестницы, как раз впору, чтоб до заборол достать. От Благовещенского монастыря бодрой хлынцой шли отряды конных стрельцов. Эти на стены не полезут, будут кружить вдоль рва, бить издали стрелами, прикрывать своих. Тоже много. Задождят стрелами – не высунешься.

Воевода выпрямился. Ничего, и для вас гостинец припасён. Каждому хватит.

На Верхнем посаде вдруг громыхнуло, аж под ногами затряслось. Ратники, незнакомые с огненным боем, побелели лицами, и только литвины понимающе переглянулись.

– Тюфяки заговорили.

Хабару слышать голоса самопалов уже доводилось. При Ведроши сам мало под их разговор не попал. Сразу вспомнилось, как валились, будто ржаные колосья под серпом, сотни передового полка, и как стон полетел над полем… Тяжко… Нет ничего радостного в том, когда говорят тюфяки, пусть даже с татем.

– Наши-то чего молчат?

– Не время ещё, - откликнулся литвин. – Тюфяк бьёт недалече, зато сразу полсотни народу положить может. Погоди, подойдут ко рву… А вот пищаль хоть и палит одним куском железным, а только летит тот кусок на перестрел и дале и сразу наповал разит. Никакая бронь не спасёт.

– Наповал, говоришь, - Хабар закусил губу и долго вглядывался, прищурившись, в сизую рябь над Ярилиной горой. Потом указал на склон. – Вишь, там, под бунчуком? Сердцем чую, сам Махметка и шурин его мурза ногайский. Попадёшь?

Татары стояли за Почайной, в двух перестрелах от башни. Один в золочёных доспехах, другой в серебристом куяке. Кто есть кто – поди разбери с такой дали, но то, что не простые воины – видать явно.

– А чего не попасть, попаду, – с задором отозвался литвин. – Зелья только поболе надо, - и велел помощнику. – Ещё долю добавь.

– Разорвёт пищаль-то! – опешил тот.

– Не разорвёт. То добрая пищаль. А ты, коли страшишься, сойди вниз. И все пусть сходят, один управлюсь.

Стрелец склонился к пищали, долго щурился, выверяя расстояние, подбивал колышки под колоду, доворачивал посолонь…

– Ты бы, воевода, тоже ушёл. Чем бес не шутит…

– В беса не верую. Давай, пали.

– Как знаешь… Отойди в сторонку, - и протянул фитиль к запалу.

В тот раз, у Ведроши, звук пальбы показался Хабару далёким грозовым раскатом – где-то там, за рекой, разразились тучи очищающим дождём. Сейчас громыхнуло так, будто молния рядом ударила. Пищаль развернуло и отбросило назад. Башню накрыло облако дыма, уши заложило, запахло серой. Хабар прильнул к зубьям, силясь разглядеть сквозь дым: попал или не попал? Не верилось, что попадёт, далеко уж больно. Не каждый стрелец дострелит, а если и дострелит, так стрела лишь скользнёт наконечником по кольчуге и отскочит, даже не оцарапает. Но вдруг?

Дым скручивался в широкие завитки и не спеша расплывался по сторонам, будто терпение испытывал. Наконец, проступили очертания горы и покосившегося бунчука. Рядом стоял человек, обхвативши голову ладонями, второй недвижно лежал подле…

– Попал, попал! – закричали с нижнего яруса.

Для верности воевода взмахнул рукой, отгоняя остатки дыма – не чудится ли? Нет, не чудится. И в самом деле лежит.

К бунчуку сбегались татары. Будет сегодня плача во вражьем стане – не уберегли… Тоскливо запел рог, завыла собака. Пешцы, побросав лестницы, карабкались назад в гору. Даже до рва дойти не успели, не отведали приготовленного угощенья… Ну да бог с ними. Не ныне, так вдругорядь. Не последний раз наваливаются, почуют ещё на себе новую силу.

Хабар похлопал ладонью по пищали – вот она заступа Божия! – и повернулся к стрельцу.

– Как звать, удалец?

– Батюшка с матушкой Федькой кликали, - усмехнулся тот.

– Фёдором, стало быть, - кивнул воевода. – Спасибо тебе, Фёдор, литовский стрелец, - и уже спускаясь с башни, сказал неведомо кому. – Не, сегодня боле не полезут…

Гусев бежал вверх по Тверскому съезду. Небо на востоке только-только начало розоветь, разбуженное громкими петушиными криками, и по всем приметам сходилось, что новый день будет солнечным. Давно бы так, а то всё дожди, дожди…

Добежав до воеводского подворья, дьяк остановился, перевёл дыхание и закричал, стуча кулаком в ворота:

– Воевода, воевода, уходят татары! Уходят!... Радость-то какая, радость-то!..

Прижался лбом к дубовой плахе, всхлипнул.

– Господи, радость-то какая, радость... – и заплакал.

Возничий

Следующие несколько рассказов не совсем о битвах, но может быть кому-то покажутся интересными

Никогда ещё Квинт не был так напряжён, как перед сегодняшними скачками. Он выпил несколько чаш сетинского с горьким привкусом полыни, но вино на него не действовало. Сердце сотрясало грудь тупыми ударами, руки дрожали, а левый глаз дёргался в непрекращающемся нервном тике. Сквозь белёсую завесу нервозности он мрачно смотрел на немногочисленных посетителей таверны, в немом восторге оглядывающихся на него, и чувствовал, как дрожь отчаянья всё сильнее охватывает тело.

Клянусь Марсом! – мысленно кричал он. – Эта девица ещё пожалеет, что так обошлась со мной! И этот выскочка-фигляр Венокс тоже!

Квинт схватил чашу и одним глотком осушил её. Вино по-прежнему казалось безвкусным, но, не смотря на это, он подал толстому трактирщику знак принести ещё. Трактирщик поспешил исполнить заказ именитого гостя и поставил перед ним новый кувшин.

-- Вот, это лучшее вино, что у меня есть! Его закатали в амфоры в тот год, когда Тиберий и Друз победили ретов! – подобострастно улыбаясь, сообщил он. – Я очень рад видеть вас в моём заведении. Я всегда болел за «зелёных», знаю клички всех лошадей, помню имена лучших наездников за последние полвека. Но вы – вы затмили своим умением всех их и вряд ли кто в будущем сравниться с вами! О вашей победе на празднике в честь Венеры Родительницы говорят до сих пор!..

Слова трактирщика ещё больше разозлили Квинта, но всё же он кивнул в знак благодарности и выдавил некое подобие улыбки. Не стоило разочаровывать поклонников глупым высокомерием. Особенно сейчас, когда их и без того осталось так мало… Та победа, о которой упомянул толстяк, была единственной за последние несколько месяцев, и рейтинг его неумолимо катился вниз, предвещая скорый конец славной карьеры.

А ведь ещё недавно всё было по-другому: победы, овации благодарных поклонников, пальмовые ветви… Три года безраздельно властвовал он на цирковой арене, повергая в прах конкурентов. Редкие проигрыши, которые всё же выпадали на его долю, он сопровождал циничным жестом и с самодовольной усмешкой поздравлял противника, словно тот победил не заслуженно, а он сам подарил ему эту победу. Когда он мчался в колеснице, уперевшись коленями в переднюю стенку и размахивая кнутом, казалось, что это сам Юпитер Всеблагой Величайший правит квадригой своих безумных лошадей. Он не двигался, а летал по арене, изящно огибая меты, окутывая соперников клубами едкой пыли, легко и непринуждённо направляя четвёрку коней на путь победы. И зрители аплодировали ему, в экстазе ликования скандируя его имя… А потом в его жизнь ворвалась Гортензия – прекрасная, невесомая, подобная Венере – и всё пошло кувырком. Красавица-патрицианка завладела сердцем блестящего возничего и сделала своим рабом. Квинт забыл о цирке, забыл о тренировках и сутки напролёт сидел у дверей дома своей мечты, ожидая её выхода... Во время гонок, проносясь по арене, он искал в толпе зрителей её глаза, напрочь забыв для чего он сюда вышел. Марк Басс пытался наставить его на путь истинный, но Квинт лишь отмахивался и после скачек быстрей спешил на встречу к своей любви. Гортензия поначалу холодно пожимала плечами в ответ на настойчивые ухаживания нового поклонника, но потом сдалась под его натиском…

Сдалась, - усмехнулся Квинт. – Так же, как теперь этому пустозвону Веноксу.

Рука потянулась к кувшину, чтобы наполнить опустевшую чашу…

-- Вот он где! – услышал Квинт скрипучий голос Марка Басса. – Я бегаю по всему городу, ищу его, а он знай себе посиживает в этой захудалой таверне, потягивает вино и в ус не дует. И это перед самыми скачками!

Изуродованное шрамами лицо тренера нависло над ним страшным видением. Старик был явно взбешён; его единственный глаз сверкал гневом, а шрамы налились кровью. В таком состоянии спорить с ним, доказывать что-то было бесполезно и даже опасно.

-- Да, таверна действительно захудалая, - послушно согласился Квинт. – И вино здесь дрянь… и вообще…

Он вздохнул и отвёл глаза в сторону. Рука так и не дотянулась до кувшина. Да и что проку в вине, от которого на душе становиться только хуже.

-- Возьми себя в руки, сынок, - вдруг миролюбиво заговорил тренер. – Что ты делаешь? Посмотри во что ты превратился: грязный, небритый, мешки под глазами…

-- Оставь, не надо… тебе не понять…

Басс усмехнулся.

-- Не понять? Ну конечно, куда мне! Я же всю жизнь был стариком! – Он помолчал. – Мне стукнуло двадцать два, когда лопнул обод на том проклятом колесе, меньше, чем тебе сейчас, и все мечты в одночасье рухнули. Я стал калекой, жена ушла, тренер приказал гнать меня от конюшни. Но я не думал, что жизнь кончилась… Квинт, ты пришёл ко мне ребёнком, маленьким мальчиком. Я учил тебя, я вложил вожжи в твои ладошки, отнёсся к тебе как к родному сыну. Ты стал лучшим возничим Империи, зрители прозвали тебя Грозой Арены! Так почему же сегодня я вижу перед собой слюнтяя? Ты хоть помнишь, когда в последний раз держал пальмовую ветвь?

Квинт всё ниже и ниже склонял голову. Ему было и стыдно, и больно. Он понимал, что старик прав, но и заставить себя думать о чём-либо другом, кроме Гортензии, не мог.

-- Да, крепко она тебя достала. А ведь я говорил, чтобы ты с ней не связывался. Говорил? Не ты у неё первый, не ты последний. Ладно, вставай и пошли. Забудь о ней, думай о скачках. Утром я говорил с владельцами клуба, они не довольны тобой, им нужны победы.

Квинт нехотя поднялся и поплёлся к выходу. У дверей он остановился, повернулся к трактирщику.

-- Сколько я должен?

-- Вы ничего мне не должны, - отказался тот от платы, и, немного помолчав, добавил. – Только… Сделайте сегодня этого недоноска Венокса.

В цирке во всю бушевали страсти. Многоголосый гул двухсоттысячной толпы раскатистым эхом катился над городом, заставляя дрожать серые камни древних кварталов. Каждый удачный ход участников игрищ вызывал такой шквал криков, что, казалось, стены домов и храмов не выдержат напора эмоций и рассыпятся в прах. Но это только казалось. За последние века Рим и его граждане настолько свыклись с подобными сотрясениями, что попросту не замечали их. Иноземцы, впервые попавшие в город, с изумлением смотрели на завывающих в экстазе римлян, поражаясь силе их лёгких.

Вокруг цирка стояли люди, которым не удалось проникнуть за заветные стены, чтобы насладиться зрелищем воочию. Многие были одеты в туники, выкрашенные в цвета любимых команд, и от разнообразия зелёных, красных и синих оттенков рябило в глазах. Они группировались вокруг многочисленных оповестителей, которые в подробностях пересказывали происходящие на арене события, облачая их в краски не менее яркие, чем туники благодарных слушателей. И хотя рассказы эти уже устарели, встречали их с не меньшим восторгом. Здесь же делали ставки на команды и отдельных участников забегов. Прямо на стенах мелом писали длинные столбцы цифр, имена возничих, наездников и итоговые соотношения ставок, определяющие фаворитов. Суммы порой достигали таких величин, что становилось страшно.

Квинт и Марк Басс с трудом пробились сквозь это людское скопище и подошли к боковым воротам. У входа стояли солдаты из когорты городского гарнизона, отгоняя наиболее ретивых любителей скачек острыми пиками. Высокий худощавый центурион узнал Квинта и приветственно взмахнул рукой.

-- Задай жару этим «красным», Квинт. Я поставил на тебя пятьдесят денариев!

Надо же, ещё кто-то на меня ставит, - мелькнула в голове тусклая мысль.

Миновав стражу, они вышли на широкую площадь перед фасадом оппидума и направились к парадным воротам. Мимо на полном скаку пролетела белая бига запряжённая парой великолепных каппадокийских жеребцов, едва не сбив их с ног. Марк Басс невольно отпрянул назад и ухватил Квинта за руку.

-- Куда прёшь, ослеп?!

Возница даже не оглянулся.

От городских улиц площадь отделяли невысокие кирпичные стены, тщательно отштукатуренные и покрытые яркими картинами. По верх стен тянулись открытые портики, в данный момент пустые; изящные белые колонны опутывали гибкие лианы дикого винограда, собиравшиеся над капителью в некое подобие крыши. С одной стороны стены примыкали к башням оппидума, с другой – к конюшням.

Площадь жила обычной рабочей жизнью. Десятки людей сновали по каменной мостовой, словно рыбацкие лодки по Фуцинскому озеру, чтобы поддержать праздничное настроение и те страсти, что сейчас разыгрались на арене. Конюхи готовили новый выезд, возничие выслушивали последние наставления. Несколько рабов протащили к конюшням разбитую колесницу, туда же провели под руки покалеченного возничего. Квинт проводил его долгим взглядом. Парень держался за рёбра, хватал разбитыми губами воздух, но шёл сам – значит, легко отделался.

-- Куда ты смотришь! – Басс слегка встряхнул его. – Приведи себя в порядок и отдохни. Я проверю конюшни.

Помещение, где «зелёные» ожидали выхода на арену, находилось на втором этаже башни Юпитера, примыкавшей к восточному углу оппидума. Квинт прошёл к окну, кивнул кому-то и сел на софу, положив локти на широкий подоконник. Это было лучшее место, и оно по праву принадлежало ему. Пока! Подбежал массажист, но он отмахнулся от него и посмотрел на трибуны.

Цирк не смог вместить всех желающих. Были забиты даже проходы между секторами и верхние галереи. Некоторым смельчакам удалось забраться на крыши портиков и оттуда свистом и гиканьем приветствовать выход любимых команд. В небе нещадно палило горячее июльское солнце. Болельщики страдали от жары, духоты и страшной давки, но уходить никто не собирался. Мужчины надели на головы широкополые войлочные шляпы, женщины раскрыли зонтики и все с нетерпением и жаждой смотрели на арену.

В центре западной трибуны находилась императорская ложа. Она поднималась над подиумом на несколько футов и была отгорожена от арены мраморными перилами. По бокам её окружали невысокие колонны, на которых покоилась массивная двускатная крыша, предоставляя людям надёжную защиту от солнца. Вход в ложу был строго регламентирован. Чести быть приглашёнными удостаивались лишь немногие высшие сановники государства и некоторые иноземные посланники. Специально для них возле перил ставили курульные кресла, откуда арена была видна как на ладони. Сам император сидел в глубине ложи на высоком мраморном троне, с подлокотниками в виде изготовившихся к прыжку львиц и читал свиток. Скачки мало занимали его. Он следил за происходящими на арене событиями без особого интереса, считая подобные мероприятия всего лишь одной из своих обязанностей.

Справа от башни, невидимый из окна, тянулся длинный балкон, откуда наблюдали за скачками привилегированные члены клубов и их семьи. Там же рядом со своим отцом должна была находиться Гортензия.

Квинт на мгновенье представил её себе – красивая, яркая, укрывшаяся от палящих лучей солнца под лёгким зонтиком – и ему стало больно. От мысли, что теперь Венокс целует её нежные губы, большие томные глаза с очаровательной грустинкой в глубине, гладит белоснежное тело, прикасается к маленькой упругой груди, ему захотелось завыть в полный голос… Нет! Надо взять себя в руки, перебороть боль, выбросить из головы этот образ! Изменить уже ничего нельзя, но можно отомстить – и ей, и ему. Обоим! А для этого надо победить сегодня…

От неприятных мыслей его отвлёк хриплый голос Марка Басса.

-- Сынок, посмотри на меня.

Квинт с трудом отвернулся от окна.

-- Ты выступаешь в последнем забеге, вместе с Веноксом. Расклад обычный: двенадцать колесниц, по три от каждого клуба. Я просмотрел заявочные таблицы. «Красные» в помощь Веноксу поставили Сирийца и Целлера. Какая это связка, знаешь сам. Надо подумать, кого мы поставим с тобой. Я уже заявил Тинея, а вот третьим… Может Попперция?

-- Поставь Орфея. Он лучший центровой, и оттеснит от меня кого угодно.

-- Орфей ещё не оправился от травмы. Я вообще не хочу ставить его сегодня. Пусть отдохнёт…

-- Я справлюсь, тренер!

Сзади неслышно подошёл стройный юноша, почти мальчик, с застенчивым розовым румянцем на щеках. Он говорил, словно пел, за что и получил прозвище. В свои семнадцать лет он уже считался опытным возничим и по умению управления колесницей не на много уступал Квинту.

-- Я справлюсь, - повторил юноша. – Разрешите, тренер…

Старик покачал головой, но всё же согласился.

-- Хорошо, пойдёшь ты, - он вздохнул. – Действовать будем по обычной схеме. Квинт, после старта сразу уходишь на внутренний круг. Орфей, встанешь рядом. Тиней поведёт вас обоих, потом прикроет со спины, а ты, Орфей, начнёшь чистить дорогу. Перед вами ещё шесть заездов, так что набирайтесь сил.

К вечеру цирковые страсти достигли апогея. Зрители с нетерпением ждали последнего заезда, в котором участвовали лучшие возничие Империи. Ставки на клубы взлетели до небес и достигли нескольких миллионов сестерций. На трибунах и на площади перед цирком вспыхивали ссоры между болельщиками, грозившие перерасти в кровопролитные драки. Солдатам преторианской гвардии и городского гарнизона с трудом удавалось сдерживать граждан от бойни.

Главными фаворитами гонок на квадригах считались Венокс от «красных», Гай Андроник от «белых» и Маммилий от «синих». Именно в таком порядке их и называли. Квинт стоял в списке на восьмом месте, уступая даже Орфею. Однако уверенно утверждать, что победит этот гонщик, а не другой, не брался никто. Гонки четвёрок были настолько непредсказуемы, что порой прославленный возничий приходил последним, если вообще приходил, а победителем становился никому доселе неизвестный новичок. Подобная непредсказуемость вносила в игры дополнительный элемент напряжённости, что делало их ещё интереснее.

Квинт постарался собрать все мысли в кулак и сосредоточиться на предстоящих скачках. Тренер прав, если он опять проиграет, клуб откажется от контракта с ним и в лучшем случае поставит ведущим к новому лидеру, как некогда Луция Тинея к нему. Или отправят на конюшни мусор мести. Это тоже в лучшем случае. В худшем… Нет, ему нужна победа – победа любой ценой. А то, что его имя лишь восьмое в списке, ему только на руку. Ни Венокс, ни Андроник не будут считаться с ним увлечённые борьбой друг с другом, и он опять выступит в роли «тёмной лошадки», как три года назад в своём первом победоносном забеге. Тогда он обогнал всех, в том числе и Тинея.

-- Луций, - позвал Квинт своего ведущего, - ты всё ещё злишься на меня?

Тиней сверкнул белками глаз из-под густых бровей и вдруг улыбнулся.

-- Нет, больше не злюсь. Ты действительно лучше меня, Квинт.

-- Ты поможешь мне?

Тиней кивнул.

-- Спасибо.

В комнату вернулся Марк Басс.

-- Всё, ребята, ваша очередь. Пошли.

Они спустились вниз к стойлам, где конюхи готовили упряжки к предстоящему забегу. Лошади фыркали и били копытами по мраморному полу. Некоторые возничие уже стояли возле колесниц в ожидании старта.

-- По жребию тебе достался десятый номер, - на ходу говорил Марк Басс. – Не самое лучшее место, но для хорошего гонщика это не должно составить трудностей. Главное – втиснись на внутренний круг и не отпускай от себя лидеров. Зацепись им за колёса, глотай пыль, но держись. После седьмого круга начинай обгон…

Квинт остановился, ухватил тренера за плечо.

-- Марк, а ведь ты не веришь, что я смогу победить?

Басс замялся. Его единственный глаз беспокойно забегал, и Квинт понял, что прав. Тренер в него не верил.

-- Если не веришь, зачем выпускаешь?

-- Орфей, иди к упряжке, - велел Басс юноше и когда тот ушёл, сказал. – Не верю. Полгода ты почти не тренировался. А Венокс сейчас в очень хорошей форме, в очень хорошей. Да и Андроник… Я разговаривал с владельцами клуба, они тоже не верят. Я уговорил их дать тебе ещё один шанс, поклялся, что на октябрьские иды ты возьмёшь ветвь. А сегодня… приди третьим – это всё, что от тебя требуется. Это ты сможешь. Должен. – Он повернулся к Тинею. – Работайте вдвоём, на Орфея не рассчитывайте. Он спит и видит, как займёт место Квинта. Кто-то из владельцев обещал ему, что если он придёт раньше – место лидера его.

Тиней кивнул.

-- Понял, Марк. Сделаем как надо.

-- Тогда вперёд. Вперёд, ребята!

Басс обнял их за плечи, взъерошил Квинту волосы, как когда-то давно успокаивая его после неудачного урока, и слегка подтолкнул. Квинт улыбнулся, кажется, впервые за последние несколько месяцев. А что, может быть не всё ещё потеряно.

