Исторические зарисовки

И даже графу Дуглас подан Чёрный Ужин. Эдинбург, 1440 год

Король Шотландии Яков, второй этого имени, сидел на высоком стуле во главе пира, увлеченно слушал юного графа Дугласа, прибывшего в Эдинбург с братом, и болтал ногами под столом. Ни он, ни его юные гости и предположите не могли, какой трагедией окончится этот вечер, потрясщей современников и оставшейся на века в памяти потомков.

Якову II было десять лет. На трон новый король Шотландии взошел четыре года назад, тогда шестилетнего принца короновали после убийства отца, Якова I, короля сильного, но нажившего себе слишком много врагов в клубке родственников и влиятельных семейств.

Королева Джоан тоже тогда была ранена заговорщиками, но осталась жива, возможно, потому что была слишком близко к английскому трону. Регент маленького короля, глава одной из сильнейших, богатейших и могущественных семей — пятый граф Дуглас — не сильно радел о своих обязанностях, и страну раздирала борьба знати, в том числе и внутри самих кланов, между “Black” и “Red”, то есть Черными и Красными ветвями Дугласов. Хаос политической жизни позволил выйти на сцену неожиданным лицам, не имевшим прежде подобного влияния: лорд-канцлер Уильям Крайтон, хранитель Эдинбургского замка, и сэр Александр Ливингстон.

Вдовствующая королева вышла замуж за Черного рыцаря Лорна, сторонника Черных Дугласов. Вероятно, она хотела найти себе защитника-мужчину в эти бурные времена, когда ее сына так вольно использовали в качестве пешки в постоянно меняющейся политической игре. Ливингстон, который до этого собирал войска сторонников королевы, использовал брак королевы. Ведь теперь она, по законам Шотландии, находилась под опекой мужа, и не имела права вмешиваться в управление. Нового мужа королевы скоропалительно обвинили в измене и заключили под стражу, а после слуги Ливингстона ворвались в покои королевы. Напуганная Джоан торжественно и официально передала маленького короля в руки сэра Александра, получив тем самым свободу и жизнь для своей семьи. Яков находился в почетном плену Ливингстона, пока его не выкрал Крайтон, который заверял мальчика, что сэр Александр вообще-то дурно обошелся с Яковым и его матушкой, а он, лорд-канцлер, верен только короне.

Регент короля, пятый граф Дуглас, умер от лихорадки и главой клана в то время стал 16-летний Уильям. И тут прежние враги: Уильям Крайтон и сэр Александр Ливингстон, поочередно перетягивающие на себя контроль над малолетним королем, объединились, заключив своего рода перемирие и соглашение о разделении власти. Убрать с дороги молодого упрямого юношу проще. Однако одно дело сфабриковать обвинения, а другое — арестовать, пусть и юного графа, в его замке и среди его людей. Гордый граф игнорировал приказы, его двор затмил пышностью парламент, и выезжал он в сопровождении не менее тысячи конников.

Графа пригласили на примирительный ужин, прося о дружбе с королем. Лорд Крайтон встретил Уильяма Дугласа по-королевски, был любезен и предупредителен. Сопровождающие графа опасались хитрого лорда-канцлера, и просили Уильяма отослать домой хотя бы Дэвида, его младшего брата, ведь их отец завещал им никогда не появляться вдвоем там, где могла грозить хотя бы тень опасность. Уильям не внял советам и положился на честь гостеприимных хозяев.

Десятилетний король гостил в Эдинбурге не совсем по своей воле.

Порой, просыпаясь, Яков думал, что его снова схватили в саду, где он так любил гулять, заперли в большом сундуке и везут куда-то. Сэр Александр был добр к королю, он велел оставлять горящие свечи в покоях короля на всю ночь, чтобы отогнать дурные видения, но избавить от навязчивого внимания Крайтона не смогли ни он, ни матушка, ни её новый муж.

Теперь король Яков пребывал в доме Крайтона, и, как сказал сэр Александр, вынужден учитывать интересы лорда-канцлера. Крайтон окружил своего короля любезностью, заручился договоренностью с Ливингстоном и первый предложил собраться за примирительным обедом, пригласив Дугласа. Яков скучал в Эдинбургском замке, здесь королю не разрешали играть на улице, и встретиться с братьями Дуглас он согласился с радостью.

