История одного кладбища

Глава 1

- Победа над фашистской бациллой одержана, но какой ценой! Миллионы жизней нашего народа, миллионы ваших жизней… Но мы помним! Ничто и никто никогда не будет забыто нами, - сказал человек и снова спрятал лицо в воротник пальто.

Весенний день выдался на удивление холодным, но не это омрачало радость долгожданного конца войны. По всему ликующему городу носились радостные песни и смех, но только не здесь. В этом траурном месте воздух всегда оставался затхлым и тяжёлым. Таким ему суждено было остаться здесь навечно.

Покидая тысячи тел, поднимались к небу души: девушки и юноши, дети и старики, весёлые и опечаленные, отчаянно хватающиеся за других и сломя голову бегущие вперёд – всякие, каких только не похоронил Ленинград.

Одна душа остановилась, заслышав слова человека в пальто, и осторожной серой тенью опустилась на землю. Однако на неё никто не обратил внимания – в те времена многие напоминали теней.

- Ничто и никто, - медленно, почти по слогам, проговорила она. Оглянулась и закружилась над кладбищем, невидимая, повторяя шёпотом: «Ничто и никто никогда не будет забыто, ничто и никто не будет забыто, никто и ничто…»

Однажды, зайдя на кладбище, её голос услышала поэтесса. Вскоре эти слова отпечатались на века золотыми буквами в граните: «Никто не забыт и ничто не забыто». Рядом с десятком других слов. Но ни одно не было здесь лишним – каждое звенело эхом прошедшей войны.

С тех пор прошло три четверти века, гранитная стена всё стоит. Но память живёт не в статуях и монументах и даже не на страницах книг – она живёт в сердцах людей. Сегодня я расскажу вам историю о причудливой памяти.

__

- Куда нас теперь везут? – чуть повернув голову, спросила Настя у подруги.

- На кладбище, - не отводя взгляда от окна, ответила Даша.

- В смысле?

- В прямом, - усмехнулась та и, зажав двумя пальцами нос, произнесла, пародируя голос классной: «Дети, мы едем на экскурсию. Оденьтесь потеплее и ведите себя хорошо, а то мертвецы из гробов повылезают и уши вам надерут».

Настя прыснула со смеху. С переднего сиденья повернулась Арина и шёпотом предостерегла:

- Тише, а то Тамар-Иванна услышит, и будет нам нахлобучка похлеще всяких мертвецов.

Но девушка от её замечания расхохоталась ещё громче, а Даша вдруг спросила:

- Как думаете, что было бы, если бы люди говорили только правду?

Настя замолчала, удивлённо глядя на подругу, а та, подкреплённая интересом, продолжила:

- Вы представляете, как было бы замечательно! Не нужно было бы сомневаться, искать скрытые мотивы.

- Ты это к чему?

- Да к тому! – неожиданно рассердилась Даша, - Неужели, вы верите всему этому: «Немцы то, немцы сё. Над пленными издеваются, детей убивают. А русские все хорошие, все герои». Не бывает так! Нравственность не определяется национальностью!

- Даш, ты чего? – попыталась угомонить подругу Арина, но девушка её не слушала.

- Эти немцы, что? Дураки? Или идиоты поголовно? Ну, не верю я, что миллионы людей встали и пошли строем делать глупости! – девушка сжала кулаки, - Не так здесь что-то, не так…

- Что не так?

- А я откуда знаю? - всплеснула руками Даша, - Если бы знала, не сидела бы здесь. От нас явно что-то скрывают!

- А тебе какое дело? – протянула Настя, - Лично мне всё равно, что слушать, лишь бы не уроки.

- Я просто запуталась: кому верить, что делать. Не хочу превратиться в такую же, как наша экскурсоводша.

- Какую?

Даша свистнула и красноречиво повертела пальцем у виска. Тем временем автобус остановился, старшеклассники толпой вывалились из дверей.

- Даш, ты будь осторожней, а то могут и услышать, - шепнула на ходу Арина.

- Ну и пусть слышат, их проблемы, - ответила девушка во весь голос, казалось, даже специально повысив его, - диктатура пролетариата в прошлом. Теперь никто не запретит людям думать своей головой.

Экскурсовод Катерина Петровна стояла на улице перед автобусом, кутаясь в поношенную меховую куртку. Она всё слышала. Абсолютно всё. Но что могла поделать?

Катерина была молодой женщиной лет тридцати, не желавшей выглядеть на двадцать и поэтому казавшейся старше своих лет. Тихая, вечно нахохлившаяся и ничем не выделяющаяся, она вела экскурсии уже не первый год и зачастую сама казалась посетителям частью какого-нибудь памятника, по нелепости приобретшей человеческий облик.

Ледяной ветер пробирал до костей. Катерина запахнула куртку – молния сломалась ещё месяц назад – и побрела вслед за группой экскурсантов по гранитным плитам. Каждый шаг отдавался монотонными ударами. Даже жарким летом, когда воздух был мягким, а в небе порхали ласточки, женщина чувствовала невольный трепет, подходя к траурному месту. По спине пробегали мурашки, а руки сами собой холодели. Иногда даже казалось, что она слышит чей-то слабый голос, зовущий на помощь. Но Катерина всё равно старалась держать спину прямо и не выпускать на лицо ни единого отголоска своих чувств. Она же Ленинградец, а значит, не должна бояться.

- Никто не забыт, ничто не забыто, - тихо раздалось из-за спины. Женщина резко обернулась, но увидела лишь толпу ребят. Солнце выглянуло из-за туч, обливая округу весёлыми лучами и совершенно не располагая к трауру. Дети болтали, дурачились и смеялись. Кто-то сосредоточенно тыкал по экрану мобильного, кто-то даже достал небольшой ноутбук, кто-то молча зевал в стороне.