Возле десятого стойла стоял Венокс. Он прислонился плечом к мраморной стойке и небрежно поигрывал хлыстом. Тонкие хищные губы кривились в презрительной ухмылке, а чёрно-угольные глаза сочились ядом. Квинту он почему-то всегда напоминал пустынную гадюку.

-- Здравствуй, Квинт. – Тихий вкрадчивый голос ещё больше делал его похожим на змею. Куда только смотрят боги?! – Как поживаешь? Слышал ты собираешься покинуть арену?

Квинт напрягся. Ему захотелось что есть силы ударить по этому красивому холёному лицу, чтобы вся спесь и наглость в миг слетели с него, но он сдержался. Он тоже попробовал напустить на себя ту же спесь, но вздувшиеся на висках вены выдали его, от чего Венокс заулыбался ещё противнее.

-- Так это правда?

-- Тебе надо сменить осведомителей, красавчик. Всё, на что они способны, это распускать лживые слухи да восхвалять тебя за твои же деньги!

Венокс склонил голову набок и прищурился.

-- Злишься, Квинт? Никак не можешь смириться с тем, что я лучше тебя?

-- Ты?!

-- Я, Квинт. Может, когда-то ты действительно был неплох, но время идёт, лидеры меняются. Теперь я первый, а ты даже не второй. Я сделал тебя на прошлых гонках, на позапрошлых и ещё раньше. Я сделаю тебя и сегодня. Ты кончился, Квинт, всё. Тебе уже не подняться.

Квинт резко подался вперёд.

-- Да кто ты такой, чтобы судить меня?! Думаешь, если победил пару раз, значит, стал лучшим?

-- Пару раз? На квадригах у меня более сотни побед…

-- В провинции! А здесь их у тебя – по пальцам пересчитать!

-- Пусть! Но считать я их начал едва приехал! Ты пойми, Квинт, из провинции никого просто так не берут. – Он посмотрел на него с сожалением. – Не позорь себя, уйди. Уйди, пока не поздно, пока ещё можно уйти с честью. Знаешь, если смотреть глубже, то ты никогда и не был хорошим возничим. Просто у тебя не было достойных соперников.

-- А ты достойный?

-- Более чем. Да ты и сам знаешь.

Венокс выпрямился и лёгкой походкой пошёл прочь. Потом вдруг обернулся и, глумливо усмехнувшись, сказал:

-- Да, чуть не забыл: тебе привет… от Гортензии, - и пошёл дальше.

Квинт почувствовал, как нож входит в сердце; не зажившая ещё рана вновь брызнула кровью. Лицо исказила нервная судорога, и если бы Тиней не схватил его за тунику, он, наверное, бросился на Венокса.

-- Тихо, успокойся! – Тиней резко встряхнул Квинта. – Он просто пытается завести тебя, заставляет нервничать. Если он так делает, значит, боится тебя. Слышишь? Возьми себя в руки!

-- Будь ты проклят, Венокс, - сквозь зубы процедил Квинт. – Я раздавлю тебя, раздавлю. И эту… тоже…

Ему не хватало воздуха. Он рвал его большими глотками и проглатывал, словно горячие камни. Невольные свидетели разговора – возничие, конюхи, прислужники – бросали в его сторону косые взгляды. В их глазах Квинт видел лишь любопытство и жалость.

-- Что уставились? – закричал он на них. – Чего вы тут не видели?!

Квинт вырвался из рук Тинея и бегом бросился в стойло, подальше от этих сочувственных взглядов. Ему хотелось заплакать – навзрыд, в полный голос, как в детстве вжавшись лицом в колени матери.

-- Надо успокоиться! – вслух зашептал он. – Ты мужчина, ты должен быть сильным. Выпей эту чашу до дна, не отрываясь, и запомни её вкус!

Он обхватил голову ладонями, сжал с силой, потом глубоко вздохнул и застыл. И сразу стало легче. Сердце перестало рвать грудь, дрожь скатилась в ноги и ушла в пол. Вот так бы и стоять, отрешившись от всего мира, не думая ни о чём и ни о ком… Не думая… не дыша… не живя…

Тихое ржание заставило его вздрогнуть. Всё же боги не хотели оставлять его самому себе. Он резко выдохнул, словно приготовился нырнуть в холодную воду, и открыл глаза. Мальчик-прислужник протягивал ему мягкую белую лепёшку, щедро посыпанную солью. Стоявший слева жеребец повёл глазом, тряхнул густой гривой и потянулся к хлебу губами.

Квинт взял лепёшку и отдал её жеребцу. Потом ласково похлопал его по холке. Слева всегда ставили самое лучшее животное. От него зависело, как упряжка будет вести себя на поворотах.

-- Эвр, дружище, мы опять вместе.

Жеребец закивал головой, соглашаясь.

-- Господин, пора, - раздался несмелый голос мальчика.

Квинт ещё раз провёл рукой по шее коня, чувствуя, как тот мелкой дрожью отзывается на прикосновение, и легко вспрыгнул на колесницу. Дерево скрипнуло под его тяжестью, и застоявшиеся кони забили копытами. Мальчик помог Квинту обмотать вожжи вокруг талии и подал кинжал. Квинт чуть выдернул лезвие из ножен, поцеловал холодное железо – на удачу, что б не пришлось доставать – и сунул кинжал за пояс. Теперь он был готов. Предыдущий забег закончился и от начала гонок его отделял лишь тонкий канат, протянутый между стойлами и ареной.

-- Последний заезд! – объявил главный судья, и цирк замер. Кто неподвержен чувству спортивного азарта, тот никогда не слышал той благоговейной тишины, которая возникает в ожидании знаменательного события. – Двенадцать лучших возничих страны собрались сегодня в этом месте, чтобы порадовать нас своим мастерством и испытать свою удачу! Четыре клуба, четыре извечных соперника вновь оспорят пальму первенства, дабы хранить её в своих альковах до следующих состязаний. Кто из них самый лучший, кто станет первым – скоро мы узнаем это! А пока вслушайтесь в их имена. Луций Нумерий, одержал тридцать одну победу, «синий» клуб. Гай Андроник, шестьдесят восемь побед, девять из них на квадригах, «белый» клуб. Сладкоголосый Орфей, любимец женщин и богов, двадцать шесть раз приходивший первым к финишной черте, «зелёный» клуб. Валент Сирийский, пятьдесят семь побед, четыре из них на квадригах, «красный» клуб…

Роль главного судьи всегда исполнял городской претор, либо в его отсутствии кто-то другой из высших чинов городской магистратуры. Таков был закон, и роль эта была почётна. Судья стоял на балконе над стойлами, так, чтобы его мог видеть и слышать каждый из двухсот тысяч болельщиков, пришедших сегодня в цирк. Он говорил протяжно, с пафосом, словно читал молитву. Белая тога с широкими складками, от которой большинство граждан уже давно отказались, только подчёркивала значимость его речи и исполняемых им обязанностей.

-- Непревзойдённый и непобедимый Авл Сервилий Венокс! Сто двадцать четыре победы, из которых шестьдесят девять на квадригах! «Красный» клуб!

Каждое новое имя трибуны встречали бурными овациями и свистом, и чем громче было имя, тем громче они отзывались на него. Когда подошла очередь Венокса, они буквально взорвались от аплодисментов.

Квинт усмехнулся. Ещё бы: герой, кумир толпы, баловень богов! Даже при жеребьёвке мест получил счастливый номер. И показатель побед лучше. Но если вспомнить, что большую их часть он получил в провинции, гоняясь по аренам второсортных цирков Испании и Галлии, то показатель этот резко снизиться. Вот только кто сейчас это вспомнит?

-- Квинт Юний, сто четырнадцать побед, пятьдесят три на квадригах, «зелёный» клуб…

А вот его имя такого же шквала не вызвало.

Представив всех участников гонок, судья вытянул перед собой руку, крепко сжимая в пальцах край белого платка, обвёл трибуны торжественным взором и разжал пальцы. Платок мягко скользнул вниз, и одновременно с его падением помощники начали опускать канат. Сначала он опустился перед первым стойлом, и четвёрка серых в яблоко лошадей вывела на арену синюю квадригу. Затем из-за мраморных колонн показалась вторая упряжка, третья, четвёртая… Когда очередь дошла до Квинта, к беговой дорожке двигались девять колесниц. Взвыли корны – и гонка началась.

Упряжки дружно ринулись вперёд, взбивая клубы песка и пыли. Лошади захрапели, затрещали столкнувшиеся колесницы, а по трибунам прокатилась волна восторженного вздоха: старт! Сейчас каждый возничий думал лишь о том, чтобы первым ворваться на беговую дорожку и встать на внутренний круг, что сразу давало ему преимущество перед соперниками. Обогнать потом лидера было трудно, и выигранный старт считался половиной победы.

Неистово вопя и щёлкая кнутом, Квинт погнал упряжку вперёд и влево, оттесняя ближайшего соседа в сторону. Сухо треснули, соприкоснувшись друг с другом, ступицы колёс, колесница подпрыгнула, перед глазами мелькнула полоса чужого кнута. Справа возникла, но тут же исчезла оскаленная лошадиная морда и в нос ударил резкий запах конского пота. Опять подпрыгнула колесница, задев бортом белую квадригу. Квинт едва не упал, больно ударившись коленями о переднюю стенку. Чужой кнут всё же достал его и на левом предплечье проявилась багровая полоса.

Всё происходящее казалось сном. Весь мир вдруг разом замедлил темп и подёрнулся матовой пеленой. Квинт не помнил ни одного своего старта. Первый рывок, бешеная сшибка и чистая полоса беговой дорожки. Лишь после этого вновь начиналась жизнь…

На этот раз дорожка оказалась занята. Он даже не был в тройке. Слева, почти вплотную прижавшись к спине, шла синяя квадрига Нумерия; справа колесо в колесо с ним двигался Тиней. Это было странно, так как тот стартовал с восьмого номера и мог находиться спереди, сзади или слева, но никак не справа. Видимо заварушка на старте здорово перемешал участников. Впереди прикрытые короткими шлейфами пыли катились ещё несколько колесниц, и по всем расчётам выходило, что Квинт находился на шестой или седьмой позиции. А первым, он даже не сомневался, шёл Венокс.

Подходя к нижней мете, Квинт покосился на Нумерия, пытаясь предугадать, как тот будет поворачивать. Нумерий, увлечённый азартом гонки не видел ничего кроме задка впередиидущей колесницы и что есть силы погонял упряжку. Квинт обернулся к Тинею и знаком показал, чтобы он пристраивался за ним. Тиней кивнул. Когда до поворота оставалось всего несколько футов, Квинт потянул вожжи на себя, замедляя бег коней, и почти сразу влево нацелившись на открытое пространство между метой и проскочившим мимо Нумерием. Тот слишком поздно заметил промах, и чтобы хоть как-то исправить его резко дёрнул вожжи влево. Слишком резко! Лошади круто повернули, не снижая скорости, колесница накренилась, встала на одно колесо и подпрыгнула. Нумерий попытался повернуть упряжку в другую сторону, но было уже поздно – колесница перевернулась, сухо щелкнули, ломаясь, оглобли и он кубарем покатился по земле. Почувствовав свободу, лошади прибавили шаг и понеслись по арене, увлекая его за собой. Колесница по инерции помчалась дальше и с треском врезалась в подиум, осыпав зрителей градом опилок. Трибуны ахнули. Сидевшие в первых рядах люди повскакивали с мест и прижались к перилам, глядя то на разбитую колесницу, то на влекомого лошадьми возничего.

Квинт видел, как упал Нумерий, но что с ним стало дальше – успел он вынуть нож и обрезать вожжи или нет – смотреть не стал, иначе запросто мог присоединиться к нему. Он прошёлся кнутом по конским спинам и чуть подался вперёд, подставляя лицо тугим струям ветра.

Вставать на внутренний круг Квинт не спешил. Не далее, чем в сорока футах перед ним летела белая квадрига, отделявшая его от группы лидеров. Прежде чем решиться на её обгон, Квинт прошёл целый круг, сдерживая прыть лошадей на прямых. И лишь в очередной раз подходя к верхней мете, он без особых усилий обошёл её.

Впереди всех, как Квинт и предполагал, шёл Венокс. Он стоял в колеснице чуть присев и широко расставив ноги для большей устойчивости. Следом, отставая не более чем на длину упряжки, двигалась квадрига Гая Андроника. Позади них сплочённой массой мчались ещё четыре упряжки: Сириец, Целлер, Маммилий и, что было удивительно, Орфей. Они шли параллельно друг другу, колесо в колесо, полностью перекрыв дорогу. Квинт попытался втиснуться между ними, но куда бы он не направлял коней, его тут же оттесняли.

-- Орфей! – закричал Квинт. – Орфей, пропусти меня!

Но Орфей либо не слышал его, либо полностью забыл о наказах тренера. На очередном повороте Квинт увидел его лицо – красное от скорости и азарта, злое, с пылающими огнём глазами. В какой-то миг Квинту показалось, что Орфей заметил его, и тогда в глазах сверкнули молнии злорадства.

Марк Басс стоял на балконе и, скрестив руки на груди, следил за гонкой. С самого начала дела у Квинта не заладились. На старте он столкнулся сразу с двумя колесницами, потерял время и на дорожку вышел только девятым.

-- Эй, Марк, - окликнул тренера президент клуба, - если Квинт не придёт в тройке, я лично позабочусь о том, чтобы он больше никогда не вышел на арену. А деньги, что я на него поставил, вы вернёте мне оба. Два миллиона сестерций.

-- А в тройке он не придёт, - раздался сзади насмешливый голос.

Басс даже не стал оборачиваться, чтобы ответить.

-- И ты этому очень рад, Самон.

-- Конечно. Кем ты заменишь Квинта? Тиней уже стар, ему давно пора на покой. Орфей? Рвения много, а толку – чуть. Да ты и сам знаешь, что настоящий возничий из него не получиться. Как был пастухом, так пастухом и остался. Так что пока ты подготовишь нового лидера, пройдёт год, а то и больше. Если вообще подготовишь…

-- И всё это время «красные» будут властвовать на арене! – закончил за него Басс.

-- Точно, - кивнул Самон.

Басс обернулся. Тренер «красного» клуба был намного моложе его, лет сорок. Он помнил его выступления в цирке, ничего особенного, второразрядный возничий. Однако в качестве тренера он преуспел. Басс даже хотел взять его себе в помощники, но владельцы клуба тогда отказались. А зря…

-- Слушай-ка, Самон, а это случайно не ты подсунул Квинту эту стерву Гортензию?

Самон скривился, словно хлебнул чистого уксуса.

-- Смеёшься? Да я сам не рад, что она здесь появилась. Одно хорошо: мой Венокс не так глуп, чтобы тереться у её подола день и ночь. Будь моя воля, я бы её близко к цирку не подпустил.

Оба невольно посмотрели туда, где сидели Гней Гортензий и его дочь. Зрительские места шли двумя рядами вдоль всего балкона. Право занимать их имели лишь владельцы клубов, их близкие родственники и друзья. Каждому отводилось отдельное место, закреплённое за ним правилами цирка, и лишь в качестве исключения в этот круг избранных иногда приглашали кого-то со стороны. Гортензий с дочерью сидели в середине первого ряда слева от судьи.

Красивая, - без тени восхищения подумал Басс. – И подлая. Красота и подлость – страшная смесь. Почему справедливые боги так часто объединяют два эти качества в одном человеке? Интересно, а кого она выберет, когда сломается Венокс?..

Трибуны ахнули, когда одна из колесниц вдруг перевернулась и врезалась в подиум. Зрители вскакивали на ноги, жались к перилам, чтобы рассмотреть упавшего возничего, и восхищённо гудели, указывая пальцами на разбитую в щепки колесницу. Басс вытягивал шею, но разглядеть за их спинами ничего не мог.

-- Не твой, - успокоил его Самон. – Синяя квадрига, кажется Нумерий, - и, помолчав, добавил. – Ерунда, скорость небольшая, успел обрезать вожжи… Хромает немного.

Люди понемногу успокаивались и возвращались на свои места, цирковые работники тащили разбитую колесницу к боковым воротам.

-- Могло быть хуже, - согласился Басс и отыскал глазами упряжку с зелёными султанами.

Квинт быстро догонял группу лидеров. Первым мчался Венокс – не оглядываясь, спокойно, словно знал, что никто его не обгонит. Андроник отставал корпуса на два и даже не пытался вырваться вперёд. За ними шли в ряд сразу четыре упряжки: красная, синяя, опять красная и зелёная Орфея, перекрывая всю полосу от спины до подиума. Частокол, - определил Басс. Возничие иногда прибегали к такой тактике, чтобы придержать идущих позади, а там уж как боги пошлют. Публика не приветствовала подобное, но правилами это не запрещалось. «Частокол» можно было обойти, достаточно было втиснуться между колесницами. Всё зависело от умения возничего и его нервов. Колесницы настолько близко сходились друг с другом, что малейшее неосторожное движение могло привести к столкновению и трагедии. Побеждал, как правило, тот, у кого нервы оказывались крепче. Квинта не раз пытались остановить таким образом, но парень был сделан из железа, да и на тренировках они частенько отрабатывали эту ситуацию. Вот и сейчас он пристроился за синей упряжкой и ждал момента, когда можно начинать обгон.

То, что произошло потом, ни Марк Басс, ни кто-либо другой просто не предвидели. После очередного поворота красные квадриги прибавили скорость и начали уходить вперёд. Возничий синей тоже погнал лошадей, чтобы не отстать от соперников, но те вдруг разом притормозили и стали сходиться. Синяя квадрига не успела сбросить скорость и на полном ходу въехала в этот узкий коридор. Раздался треск ломающегося дерева, квадрига подпрыгнула, зависла на мгновенье в воздухе и с ужасным грохотом рухнула на арену.

Басс вздрогнул. Падающая колесница едва не накрыла Квинта, ему лишь чудом удалось в последний момент отвернуть в сторону. Он спасся, но идущий следом Тиней не успел среагировать и врезался в кучу обломков. Тут же ещё одна квадрига протаранила этот завал и протащила его по арене футов на двадцать вперёд.

Над цирком зависла гнетущая тишина. Потом раздался полный боли человеческий крик, дико заржали лошади, и трибуны взорвались бешеным рёвом.

Белый как полотно Марк Басс обернулся к Самону.

-- Ты это имел в виду, когда говорил, что Квинт не войдёт в тройку?!

Самон затрясся.

-- Что ты хочешь сказать? Такое раньше случалось! Мои ребята просто взяли его в «вилку»! И не их вина, что этот идиот полез вперёд!..

Квинт не сразу понял, что произошло. Сначала он увидел, как подлетела колесница Маммилия, как сам Маммилий волочится за упряжкой сломанный пополам; он лишь успел дёрнуть вожжи вправо и сразу услышал за спиной сухой треск и раздирающий душу крик боли. А потом он увидел глаза Целлера. В них застыло удивление.

Погоняя лошадей, Квинт попробовал прорваться сквозь поредевший «частокол», но его снова зажали: Целлер и Сириец спереди и Орфей справа.

-- Что же ты делаешь, гад! – крикнул Квинт Орфею.

Упряжки Целлера и Сирийца опять разошлись в стороны, образуя коридор. Они словно приглашали его занять освободившееся место.

Давайте попробуем, - усмехнулся Квинт. Он уверенно вошёл в коридор, но вместо того, чтобы идти вперёд, вдруг сильно прижался вправо, поставив свою четвёрку между красными колесницами. Теперь, чтобы взять его в «вилку», Сирийцу тоже надо было уходить вправо, потому что Целлер прижатый к спине сделать ничего не мог. И Сириец отвернул. Квинт дёрнул вожжи и закричал, стегая кнутом потные конские спины.

-- Вперёд, Эвр! Вперёд!..

Прежде, чем соперники успели что-то предпринять, он уже вырвался за «частокол» и, не снижая скорости, вошёл в поворот. Возле левого колеса мелькнула мета, колесница опасно наклонилась, и Квинт всем телом навалился на левый борт, удерживая её в равновесии. Выходя из поворота, колесница несколько раз подпрыгнула, перевалилась с колеса на колесо и приняла устойчивое положение. Квинт облегчённо вздохнул; на лбу выступили крупные капли пота, вены на висках вздулись от напряжения и отчаянно пульсировали. Заложив крутой вираж на такой скорости, Квинт едва не перевернулся, зато намного опередил соперников.

Он оглянулся. Сириец и Орфей безнадёжно отстали, но Целлер шёл буквально след в след. Значит, тоже рисковал.

С тобой мы ещё разберёмся…

Впереди, опережая его на четверть круга, мчались Венокс и Гай Андроник.

Ещё два таких поворота – и я их догоню, - решил Квинт. Но сначала надо было избавиться от Целлера.

Когда Квинт так ловко проскочил между Целлером и Сирийцем, Марк Басс не смог сдержать улыбки. Всё-таки Квинт был возничим, что называется, от бога. Не остановили его ни «частокол», ни опасность попасть в «вилку». Но когда он прошёл поворот на одном колесе, сердце старого тренера взбрыкнуло как норовистая лошадь. Ему захотелось схватить непослушного мальчишку за ухо и оттаскать как следует, чтобы не повадно было. Однако трибуны восприняли это совсем по-другому. Возничие не часто баловали публику подобными приёмами, люди вставали с мест и аплодировали.

На следующем повороте Квинт проделал то же самое, только так он мог приблизиться к лидерам. Целлер не отставал, точно клещ вцепившись в задок его колесницы. Но Квинт и не пытался оторваться. Он вёл его прямиком к тому месту, где всего минуту назад разыгралась кровавая трагедия. Рабочие ещё не успели очистить арену, и Квинт гнал лошадей именно сюда. В нескольких футах от этой груды дерева он чуть дёрнул вожжи и промчался мимо. Целлер не успел среагировать и на полной скорости врезался в завал.