Порывы холодного ветра дергали огонь в камине, и свечи капали на светлую скатерть. Яков кутался в тяжелую накидку, облизывал сладкие крошки с пальцев, тер красное родимое пятно на щеке, забыв даже о страхе перед наставником и лордом-канцлером. Братья Дугласы куда больше подходили в друзья Его Милости, чем сам престарелый сэр Александр Ливингстон и хозяин замка, лорд Крайтон.

Шестой граф Дуглас вполне оправдывал прозвище Чёрных Дугласов. Смолистые волосы обрамляли смуглое лицо с тонкими приятными чертами, первый пушок пробивался над губой, глаза смотрели насмешливо. Искусно расшитый джеркин с меховой опушкой, небрежно распахнутый на груди, украшал массивный золотой пояс-ожерелье.

“Дуглас, Дуглас”, — боевой клич, под которым содрогалась земля, и матери укачивая младенцев в колыбели напевали: “Спи спокойно, мой птенец, Тебя не заберет Черный Дуглас”.

Однако в молодом Уильяме Яков не видел мрачного властителя Уигтауна, Галлоуэя, Ботвелла, Селкирка, Этрик-Фореста, Эскдейла, Лодердейла и Аннандейла. Уильям тоже потерял отца внезапно и унаследовал правление самым богатым и могущественным кланом Шотландии. Теперь Уильям женился, распоряжался своими людьми, и ему не было нужды слушаться опекунов, вроде старика Александра. Сэр Малкольм из Камбернолда, советник юного графа, почтенный рыцарь, уж точно не увозил графа насильно, не запирал его и не мешал играть там, где хотелось, не запрещали вдоволь охотиться или видеть свою матушку. И даже Дэвид, младший брат Уильяма, чуть старше самого короля, держался за столом так вольно, что в Якове попеременно вспыхивали то жгучая зависть и злость, то восторг.

Сэр Александр Ливингстон хмуро молчал, скрестив пальцы, наблюдал за оживленной беседой мальчиков. Братья Дугласы не удостаивали его излишним вниманием. Лорд Крайтон натянуто улыбался, ограничившись формальным приветствием. Сэр Мальком интересовался делами и состоянием королевы. Ливингстон заверял вновь и вновь, что королеве привольно в его владениях, а её супруг, друг Дугласов, уже покинул темничные покои и обрел благосклонность к старому советнику.

Короля восторгали его новые друзья, блюда сменяли друг друга, свечи жарко трещали, борясь с ноябрьским вечером. Сэр Александр мрачнел все больше, отвечая на вопросы рыцаря, граф был беспечен и весел, Крайтон молча оглядывал зал. Вот он поднялся из-за стола и подал условленный знак слугам. Двое дюжих молодцов внесли тяжелое блюдо. Сэр Мальком нахмурился, рука его опустилась на пустой пояс, ведь за стол не садились с оружием.

Огромную голову черного быка опустили на стол перед юным графом. Яков поморщился, Уильям замолчал на полуслове, Младший Дуглас удивленно и вопросительно посмотрел на брата. Уильям выпрямился, сжав зубы, черный пушок вздернулся над губой, граф грозно глянул на Крайтона. Тот криво улыбнулся и с видом сожаления прикрыл глаза.

— Что это, — Яков спрыгнул со стула, — что это значит? Лорд Крайтон?

Все тут же встали вслед за королем. Последним медленно поднялся Дэвид, все еще растерянно переводя взгляд со своего наставника-рыцаря на старшего брата и короля.

— То, что за Вашим столом, Ваша Милость, — сообщил лорд Крайтон, — сидят изменники.

Уильям успел схватить кинжал. Двое слуг Крайтона за его спиной перехватили графу руки, под колетом таились перевязи. Меч выбил изящный клинок Уильяма. Эдинбургские стражники вытащили из-за стола Дэвида и сэра Малькома.

— Лорд Крайтон? Ливингстон?! — рыцарь позволил снять с себя пояс и на миг стряхнул руки стражника.

Сэр Александр опустил глаза и зашел за спину короля, возвышаясь над мальчиком в короне как хищная птица.

— Что? Что вы себе позволяете, Крайтон? — Уильям яростно рвался, пытаясь освободить руки.

— У нас есть неопровержимые доказательства, — Крайтон выудил из складок одежды свиток. — Изменники предстанут перед судом Его Милости.

Яков поднял глаза на сэра Александра и закусил губу. Старый опекун положил ему руку на плечо:

— Будьте сильными, мой король.