Катерина прокашлялась, привлекая внимание. Не помогло. Лишь несколько человек недовольно повернули головы, но женщина выжидательно молчала, поэтому даже эти немногие стали отворачиваться, вновь принимаясь за свои дела. Катерина вздохнула и, не концентрируясь на числе слушателей, начала:

- Мы находимся на Пискарёвском кладбище, месте, где захоронены тысячи Ленинградцев: как солдат, так и мирных жителей. Ни на одной могиле не подписаны имена. В блокаду люди умирали сотнями, их хоронили без гробов и табличек. Стариков, женщин, детей – голод не щадил никого. Особенно в блокадные зимы.

Женщина прошла вперёд, к вечному огню. Дым, почти незаметный, клубился, поднимаясь печальным столбом к небу. Подростки последовали за экскурсоводом, словно стадо за пастухом, не особо отвлекаясь от телефонов и не прекращая разговоры. Один из них потянулся к трепещущему на ветру пламени, намереваясь погреть над костром руки, но мешал бордюр. Шагнуть на ограждение парень не решился и быстро отступил от своей затеи.

Ребята критическими взглядами сканировали открывавшийся вид.

- М-да, - презрительно протянула Настя, - сочетание чёрного и зелёного… А вот здесь симметрия нарушена.

- И снова всё кипит совковой символикой, - поддакнула Даша.

Катерина сжала воротник куртки до такой степени, что костяшки пальцев побелели. Она не должна показывать эмоции. «Не слушай, игнорируй, просто продолжай», - уговаривала она себя.

- Это вечный огонь. Символ памяти доблести и героизма советских солдат. Знаете, откуда он был изначально взят?

- Из Афин? – неуверенно спросил кто-то.

- Нет, с мартеновской печи Кировского завода… Мальчики! – прикрикнула она на старшеклассников. Один из них занимался не чем иным, как активно пересказывал приятелю сюжет недавно вышедшего фильма. Другой в обе щеки жевал ароматный бутерброд, рассыпая по граниту крошки.

Катерине вдруг показалось, что каждая эта крошка подобна огромному валуну, колотящемуся об тонкое стекло. Оно, бедное ещё держится, но вот-вот треснет.

- С мартеновской печи Кировского завода, - продолжила она, - Кировского завода… Кировского… О чём я говорила? – женщина обвела толпу потерянным взглядом.

- О блокаде, - тихо, боясь показаться слишком воспитанной, ответила Арина.

- Да, спасибо. Итак, блокада. А кто сможет сказать, когда замкнулось кольцо? - хотела спросить Катерина, но неожиданно её перебил звонкий Дашин голос:

- Ага, вот так! Чтобы тётка с венком в кадр влезла, - деловито руководила она, - Вообще, круто было бы на монумент забраться и панораму, но вряд ли пустят.

- Не «тётка с венком», а скульптура Родина Мать! – повысив голос, отчитала она девушку, - как вам не стыдно…

- Ой, ещё скажите «кто не знает свою историю, бесполезен, как дерево без корней»

Это было последней каплей. Стекло треснуло, разлетевшись на сотни осколков. Катерина не выдержала.

- Бессовестные! – воскликнула она. Дети затихли, меряя её удивлёнными взглядами.

- Вы находитесь на кладбище! Вы уже не маленькие! Во времена блокады ваши ровесники работали на заводах и дежурили на крышах. А вы! – начала было она, но застыла, уперевшись в рыбьи глаза подростков. Все чувства, все эмоции, которые она пыталась до них донести, превращались в бессмысленный поток слов и, проскальзывая мимо ушей, уносились в пустоту.

Женщина отвернулась и, меряя шагами гранитные плиты, повела экскурсантов вдоль зеленеющих свежей травой безымянных могил. Её веки покраснели, но этого не заметил никто, разве только робкая Арина.

Этот день не был выдающимся, напротив, поездка закончилась самым миролюбивым образом. Тамара Ивановна даже предложила подвести Катерину Петровну до центра на автобусе вместе с ребятами. Но та отказалась, сославшись на близость своего дома к печальному памятнику.

Однако когда автобус отчалил женщина отправилась вовсе не домой. Стараясь не нарушать лишними звуками покой спящих, она осторожно прошла на кладбище, села на холодную ступеньку и задумалась.

В небе пересмеивались ласточки, проплывали мимо редкие прохожие, а она всё сидела неподвижно, словно статуя. И всё казалось ей, будто чья-то невесомая рука гладит по голове, утешая, и чей-то голос, такой ласковый и родной, нашёптывает: «Никто не забыт, ничто не забыто».

Слышался скрип полозьев о снег, плеск воды и ритмичный, монотонный стук. Прошла ночь и золотистые лучи рассвета озарили макушки деревьев. Катерина Петровна подняла голову. Она сама стала похожа на жителя блокадного Ленинграда: щеки впали, под глазами залегли глубокие синяки.

Женщина встала, улыбнулась и решительно двинулась к выходу с кладбища. Ей мерещилось, будто кто-то зовёт её, уговаривает остановиться. Она отмахивалась от глупых фантазий, как от надоедливых мух, но голос всё не стихал. Она замедлила шаг, остановилась. Голос тоже застыл, казалось, он затаил дыхание и ждёт.

Катерина Петровна тряхнула головой, злобно свела брови, плюнула на гранит и, расправив плечи, торопливо зашагала дальше. Больше в печальный парк она не возвращалась.

Над кладбищем металась серая тень, одинокая среди холодных изваяний. Была ли то душа Великого Города или просто призрак, созданный больным воображением несчастной женщины – не знаю. Она медленно исчезала, растворяясь в замерзающем воздухе.

Её не смогли сломить жестокости войны и тяготы блокады. Её сломил смех подростка.