Басс повернулся к президенту клуба и, поймав одобрительный взгляд, вновь улыбнулся.

Подъезжая к очередному повороту, Квинт непроизвольно поднял глаза к балкону. Она была там! Они сидела, положив руки на мраморные перила, и провожала взглядом каждую промчавшуюся мимо колесницу. Вот она слегка наклонила голову, повернулась к отцу, что-то сказала и засмеялась. Ветер лёгким дуновением скользнул по её лицу, потревожив длинные локоны на висках, и она изящным движением поправила их, точно так, как всегда делала это, когда они прогуливались по маленькому саду их загородной виллы. Он читал ей стихи, а она слушала его, баюкая в руках нежный цветок белой лилии, и улыбалась чистой доверчивой улыбкой. Её губы – мягкие свежие, и глаза – до краёв наполненные утренней негою, а слёзы как роса…

Стоп! – остановил себя Квинт. – Не думай о ней! Ты не должен думать о ней, она не твоя! Не моя?! Яркие как день картины воспоминаний поплыли перед глазами, причиняя сердцу нестерпимую боль. Но ведь я до сих пор… И вдруг понял, что она смотрит на него.

Квинт вздрогнул и окаменел. Он видел её глаза, такие прекрасные и такие… чужие, а лошади летели по арене, приближаясь к повороту. Двадцать футов, пятнадцать, десять… Эти глаза – как любил он целовать их, искать в них своё отражение и, найдя, окунаться с головой и тонуть, тонуть, тонуть в их зеркальной бездонной глубине… Пять футов! Возьми себя в руки. Боги, помогите же мне!

Ненавидя себя за то, что делает, Квинт оторвал взгляд от балкона и, ревя от злости, натянул вожжи. До финиша оставалось два круга. Теперь всё зависело только от него.

Надо взять себя в руки. Надо! Сколько раз за последнюю неделю он повторял эти слова. Если записать, получится длинный свиток. Поздравляю, ты становишься писателем. Из возничих – в писатели. Неплохо. Есть кусок хлеба на чёрный день.

Впереди и слева белым маятником качалась квадрига Гая Андроника. Он даже не пытался помешать обогнать себя, наоборот, придержал коней, пропуская Квинта вперёд. Поравнявшись с ним, Квинт понял почему. На правом колесе колесницы лопнул металлический обруч. Андроник был вынужден снизить скорость, если хотел добраться до финиша.

Проезжая мимо, Квинт ободряюще кивнул. Впереди оставался только Венокс.

Почувствовав на затылке горячее дыхание чужой упряжки, Венокс оглянулся. Сзади, словно вихрь, неслась серая упряжка с зелёными султанами на головах. В глазах коней отражалась ночь.

Квинт! – полыхнула в голове огненная молния. – А как же Целлер? Он должен был!..

От неожиданности Венокс растерялся и едва не выпустил вожжи. По телу прокатилась волна страха и нервной слабостью ушла в колени.

Квинт не смотрел на него. Он видел перед собой одну цель – последний поворот и финишная прямая. Растерявшись, Венокс позволил ему обогнать себя, но тут же, опомнившись, принялся яростно нахлёстывать лошадей. В поворот они вошли одновременно. Всё преимущество Квинта, поворачивающего по внешнему кругу, растаяло и на прямой они оказались рядом.

-- Вперёд, Эвр! Вперёд, вперёд! – закричал Квинт.

Упряжки понеслись к финишу, разбрасывая вокруг себя клочья кровавой пены. Трибуны взревели, каждым нервом отзываясь на последний порыв этой бешеной гонки. Вверх взметнулись тысячи рук, и небо над цирком раскололось от яростных криков.

-- Венокс! Венокс!! – дрожали камни.

-- Квинт! Квинт!! – рвался на части воздух.

Упряжки летели вровень, не уступая друг другу ни шага. Но вот серая четвёрка начала постепенно вырываться вперёд. Сначала на фут, на два, на пол корпуса. Навстречу мчалась, быстро приближаясь, финишная полоса…

-- Ещё, Эвр! Ещё…

А потом что-то сломалось. Правая пристяжная вдруг резко развернулась и рухнула на песок, разрывая постромки. Колесница вздыбилась, медленно-медленно перевернулась и заскребла бортами арену.

Словно со стороны Квинт видел, как лошади волокут его по арене, услышал хруст костей, и боль – горячая, невыносимая обожгла тело. А потом он увидел испуганное лицо тренера.

-- Я проиграл, - прошептал он, вместе со словами выплёвывая сгустки крови.

Басс покачал головой.

-- Ты выиграл. Ты выиграл, сынок! Лошади успели пересечь черту… И ты успел обрезать вожжи.

Квинт хотел сказать, что он рад, очень рад, но боль в груди помешала, и он лишь беззвучно шевельнул губами.

-- Не говори ничего, я всё знаю, - остановил его тренер. – Теперь опять всё будет хорошо. Ты снова победитель!

Квинт кивнул и повернулся к балкону. Сквозь матовую пелену меркнущего сознания он увидел прижавшуюся к перилам Гортензию. Она смотрела на него и из глаз её падали слёзы.

Пока светит солнце

(Отрывок из романа "Солдаты Рима", но выглядит вполне самостоятельно)

Лагерь легиона располагался на небольшом плато, и все подходы к нему хорошо просматривались со сторожевых башен и с вала. Бальвенций шёл вдоль частокола, вглядываясь в сизую полосу леса на горизонте. При жеребьёвке ему досталось охранять ту сторону, где находились декуманские ворота. Тридцать человек он поставил внизу у ворот, ещё две центурии разместил на валу и на башнях. От холода деревенели скулы, и младшим центурионам Бальвенций приказал менять караульных каждые два часа.

Небо хмурилось и по-осеннему не скупилось на мелкий пронырливый дождик. В те короткие мгновенья, когда солнце всё же прорывалось сквозь густое плетение облаков, его косые лучи не могли согреть ни землю, ни людей, ни прикрытый сиреневой дымкой лес, печально поникший от холода и сырости. Галльская земля – промокшая и промёрзшая, чужая, незнакомая, враждебная, но такая желанная!

За четыре года войн и походов Бальвенций привык к её туманным рассветам и красным закатам. Многочисленные племена галлов: белги, менапии, венеды, сеноны – все подчинились жёсткому шагу римских легионов и полководческому таланту Цезаря, и Бальвенций гордился тем, что участвует в победоносном нашествии Рима на варваров, пусть храбрых и отважных, но таких беспомощных пред силой сынов Квирина. Усмирённые оружием, они покорно склонили головы, полностью отдавшись в руки переменчивой Фортуны.

Бальвенций остановился возле центральной башни, расположенной прямо над воротами, и прислушался к разговору часовых. По голосам он узнал Гая Фабина, ветерана, пришедшего в Галлию вместе с ним, и Тита Салиена, новобранца из последнего набора. Говорил Салиен. Фабин больше молчал, лишь изредка отвечая короткими фразами.

— Ну и холод, я уже и ног не чую, - жаловался Салиен. – И в такую погоду нас целыми днями гоняют по лагерю. Словно рабов каких-то! Я ещё понимаю в караул – без этого не обойтись, или в лес за дровами. Но когда начинают что-то выдумывать, только для того, чтобы мы не сидели без дела! Это чистой воды издевательство! Я не для того вербовался в армию, чтобы посыпать песком дороги, которые через час вновь превратятся в болото. Хорошо центуриону – приказал и ладно, а ты копошись как червь в навозе. Клянусь священным копьём Марса, мулы из обоза отдыхают больше, чем мы!

— Ты знал, куда шёл, - спокойно ответил Фабин.

— Я шёл воевать, а не убирать дерьмо из-под испанских лошадок! – Салиен несколько раз подпрыгнул на месте, согреваясь. – Тебе хорошо рассуждать. Ты девятнадцать лет отслужил, тебя лишний раз не трогают, а мной все дыры затыкают… Кстати, Сведий говорил, что ты вместе с Бальвенцием начинал? Правда? Он уже примипил, а ты как был простым солдатом, так солдатом и остался.

Бальвенций насторожился, ожидая, что скажет Фабин. Они пришли в армию почти одновременно. Только Фабин начинал у Метелла в Испании, а он воевал под командой Лукулла против Митридата. В сражении под Тигранокертом он отличился и был награждён гражданским венком, а спустя два года получил жезл центуриона из рук самого Помпея, сменившего Лукулла на его посту в Азии.

— Не все становятся центурионами. Кроме храбрости надо и голову на плечах иметь.

— Ха, выходит ты дурак, Фабин? Повезло же мне с напарником.

Дальше слушать Бальвенций не стал. Он поднялся наверх по скрипучей лестнице и прошёл к передней стенке.

Площадка башни имела прямоугольную форму: десять шагов в ширину и двадцать в длину. Она выступала вперёд широким козырьком и покоилась на толстых дубовых сваях, обвитых по всей длине бычьими шкурами. По бокам площадки стояли скорпионы, здесь же находился запас дротиков и стрел.

С башни была видна вся линия римских укреплений, представлявших собой большой квадрат, окружённый двойным рядом оборонительных сооружений. Внутренний ряд состоял из земляного вала, для крепости обложенного дёрном, и частокола. Перед валом был выкопан глубокий ров, в дно которого вбили колья. Из-за постоянных дождей ров на треть заполнился водой, скрывшей колья от посторонних глаз.

— Помпоний заболел, - повернувшись к Фабину, сказал Бальвенций. – Сильный жар. Пока он лежит в лазарете, будешь выполнять его обязанности. Сменишься с караула, зайди ко мне в палатку, - и посмотрел на Салиена. – Ты тоже. Для тебя у меня отдельное задание.

— Представляю, - хмыкнул Салиен.

— Пока нет. Но оно тебе понравиться.

Бальвенций хлопнул новобранца по плечу и спустился вниз.

— Поздравляю, - сухо произнёс Салиен, - теперь ты оптион. Растёшь. А мне, кажется, придется чистить офицерские сортиры. Так? Чего молчишь?

— Смотри вперёд.

— Чего туда смотреть?

— Смотри!

Салиен повернулся. По дороге к лагерю мчались дозорные из испанской конницы. Салиен узнал их по белым колпакам на головах. Утром их отправили в лес для охраны рабочих, а теперь они изо всех сил погоняли коней, словно спасались от стаи волков. Один вдруг взмахнул руками и кулём вывалился из седла. Под другим споткнулась лошадь; всадник перелетел через голову, кубарем прокатился по земле, но тут же вскочил и побежал к лагерю. Никто из оставшихся не остановился, чтобы помочь ему.

Салиен следил за испанцами. Тот, что упал первым, больше не поднялся. Второй пробежал четверть стадии, остановился, опустился на колени и упал лицом в грязь. Мгновенье спустя на плато влетела галльская кавалерия. Она наступала широким фронтом, охватывая лагерь с трёх сторон. Следом за ней появилась пехота.

— Фабин! Смотри, Фабин! – растерянно закричал Салиен. – Это надо же! Что это?!

Фабин перегнулся через бортик и крикнул гревшимся у костров легионерам:

— Галлы! Галлы наступают! – и обернулся к Салиену. – Ты хотел воевать? Ну так вот она – война! Готовь скорпион, покажи, чему тебя научили.

Салиен бросился к орудию, сдёрнул чехол и принялся натягивать ворот. Руки предательски дрожали; ему хотелось делать всё быстро и правильно, но ползунок почти не двигался по ложу, и Салиен отчаянно заскулил.

— Не нервничай, успокойся, - мягко произнёс Фабин и ободряюще улыбнулся. Он стоял рядом со стрелой в руке, готовый вставить её в желоб, как только ползунок дойдёт до упора.

Салиен кивнул и почувствовал, как бивший его озноб пошёл на убыль.

Взревели трубы, призывая солдат к оружию, и лагерь моментально очнулся от спячки. Легионеры выбегали из казарм и становились у своих штандартов. Дежурные когорты поднимались на вал, остальные выстраивались по периметру лагеря, ожидая приказа легатов.

Бальвенций дождался, когда дозорные зайдут в лагерь, и лишь после этого велел закрывать ворота.

— Что случилось? – окликнул он испанского декуриона.

— Эбуроны напали на рабочих! Я приказал отступать! – истерично закричал тот. – Понимаешь, мы бы всё равно ничего не сделали!

— Почему напали?

— Не знаю, просто напали! Мы бы всё равно ничего не сделали!

Бальвенций побежал к башне. Галлы были уже в полустадии от вала. Кавалерия текла вдоль частокола широкой рекой, обливая стены стрелами, пехота готовилась к штурму. Напротив ворот собралось не менее двух тысяч человек, а на плато всё поднимались новые отряды. Салиен навёл скорпион на переднюю линию эбуронов, спустил курок и вновь закрутил ворот. Он не видел – попал или не попал, цель обрела неясную форму, укрывшись за расплывшимся перед глазами туманом.

— Не суетись, целься лучше, - говорил Фабин. – Спуск не дёргай, нажимай медленно и плавно.

Несколько стрел вонзились в башню. Одна попала в сочленение меж досок и высунулась в щель на целую ладонь. Салиен вздрогнул и уставился на отточенное жало округлившимися глазами.

— Не обращай внимания, - равнодушно произнёс Фабин. – Ту, которая предназначена тебе, ты всё равно не увидишь.

Успокоил, - подумал Салиен и вдруг почувствовал облегчение. Перед глазами чёткой мишенью проявилось раскрашенное синей краской лицо эбурона. Он что-то кричал, широко раскрыв рот и вращая белками глаз. Салиен тщательно прицелился и плавно, как учил Фабин, спустил курок. Ползунок резко ушёл вперёд, и в тот же миг стрела ударила эбурона в голову, прямо в открытый рот. Голова дёрнулась, и Салиен разглядел алые брызги, метнувшиеся в стороны.

— Ну вот, можешь, когда хочешь!

— Как у вас? – почти над самым ухом раздался голос Бальвенция.

— Всё в порядке, командир. Из Салиена получился неплохой стрелок.

— Молодцы. Фабин, ты здесь старший. Я на вал.

Частокол ощетинился копьями. За каждым зубцом укрывалось по два человека. Проходя мимо, Бальвенций хлопал солдат по спинам и старался приободрить.

— Всё хорошо, ребята, всё хорошо. Подпустите их поближе, к самому валу. Бросать пилумы только по моему приказу. Покажем эбуронам, как умеют сражаться римские легионеры.

Первая волна галлов достигла укреплений. В ров полетели связки хвороста и мешки с землёй, в частокол ударили дротики. Под прикрытием лучников лёгкая пехота эбуронов пошла на штурм.

— Приготовиться! – закричал Бальвенций и услышал, как младшие центурионы дублируют его команду. – Приготовиться!

Галлы перешли ров, оставив несколько человек на кольях, и теперь карабкались на вал. Искажённые страхом и яростью лица были совсем рядом. Ещё немного – и они вплотную приблизятся к защитникам лагеря…

— Бросай!

Атака захлебнулась так же стремительно, как и началась. Железный град пилумов смёл нападавших с вала и отбросил их за ров. К удивлению римлян галлы поспешно отступили и повторять атаку не торопились. Они отошли от лагеря на расстояние выстрела и построились сплошной линией. Конница скопилась напротив ворот волнующейся массой, готовая в любой миг хлынуть вперёд или, наоборот, пуститься в бегство.

От толпы галлов отделилась группа всадников и направилась к воротам. Впереди ехал вождь эбуронов князь Амбиориг. Бальвенций узнал его по шлему: высокий шишак с фигурными нащечниками, увенчанный султаном из конских волос. По бокам к шлему крепились медные крылья, которые двигались вверх-вниз в такт движения лошади.

Подъехав к воротам, Амбиориг через переводчика предложил римлянам встретиться для переговоров. Бальвенций отправил вестового в преторий, а сам поднялся на башню.

— Легаты подумают и решат, что делать, - сказал он. – А пока они думают, вы можете попробовать ещё раз штурмовать лагерь.

Выслушав переводчика, Амбиориг посмотрел на центуриона и улыбнулся.

— Мы раньше не встречались? – с лёгким акцентом вдруг спросил он.

Бальвенций помолчал, вглядываясь в лицо князя, потом ответил:

— Несколько лет назад, на мосту через Аксону.

Амбиориг кивнул и тронул поводья.

— Я помню тот бой. И я рад, что судьба снова свела нас вместе.

Отправленные к эбуронам послы вернулись поздно вечером. Старший легат легиона Титурий Сабин приказал всем членам военного совета собраться в претории, а солдатам запретил ложиться спать до особого распоряжения.

Бальвенций прибыл на совет последним. В претории собралось около тридцати человек: старшие центурионы, трибуны, контуберналы. Все они расположились вокруг большого овального стола, на котором лежала карта Галлии. Сабин стоял по одну сторону, второй легат Луций Аурункулей Котта по другую. Над столом висела деревянная люстра с тремя медными лампами. Фитильки тихонько потрескивали и нещадно коптили, распространяя вокруг едкий запах прогорклого масла. Света едва хватало, чтобы различить линии на карте.

Завидев припозднившегося примипила, Котта приветливо кивнул. Бальвенций извинился за опоздание, прошёл к столу и встал рядом с префектом лагеря Марком Либением.

— Я ничего не пропустил?

— Только начали.

Послом к Амбиоригу ходил начальник испанской конницы Квинт Юний.

— В свой лагерь галлы нас не пустили, - говорил он, - но, судя по размерам, там может находиться не менее десяти тысяч человек. В трёх милях к западу, у леса, мы заметили огни ещё одного лагеря. Конницы у них много, я видел, как крестьяне свозили фураж. Амбиориг встретил нас в поле, с коня не сошёл, говорил в седле. По его словам выходит, что нападать на нас он не хотел. Но сегодня, как он сказал, были атакованы все наши зимние лагеря в Галлии. Это решение было принято на общем съезде галльских вождей. И хотя сам Амбиориг с решением не согласен, был вынужден ему подчиниться. Ещё он много говорил о своей дружбе с Цезарем, - Юний усмехнулся, - и о любви к римскому народу.

— Что он предложил?

— Он сообщил, что через несколько дней к нему присоединится большой отряд германских наёмников. Они уже перешли Рейн и скоро будут здесь. Когда это случится, он не сможет противостоять требованию вождей других племён взять в осаду наш лагерь. Сейчас он ссылается на нехватку людей. Это лож. Людей у него достаточно… В общем, он предлагает нам покинуть лагерь и уйти либо в лагерь к Цицерону, либо к Титу Лабиену…

— Я не согласен, - тут же вставил Котта.

Сабин поднял руку.

— Подожди. Выслушаем до конца, потом решим. Продолжай, Юний.

Испанец пожал плечами.

— Это всё. Амбиориг поклялся, что беспрепятственно пропустит нас по своей земле. Только таким образом он сможет отблагодарить Цезаря за его справедливость и дружбу.

Некоторое время все молчали. Потом Котта постучал ладонью по краю стола и сказал:

— Слишком всё гладко. Имея десять тысяч и даже больше против наших четырёх, и просто так взять и выпустить нас? Нет, это на них не похоже. Мы должны остаться в лагере. Единственная причина, которая может заставить нас покинуть его – приказ Цезаря. Без такого приказа мы не имеем права уходить.

Центурионы одобрительно зашумели и даже трибуны выразили согласие.

— Формализм, - отмахнулся Сабин. – Будь Цезарь здесь, он бы непременно сделал так, как предлагает Амбиориг. Наши силы распылены по все Галлии. Чтобы подавить восстание, необходимо собраться воедино, в кулак. Другой возможности победить галлов я не вижу.

Сабин провёл по карте золотым стилосом, используя его вместо указки, и ткнул в кружок, обозначающий лагерь Цицерона.

— Пятьдесят миль, два дня ускоренным маршем. Если выступим на рассвете, послезавтра вечером будем на месте.

— Мы должны оставаться в лагере, – упрямо повторил Котта.

Сабин недовольно повёл бровями и начал медленно заливаться краской. Бальвенций уже видел такое: налившись краской, Сабин принимался кричать и топать ногами. На сей раз легат сдержался, хотя далось ему это с трудом.

— Я не собираюсь уговаривать тебя, Котта. Ты человек не глупый и поймёшь всё сам. У нас четыре тысячи солдат и две сотни испанцев. Этого слишком мало, чтобы противостоять эбуронам и германцам. Мы не выдержим их совместного натиска, силы слишком неравны. А соединившись с Цицероном, мы сможем не только выдержать осаду, но и нанести по галлам упреждающий удар…

— Мы можем выдержать осаду и здесь, - сказал Бальвенций. – Лагерь хорошо укреплён, продовольствия хватит на два месяца. А там либо галлы выдохнуться, либо придёт Цезарь. Ещё не было случая, чтобы галлы взяли лагерь римского легиона… – и ожёгся о взгляд Сабина.

Легат скрипнул зубами и просипел:

— Когда я захочу узнать мнение центуриона, я сообщу об этом отдельно.

— Он прав, - поддержал примипила Котта. – Утренний штурм мы отразили без потерь, галлы даже не смогли взобраться на стены.

— Они и не пытались! — взвизгнул Сабин. — Это была демонстрация силы. Обычная демонстрация. Если они возьмутся всерьёз, нам не устоять. Легион на две трети состоит из новобранцев, они не выдержат долгой осады!

— Ага, из новобранцев, — кивнул Котта. — Но если вместо того, чтобы отсиживаться в претории, ты бы прошёл вдоль строя и посмотрел в их лица... Они рвались в бой!

— Не тебе указывать, где я должен находиться!

К Бальвенцию протиснулся старший центурион когоры ветеранов Квинт Луканий.

— Смотри, как разошлись, - шепнул он, кивая на легатов. – Прям цепные собаки. – Он улыбнулся. – А ты, кажется, нажил себе врага.

Бальвенций скривил губы.