— Измена? — фыркнул Мальком, — Что за навет? Ваша Милость, я служу Стюартам всю жизнь, ваш дед посвятил меня в рыцари, я отправился в плен ради вашего отца, и никогда…

— Сэр Мальком, — холодно перебил Крайтон, — не беспокойте короля. Всем известны ваши заслуги перед короной.

— Уверен, — вступился Ливингстон, — что сэр Мальком не знал о заговоре, и по ошибке оказался здесь сегодня.

— Лорд Крайтон, они мои гости, они ели за моим столом, за что вы велите их арестовать? — сердито закричал Яков.

Крайтон бросил презрительный взгляд на старика. Сэр Александр опустил сухую ладонь на плечо короля:

— Его Милость великодушен, он велит отвести сэра Малькома в темницу до дальнейшего выяснения дела, — сухо проговорил сэр Александр.

Побледневший Яков посмотрел вверх на наставника и кивнул.

Сэра Малькома потащили прочь.

— Лорд Дуглас, милорд! — рыцарь пытался обернуться. — Уильям! Крайтон, жадный пес, кто ты перед нашими кланами? Оставь Его Милость…

Кажется, его ударили.

Уильям встал, широко расставив ноги, со связанными за спиной руками:

— Лорд Крайтон? Что вы имеете сказать против меня?

— Имею, — почтительно склонился Крайтон.

Старым интриганам не составило труда собрать доказательства, чтобы обвинить Дугласа в государственной измене. Впрочем, кого волновала на этом скоропалительном судебном процессе законность.

Пленников вывели во двор на Замковый холм. Ледяной ветер нес мелкий снег. Яков задрожал и обхватил себя руками. Лорд Крайтон спешно зачитывал бумаги. Яков старался не заплакать.

Уильям даже не пытался оправдываться, отвечая несвязными обрывками, упрямо держа подбородок, пока не прозвучал приговор именем короля Шотландии Якова, второго этого имени:

— …обезглавить.

Граф сначала усмехнулся, потом попеременно осмотрел собравшихся дворян. Яков замотал головой. Александр удержал короля, что-то нашептывая ему на ухо.

— Немедленно, — приказал лорд Крайтон.

Уильма сбили с ног и поставили на колени.

— Крайтон, — вскрикнул он, — Дугласы уничтожат тебя!

— Боюсь, ваш клан уже не так силен, милорд, — ответил тихо Крайтон, — ваши владения конфискованы. Ваша юная жена не успела порадовать нас. Аннадейл и Ботвелл отойдут в пользу короны…

— Мерзавец! Ты ведь сам писал мне эти письма! Ливингстон!

— Я забочусь о короле, — сэр Александр подошел ближе, но смотрел вдаль. — Вам стоило быть уступчивее.

— Айя, перед кем?! У тебя нет власти, нет права над Дуглас! Ты торговая выскочка.

— В моей руке меч короля, — тихо возразил сэр Александр и повернулся к Якову. — Будьте мужественны, мой король.

— Я не хочу. Прошу, — прошептал Яков.

— Измена требует немедленного наказания, — Крайтон махнул своему мечнику.

Яков зажал руками рот. Дэвид закричал и попятился. Крайтон подтолкнул его в спину:

— Не позорьте клан Дуглас, милорд. Никогда позади, не так ли?

— Пощады, Ваша Милость, — заплакал младший граф.

— Не надо! — Яков хотел зажмуриться.

Сэр Александр не осуждал бы своего короля. Крайтон говорил убедительно. Яков только прищурил глаза, и красные пятна расползлись, смешиваясь с грязью и островками снега.. Тела положили рядом, и лорд послал за песком. Яков медленно отвернулся и ушел под навес во мрак. Он так и не заплакал. Спросил не оглядываясь:

— Сэр Александр, я хочу уехать отсюда. Лорд Крайтон не будет препятствовать нам?

— Как только будет возможность. — Ливингстон не отставал ни на шаг. — Мой король. Измена тяжело ранит сердце, Ваша Милость. Но королю нужно иметь твердую руку. Вы должны иметь решимость в нужный момент.

Яков поднял голову и долгим внимательным взглядом осмотрел Ливингстона, потом лорда Крайтона, раздававшего приказы во дворе. Медленно проговорил:

— Я буду, сэр Александр. Буду.