— Знаешь их сколько у меня? Целая Галлия. Одним больше, одним меньше – значения не имеет.

— Герой! Только я бы предпочёл иметь во врагах две Галлии, нежели одного Сабина. Его и Цезарь ценит, и в Риме связи большие. Сжуёт, как хлебный мякиш. А Коттой закусит.

— Подавится…

Собрание затягивалось. Легаты спорили, настаивая каждый на своём. Котта говорил спокойно и уверенно, Сабин постоянно срывался на крик и стучал кулаком по столу. Часть центурионов уже склонялась на сторону Титурия, убеждённые скорее не его доводами, а гневом. Лишь Бальвенций, Луканий и Либений по-прежнему поддерживали Котту. Один раз легаты едва не схватились за грудки, их едва успели растащить.

— Хорошо, - вдруг сказал Сабин и вздохнул. – Если мы останемся и сядем в осаду… Сколько мы продержимся? Два месяца? А потом? Пробиться сквозь ряды галлов мы уже не сможем, потому что солдаты будут истощены и ослаблены постоянными штурмами. Кто-то погибнет в бою, кто-то сляжет от ран и болезней. Цезарь на помощь не придёт. Я полагаю, его вообще нет в Галлии, иначе эбуроны никогда бы не осмелились напасть на нас. А пока он узнает о восстании, пока пробьётся через всю страну, соберёт войска – пройдёт много времени. Много больше, чем мы можем продержаться! Если мы останемся – мы погибнем, и вся вина ляжет на тебя, Котта. Потому что ты – упрямый осёл, который не видит ничего, кроме собственного высокомерия! – Сабин обвёл собравшихся пронзительным взглядом. – Но если вы всё же послушаете меня, у нас появиться шанс выжить.

Трибуны зашумели, поддерживая Сабина, и Котта махнул рукой.

— Пусть будет по-твоему. Только я предлагаю идти ни к Цицерону, а в лагерь Тита Лабиена.

Сабин покачал головой.

— Ну а Цицерон чем тебе не угодил?

Котта склонился над картой.

— До лагеря Цицерона ближе, - согласился он. – Два дня быстрым ходом. Но с нашим обозом и по таким дорогам – все четыре. К тому же половину пути придётся идти по землям нервиев. А эти обязательно нападут. А до Лабиена пусть дальше, но безопаснее. Ремы вряд ли восстали, они слишком многим нам обязаны. Уйдём мы – и они останутся одни против всей Галлии.

Сабин и с этим не согласился.

— Идём к Цицерону – и это не обсуждается. Чем быстрее мы с ним соединимся, тем лучше. Выступаем с рассветом. С собой берём только самое необходимое: продовольствие, оружие. В охране обоза пойдёт первая когорта Бальвенция. Он у нас самый разговорчивый, вот пускай с мулами и разговаривает. От передового отряда не отставать. Дистанция между колоннами не более ста футов. Всё. Готовьтесь.

Расходились молча. Трибуны собрались вокруг Сабина выслушать последние наставления, центурионы поспешили к когортам. Бальвенций хотел задержаться и поговорить с Коттой, но, наткнувшись на враждебный взгляд Титурия, решил не искушать судьбу.

Дорога от лагеря спускалась вниз, петляла между зарослями колючего кустарника и опять поднималась на холм. Дальше она сворачивала влево, ровной полосой шла по гребню холма, ограниченная с обоих сторон крутыми спусками, и вновь уходила вниз. Примерно в двух милях от лагеря она вгрызалась в лес, но деревья почти сразу расходились, уступая место широкой котловине, и лишь через пять-шесть миль снова сходились, скрывая от человеческого глаза и саму дорогу, и горизонт. Непроходимые галльские чащи могли скрывать ещё что-то, но думать об этом сейчас не хотелось.

С первыми проблесками рассвета преторские ворота распахнулись, и римляне ступили на дорогу. Небольшие конные отряды эбуронов, до того застывшие, словно каменные истуканы их божков и почти невидимые на фоне серого неба, рассыпались и разбежались в разные стороны. Часть из них направились к мерцающим вдали кострам галльских лагерей, другие встали вдоль дороги, отодвинувшись от неё на безопасное расстояние.

Римляне выходили не спеша. Сначала показались испанские всадники в белых колпаках и в накинутых на плечи тёплых войлочных пенулах. Следом вышли легионеры, не более трёх когорт, построенные обычной походной колонной по шесть человек в ряд. Лица солдат были хмурые и злые. Утопая в жидкой грязи по самые лодыжки, они сквозь зубы ругали командиров, поминая им и бессонную ночь, и оставляемые позади тёплые зимние квартиры, и мелкий нудный дождик, превративший дорогу в скользкое месиво.

Когда уже совсем рассвело из ворот пёстрой лентой начал выползать обоз. Всадники на холмах оживились и придвинулись ближе. Крепконогие мулы, груженные тяжёлыми тюками, осторожно ступали по набухшей от воды дороге, низко пригнув к земле грустные морды и болезненно реагируя на понукания погонщиков. Те, впрочем, не особо усердствовали, и вскоре между передовым отрядом и обозом образовался пробел. На спуске один из мулов вдруг поскользнулся, ноги его разъехались, и он рухнул посередь дороги, обрызгав грязью идущих рядом легионеров охраны. Придавленный неприподъёмными грузом мул никак не мог подняться; в больших печальных глазах отразился страх и он заревел, хрипло и протяжно. Погонщики бросились поднимать его.

— Даже мулы спотыкаются, - сердито пробурчал Фабин. – Каково же нам на двух ногах.

— А ты на четвереньки встань. Может легче станет, - посоветовали ему.

В другое время шутка могла прийтись к месту, но сейчас утомлённые бессонной ночью легионеры хранили молчание.

— Чем только думали наши начальнички на совете. Это надо же догадаться гнать легион по грязи на глазах эбуронов, - произнёс осторожный голос.

— Заткнись, Салиен. Ты здесь самый умный? Или давно палки не пробовал? – выругал его Бальвенций. – Не с твоими мозгами решать, куда и как идти.

Разговор прервался, но потом всё тот же голос тихо проворчал:

— Хороший у нас центурион… когда ничего не слышит.

Салиен покосился на Тита Бальвенция, но тот лишь усмехнулся и промолчал.

Сзади послышался конский топот, и в голове обоза появился Марк Либений. Он резко осадил коня, так, что тот даже присел на задние ноги, и закричал на погонщиков.

— Спите, сукины дети? Всю колонну держите? А ну быстро вперёд! Гоните эту волчью сыть, гоните! Или я вас самих вместо мулов навьючу!

Погонщики засуетились, защёлкали бичами. Мулы натужно захрипели, но шаг прибавили.

— А ты? – набросился префект на Бальвенция. – Ты для чего здесь поставлен? Тебе ясно было сказано: от передового отряда – ни на шаг! Ушами хлопаешь? Я жилы рву, глаз не смыкаю…

Бальвенций устало махнул рукой.

— Успокойся, Марк. Я тоже ночь не спал и тоже злой как собака. Чего зря грязь месить, её и так полно. А криком своим только людей пугаешь.

Либений вздохнул и отвернулся. Складки на лбу разгладились и он уже тише, без прежнего напора, сказал:

— Это я так, для себя… чтобы не уснуть. Да и вы чтоб на ходу не дрыхли. – Он подобрал поводья и повернул назад. – А от передового отряда всё ж не отставай.

Последние шесть когорт построились двумя колоннами, и двинулись вслед за обозом. Между ними поместили отряд, где ехали оба легата, трибуны и казна. Замыкающими шли оставшиеся двести всадников.

Легаты ехали верхом, все повозки отдали для больных и раненых. Под Титурием Сабином выплясывал великолепный серый в яблоках галльский жеребец. Сильный конь мерно покачивал головой, распространяя вокруг мелодичный звон фалер. Сабин свысока поглядывал на Котту, ехавшего на простой германской лошадке, больше привыкшей к теснине лесов, чем к простору равнин, но, столкнувшись с ним взглядом тут же отворачивался, непроизвольно хмуря густые брови. Досада, вызванная ночным разговором, ещё не прошла.

Котта лишь усмехался и качал головой. Усмешка получалась недоброй. Перед выходом из лагеря он предложил двигаться тремя колоннами, поместив между ними обоз и отправив вперёд конную разведку. Но Титурий и тут упёрся. Он опять принялся кричать и топать ногами, словно капризный ребёнок, и своим тонким обиженным голоском упорно настаивал на том, что Амбиориг поклялся пропустить их по своей земле без какого-либо ущерба, и что это была клятва не врага, но лучшего друга. Ну да, - усмехнулся Котта, - а когда мы ступим на землю нервиев, он эту клятву сразу позабудет.

Он считал, что галлы обязательно нападут, не эбуроны, так адуатуки или нервии. Тем более что сделать это не представляло особого труда. Легион растянулся почти на три мили; огромный обоз сильно замедлял его движение, а бессонная ночь вряд ли прибавила солдатам сил и храбрости. Котта отъехал в сторону от дороги и взглядом окинул всю колонну. На месте галлов он ударил бы по авангарду и одним стремительным броском захватил обоз. А чтобы основные силы легиона не пришли ему на помощь, сковал бы их точечными ударами небольших отрядов кавалерии. Потеря обоза для легиона в этих местах и в это время года – большая трагедия. Одно радовало: если галлы так и поступят, то до лагеря Цицерона останется один, максимум два перехода.

Вернувшись на место, Котта подъехал к Сабину и сказал:

— Надо послать вперёд ещё две когорты, для охраны обоза.

Сабин сразу вспыхнул.

— Это ещё зачем?

— Я же сказал: для охраны обоза, - терпеливо повторил Котта. – Если галлы нападут, они первым делом ударят по обозу. И пока мы будем разворачиваться, они преспокойно скроются в своих лесах. Ищи потом иголку в стоге сена.

Сабин покраснел. Котта говорил дело, он и сам мог бы догадаться, но не догадался. А раз так, приходилось спорить.

— Ты опять начинаешь бояться собственной тени, Котта? Снова за каждым кустом тебе видятся враги, за каждым деревом – засада. Это уже начинает казаться подозрительным. Я бы сказал больше – опасным!

— Это простая осторожность. Цезарь всегда говорит, что осторожность половина успеха.

— Не тебе меня учить! – взвизгнул Сабин. – Цезарь лично назначил меня старшим в этом походе, а значит, он доверяет мне больше, чем тебе!

Котта пожал плечами и замолчал. Просто Цезарь не знал, что всё обернётся именно так, - подумал он.

Колонна полностью спустилась в котловину, и авангард уже подходил к выходу из неё. Дождь прекратился, но тучи по-прежнему стягивали небо непроницаемой сетью. Холодный воздух, голубовато-дымчатый от переполнявшей его влаги, покрыл верхушки исполинских елей серебряными нитями, и они стояли похожие на суровых друидов – седые и благородные. При дыхании изо рта вырывались матовые облака пара, которые тут же превращались в невидимые человеческим глазом чистые хрусталики льда, оседавшие на доспехах хрупким инеем.

Бальвенций поёжился и поправил шейный платок, поднимая его выше к подбородку. Холодно. Очень холодно. От непривычного холода стыло тело, коченели руки, пальцы стали твёрдыми и непослушными. Бальвенций потёр ладони друг о друга, чтобы вернуть им былую чувствительность, а потом принялся сжимать и разжимать пальцы, поднося кончики ко рту и согревая их своим дыханием. Вскоре он почувствовал осторожное покалывание и удовлетворённо вздохнул.

Солдаты шли, закинув щиты за спины и опираясь на пилумы как на костыли. Скованная холодом грязь уже не разъезжалась под ногами жидким киселём, а расползалась густым студнем. Шли молча, лишь чем-то не довольный Фабин выплёвывал сквозь зубы ругательства. Салиен хитро поглядывал на напарника. Было видно, что на языке у него вертится язвительное замечание, но возраст Фабина, годившегося ему в отцы, сдерживал парня.

По краю котловины в одном направлении с легионом двигалась группа всадников. Галлы ехали не спеша, придерживаясь неторопливого темпа когорт. В какой-то момент Бальвенцию показалось, что в гуще отряда мелькнул белый гребень «крылатого» шлема Амбиорига, но из-за дальности расстояния он не мог быть уверен в этом полностью.

Ширина котловины достигала одной мили. По краям её ограничивали невысокие, но довольно крутые холмы, поросшие колючим кустарником и молодыми ёлочками. Холмы тянулись в длину на пять миль, постепенно сближаясь, и по мере сближения склоны их становились более пологими.

Навстречу первому отряду кавалеристов двигался ещё один. Никак не меньше шести сотен. Между всадниками Бальвенций разглядел легковооружённых пехотинцев, которые бежали, придерживаясь руками за гривы лошадей. Галлы не проявляли никаких враждебных намерений и даже не смотрели в сторону римлян, однако, глядя на них, вряд ли можно было предположить, что появились они здесь случайно.

Бальвенций потёр рукой подбородок и спросил:

— Кто-нибудь может сказать мне, что делает здесь отряд галлов численностью в тысячу человек?

Ответил Салиен.

— Если бы я был центурионом, то решил, что они просто идут мимо. Или хотят на кого-то напасть.

— Молодец, - кивнул Бальвенций. – Со временем из тебя выйдет толк. И, может быть, ты даже станешь центурионом, таким же умным, как я. Конечно, если проживёшь достаточно долго, – Бальвенций немного помолчал. – Ну а пока ты не стал центурионом, сделай мне одолжение, пробегись вдоль строя и передай мой приказ: когорте собраться напротив галльского отряда со всей возможной поспешностью. Понял?

— Приказ командира закон, - недовольно проворчал Салиен.

— И ещё: если я говорю «пробегись», это не значит, что надо идти шагом…

Последние слова примипила потонули в рёве боевых труб и криках. Звуки неслись со всех сторон одновременно. Казалось, вся равнина превратилась вдруг в один сплошной безудержный вопль, ударяя по ушам тяжеловесным молотом.

Отряд галлов резко развернулся и бросился на обоз. Разрисованные краской лица варваров были совсем рядом, Бальвенций мог дотянуться до них рукой. Несколько мгновений – и они будут здесь, сея вокруг ужас и смерть.

— В строй! Все в строй! Сомкнуть щиты! – закричал он, понимая, что солдаты, растянувшиеся вдоль обоза на пол мили, не только не успеют собраться, но и вряд ли услышат его.

Ну хоть кто-то! – мелькнуло в голове.

Единственная надежда оставалась на когорты авангарда, которые пусть и ушли вперёд, но всё же могли успеть прийти на помощь…

Надежда рухнула, когда Бальвенций оглянулся. Из леса, перекрывая дорогу, выходили тесно сомкнутые ряды тяжёлой пехоты эбуронов. Они приближались медленно, но неотвратимо, выбрасывая на флангах летучие отряды лёгкой кавалерии и стрелков. Испанские всадники в панике поворачивали лошадей и в неудержимом бегстве сметали ряды собственной пехоты.

Что произойдёт дальше, Бальвенций смотреть не стал, всё было ясно и так: если легионеры не выстроят боевую линию, галлы их попросту сомнут, как штормовая волна хрупкую плотину. Так что помощи ждать было не от кого, и Бальвенций попытался организовать оборону собственными силами. Вокруг него уже собралось около сорока человек, и люди всё прибывали, видя в первом центурионе единственную защиту. На обоз махнули рукой, предоставив его собственной участи.

Бальвенций окинул взглядом обращённые к нему лица солдат и с удовлетворением отметил, что большинство были ветеранами, из тех, с кем он вместе стоял на Британском Перевале. Лишь немногие были новобранцы, как Салиен.

— Построиться в каре! – приказал он.

Солдаты быстро образовали квадрат, прикрывшись щитами со всех сторон и обратившись лицом к противнику. Конная лава галлов приближалась с неумолимостью урагана. Выставленные вперёд копья, холодный блеск мечей, звериный оскал на лицах – ещё мгновенье и они сомнут хрупкую защиту римского строя, сотрут тонкую грань между былью и небылью, и начнётся резня. Страшная.

— Приготовить пилумы! Левая нога вперёд! – выкрикнул Бальвенций.

Опасен только первый натиск. Солдат в это время ещё не проникся азартом боя, он думает лишь о том, что может с ним случиться. Сейчас он подвержен панике. Только бывалый ветеран, закалённый десятком стычек и сражений и ощутивший ледяное прикосновение металла к телу, способен противиться разрушающему душу страху. Но потом, после первого столкновения все мысли покидают голову, кровь вскипает и остаётся пустота – ясная, отчётливая и молчаливая, как сама смерть. Главное, чтобы эту пустоту ничто не заполнило снова, иначе – конец.

— Ждать… Ждаааааать!

Лава придвинулась почти вплотную. В лицо ударила горячая волна конского пота; воздух содрогнулся от ударов копыт по земле, тяжёлого дыхания, скрипа кожи. Красная линия щитов вздрогнула и чуть сдвинулась назад. Пятьдесят шагов, сорок, тридцать…

— Бросай!!

Первый ряд галльской кавалерии разом наткнулся на стену. Тяжеловесные с длинными жалами пилумы остановили лаву в двадцати шагах от цели, прочертив между противниками незримую границу. В образовавшийся из конских и человеческих тел завал тут же врезалась, не успев остановиться, новая лава. Всадники валились из сёдел; раненые кони бились в грязи, давили людей и дико ржали от страха и боли.

— Мечи из ножен! В атаку! Во имя Рима и Цезаря!..

Легионеры приняли на щиты полсотни стрел и шагнули вперёд. Несколько человек упали, выбитые из линии новым залпом, но их место тут же заняли другие. Зазвенели мечи, высекая кровь и искры, к ржанию лошадей примешались крики раненых, и над равниной поплыл ровный гул начавшегося сражения.

Титурий Сабин растерялся. Он смотрел на приближающихся галлов и судорожно шарил руками по коленям в поисках поводьев. В первое мгновение единственным его желанием было бежать. Бежать как можно дальше, спасая свою жизнь. Но потом остатки самообладания взяли верх, и он сделал слабую попытку к руководству легионом. Сабин повёл глазами вокруг себя и окликнул кого-то из трибунов. Во всеобщей суматохе, охватившей вдруг весь штаб, его не только не услышали, но даже не замечали. Трибуны и контуберналы бестолково топтались на месте, не зная, что делать и кого слушать.

Если кто и сохранил спокойствие, то лишь Аурункулей Котта. Без суеты, словно ничего не случилось, он принялся объезжать когорты и расставлять их по местам. Его тихий голос, уверенные движения вселяли в людей надежду и заражали таким же спокойствием. Арьергард уже вступил в сражение и Котта сразу направил к нему на помощь две когорты, а остальные поставил в каре, разместив внутри повозки с ранеными.

Галлы наступали по двум направлениям: со стороны недавно покинутого лагеря и с правого фланга от края котловины. Отряды лёгкой кавалерии курсировали вдоль всего фронта, забрасывая легионеров стрелами и дротиками, но вперёд не шли. Лишь сзади, там, где дорогу перекрыла фаланга, кипел рукопашный бой. Галлы давили на не успевших построиться легионеров, оттесняя их от лагерных укреплений. Котта выстроил отправленные на помощь когорты в одну линию и отвёл солдат арьергарда за их спины. Теперь можно было осмотреться.

Амбиориг вывел против римлян большие силы. Слишком большие, чтобы это было похоже на обычный набег. Только перед собой Котта видел никак не меньше семи тысяч человек, а сколько их ещё скрывалось в лесах, оставалось лишь гадать. Что твориться впереди, тоже было не ясно. По доносившемся оттуда звукам боя, Котта мог предположить, что дела там обстоят много хуже, чем здесь. Скорее всего, Амбиориг ударил по авангарду основными силами, окружил его и уже вряд ли выпустит из своих рук. Чтобы послать туда подмогу, пришлось бы оголить фронт здесь, к тому же Котта сомневался, что помощь успеет прийти вовремя, если вообще дойдёт. Оставалось надеяться, что передовым когортам хватит сил самостоятельно вырваться из окружения и прорваться к легиону.

— Надежда умирает последней, - вслух произнёс легат. – Во имя справедливости богов, дай, Марс, нам эту надежду!

Боги, словно услышав его, разорвали пелену туч и осветили равнину ярким солнечным светом. Хороший знак. Боги любят своих детей, их справедливость нерушима и неизменна…

К легату подъехал молодой контубернал из свиты Сабина. Совсем мальчик, и года не прошло, как надел он белую тогу. С лица ещё не сошла мертвенная бледность, но в глазах уже прыгали искорки любопытства – и страшно, и интересно. Значит будет мужчиной. Котта попытался вспомнить имя мальчика, и не смог.

— Луций Аурункулей Котта! – звонко выкрикнул контубернал, счастливый от возложенного на него поручения. – Квинт Титурий Сабин, легат Цезаря, просит тебя явиться к нему на военное совещание! Он просит сделать это как можно быстрей!

Котта поморщился. А я что, для красоты здесь поставлен? – захотелось спросить ему. – Насколько я помню, звания легата меня ещё никто не лишал… Хорошо хоть просит, а не требует. Он представил расплывшееся лицо Сабина. Опять будет кричать… Да пусть кричит, лишь бы не мешал.

— Передай Титурию, - в свою очередь забывая назвать Сабина по званию, заговорил Котта, - что если ему невтерпёж устроить совещание, то пусть прибудет сюда. Вырабатывать план военных действий всегда легче с того места, с которого хорошо видна арена сражения, а не оттуда, где военачальник чувствует себя в безопасности.

Глаза контубернала погрустнели.

— Но здесь действительно… очень опасно. Жизнь полководца драгоценна…

— Драгоценна жизнь солдата, которым он командует! – резко оборвал юношу Котта. – А если великий полководец Титурий Сабин боится прибыть на передовую, то пусть сидит в тылу и ждёт, когда у меня появиться время известить его о происходящих событиях! Это всё контубернал. Можешь отправляться назад.

Котта почувствовал внутри себя злость. Она появилась внизу живота и, распространяясь, поднималась к сердцу. Если бы этот идиот Сабин не настоял на отступлении, сидели бы они сейчас в лагере, за укреплениями и не один эбурон не осмелился не то что напасть – посмотреть в их сторону. У них бы хватило и запасов, и сил продержаться до прихода Цезаря. А теперь!.. Судя по напору галлов, было ясно, что настроены они весьма решительно и ни за что не выпустят римлян живыми.

— Позови ко мне старших центурионов, - приказал Котта сопровождавшему его бенефициарию.

Продолжая наращивать численное превосходство, галлы постепенно удлинили линию фронта и полностью окружили легион. После этого они попытались одним сильным ударом рассечь его надвое и уничтожить по частям. Кавалерия эбуронов ударила в сочленение между когортами на правом фланге, а потом резво отхлынула, уступив место пехоте. Острый клин тяжеловооружённых солдат пробил поредевший строй легионеров и разорвал его. Впереди шли копейщики, прикрываясь тяжёлыми, в человеческий рост, щитами. Длинные копья с двухфутовыми наконечниками легко пронзали насквозь и доспех и человека. Стоявшие сзади центурии не выдержали этого убийственного натиска и начали пятиться. Галлы тот час побросали копья и обнажили мечи.

Галльский мечник издавна славился как непобедимый воин. В руках опытного полководца он превращался в могучую силу, способную сокрушить любую армию мира. Именно благодаря этому Бренн сумел разбить римлян при Аллии и взять Рим, а Ганнибал пятнадцать лет гонял римские легионы по всей Италии. Подняв меч над головой, галлы раскручивали его, а потом опускали сверху вниз, так, словно рубили дрова, опрокидывая противника на землю и раскалывая головы вместе со шлемом.

Отступление превратилось в бегство. Сначала побежали одиночки, потом сорвались целые центурии. Устрашённые атакой мечников, новобранцы бежали, пока не споткнулись о повозки с раненными. В открывшуюся брешь двойным потоком хлынули кавалерия и лёгкая пехота эбуронов, заходя в тыл соседним когортам.

К месту прорыва Котта немедленно направил резервную когорту ветеранов Квинта Лукания, а сам возглавил отряд испанских всадников. Ветераны ударили навстречу наступающего клина, на ходу образуя полумесяц. На флангах когорты Луканий сосредоточил по четыре центурии, а оставшиеся две растянул тонкой линией глубиной в три ряда. Галлы легко прорвали слабый центр, но тут же были смяты более сильными флангами и полностью уничтожены. В то же время Котта во главе испанцев рассеял и обратил в бегство просочившуюся в тыл пехоту и кавалерию противника.

Всё это происходило на глазах окруживших легион галлов. Амбиориг приказал своим войскам прекратить наступление и обстреливать врага издали стрелами и дротиками, и отступать, если римляне переходили в контратаку. От такой тактики галлы только выигрывали. Они регулярно вводили в бой свежие силы, меняя уставшие отряды, тогда как римляне, не имевшие резервов, вынуждены были постоянно оставаться в строю. Даже раненным негде было укрыться от стрел, потому что галлы насквозь простреливали глубину построения легиона.

Отбив атаку эбуронов, Котта проследовал в центр каре, где находились Сабин и штаб легиона. Туда же подошли и старшие центурионы когорт, вызванные для совещания. Подъезжая к месту, Котта ожидал услышать ругань и жалобы и даже приготовил несколько резких выражений, дабы остановить этот словесный поток. Но Титурий Сабин промолчал. Он лишь бросил косой взгляд в сторону Котты и отвернулся, глядя куда-то поверх голов телохранителей. Сабин был напуган. Сильно. Даже красавец-конь легата качал головой и нервно вздрагивал, поддавшись настроению хозяина. Трибуны тоже не выказывали особой храбрости, и только центурионы смотрели спокойно и открыто.

Не хватало двоих центурионов. Как раз от тех когорт, что были опрокинуты галлами и обращены в бегство. Котта приказал сформировать из них одну и оставить в резерве до особого распоряжения.

— Либений, - окликнул он префекта лагеря. – Примешь когорту. Не забыл еще, как командовать?

Префект что-то проворчал и усмехнулся в усы.

— Не буду говорить вам о положении, в котором мы оказались, - начал легат. – Амбиориг устроил нам ловушку, и мы, как малые дети, с радостью в неё залезли. – Он посмотрел на Сабина, но тот никак не отреагировал на эти слова. – Теперь у нас два пути: остаться на месте и погибнуть, или отступить назад в лагерь, послать вестников к Лабиену и Цицерону и надеяться на чудо. В первом случае мы умрём сразу, во втором подохнем с голоду через две-три недели. Мы, конечно, можем попытаться пробиться вперёд, но до лагеря Цицерона минимум три перехода. И я сомневаюсь, что Амбиориг позволит нам дойти дотуда. Поэтому я спрашиваю: что мы будем делать?

Ни центурионы, ни трибуны, ни тем более Сабин – никто не спешил с ответом. Центурионы ждали, что скажут старшие офицеры, трибуны оглядывались на Сабина, а тот вообще не мог ничего предложить. Бальвенция бы сюда, - с сожалением подумал Котта.

Ответил Луканий.

— Идти вперёд мы не можем. Оставаться на месте – самоубийство. Я за отступление.

— Согласен, - поддержал его Либений. – Если есть хотя бы один шанс выжить, мы должны использовать его. Умереть мы всегда успеем.

Трибуны молчали. Квинт Юний хотел что-то сказать, но, взглянув на Титурия, так ни на что и не решился.

— Это всё? – Котта выдержал паузу и продолжил. – Значит решили. Луканий, отведёшь когорту на левый фланг, будешь прикрывать отступление. Марк, займёшь его место. По сигналу образуешь клин. Грызи землю, но галльский строй прорви. Объяви солдатам, что если они хотят смыть с себя пятно позора, то пусть покажут всё, на что способны. Всю кавалерию отдаю тебе, и от каждой когорты по центурии.

— Сделаю.

— Дальше. Первыми отступают девятая и десятая когорты. Потом повозки с ранеными. Потом остальные по фронту. Главное – не суетитесь. Спокойно, не спеша, как на учениях. Чем больше сохраним людей, тем больше шанс выдержать осаду. – Котта вздохнул. – Надеяться нам не на кого. Начинаем.

Котта загадал: если они прорвутся к лагерю и продержаться до подхода подкреплений, то в следующем году он обязательно выставит свою кандидатуру на должность претора. Тем более что Цезарь как-то намекал на это. Ему нужны в Риме надёжные люди, а кто может быть надёжнее, чем старый боевой товарищ? А вот когда он станет претором, можно будет подумать о женитьбе. У Сульпиция на выданье две дочки – кровь с молоком! Конечно, род у них сильный, Аурункулеям не тягаться с ними ни знатностью, ни богатством, но претор Рима и друг Цезаря кое-что значит. Старый крохобор стерпит и худой род, и тощий кошелёк. И ещё рад будет…

— Ничего у тебя не выйдет, - вдруг сказал Сабин.

Котта вздрогнул. Уж не заговорил ли он вслух, выдав свои мысли…

— Что?

— Ты не сможешь прорваться сквозь галлов, - пояснил Сабин, и Котта облегчённо вздохнул. И тут же насторожился. Что несёт этот толстяк, возомнивший себя великим полководцем?

— Единственный шанс выжить – переговоры! – продолжил Титурий. – Не перебивай меня! Амбиориг не дурак. Чтобы уничтожить легион, он положит вдвое больше своих солдат. Я послал к нему человека с предложением о перемирии. В обмен мы можем предложить ему обоз и казну. Галлы жаждут богатств, так пусть получат, что хотят. Золото ничто по сравнению с жизнью римских граждан!

Внешне Котта остался невозмутим, но в душе пожелал легату скорейшей смерти. Самой мучительной и позорной. Ему потребовалось время, чтобы справиться с охватившей его яростью и ответить с обычным спокойствием.

— Ты кое-что забыл, Титурий. Всё что ты предлагал отдать галлам – казна, обоз – все это уже у них. Амбиориг просто плюнет тебе в лицо и будет смеяться, пока ты не сгоришь со стыда. Единственное условие, на которое он согласиться, это полная капитуляция.

Сабин вздёрнул голову.

— Ради своих солдат я готов пойти на всё!

— Раньше надо было идти, сейчас думать надо.

— Я уже подумал. Час назад я отправил к эбуронам своего человека и теперь Амбиориг ждёт меня. Мы решим все вопросы. Ты со мной?

Котта покачал головой.

— Галлам нельзя верить. А испившим крови – тем более.

— Что ж, можешь продолжать строить из себя героя. Одна только просьба: не предпринимай ничего, пока я не вернусь, - и обернулся к трибунам. – Поехали.

Котта не стал его удерживать. В конце концов, каждый имеет право на ошибку. А в том, что Сабин ошибается, он не сомневался. Последним в последовавшей за Сабином группе всадников, Котта узнал того контубернала, что приезжал к нему с поручением. Он вдруг вспомнил, как его зовут. Фабий. Славный род, древний, скольких воинов он воспитал!..

Сабин оглянулся, встретился глазами с Коттой и покачал головой. Потом все спешились и пешком направились к штандарту вождя эбуронов.

Амбиориг ждал римлян сидя в седле в окружении телохранителей. Боевой конь возбуждённо тряс головой и бил копытом мёрзлую землю, порываясь сойти с места. Амбиориг ласково похлопал его по шее, скользнул равнодушным взглядом по лицу Сабина и посмотрел на Квинта Юния.

— Помнишь нашу первую встречу, римлянин? – вдруг спросил он, облокотившись на луку седла. Юний не ответил. – А я хорошо помню тот день. Ты вошёл в родовой зал эбуронов победителем, не проявив должного почтения к сединам старейшин, не уважив богов поклоном. Ты нёс волю Цезаря и хотел, чтобы поклонялись тебе.

Испанец стиснул зубы и отвернулся.

— Тогда ты не отворачивал глаз, ты смотрел прямо.

— Это к делу не относиться, князь.

Амбиориг взмахнул рукой, и два десятка воинов взяли римлян в кольцо. Сабин испуганно оглянулся и почувствовал, как от страха начинают неметь ноги.

— Верно. Сегодня всё по-другому, сегодня ты будешь выполнять мою волю. Или все вы умрёте.

Эбуроны как по команде выхватили мечи и придвинулись ближе.

— Подожди, вождь! – взвыл Сабин. – Ты ещё не назвал своих требований!

— Требование одно: вы сдаёте оружие, знамёна, десятую часть солдат. Остальных я пропущу. – Он посмотрел в глаза Сабину. – Хочешь знать, что сделают с пленными? Им перережут горло, а кровь сольют в котёл. И этот котёл, полный римской крови, я принесу на алтарь Цернунну в качестве искупительной жертвы за моего сына.

Тихий голос Амбиорига убеждал в том, что он действительно сделает это. Бледный, как полотно, Сабин отрицательно замотал головой.

— Это не возможно, ты сам знаешь…

— У вас есть выбор. Я назвал цену, и вы можете отказаться.

Сабин представил, что произойдёт, если он согласиться на условия эбуронов. Ни Цезарь, ни сенат его не поймут. Да что там! Если он вернётся и скажет об этом Котте, тот просто плюнет ему в лицо. Нет, Котта тоже не согласится. Значит в любом случае – смерть? Что же делать? Зря он не послушался Котту и пошёл на эти переговоры… Нельзя было покидать лагерь, отсиделись бы как-нибудь. Получается, сам во всём виноват…

— Я жду ответа.

Умирать было страшно, вот так, во цвете лет, на пике карьеры. Но ещё страшней был тот позор, что неминуемо падёт на его голову, если он согласится.

— Нет, - еле слышно прошептал Сабин.

— Что? Говори громче, римлянин.

— Нет! – собравшись с силами, твёрже и увереннее ответил Сабин. – Никогда римский гражданин не отдаст врагу на заклание другого римского гражданина! – и закрыл глаза.

Тучи сгустились, стало темнее, и по всему было видно, что скоро пойдёт снег.

Из галльских рядов выехал всадник и помчался к римскому строю, размахивая отрубленной головой. Не доезжая шагов тридцать он остановился, развернулся и швырнул голову под ноги легионеров.

— Сабин! – прокатилась по линии волна приглушённого шёпота.

Котта вздрогнул.

— Сигнал! – закричал он трубачам и ударил коня плетью.

Глухим басом заурчали трубы, приказывая Либению идти в атаку, и почти сразу им принялись вторить галльские карниксы.

Строй легионеров дрогнул и подался назад. Солдаты, поражённые ужасной гибелью Сабина, растерялись. Чёткая линия красных щитов рассыпалась, развалилась на отдельные островки и повернула вспять. Наступающие галлы ударили ей уже в спину.

Котта пытался остановить бегущих, кричал, грозил, уговаривал, но слова падали в пустоту. Его не слышали. Солдаты бросали щиты, оружие и десятками валились под ударами мечей варваров. Рассвирепев, Котта принялся хлестать бегущих плетью… Толчок – и резкая боль в низу живота заставила позабыть обо всём на свете. Словно в страшном сне увидел он древко копья, медленно входившее в его тело всё глубже и глубже. И повинуясь несокрушимой давящей силе, он так же медленно стал сползать с седла на круп лошади. Потом в воздухе сверкнула голубая полоса, и солнце погасло…

Квинт Луканий не успел перестроить когорту. Волна отступающих смела её и потащила за собой. Лишь несколько человек остались стоять возле аквилифера, да и те были готовы всё бросить и бежать…

— Принять на щит! – закричал Луканий. – Левая нога вперёд, мечи к бою!

Несколько стрел ударили в щит, одна попала в плечо, пробила кольчугу и опрокинула центуриона на спину.

— Луканий убит!..

Луканий стал подниматься, уперевшись локтями в землю, но тяжёлый дротик остановил центуриона. Он так и замер, повиснув между небом и землёй…

Легион погибал – глупо, бесполезно, неотвратимо. Крики умирающих мешались с радостными воплями победителей. Руки немели от тяжести мечей и отказывались подниматься. Земля устала пить кровь и отрыгивала её обратно. Воздух пропитался страхом и стонами. Смерть гуляла по равнине, судорогами агонии блуждая между холмами…

Бальвенций очнулся от прикосновения к лицу чего-то мягкого и тёплого. Открыв глаза, он увидел голые ветви деревьев, уныло покачивающиеся в коротких порывах слабого ветра, и одинокий жёлтый листик, упорно цеплявшийся вялой ножкой за сухой прут осины. Сквозь ветви просвечивало небо – темно-свинцовое, но чистое, с последними отблесками догорающего заката. Алые языки далёкого пламени медленно отступали на запад, и было в них что-то зловещее, отчего Бальвенцию стало страшно…

Мягкое и тёплое вновь коснулось лица, и по щеке побежала струйка воды. В сгустившихся сумерках он различил силуэт человека, сидевшего у небольшого костерка, и ещё один, у дерева, на границе света и тени. Первый осторожно водил влажной тряпкой по его лицу, второй стоял и смотрел куда-то в сторону.

— Кто вы?

Рука моментально исчезла и над центурионом склонилась взлохмаченная голова.

— Очнулся, командир? Это же я, Салиен. Не узнал?

Голос новобранца окончательно привёл Бальвенция в чувство. Он попытался подняться, но не смог. Тело не слушалось, превратившись в каменную глыбу.

— Тебе нельзя двигаться, командир. Лежи, я сам всё сделаю.

— Кто там... у дерева?

— Фабин. Мы вместе вытащили тебя из той котловины, еле в гору подняли. Эй, Фабин, иди сюда, командир очнулся.

Ветеран отошёл от дерева и присел на корточки рядом с Бальвенцием. Голова Фабина была забинтована шейным платком.

— Жив, старик? Рад видеть тебя.

— Я тоже, - кивнул Фабин.

Бальвенций улыбнулся.

— Что с лицом?

— Да так, галл мечом махнул. Ерунда, царапина. До свадьбы заживёт. Сам-то как?

В груди защемило – то ли от жалости к себе, то ли от безысходности.

— Тебе со стороны видней… Сильно меня?.. Только правду.

Фабин вздохнул.

— Порядочно. Копьём в бедро, насквозь почти. Думали, живым не донесём. Очень много крови потерял.

Бальвенций посмотрел на огонь. Костёр горел ярким ровным светом, изредка выплёвывая голубые искорки.

— Ещё… ещё кто-нибудь… спасся?

— Немногие. Мы видели троих из восьмой когорты. Они говорили, что человек двести пробились назад к лагерю, кто-то в лесу спрятался. Завтра на рассвете попробую отыскать. А потом двинем к Лабиену. Думаю, туда легче пройти, хоть и дальше. Но ничего, дней за десять дойдём…

Бальвенций закрыл глаза. Хотелось верить, что так и будет. Только так. А иначе нельзя, ведь человек жив, пока есть надежда. Или пока светит солнце…

— Фабин, - позвал он ветерана. – До рассвета ещё далеко, а что будет утром, о том лишь боги ведают… Надо орла найти… обязательно… Без него легион распустят. Нельзя этого допустить. Хотя бы в память о погибших… Возьми Салиена и иди…

— Как же ты один?

— Не маленький… Дров только оставьте побольше. Холодно…

Островки не растаявшего снега просвечивали сквозь деревья грязно-серыми пятнами. Ночной лес молчал: ни скрипа, ни шороха, только издалека, со стороны римского лагеря доносился приглушённый шум человеческих голосов – галлы праздновали победу. Отблески костров на плато и снег – вот и всё, что несло свет в это царство темноты.

Хрустнула ветка, и звук пронёсся по лесу колокольным звоном.

— Осторожно, смотри, куда ступаешь…

— А куда смотреть-то? Я собственных ног не вижу… О чём думают? Тут не то что орла, самого себя не увидишь. А мы даже не знаем, где его искать.

— Говори тише…

— Ты кого-то боишься, Фабин? Да здесь кроме нас ни единой души. Бродим как полоумные, ищем кусок железа… Да кому он вообще нужен, орёл этот…

Фабин схватил Салиена за рукав туники и притянул к себе. Салиен попробовал вырваться, но хватка у ветерана была крепкая.

— Послушай, мальчик, - зашипел Фабин в ухо новобранцу. – Ты можешь шутить надо мной, можешь, если так хочется, корчить рожи за спиной Бальвенция. Но не смей называть легионного орла куском железа. Орёл – это святое. За него люди жизнь отдают. Понял?

Он разжал кулак и выдохнул, как после долгого бега.

— Успокойся, приятель, не нервничай, - Салиен болезненно сморщился. – Я всё понимаю… Но не лучше ли было дождаться утра, когда рассветёт?

— Утром туда придут галлы.

Они вышли из леса и остановились перед спуском в котловину. С неба сыпала снежная крупа, острая, как иголки, покрывая склоны холмов белёсым налётом. От этого, казалось, стало светлее, и Фабин смог разглядеть внизу несколько перевёрнутых повозок. Здесь они приняли бой с галльской кавалерией, а легион стоял правее, ближе к плато, значит, орла надо искать там.

Орёл всегда должен находиться с первой когортой, таковы правила. Но перед выходом из лагеря Сабин приказал Бальвенцию передать его во вторую когорту Квинту Луканию, и ещё посмеялся, дескать, для охраны обоза вам аквилифер не нужен. Фабин вспомнил, как лицо Бальвенция залила краска гнева. Он хотел ответить что-то резкое, но сдержался. А когда Петросидий, аквилифер, уходил, то как-то странно посмотрел на них, словно прощался навсегда, и Фабин в тот момент почувствовал недоброе. Сбылось!

Ветеран вдруг напрягся и предостерегающе приложил палец к губам. Слева вдоль опушки леса кто-то шёл. Сначала скрипнул снег, потом зашелестели раздвигаемые ветви. Салиен потянулся к мечу, но Фабин остановил его. Шаги были осторожные, крадущиеся. Галлы так ходить не будут, особенно после такой победы.

Вскоре на открытое пространство вышли трое. Они не сразу заметили двоих человек, неподвижно стоявших в шаге от края котловины, и приблизились к ним почти вплотную. Потом разом остановились, и морозный воздух вздрогнул от вырванных из ножен мечей.

— Спокойно! – не громко, но властно произнёс Фабин. – Я оптион первой когорты, со мной один легионер. Вы кто такие?

После короткой паузы ему ответил дрожащий голос.

— Легионеры из восьмой когорты. Мы хотели спуститься к дороге…

— Подойдите ближе.

Фабин вгляделся в бледные от испуга и холода лица. Молодые солдаты из того же набора, что и Салиен. Едва успели прийти в армию – и сразу такое…

— Это не вас я видел пару часов назад? Недалеко же вы ушли.

— Мы хотели дождаться темноты, а потом спуститься к дороге и по ней добраться до лагеря Цицерона…

— И попали бы прямо к галлам. Ладно, где во время боя стояла ваша когорта?

— На левом фланге.

— А вторая?

— Рядом…

Пробиваться к своим через галльские леса да ещё с тяжелораненым трудная задача. Тут каждый человек на счету.

— Останетесь со мной. Но сначала надо найти легионного орла. Пошли, покажете, где стояли.

До места гибели легиона пришлось пройти больше двух миль. Всё поле было устлано трупами римских солдат. Тела лежали вповалку. Закостеневшие пальцы скребли мёрзлую землю, в открытые рты набились снег и грязь. Лишь в некоторых местах легионеры пытались сопротивляться, и тогда среди мёртвых находили и галльских воинов. Фабин искал именно такие очаги сопротивления и, найдя, тщательно осматривал их. За орла должны были драться яростнее всего.

Один раз Фабин остановился и, указывая на трупы, приказал:

— Снимайте плащи, все, что найдёте.

— Но они же... – испуганно пролепетал солдат.

— Снимайте. Им они уже не нужны, а нам пригодятся.

Поиски затягивались. Фабин предполагал, что время давно перевалило за полночь. Если бы тучи разошлись, то по звёздам он определил бы точнее. Они дошли почти до выхода из котловины, когда Салиен вдруг позвал его.

— Фабин.

Ветеран подбежал к новобранцу и замер, невольно вздрогнув. На земле лежал Квинт Луканий. Точнее не лежал, а висел. Тяжёлый дротик насквозь прошил грудь и вонзился в землю. Луканий повис на нём в полусидящем положении, запрокинув голову назад и ухватившись руками за древко. Как и подобает мужчинам, он встретил врага лицом к лицу и проиграл.

— Ищите, аквилифер должен быть рядом!

Петросидий лежал в пяти шагах позади Лукания. Он до конца выполнил свой долг, защищая орла с мечом в руке, но силы были неравные. Фабин склонился над ним. В глазах аквилифера навечно застыла боль. Ветеран протянул руку и закрыл их. Потом вырвал древко из окоченевших пальцев и поднял орла над головой. Хищная птица сверкнула серебром и распустила крылья, вытянув вперёд узкую голову с раскрытым в яростном клёкоте клювом. Она словно кричала, что четырнадцатый легион не погиб и по-прежнему будет гордо шествовать по Галлии.

Когда вернулись к месту ночевки, Бальвенций спал. Во сне он стонал и беспокойно ворочался. С воспалённых губ слетали бессвязные неразборчивые фразы похожие на команды, как будто он ещё не вышел из боя. Фабин положил орла рядом, так, чтобы птица одним крылом касалась его плеча, и центурион сразу успокоился.

Утром Фабин взял с собой одного легионера и отправился на поиски других спасшихся. Перед уходом он подозвал Салиена.

— Ты, вроде, говорил, что охотился с отцом на горных козлов?

— Говорил.

— Тогда назначаю тебя в команду фуражиров. С едой у нас туго, так что постарайся добыть что-нибудь к обеду.

— А долго мы здесь пробудем?

Фабин пожал плечами.

— Пару-тройку дней, наверное. Пока командиру не станет лучше. Иначе живым мы его не донесём.

Крупными хлопьями повалил снег, укрывая тёплым покрывалом озябшую землю, и вместе с тем заметая следы отгремевшего боя.

По белому полю брели люди. Тит Лабиен поднялся на башню у преторских ворот и приложил ладонь ко лбу. Яркое зимнее солнце отражалось в снегу тысячами огненных бликов и слепило глаза. Ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к свету и разглядеть наконец цепочку человеческих фигур.

— Сколько их?

— Мы насчитали двенадцать, - ответил дежурный трибун.

— И ради этого вы оторвали меня от дел?

— Мы подумали,.. – замялся трибун. – Может, это гонцы от Цезаря? С важными вестями?

— Гонцы Цезаря пешком не ходят.

Люди пробивались через снежные заносы, с трудом вытаскивая ноги из глубоких сугробов. Выбравшись на дорогу, они построились в колонну по два и двинулись к лагерю. Тит Лабиен прищурился – сомнений не было, шли римляне, жалкие остатки какой-то части. Но какой? Ближайший лагерь Сабина и Котты находился в шестидесяти милях к юго-востоку, остальные были ещё дальше. О ведении боевых действий в последнее время он не слышал, галлы вели себя спокойно и даже дружелюбно. Неужели опять германцы зашевелились?

Впереди, опираясь на самодельный костыль, шёл центурион. Красный гребень на шлеме печально поник и колыхался на ветру куцым хвостом. Следом гордо ступал молодой солдат, высоко к небу подняв серебряного орла. С высоты башни казалось, что священная птица сама собой парит над головами людей, величаво разбросав крылья и крепко сжимая в когтях золотые молнии. Замыкал колонну поседевший в боях ветеран.

Увидев орла, Лабиен всё понял без слов.

— Дежурной когорте построиться у дороги! – крикнул он и сбежал вниз.

Лицо центуриона, синее от холода, показалось ему знакомым. Он напряг память: Тит Бальвенций, примипил четырнадцатого легиона, того самого, что был отправлен в зимний лагерь в Адуатуку под началом Титурия Сабина и Аурункулея Котты. Несколько лет назад он впервые встретил его на мосту через Аксону. Как же меняют людей время и обстоятельства!

Бальвенций тоже узнал легата. Он остановился в трёх шагах от него и выпрямился. Потом отбросил костыль, уже не нужный, и хриплым голосом произнёс:

— Прошу разрешения войти в лагерь… Я привёл легион.

Слова прозвучали в морозном воздухе громко и отчётливо, как присяга. Их услышали все, кто в этот час собрался у ворот.

Лабиен обвёл строй глазами, и сердце защемило от боли. Двенадцать человек – голодные, замёрзшие, израненные, но гордые и сильные духом. Настоящие бойцы. Настоящие мужчины! Он коротко кивнул и приказал:

— Внимание всем: принять на караул, ворота открыть! – голос дрогнул. – Легион впустить в лагерь! – Потом отступил в сторону, сжал правую руку в кулак и приложил её к сердцу.

Голуби над Римом

Восходящее солнце окрасило черепицу городских крыш мягким розовым цветом, пробежало по закрытым окнам вездесущим любопытным лучиком и приветливо улыбнулось, коснувшись лица возвышавшейся над городом гигантской статуи бога Сола. Прикосновение было тёплым и дружеским, как поцелуй отца, потому что это был его собственный лик. Будь счастлив город, который ставит богам такие статуи!

Бронзовый Колосс, в отличие от солнца, равнодушно попирал босыми ступнями площадь перед амфитеатром, пока ещё пустую, обратив глубокие глазницы в сторону Ослиных ворот. Может быть, когда площадь заполнят суетливые людишки, он немного изменит свой вид и из равнодушного станет чуточку надменным, но пока меняться было не перед кем. Он лишь прищурил глаза, дабы любвеобильное солнце слепило не так сильно, и вновь застыл, как и подобает изваяниям.

Возле главного входа Колизея с таким же отсутствующим, что и у Колосса, видом стояли стражники. Ночь укатила за холмы, но пройдёт ещё не меньше часа, прежде чем появиться дневная смена и они смогут покинуть пост. Тогда можно будет дойти до винной лавки и выпить немного светлого мамертинского из нового урожая. Лавка находилась недалеко, на соседней улице. Её хозяин, Публий Ацилий, пользовался у стражников заслуженным уважением, потому что никогда не драл со своих гостей втридорога, как делали это другие лавочники. А ещё Ацилий подавал самые вкусные в городе печёные каштаны. От этой мысли молодой стражник улыбнулся, почти так же радушно, как только что солнце самому себе, и повернул голову к выглядывающему меж домами проулку. Именно оттуда выходила по утрам дневная смена, и стражник с надеждой подумал: может, сегодня раньше придут?

Нет, проулок пустовал, хотя какие-то звуки, пока неясные и далёкие, всё же долетали до площади. И, кажется, с этой стороны. Стражники насторожились. Звуки приближались, нарастали, и вскоре превратились в отчётливый топот. Будто десятки людей одновременно вышли на улицу, и брели, шаркая сандалиями по каменной мостовой. В столь ранний час по городу ходили лишь патрули вигилов, но их шаги никогда не звучали столь громко. Ещё можно было предположить, что шла праздничная процессия, возглавляемая жрецами в белых тогах. Однако каждый человек в городе знал, что праздник начнётся лишь в шестом часу дня, в полдень, и значит, это был кто-то другой.

Не глядя друг на друга, стражники подобрались и положили ладони на рукояти мечей. Они уже знали, кого ждать.

Сначала показались солдаты городской когорты. В лучах солнца блеснули поднятые кверху тонкие наконечники пилумов. Солдаты опирались на копья как на костыли и шли неторопливо. Захлопали ставни домов, в оконных проёмах появлялись заспанные лица. Разбуженные жители хмурили брови, зевали и шипели на тех, кто их побеспокоил. Но свет солнца красноречиво говорил, что и так пора вставать, и потому шипение быстро стихало.

Следом за солдатами из проулка стали выходить люди. Они шли плотной колонной, сдерживаемые по бокам тонкой цепочкой тюремных надсмотрщиков, и по серым пятнам на лицах каждый понимал, что наступающий день их вовсе не радует. Люди походили на оборванцев, тех, кто с самого утра заполняют городские улицы, шокируя своим видом добропорядочных горожан. От таких никогда не знаешь, чего ждать: слёзной притчи о голодных детях или удара ножом, спрятанного в складках рваной туники. Одним словом – воры и разбойники. Впереди шёл высокий седобородый старец, сжимавший пальцами край серой тоги. Наверное, главарь. Клочья грязной бороды легко скользили по такой же грязной тунике, и норовили забиться в круглую прореху на груди. Лицо старца было спокойно. Он не хмурился, не плакал, не бросал по сторонам встревоженных взглядов, как остальные, а просто шёл, глядя прямо перед собой, словно всё происходящее его нисколько не касалось. Словно не солдаты, а он вёл людей, указывая им верный путь. И глаза его светились золотистым блеском, как у человека, страстно верующего в то, что делает.

Стражники у ворот подняли щиты. Сопровождавших колонну солдат и надсмотрщиков было не много, и вздумай оборванцы кинуться врассыпную, удержать их было бы сложно. На некоторых мужчинах висели цепи, но большинство были свободны, как будто шли по собственной воле. Только вот по собственной воле в подобных колоннах не ходил никто, даже сопровождавшие их солдаты. Слишком уж неблагодарное это дело – водить разбойников. Жители окрестных домов не стесняясь выплёскивали на них содержимое ночных горшков, и не малая доля этого «содержимого» перепадала на головы сопровождения. Но что поделаешь – надо. Кто-то должен делать чёрную работу. Без этих оборванцев не будет игр, без игр – праздник не в праздник.

Из ворот вышел префект охраны амфитеатра и жестом велел стражникам образовать коридор. Сам встал впереди, заложил руки за спину и качнулся на пятках, равнодушно глядя на приближающуюся колонну. Обгоняя арестантов, к нему уже спешил центурион в накинутом поверх синей туники пурпурном плаще преторианской гвардии. Офицеры пожали руки как старые приятели, и отошли в сторонку.

– Сколько? – спросил префект.

Преторианец протянул скрученный в рулон свиток и ответил:

– Сегодня шестьдесят семь, — и коротко пояснил. – Христиане.

Префект развернул свиток, пробежался глазами по строчкам и заученным движением свернул свиток в рулон. Потом окинул колонну придирчивым взглядом и покачал головой.

– Маловато.

– Сколько набрали, — пожал плечами центурион. – Теперь они не больно на глаза лезут. Боятся.

– Ладно, заводи, — махнул префект на ворота. – От арены левый проход.

Стражники сплотились, мало ли кому что в голову взбредёт, и отступили к стене. Мужчин среди арестантов было мало, в основном женщины и несколько беспрестанно ноющих детей. Матери успокаивали их, но всё напрасно. Позади тащилась горбатая старуха, едва передвигая отяжелевшие от усталости ноги. Замыкающие колонну солдаты время от времени подтыкали её копьями, не сильно, дабы не прибить ненароком, а так, ради смеха, да чтоб шагала поживей.

Колонна почти прошла, когда под ноги префекту кинулся рыжий арестант и завопил, надрывая горло:

– Я не христьянин! Я не христьянин! Господин, послушайте меня!

Префект брезгливо поморщился и отодвинулся. Двое надсмотрщиков молча подхватили рыжего под мышки и волоком потащили по коридору. Оборванец извивался, пытаясь вырваться, и всё кричал, взывая к префекту. С тем же успехом он мог взывать к бронзовому Колоссу на площади. Надсмотрщик ударил рыжего рукоятью кнута по голове, успокоил.

– Заметил того старца? – спросил преторианец, когда арестанты прошли и стражники вновь встали цепью, перекрывая вход.

– Седого? И что?

Преторианец помялся, словно собирался раскрыть тайну, потом сказал:

– Это Гай Тимофей Силон.

Префект задумчиво потёр подбородок.

– Слышал это имя. Тимофей… Он теперь у этих христиан за главного кажется? Епископ по-ихнему?.. Ты-то откуда знаешь?

– Я под его началом служить начинал, - усмехнулся центурион. – Только в то время он сам этих христиан к крестам приколачивал. Десятками. Помню однажды…

Что там вспомнил преторианец, стражники не узнали. Офицеры вошли в ворота и скрылись в полутёмном тоннеле, ведущем на арену. Не узнали – и ладно. Тем более что из знакомого проулка выходила долгожданная смена.

– Наконец-то, — пробормотал молодой стражник. – Я уж думал это дежурство никогда не кончится.

– Децим, – окликнул его кто-то из сослуживцев. – Пойдёшь сегодня на праздник?

– Ещё бы! – отозвался молодой. – Я такое зрелище не в жизнь не пропущу! Тиберий говорил, сначала будут гладиаторы, потом травля, а потом звериные бои! Я сам видел, как в правое крыло заводили носорога. Ты видел когда-нибудь носорога? Зверь, я тебе скажу!

Молодой восхищённо поцокал языком.

– Тогда я тоже пойду, — отозвался напарник. – Наверное, интересно будет…

Когда старая смена ушла, из ворот вышел преторианец. Он быстрым шагом пересёк площадь, уже начинавшую заполняться народом, и свернул на узкую улочку, ведущую в сторону Эсквилина. В лагерь он возвращаться не стал. Дежурство закончилось, и день был в полном его распоряжении. Сначала он подумывал заглянуть на огонёк к знакомой купчихе, что жила в Субуре, и поговорить с ней о любви и жизни, а заодно и пообедать. Та была бы рада, тем более что муж её, многоуважаемый Клавдий Бальбин, уже пол года как отплыл в Египет по торговым делам и возвращаться не спешил. Слал только письма. Видимо местные достопримечательности никак не хотели его отпускать, а то, что молодая жена несколько месяцев предоставлена сама себе, его волновало мало. Но передумал, решив, что купчиха подождёт.

Пройдя ещё два квартала, он остановился перед дверью трактира. Над дверью висела овальная вывеска, на которой не очень крупными буквами было написано: «Симбруинские холмы». Прохожему человеку название не говорило ни о чём, кроме того, что хозяин заведения мог быть родом из мест, указанных на вывеске. А может, в трактире подавали какие-то особые блюда, которые готовили тамошние повара. И ошибся бы. Преторианец частенько захаживал в этот трактир и знал, что никаких особых блюд здесь не готовили, да и хозяин был самый что ни на есть коренной столичный житель. Просто давным-давно ему понравилось название, и он решил окрестить так своё заведение.

Преторианец расправил сбившуюся под поясом тунику и шагнул к двери. Нищий старик, облюбовавший местечко слева от входа, протянул худую ладонь и пробормотал что-то о благодарности бессмертных богов и о молитве, которую он обязательно вознесёт Исиде в честь доброго господина. От старика воняло помойкой и немытым телом. Что за молитву мог вознести египетской богине жалкий оборванец, оставалось только предполагать, но всё же преторианец бросил в протянутую ладонь медную монету и толкнул дверь.

Вывеска над трактиром была более чем скромная, но сам трактир таковым не являлся. Внутри всё было чинно и благопристойно. Оштукатуренные и покрытые краской стены украшала мозаика, не вот какая искусная, но приятная. Художники изобразили кратеры и кубки с вином, жареных на вертеле поросят, фрукты, сладости. Были даже раки, по цвету не вполне доваренные. На одной картине, находившейся на стене за стойкой, играли музыканты, и стройные танцовщицы кружились в задорном танце. Глядя на них, самому хотелось пуститься в пляс. Вдоль стен выстроились полукругом низенькие столики, и на каждом стоял бронзовый канделябр с двумя лампами и резная шкатулочка с благовониями. Заходя в трактир, посетитель сразу понимал, что это ни какая-нибудь дешёвая забегаловка в бедняцком квартале, а очень даже солидное заведение, где и посуда чистая и еда отменная. Конечно, и цены здесь здорово отличались от тех же забегаловок, но уважающий себя человек понимал – оно того стоит.

Преторианец омыл руки в поданной чернокожим рабом чаше и прошёл к стойке, где пожилой толстощёкий трактирщик внимательно изучал собственные ногти. Посетителей было мало. За ближним столиком сидели двое торговцев, судя по смуглым лицам, испанцы, решившие за чашей фасийского обсудить свои дела, да в углу важного вида господин усердно поедал молочного поросёнка, почти такого же, как на картине за его спиной. Заметив офицера, хозяин заведения приподнялся над стойкой и приветственно поднял руку.

– Салют, Гермион!

– И тебе того же, Вирдий, - улыбнулся в ответ преторианец.

– Давненько тебя не было. Нехорошо забывать старых приятелей.

Трактирщик немного слукавил, называя преторианца старым приятелем. Знакомы они действительно были давно, однако отношения их дальше стен трактира не заходили и вряд ли когда-нибудь зайдут. Но если хочешь в чём-то преуспеть, называй каждого посетителя приятелем и успех обеспечен.

Трактирщик Вирдий протёр полотенцем и без того чистую стойку и спросил:

– Что подать уважаемому гостю?

Гермион развязал кошель и вытряхнул из него несколько серебряных монет.

– Пожалуй, я бы съел парочку твоих великолепных дроздов. Тех, что ты запекаешь в тесте. И что-нибудь на закуску…

– Есть чудные устрицы, их только вечером доставил мой поставщик из Бай, - услужливо предложил трактирщик. – Могу так же посоветовать морского ежа, пурпурную улитку, свиное вымя, рагу…

– Нет-нет, - замахал руками преторианец. – Спасибо Вирдий, но для кошелька простого центуриона это слишком накладно. Давай ограничимся салатом и перепелиными яйцами.

– Не такой уж и простой… – пробормотал трактирщик, пожимая плечами, но настаивать не стал. – Что будем пить?

– Мульс, и больше ничего.

– Верное решение, - кивнул Вирдий и неодобрительно покосился на торговцев. Видимо те не были его постоянными клиентами. – Ничего нет лучше, чем выпить утром доброго хорошего мульса. От этого на целый день поднимается настроение, и никакая зараза ввек не пристанет. А вино по утрам пьют только варвары.

Торговцы никак не отреагировали на это замечание, впрочем, последние слова Вирдий произнёс полушёпотом.

Продолжая что-то бурчать, Вирдий сгрёб деньги со стойки, потом поставил кратер, налил из узкого кувшина свежего виноградного сока и потянулся за пузатым бочоночком мёда. Приготовление мульса, хорошего мульса, целое искусство, и Вирдий считал, что разбирается в этом получше других трактирщиков. Не рассчитал пропорции или забыл что положить – и вкус уже не тот. Некоторые добавляли в напиток можжевельник, полынь или лавровый лист, чтобы придать ему горьковатый оттенок. А потом ещё и кипятили. Но так поступают лишь те, кто совсем ничего не понимает в приготовлении подобных напитков. Вирдий знал наверняка, что в настоящий мульс нужно положить дольку лимона и добавить вина, хорошего вина, но не больше трети кварта, иначе вино перебьёт вкус сока, а потом немного подогреть. Вот тогда получается подлинный мульс.

Размешав всё как следует, Вирдий до краёв наполнил кубок и поставил перед Гермионом.

– Прошу.

Преторианец осторожно, чтобы не расплескать, взял кубок обеими руками и чуть отпил.

– Ты поистине чудотворец, - похвалил он трактирщика. – Недаром твоё заведение славиться в городе лучшей кухней. Пойду, сяду за тот столик…

По-прежнему сжимая кубок двумя руками, Гермион прошёл в глубь трактира и сел у стены, подальше от монотонного зудения торговцев. Важный господин, что поедал поросёнка, покосился на преторианца недобрым взглядом, словно заподозрив в каком-то злом намерении, и вновь уставился в своё блюдо. С поросёнком, надо сказать, он расправлялся очень даже умело и быстро, запивая каждый кусок холодным морсом. Гермиону показалось, что он где-то видел его. По роду службы ему приходилось встречаться со многими людьми: и на улице, и в общественных зданиях, и во дворце императора. Наверное, это кто-то из членов многочисленных коллегий или сенатор. У тех лица тоже не в каждое зеркало помещаются…

Всё тот же чернокожий раб поставил на столик блюдо с дроздами и салатом и отдельно в стеклянных бутылочках масло и уксус. Гермион подвинул блюдо ближе к себе и взял нож. Кем бы ни был тот господин, но еда остыть не должна.

По мере того, как город просыпался, таверна заполнялась людьми. Вирдий едва успевал расшаркиваться и улыбаться новым посетителям, неизменно величая их «приятелями», или отпуская низкие поклоны клиентам посолиднее. Рабы носились взад-вперёд с полными подносами, разливали напитки в быстро пустеющие кубки, подбирали со столов грязную посуду. Занавес, отделяющий зал от кухни не смыкался, свидетельствуя, что дела в «Симбруинских холмах» идут неплохо.

Гермион с сожалением отодвинул опустевшее блюдо и вытер губы салфеткой. Единственный недостаток, присущий заведению Вирдия, это то, что еда всегда быстро заканчивалась. Не успел он взяться за нож, как от дроздов остались одни косточки. Правда, отяжелевший желудок на это не жаловался. Он поднёс кубок ко рту, сделал глоток и вздохнул: хорошо!

– Салют, Гермион, — почти в самое ухо произнёс тихий, но очень знакомый голос.

Преторианец резко повернул голову, и благодушное настроение, вызванное добрым обедом, растаяло как речной туман под жарким утренним солнцем. Нет, стоявший перед ним человек не являлся его недругом, скорее наоборот: оба служили центурионами в одной когорте, ходили в ночные патрули, сопровождали императорский двор в его походах и путешествиях, иногда сиживали на весёлых дружеских пирушках. Только вот появление его в таверне не предвещало ничего хорошего.

– Тебе того же, Сабин, — нехотя отозвался Гермион и опять вздохнул, на этот раз с заметным разочарованием.

– Я присяду? – спросил Сабин и крикнул разносчику. – Эй, раб, мульса! – потом сел на свободный стул, положил локти на стол и нервно забарабанил пальцами по столешнице. Дурная привычка. Уж если принёс худую весть, так незачем показывать этого всем своим видом.

Некоторое время Сабин молча разглядывал мозаику за спиной Гермиона и, не переставая, набивал по столу походный марш легионеров. Мотив был знакомый, навсегда въевшийся в память наравне с худощавым лицом высокого центуриона, готового наградить крепкой затрещиной, если вдруг собьёшься с шага. Весёлое было времечко, боевое, забыть такое нельзя, даже если очень захочешь…

– Хорошее место, — сказал, наконец, Сабин. – Никогда здесь не был…

– Кому я понадобился? – перебил его Гермион. – И не делай вид, будто зашёл сюда пообедать. Какая-нибудь дворцовая крыса решила скататься в Тибур?

Сабин откинулся на спинку стула и опустил глаза. В марше легионеров зазвучали тревожные нотки.

– Если бы… По такому пустяку тебя и тревожить бы не стали, — он помолчал, задумчиво пережёвывая губы, словно новость, какую он собирался сообщить от этого станет чуточку лучше, потом наклонился вперёд и прошептал. – Ты нужен императору, Гермион. Самому императору.

Туника под мышками взмокла. Когда-то давно, в другой жизни, он стоял посреди широкого поля – молодой, едва научившийся придерживаться чёткой линии боевого строя, и со страхом взирал на чужой строй, ощетинившийся железными наконечниками тяжёлых копий. Страх был липкий, завораживающий, живой. К нему можно было прикоснуться, потрогать, заглянуть в глаза – и тут же умереть, потому что нельзя безнаказанно смотреть в глаза смерти…

– Зачем я нужен императору?

Сабин покачал головой.

– Я не знаю. И ни кто не знает, кроме самого императора.

Септимий Север славился непредсказуемостью. Не редко случалось так, что приглашённые на праздничный обед сановники и друзья императора, завершали трапезу в карцере на Капитолии. Преторианцев на такие обеды ещё не звали, но кто знает, что взбредёт в голову монарха на старости лет. Где-то в глубине подсознания мелькнула мысль: Бежать! Вряд ли приказ о его аресте, если таковой уже отдан, успели передать городским стражникам, так что за ворота его выпустят без вопросов. Кому какое дело, куда он направился? Преторианская форма сама по себе отметает любые вопросы, как ни как – имперская гвардия. Потом взять коня и окольными дорогами в Паннонию, в Дакию…

– Ладно, пойдём. Император не любит ждать.

Гермион встал. Бежать бесполезно, да и некуда, а если бы император отправлял на эшафот всех, кого вызывал, государство давно бы превратилось в пустыню. Так что боятся пока нечего, Септимий Север это не Коммод.

Проходя мимо стойки, он махнул рукой Вирдию.

– Уже уходите? – вежливо осведомился трактирщик.

– Да, Вирдий. Спасибо, дрозды были великолепны, но пора идти. Служба призывает обратно, даже не знаю, когда удастся отобедать в следующий раз.

– Тяжела такая служба, - вздохнул Вирдий. – Надеюсь, хоть праздник ты не пропустишь? Люди говорят, что сегодня христиане наконец-то получат то, что заслужили. Эти проклятые распутники совсем не чтят богов, смущают народ крамольными речами и возводят хулу на императора! Воистину, они достойны самой мучительной казни! Я бы и сам посмотрел на это с удовольствием, но дела не пускают. Будет время, Гермион, заходи, не забывай старого трактирщика... Эти двери всегда для тебя открыты.

Гермион кивнул.

– Непременно, Вирдий. Непременно.

Город проснулся окончательно. Сонливая неторопливость раннего утра исчезла и вдоль улиц проявилась суетливая озабоченность большого города. Возле фонтанов женщины обсуждали последние новости, уличные торговцы бойко расхваливали разложенный на обочинах товар, у распахнутых дверей трактиров и таверн зазывалы наперебой приглашали прохожих отведать лучшего в Риме вина и жареных орешков.

— Куда идём? Во дворец? – спросил Гермион, кода они вышли на улицу. Старик-нищий, увидев сразу двух преторианцев, подался в тень от здания и незаметно перекрестился.

— В Колизей, — ответил Сабин. – Император отправился на игры.

Зазывалы старались напрасно: улицы, похожие на разворошенный муравейник, вели в одном направлении — к Палатину. С той стороны уже доносилось громогласное пение труб, подступающих к склонам холма торжественных процессий. Спешащим туда же людям оставалось надеяться, что остались ещё свободные места на каменных лавках амфитеатра.

Спустившись к подножью Эсквилина, преторианцы повернули направо и по широкому проспекту быстро зашагали к Колизею. Примыкающая к амфитеатру площадь больше не походила на пустыню. Людские потоки пересекали её в разных направлениях, сталкивались, перемешивались и вновь расходились как не подвластные ни одному человеческому закону океанские волны. Бронзовый великан даже слегка растерялся под их неуёмным напором, словно подвергся этому впервые. Ведущие на трибуны ворота оставались открытыми, но стражники уже готовились запахнуть тяжёлые створы, отсчитывая последних зрителей. Несколько подростков, слишком молодых, чтобы присутствовать на кровавом зрелище, подсели ближе к чернобородому букмекеру, не постеснявшемуся принять ставки у таких юнцов.

Проходя мимо, Гермион мельком глянул на чёрную доску, где чернобородый мелом расписывал ставки предстоящих поединков. Цифры пока не впечатляли. Но это пока. Когда распорядитель начнёт выкрикивать имена бойцов, а глашатаи передадут их на площадь, суммы подпрыгну выше Альп.

У императорских ворот выстроился гвардейский караул, останавливая всех, кто желал лично поблагодарить императора за устроенные игры. Гермион успел заметить нескольких сенаторов, одного консуляра и двух посланников из Малой Азии. У каждого в руках были свёртки – подарки для высочайшей особы. Однако скрещенные пилумы не разошлись ни перед кем, потому что никто не смеет тревожить императора, когда он наслаждается любимым зрелищем.

Сабин протиснулся к вытянувшимся цепью преторианцам, бесцеремонно сдвинул в сторону пожилого сенатора и дружески кивнул дежурному офицеру.

— Привет, Сервий. Мы по приказу императора. Он ждёт нас.

— Меня предупреждали. Однако пропустить велено одного Гермиона. Тебе, Сабин, придётся остаться здесь.

Сабин пожал плечами, дескать, я и сам не горю желанием, и повернулся к Гермиону.

— Удачи тебе.

Гермион кивнул, отстегнул от пояса меч, с оружием к императору не пускали никого, кроме дежурного караула, и шагнул за раздвинувшиеся копья.

— Сейчас подойдёт Васенций, — сказал Сервий, принимая меч. – Он тебя проводит.

Гермион отошёл в сторонку, прислушиваясь к доносившимся с арены звукам. Бои уже начались, но первыми всегда выступали лузории — гладиаторы, вооружённые деревянными мечами. Ещё не овладевшие воинским искусством, они были предназначены для того, чтобы разжечь публику, пробудить в ней аппетит. После них иногда выпускали андабатов выступавших в закрытых наглухо шлемах. Это делалось ради потехи, ибо невозможно причинить противнику ощутимый вред, полагаясь исключительно на слух. Такие поединки заканчивались самое большее незначительными порезами и длились недолго. Лишь после того как публика заводилась, на арену выходили настоящие бойцы, те, ради которых народ валом шёл в амфитеатры, чтобы насладиться видом пролитой на песок крови.

Гермион обернулся на осторожный шорох шагов. Васенция он знал в лицо: невысокий костлявый сириец, вольноотпущенник императора со взглядом приготовленной в жертву коровы. Неказистый с виду человек в коричневой домотканой тоге, которую не каждый нищий согласиться надеть. Только почему-то едва завидев его придворные замолкают, а прославленные полководцы и консулы покорно склоняют головы. Гермион тоже поклонился, незачем раздражать неучтивым поведением человека, способного коротким жестом руки отправить тебя на эшафот. Или на арену, это уж как повезёт.

— Следуй за мной, преторианец, — тихо произнёс Васенций.

Смиренный голос вольноотпущенника всегда вызывал у Гермиона дрожь. Наверное, такой же голос присущ подземным богам, тем, чьи имена даже произносить вслух нельзя, потому что они вызывают не просто страх, но ужас.

Гермион покорно последовал за Васенцием, стараясь не приближаться к нему слишком близко. Этого уже требовала не учтивость, а элементарная безопасность. Васенций, как и все низкорослые люди облечённые большой властью, не любил, когда вблизи него возвышалось нечто превышающее шесть футов.

Ложа императора находилась в первом ярусе амфитеатра. Гермиону уже доводилось бывать здесь, изображая из себя статую за спинкой трона. Септимий Север стоял, облокотившись на каменные перила, и с интересом смотрел на арену. Императору было далеко за шестьдесят. Высокий, очень высокий, широкоплечий и невероятно сильный. Изъеденное морщинами лицо хранило остатки былой красоты, хотя годы и трудности военных походов изрядно подпортили его. Север был настоящим солдатским императором. На трон он взошёл благодаря дунайским легионам, поднявшим его на вершину власти сразу после убийства Коммода. И потом, когда бесчисленные претенденты пытались отнять у него эту власть, солдаты беспощадно расправились с каждым из них. Гермион до сих пор помнил, как он, ещё молодой, в общем строю шагал по улицам Рима, приводя в покорность сенат и сам город. Славное было время!

Гермион огляделся. Народу в ложе было немного. На курульных креслах слева от трона сидели сыновья императора, будущие правители – Гета и Антонин. За ними стояли ближайшие советники: преторы, городской префект, консулы. Справа, на малом троне, сидела жена Севера – августа Юлия. Вздорная и развращённая особа. Её постоянные прогулки по казармам преторианцев и городской стражи уже давно стали притчей во языцех. И куда только император смотрит!

Чем выше солнце поднималось к зениту, тем жарче становилось. Каменные стены Колизея постепенно раскалялись. Песок на арене сухо потрескивал и обжигал босые ступни участников игр. Но виной тому было не солнце. Парусиновый тент, натянутый над трибунами, надёжно защищал зрителей от его горячих лучей. Виноваты были страсти, выплеснувшиеся на арену вместе с первой партией бойцов.

Васенций подошёл к императору и что-то шепнул. Тот нетерпеливо отмахнулся, и Васенций отошёл в сторону, знаком показав Гермиону, чтобы оставался там, где стоит. Кто-то из вельмож повернулся к нему, скользнул по лицу невыразительным взглядом и отвернулся. Остальные, кажется, вовсе не заметили появления в ложе постороннего.

Гермион прислонился плечом к колонне и посмотрел на арену. В центре выстроились друг против друга шесть человек, три гопломаха и три мирмиллона. Распорядитель развёл их по сторонам и, опустив жезл, ждал, когда император даст знак к началу боя. Гопломахи стояли прикрывшись прямоугольными щитами и выставив перед собой мечи. Высокие золочёные шлемы с пышными султанами по гребню полностью закрывали голову и шею, а выпуклые забрала опускались до ямочки на ключице. Грудь защищал бронзовый панцирь в виде трёх спаянных между собой кругов, а предплечья и бёдра надёжно прикрывали бронзовые наручи и поножи. Гермион считал этот тип бойцов лучшим из всех, что он когда-либо видел на арене, однако тяжёлое вооружении делало их неповоротливыми. В таких доспехах лучше всего сражаться в строю, зная, что кто-то всегда прикроет тебя со спины и с боку. У более подвижных мирмиллонов, отягощённых лишь овальным шитом и гладким шлемом возможности для маневра были лучше. Они и сейчас немного разошлись, чтобы по сигналу сразу взять противников в кольцо. Однако тем и интересен был бой, что достать вставших спинами друг к другу гопломахов было ой как не просто, и даже признанные магистры фехтования не могли заранее предугадать концовку боя.

Гермион очень любил бои гладиаторов. Ему нравился тот азарт, что неизменно возникает едва мечи соприкасаются. Сердце начинает биться быстрыми короткими толчками, кончики пальцев немеют, а плечи и ноги сами собой приходят в движение, повторяя выпады бойцов. И нельзя описать словами тот восторг, что охватывает душу при виде первой пролитой на песок крови.

Император махнул рукой, и седой распорядитель резко поднял жезл. Мирмиллоны тотчас прыгнули вперёд и взяли гопломахов в кольцо. Те отступили, выставив щиты так, чтобы прикрывать не только себя, но и бок товарища. Успех в таком бою приносит опыт. Чем лучше подготовлен гладиатор, тем больше у него шансов выйти победителем. Судя по движениям бойцов, подготовка была прекрасная. Гермион с завистью посмотрел на глиняную табличку в руке императора, где значились имена участников игр и количество проведённых ими боёв. Он знал поимённо многих гладиаторов из императорской школы, и знал, на что способен каждый из них и насколько опытен тот или иной гладиатор. Такую табличку мог приобрести любой желающий при входе в амфитеатр, разумеется, если умел читать. Гермион читать умел, но не рассчитывал, что сможет сегодня посмотреть представление.

Бой на арене принимал затяжной характер. Бойцы короткими выпадами пробовали друг друга на прочность и стремились навязать противнику свою тактику. Мирмиллоны пытались вытянуть гопломахов на себя, разъединить и разбить по одиночке, но гопломахи вперёд не шли, продолжая держаться вместе. Можно было ещё отступить к подиуму, высокой стеной окружавшему арену, но зрители не любили, когда гладиаторы начинали прибегать к дешёвым трюкам. Они могли просто-напросто освистать бойцов, а поддержка зрителей в сражении очень важна.

Гермион целиком отдался власти боя. Душой он держал сторону гопломахов, хотя мирмиллоны тоже выглядели неплохо. Их напор и смелость нередко вызывали восторженные отклики трибун. Однако гопломахи были ближе ему своей сплочённостью, напоминающей сплочённость легионеров. Видимо, обучал их бывший солдат.

Хорошо подготовленные бойцы всегда вызывают восхищение публики. Профессионализм ценится не только среди ремесленников, но и среди тех, кто этих ремесленников развлекает. Иногда случалось так, что никому из бойцов не удавалось одержать победу. В таких случаях устроитель игр останавливал бой и произносил древнюю формулу: «Stans missus!» — отпустить стоящими на ногах. Это считалось высшей похвалой; имея за плечами три-четыре таких признания можно было получить свободу…

Один из мирмиллонов вдруг оступился и упал на колено. Стоявший против него гопломах ринулся вперёд, занося над головой меч для удара, но мирмиллон быстро перекатился через плечо и чиркнул его мечом по незащищённым икрам. Гопломах вскрикнул и осел. Двое оставшихся гопломахов тут же встали над товарищем, чтобы прикрыть, пока он будет вставать, но раненый гладиатор подняться уже не мог. Счёт стал не в их пользу.

Трибуны взвыли, увидев кровь. Даже император распрямил спину и несколько раз хлопнул в ладоши. Гермиону осталось только удивиться, чему они так обрадовались. Ведь слепому было видно, что мирмиллон упал нарочно, а этот дурак гопломах как малый ребёнок полез в ловушку. Какие мозги надо иметь, чтобы так попасться?!

Гермион с досады едва не выругался, исход боя теперь был предрешён. Оставшись вдвоём, гопломахи попытались отступить к подиуму, но мирмиллоны, как почуявшие добычу хищники, заходили кругами, обрушив на них град ударов. В гладиаторских школах учили, как биться в меньшинстве, но так же учили, как правильно использовать численное превосходство, и потому почти всегда побеждали те, кого было больше. Этот бой исключением не стал.

Когда лязг мечей стих, трибуны разразились восторженным рёвом. Начиналось самое интересное. Из трёх поверженных гладиаторов один был мёртв, но двое другие ещё жили. Над ними уже стояли победители с мечами в руках и, повернувшись в сторону императорской ложи, ожидали приговора. Проигравший платит, но только от прихоти публики зависело, через какие ворота поверженного гладиатора вынесут с арены – через ворота для выживших или через Врата Лабитины.

По неписаным правилам зрители сами решали – жить гладиатору или умереть. Император редко вмешивался в судьбу побеждённых, он лишь подтверждал их участь. Распорядитель указал жезлом на гладиатора, из-за которого гопломахи проиграли бой, и зрители единодушно опустили большие пальцы рук вниз. Тот и не ждал пощады, понимал, на ком лежит вина за поражение. Распорядитель приоткрыл опущенное забрало и мирмиллон точным ударом в шею добил его. Со вторым обошлись милостиво, за доблесть и стойкость ему даровали жизнь. Бывшие противники помогли ему подняться и, поддерживая под руки, повели прочь с арены. Погибших зацепили железными крючьями и поволокли в мертвецкую.

Бой закончился. Статуи богов и обожествлённых императоров в арках амфитеатра благодушно улыбались.

Север вернулся к трону, сел, вытянул ноги.

— Как зовут?

Гермион не сразу понял к кому он обращается. Накал страстей на арене целиком овладел им, не так-то просто вернутся из того мира в этот. Да и не думал он, что императору интересно знать его имя. Потом понял и быстро отчеканил:

— Тит Юний Гермион! Центурион четвёртой преторианской когорты!

— То, что преторианец, и так вижу… Гермион? Германец?

— Германец, ваше величие, - кивнул Гермион. – Служил в Паннонии, после вашего восшествия на престол был отобран в преторианскую гвардию. За отвагу в бою при Тинурции получил звание центуриона и золотое копьё из ваших рук.

— Стало быть, ты из тех германцев, что помогли мне взойти на престол? – Император оглянулся на придворных. – Учитесь, друзья мои. Вот человек, который своим мечём поднял меня на вершину власти, проливал за меня кровь, рисковал жизнью, и, замете, ничего за это не просит. Ни почестей, ни денег, ни должностей. Вы же, лизоблюды, не ударили ради меня ни пальцем, зато имеете всё.

— Я давно наблюдаю за этим офицером, - тут же отозвался Васенций. – Это достойный человек и опытный командир. Ему можно доверять. Сегодня же у вас на столе будет лежать указ о назначении его на должность трибуна вигилов.

Гермион вздрогнул. Должность трибуна вигилов не самая завидная, но это первый шаг к другой жизни. Год-два и должность прокуратора в какой-нибудь удалённой провинции обеспечена. Потом, при небольшом везении, звание всадника, должность командира Парфянского легиона, префекта претория… Голова закружилась.

— Хоть кто-то думает о моих солдатах, - благосклонно улыбнулся Север. – Готовь указ, Васенций, я подпишу.

Августа скосила глаза на новоиспечённого трибуна, окинула оценивающим взглядом и отвернулась. Не в её вкусе. Гермион облегчённо вздохнул, уж лучше куда-нибудь в глушь, в пустыню, к диким племенам на погибель, чем в когти к этой особе.

Север поманил его пальцем.

— Подойди ближе, офицер.

Гермион послушно шагнул к трону.

— У меня к тебе поручение, - император на мгновение задумался. – Мне доложили, что ты знаком с Тимофеем Силоном. Правда?

Успели! Никак тот префект, которому он неосторожно разболтал о своей службе в Германии. Но то, видно, к лучшему.

— Правда, - кивнул Гермион. – Я служил под его началом. Он был трибуном в нашем легионе.

— Да, именно так мне и сказали.

Император немного помолчал, думая о чём-то своём, потом продолжил.

— Я тоже знал его… Но это не важно. Сейчас этот человек находиться в подвалах Колизея. Он христианин и вместе с сотней таких же христиан ждёт казни. Он у них кто-то вроде верховного жреца, то ли епископ, то ли пастырь, я так и не разобрался в их званиях.

— Пресвитер, ваше величие, — услужливо подсказал Васенций. – В их иерархии это старейшина, глава общины. А епископ – всего лишь казначей. Банкир, так сказать...

— Спасибо, Васенций. Так вот, я хочу, чтобы ты поговорил с ним. Пусть он откажется от своей веры, пусть покается, и тогда я дарую ему жизнь. Ему и его людям.

Гермион закусил губу. Да уж, придумал император задание, хорошая плата за должность трибуна. Говорить с этими христианами, пытаться их образумить... Да их легче убить, чем убедить! Сколько раз ему приходилось отлавливать этих разбойников по городским трущобам, и хоть бы раз, один единственный раз они склонили голову перед именем императора! Уничтожить их невозможно. Они как Гидра, после каждых новых гонений их становиться ещё больше. Они вновь выползают на свет из каких-то закутков и продолжают смущать народ своими проповедями. Эта ересь уже начала пробираться в дома добропорядочных граждан, в престижные кварталы, в известные семьи...

— Я понял, император. Я попробую.

Длинные коридоры подземных этажей амфитеатра никогда не видели дневного света. Их освещали подвешенные к потолку глиняные лампы. Особые служители сутки напролёт поддерживали в лампах жизнь, сдерживая и не позволяя гнездившемуся в камерах мраку выползти наружу. Мрак был живой. Стоило лампам чуть поумерить свой пыл, как он скапливался возле решёток, осторожно протискивался между железными прутьями и окутывал коридоры кромешной темнотой. Но едва мрак добивался каких-то успехов, как приходили служители, добавляли в лампы новую порцию масла, и весёлый огонь вновь загонял обессилившую разом черноту назад в камеры. При этом живительный свет ламп падал на лица прижимавшихся к решёткам людей, заглядывал в глаза, пытаясь отыскать в их глубине потаённые мысли, и, не находя, вспыхивал синим удивлённым пламенем, не понимая, почему они смотрят на него с такой непонятной и странной надеждой, как будто он мог что-то изменить в их судьбе.

На самом деле люди не столько смотрели, сколько слушали. Длинные коридоры как путеводные нити связывали камеры с ареной, и порой, когда служители открывали внутренние ворота, до ушей арестантов долетали слабые отголоски бушующих наверху страстей. Иногда арестанты вздыхали, переводили взгляд на стоявшего в стороне стражника и снова поворачивались к свету. Один раз мимо камер прошёл отряд гладиаторов, разбавляя монотонное потрескивание фитилей звоном металла. Светловолосый ретиарий подмигнул узникам и, словно приветствуя, поднял свой трезубец. Совсем молодой, лет восемнадцати. Спустя час его тело протащили в мертвецкую.

— И нас скоро… – глухо произнёс мужской голос.

Люди в камерах будто ждали этих слов. Послышался тихий шёпот, недовольный и обиженный; отражённый от стен, он вырвался за решётку, нарастающей волной прокатился по коридору и, достигнув соседних камер, превратился в тревожный гул. Тонкий голос прокричал отчаянно и безнадёжно:

— Выпустите, выпустите меня!

— А ну заткнись! – прикрикнул тюремщик, замахиваясь кулаком. Он даже сделал шаг вперёд, но вдруг остановился и, ехидно ухмыльнувшись, сказал. – Выпустим, не долго осталось.

И голоса сразу смолкли. Словно стражник произнёс что-то кощунственное, страшное, отчего у людей мгновенно перехватило горло.

— Так-то мне, — снова ухмыльнулся стражник и вернулся на место.

Из глубины коридора донеслись звуки шагов. Тюремщик поклонился кому-то, быстро подошёл к решётке и загремел ключами, отмыкая замок. Сипло запели несмазанные петли, огненные языки факела разогнали темноту, упали на соломенную подстилку в дальнем углу камеры и осветили сидевшего там старца. Тот медленно поднял седую голову и прикрыл ладонью отвыкшие от яркого света глаза. Вошедший в камеру человек показался ему большой чёрной тенью, внезапно выросшей у порога.

— Помнишь меня, командир?

Тимофей подслеповато прищурился, облизнул пересохшие губы, потом медленно поднялся с подстилки, стряхнул с колена прилипшую соломину и тихо ответил:

— Да, Гермион, я тебя помню.

— Тогда здравствуй.

— Здравствуй, Гермион.

Преторианец вставил факел в раструб и огляделся. Ощущение было такое будто попал в заброшенный склеп: серовато-зелёные скользкие стены, обрывки истлевших тряпок на полу, разбитый глиняный чан, испускающий страшное зловоние. Арестантов могли содержать в камерах по нескольку недель, но ни о каких удобствах речи не шло. Зачем заботиться о тех, кто и так скоро умрёт? Десятки человек начисто выпили весь воздух, и дышать приходилось какими-то гнилыми остатками. Вентиляция не работала, а может, её не было вовсе. Зайти сюда – уже было пыткой, а чтобы находиться к ряду много часов! Даже стражник и тот воротил нос, когда открывал решётку.

— Это и есть твой рай? – спросил Гермион морщась.

— Это ваш ад, — спокойно ответил Тимофей. – Рай – это цветущий сад, где всегда весна и всегда светит солнце. Здесь солнца нет.

— А когда-то ты считал раем лагерь в Бригецио.

Тимофей со вздохом опустился на подстилку.

— Я присяду, ноги болят, — сказал он. – Не хочешь сесть рядом?

— Не хочу.

— А когда-то ты считал за честь сидеть рядом со мной.

Гермион покачал головой. Внешне Тимофей постарел, но дух его остался прежним.

— Время меняется, реки текут.

— Не надо философии, Гермион. Ты никогда не был философом, да и не знал никогда, что такое философия.

— Зато я знал, как надо вбивать гвозди в ладони.

Тимофей вздохнул.

— Ты пришёл, чтобы обвинить меня в былых преступлениях? Или хочешь рассказать этим людям, каким негодяем я был в прошлом? Так ты опоздал. Они знают про меня всё, даже то, чего не знаешь или не помнишь ты сам. Плох тот учитель, который скрывает правду от своих учеников. Без этого не может быть доверия, без доверия – понимания. Я понимаю их, они понимают меня, и на том стоит наш мир. Если ты хотел очернить меня перед ними, то можешь развернуться и уйти, а если пришёл что-то сказать, тогда говори, я слушаю.

Старик сложил руки на коленях и внимательно посмотрел на него.

Гермион всмотрелся в его глаза. Он помнил их. Они были такими же, как и двадцать лет назад – спокойные и холодные, будто два лесных озера. Таким ещё бывает небо в Германии, перед грозой: сначала ясное и чистое, мгновенье спустя оно вдруг взрывается, начинает метать огненные молнии, и горе тому, в кого эти молнии попадут. Глядя в них теперь, Гермион подумал, что все те слова, которые он собирался сказать, не имеют смысла. Тимофей просто не услышит их.

Однажды в Галлии ему пришлось говорить с христианским проповедником. Тот производил впечатление осла, вставшего посреди дороги и не желающего внимать увещеваниям погонщика. Он произносил какие-то одному ему известные афоризмы, при этом считая себя необыкновенно умным, а всех своих собеседников малыми детьми, которым ещё предстоит понять прописные истины. Такому ослу нужна хорошая плётка, объяснить ему что-то словами нельзя. Гермион и не стал объяснять, он просто приказал прибить его к кресту, чтоб был поближе к своему богу, и поехал дальше.

— Меня прислал император, - Гермион произнёс это с какой-то обречённостью, заранее понимая, что на этом разговор и закончиться. Что может значить послание императора для человека уверенного в своей исключительной правоте? К его удивлению Тимофей оживился.

— Как поживает Север? Давно не видел его.

— Постарел… но всё такоё же большой и сильный.

— Да-а, он всегда был сильный. Я помню его молодым человеком. Он неизменно вызывал восхищение окружающих широтой своей натуры. Он был твёрд как мрамор в пьедестале Юпитера и весел подобно Дионису на празднике вакханалий. Однажды на пиру в доме Дидия Юлиана он на спор увёл жену какого-то сенатора, ну и… Сенатор поднял шум, потребовал суда над повесой, развёлся с женой. Мы два дня жили в подвале грязной таверны на Велабре, прятались от ликторов. Дело едва замяли. Дидий заплатил сенатору крупную сумму, что-то около миллиона сестерций, а в суде всю историю представил как мирную прогулку под луной, слава Господу, в свидетелях недостатка не было. Знал бы Дидий тогда, что именно Север свергнет его с престола... Ты знаешь, он никогда не сомневался, что станет императором. Он и на Юлии женился только потому, что астролог предсказал ей, будто она станет женой императора. Я поначалу отговаривал его, она уже в то время славилась своей распущенностью, но он упёрся. Вот как велика была в нём жажда власти.

Странно было смотреть на этого христианина, поборника чуждых всему миру истин, с упоением повествующего о причудах своей молодости и о дружбе с тем, кто ныне приговорил его к смерти. Лицо Тимофея разгладилось, глаза повлажнели и стали чуть более грустными, словно он жалел об утраченной молодости. Гермион сравнивал его с человеком, которого утром вёл по спящим улицам Рима. Тот был спокоен и полон уверенности в своих идеалах, приведших его к краю жизни. В нём горел неугасимый живительный огонь, словно факел озаряющий путь идущим следом. Люди боялись, потому что знали, куда их ведут, но шли, потому что, видя своего наставника, слепо верили в те же самые идеалы. Теперь перед Гермионом сидел обычный старик, ещё крепкий, хотя плечи уже поникли под тяжестью прожитых лет. Длинные белые волосы обрамляли худое с глубокими морщинами лицо, и на этом лице отражалась вся жизнь – нелёгкая, опасная, обременённая горестью запоздалого раскаянья, но всё же не напрасная.

Гермиону показалось, что, вспоминая сейчас своё прошлое, Тимофей мысленно казнит себя за те поступки, что совершил в молодости, и от этого ему вдруг стало не по себе. А будет ли он казнить себя за своё прошлое, когда вот так же встанет на черту между жизнью и смертью?

— Мы ведь родились с ним в одном городе, в Лептисе, – продолжал рассказывать Тимофей. – Ты не знал? Как же! Только его дом стоял недалеко от форума, в престижном районе, а я жил у крепостной стены, рядом с южными воротами. Его предки – сплошь консулы и сенаторы, но он никогда не задирал нос. Он верховодил среди нас и многих потом вывел в люди. Мы любили играть в судей. Разумеется, Луций был судьёй и ходил в окружении ликторов, которые несли перед ним связки прутьев, а мы разгоняли толпу девчонок, вышедших на нас поглазеть. Смешно. Как-то все вместе мы отправились купаться. Заплыли за мол и у меня вдруг стало сводить ноги. Я закричал: «Тону, тону!». Мальчишки перепугались, кто-то повернул назад, кто-то растерялся, а он поднырнул под меня, взял под мышки и поплыл к берегу. Так и вытащил…

— Я должен передать тебе просьбу императора, - наконец отважился Гермион остановить поток воспоминаний старика.

Тимофей разом потух, словно Гермион вдруг вылил на него полную амфору воды. Он даже тряхнул плечами, сбрасывая с себя холодные капли, и вновь превратился в человека с улицы.

— Не говори ничего. Зачем вводить в искушение слабых и лишний раз испытывать твёрдость сильных? Там, где нужен топор, слова бесполезны. Император знает это. Он просто хочет очистить совесть, - старик отрицательно покачал головой. – Нет…

— И ты вот так просто отправишь на смерть всех этих людей?

Гермион оглянулся на стоявших у решётки арестантов, напряжённо вслушивающихся в каждое слово проповедника. Некоторые придвинулись ближе и не сводили с Тимофея настороженных глаз.

Старец вздохнул.

— Ещё вечером мы тихо молились нашему богу. Мы жили своим замкнутым кругом и ни во что не вмешивались. Разве это преступление? Но пришёл ты, выгнал нас из наших жилищ, замкнул на наших запястьях железные оковы и привёл сюда. Ответь: за что? Что такого ужасного мы сотворили, если вы готовы убивать нас?

— Я всего лишь солдат, я выполняю приказ, и кому как не тебе знать, что моей вины в этом нет. Ты спрашиваешь, почему вас ненавидят? Не знаю, наверное за то, что вы живёте тем самым замкнутым кругом. Вам нет никакого дела ни до Империи, ни до её проблем. Вам вообще ни до чего нет дела. Все ваши занятия сводятся к беспрестанному поклонению своему богу, к его воспеванию, к бестолковым молитвам и бесконечным просьбам: дай того, дай сего. Вместо того, чтобы пойти и заработать свой хлеб, вы верите, что придёт некто и даст вам его из какого-то глупого милосердия!

— А во что верите вы?

Гермион запнулся.

— Во что верите вы? – повторил Тимофей. – Что вообще вы называете «верой»? Ту многоликую свору богов, чьи имена вы даже не можете запомнить? Их слишком много, ваших богов, и они заняты только тем, что любуются сами собой и совсем не думают о людях. А если и думают, то лишь о тех, кто в состоянии принести им достойную жертву. Беды простых людей они не видят.

Гермион махнул рукой.

— Оставь. Они видят всё, они вездесущи, а твой бог… Объясни, неужели может существовать такой бог, который готов принять в жертву своих почитателей? – Гермион кивнул на арестантов. – Ты посмотри на них – они же боятся! И не в бога они верят, а в твои сказки – в тот вымысел, что влил ты в их души!

— Не свои слова говоришь, Гермион. Это слова жрецов, требующих подаяния, но не солдата. И ты путаешь жертву с самопожертвованием. Пойми, если ты готов умереть ради своего бога, ради своих убеждений, значит, это и есть настоящая вера. А ты готов умереть ради своих богов?

— Умереть ради мёртвого? Твоего бога давно повесили как преступника, и кости его давно сгнили!

— Мой бог жив, - с сочувствием ответил Тимофей. – ОН восстал из праха и чистой душой вознёсся на небеса к отцу своему. Туда же пойдём и мы. И только там мы будем по-настоящему свободны. И счастливы!

В глазах проповедника заблестели слёзы. Он улыбался, чуть приподняв уголки губ, и значит, слёзы эти были вызваны не страхом, и не призраком жестокой участи, маячившей в коридоре в образе суровых стражников, но верой в то, о чём он говорит. Убеждать его в другом смысла не было.

Гермион взял факел и кивнул:

— Ты прав, христианин, скоро все вы будет счастливы, – и направился к выходу.

— Гермион! – в след ему крикнул Тимофей. Преторианец остановился. – Гермион, когда-нибудь, может быть сегодня, может через много лет, ты вдруг почувствуешь, что мир вокруг стал другим: солнце вдруг перестало светить, а все двери оказались закрытыми – вспомни меня…

— И это поможет мне открыть закрытые двери?

Тимофей улыбнулся.

— Наши двери не надо открывать, они всегда для тебя открыты.

Когда Гермион вернулся в ложу императора, солнце уже перевалило за полдень. Гладиаторы сошли со сцены, и служители готовили арену к новому представлению. В центре лежал большой деревянный крест, возле которого рабы складывали связки хвороста. Тут же поставили большую амфору с маслом. Поодаль несколько жонглёров и фокусников демонстрировали публике своё искусство, чтобы та не скучала в ожидании продолжения праздника. Особый интерес вызывал громадный эфиоп, таскавший на плечах пятнистого питона. Змея кольцами вилась вокруг торса дрессировщика, то сжимая, то чуть ослабляя свои объятия, и толпа восхищённо ахала, мысленно примеряя на себя силу этих объятий.

Септимий Север сидел на троне и задумчиво поглаживал подбородок. Жонглёры его не интересовали. Он без всякого интереса наблюдал за трюками, но мысли его были далеко от арены. Гермион знал, о чём он думает.

— Он отказался, император.

Север вздохнул. Руки легли на подлокотники трона, и он с сожалением произнёс:

— Я так и думал. Я так и думал. Тимофей всегда был упрям, а с годами эта черта только усиливается. Что ж, по крайней мере, шанс я ему дал.

— Император... а правда, что вы спасли его? Тогда, в детстве? – осмелился Гермион задать вопрос.

Север не ответил. Он выпрямился, отыскал глазами Васенция и легонько кивнул. Вольноотпущенник поклонился и вышел из ложи.

— Встань рядом со мной, офицер. Хочу, чтобы этот спектакль ты увидел из первого ряда.

По приказу распорядителя жонглёры быстро покинули арену. Из боковых ворот вышли два отряда преторианцев в полном вооружении и встали в центре, образовав квадрат. Следом появились три человека, по виду ремесленники. У каждого на плече висела холщёвая сумка, какие обычно носят плотники или бродячие кузнецы, живущие в провинциях за счёт мелкой подённой работы. Но эти подёнщиками не были. Гермион знал всех троих – палачи Мамертинской тюрьмы. Высокие, бородатые, в серых туниках и чёрных кожаных передниках. Похожие на предвестников загробного мира, они внушали публике невольный трепет.

Позади преторианцев, перед императорской ложей, выстроилась центурия трубачей и флейтистов. По бокам в две линии встали дворцовые вексилларии в накинутых на головы звериных шкурах. Разноцветные полотнища вексиллумов осторожно подрагивали, словно нервничали в преддверии особого момента. Момент действительно намечался особый, и Север, как всегда, не мог обойтись без помпезности. Уж очень любил он торжественные шествия ликторов, знаменосцев и разнородное буйство штандартов и широких плащей преторианцев. Впрочем, зрителям тоже нравилась эта мишура.

Под протяжно-патетическое вступление корнов на арену вывели арестантов. Двое надсмотрщиков отделили Тимофея от общей толпы и завели внутрь квадрата, остальных, словно скот, отогнали в дальний конец арены и на время забыли. Палачи уложили старца на крест и принялись раскладывать свой инструмент. Гермион содрогнулся. За годы службы он успел навидаться всякого. Сам приговаривал людей к смерти, сам приводил приговоры в исполнение. Но всё это происходило на волне гнева и чувства справедливого возмездия за совершённые теми людьми преступления. Мамертинцы действовали спокойно, буднично, как будто собирались завтракать. Стоявшие на арене преторианцы, видимо, испытывали то же, что центурион, потому что никто из них не смотрел на палачей, все опустили глаза вниз.

Двое мамертинцев развели руки старца в стороны и приложили к распятию, третий надавил на грудь коленом, чтоб не дёргался. Тихий шелест трибун, возникший при появлении палачей, стих. Казнь на кресте не была в новинку, сотни подобных крестов стояли вдоль дорог, ведущих к городу. Но когда это делали профессионалы…

Тимофей лишь слабо выгнулся, когда гвозди вошли в раскрытые ладони, и закатил глаза. Гермион отчётливо увидел, как по старческим щекам прокатились две крупные слезы и скрылись в бороде. Он даже почувствовал острую боль, молнией пронзившей тело, и приготовился услышать долгий протяжный крик… Тимофей не издал ни звука.

Септимий Север, не мигая, смотрел на арену, подавшись вперёд и судорожно сжимая пальцами мраморные подлокотники трона. Император человеколюбием не отличался, Гермиону неоднократно приходилось арестовывать людей, считавшихся его друзьями. Север любил возвеличивать, одаривать, поднимать на самую вершину, а потом низвергать с этой вершины, чтобы падая, обласканный некогда человек непременно переломал себе все кости. Это доставляло императору истинное наслаждение.

Сейчас происходило нечто иное. Север нервничал.

Мамертинцы подняли крест и закрепили его в яме. Рабы обложили подножье связками хвороста и облили маслом. Смерть на кресте мучительная, но долгая и для показа в амфитеатре не годится, поэтому её решили ускорить. Палачи взяли в руки факелы и встали с трёх сторон, повернув головы к императорской ложе.

Увидев прибитое к кресту тело, трибуны взорвались шквалом рукоплесканий. Близкая смерть человека возбуждала публику больше, нежели бескровные трюки жонглёров. Именно за этим люди сюда и шли. По рядам прокатилась волна ядовитого смеха, поднялась вверх до натянутых тентов и ударила в каменные колонны верхней галереи, напугав приютившуюся там стайку голубей. Голуби обиженно забили крыльями, поднялись над амфитеатром и полетели прочь от этого места. Мир и счастье не могут гнездиться там, где льётся кровь.

Император встал. Высокий, сильный старик с бледным как смерть лицом.

— Отрекись!

Вот он час испытаний! Легко сказать «нет», пока тело не разрывается на части от нестерпимой боли, а сердце не трепещет, предчувствуя близкую смерть. И мир ещё не становиться величиной с мелкую монету. Что-то он скажет сейчас?

Тимофей судорожно вздохнул и открыл глаза.

— Моя жизнь… Возьми её, если так надо… но не требуй... не требуй…

У императоров нет друзей, как нет их у проповедников. И для тех, и для других это роскошь. Север сел, и палачи подожгли хворост. Оранжевые язычки пламени дружно охватили сухое дерево, обожгли босые ступни и взметнулись вверх. Огонь весело загудел, слизнул с ног алые струйки крови, затворил свежие раны и перекинулся на одежду.

Тимофей обратил глаза к небу.

— Придёт время, и прольётся кровь наша благодатным дождём на землю Рима! И подымутся колосья новой веры, и воссияет солнце над головами, и будет править миром любовь! И каждый будет чтить Господа, и любить ЕГО, и верить ЕМУ! И скажет тогда Господь: вот дети мои!

Пламя поднялось до груди, черты лица старца, размытые жарким маревом, исказила судорога. Он уже не говорил – кричал от боли.

— Чёрные дела и чёрные мысли да сгорят вместе с бренным телом! Чистым облаком возношусь к тебе!.. Прими душу мою!..

Он на мгновенье замолчал, будто собираясь с силами, и последние слова эхом поднялись над притихшим амфитеатром:

— Славлю имя твое, Господи!..

День угас, как угасла жизнь проповедника. Закатное солнце облило небо красным пламенем и послало прощальный поцелуй бронзовому Колоссу. Тот не ответил, лишь сильнее насупил брови – и так надоело за день своими жаркими объятиями – и поймал за хвост лёгкий ночной ветерок, чтоб скорей остудил раскалённое тело. Остановившийся у его постамента преторианец долго смотрел себе под ноги, словно искал что-то, потом развернулся и уверенно зашагал прочь в быстро сгущавшуюся темноту. Колосс зевнул: пусть идёт.

Звуки уходящего дня растаяли в ночном воздухе, рассыпались в мелкую пыль и легли на мостовую тонкой плёнкой грязи. Ночные уборщики ещё не появились, ничто не нарушало тишину, и город мерно посапывал, разглядывая свои первые сны. Идущий по улице преторианец смотрел на чёрные провалы окон в домах и удивлялся: неужели люди настолько бесчувственны, что могут спокойно спать после того, что случилось сегодня?

Он шёл и думал: старик умер. Умер, потому что вера его оказалась сильнее желания жить.

По долгу службы Гермион часто сталкивался с христианами. И все они, за редким исключением, легко и с достоинством шли на смерть ради своей веры. Раньше он никогда не задавался вопросом: почему? Почему они поступают так? Ведь совсем не трудно опустить глаза, скрестить за спиной пальцы и сказать: я отрекаюсь. А потом, когда опасность минует, снова поклоняться тому богу, к которому рвётся душа. Но поступали они именно так, как поступали — и это поражало.

Смерть старого проповедника что-то перевернула внутри. Что-то сломало, до того твёрдое и крепкое как оружейная сталь. В глазах до сих пор отражались блики взметнувшегося к небу костра, а в ушах звучал долгий протяжный стон: Славлю имя твое!.. Вера – вот что даёт человеку силы и толкает его на поступки. Бог, способный дать такую веру, воистину велик...

Гермион остановился и постучал в дверь.

— Я... я не знаю, что мне делать, — в нерешительности сказал он появившемуся на пороге человеку. – Можно мне войти?

— Входи, брат мой, эти двери всегда открыты для страждущих, — тихо ответил Вирдий.