'Edinburgh castle, toun, and tower,

God grant ye sink for sin;

And that even for the black-dinner,

Earl Douglas gat therin.'

Сторонники Дугласов осадили замок, и Крайтон официально сдал его… маленькому королю. По чести, выгоду от смерти юного Уильяма и его брата извлекли прежде всего его двоюродный дядя, ставший 7-м графом, и его сын, и некоторые историки склонны полагать, что заговор был составлен не без его ведома.

Как только Яков достиг совершеннолетия и женился, получив таким образом полноту политической власти, он начал жестко и планомерно убирать дворян от власти. Он прославился как вполне успешный политик, однако спустя много лет, Яков II практически повторит сцену в Эдинбургском замке. Вспылив от упрямства 8-го графа Дуглас, не желавшего терять свое положение и связи, король набросился на него с ножом. Израненного графа выбросили в окно. Увы, если на глазах мальчика бесправно казнить его друзей, он вырастет скорее всего сложным человеком.

Сомневаются историки и в правдивости театрализованного ужина.

Но что мы знаем наверняка, так это то, что по прибытии графа Дугласа в замок он был немедленно арестован вместе со своим единственным братом Дэвидом и его другом и советником сэром Малькольмом Флемингом Камбернолдским, которые сопровождали его, что все трое были поспешно преданы суду за государственную измену, признаны виновными и сразу же обезглавлены на Замковой горе. Граф и его брат были казнены 24 ноября 1440 г., а сэр Малькольм Флеминг четыре дня спустя. Последняя казнь состоялась вопреки желанию Ливингстона, отсюда, вероятно, и четырехдневная задержка.

Mr. E.B. Livingston The Livingstons of Callendar, Edinburgh University Press, 1920

Однако легенда осталась, и послужила исторической основой многим художественным вымыслам, в том числе и “Красной свадьбе” Джорджа Мартина.

Как подметило одно английское издание — опасно участвовать в праздниках с цветом в названии, вы можете не дожить до десерта.

Первоначально рассказ был написан для писательской дуэли на сайте Бумажного слона — https://litclubbs.ru/duel/25-i-dazhe-grafu-duglas-podan-chyornyi-uzhin.html

Джованни, последний рыцарь. Мантуя, 1526 год

Чтобы не задремать, Аретино, язвительное меткое перо на службе капитана Джованни Медичи, раскрыл книгу на кафедре у окна. Грузный, с длинной бородой, Пьетро Аретино походил на старого льва, что прячет в толстой лапе ещё острые когти, которых боялась вся знать. Сын сапожника, бродяга, Аретино расчищал себе путь к богатству и славе настойчиво и энергично, наказывая обидчиков едкими сонетами и хлесткими эпиграммами. Его осыпали золотом короли, чтобы он порочил их противников, еще больше наград получал необразованный поэт за молчание. Заслужив титул «Бич государей», Аретино однако замахнулся слишком высоко, и теперь армейская служба у Джованни укрыла поэта от папского гнева.

Сегодня, в тишине предрассветного часа комнату наполнил гнетущий дух болезни. Ветер на улице вновь разыгрался, мокрый снег лип на стекла витражей, переплёты дребезжали под порывами.

Джованни метался в постели, то замирая, то пытаясь повернуться, подтягивая под покрывалом культю ноги.

Аретино обернулся, посмотрел на капитана: молодое лицо Медичи осунулось, тонкий нос стал похож на хищный клюв, губы упрямо сжаты, лоб в испарине, капли пота на тонких усиках, короткие чёрные волосы взъерошены. Джованни терпеть не мог длинные патлы праздных щеголей — рассадник вшей и услуга врагу в бою, как он говорил.

Капитан откинул голову на подушку, рука его сжалась и дёрнулась, словно доставая меч из ножен. Быть может, Джованни снилась последняя битва. Он не умел отступать.

Постоянные войны между Францией, Испанией и Священным Римской империей длились уже больше тридцати лет. Империя Карла V росла, и Папа перешел на сторону французов, войдя в Коньякскую Лигу против испано-имперских сил Карла.

Германские ландскнехты под предводительством другого представителя древнего рыцарского рода — Георга фон Фрундсберга шли к Риму. Надо сказать на этот поход Фрундсберг собирал деньги отовсюду, испанская казна опустела. Чтобы платить своим любым ландскнехтам Фрундсберг занимал деньги и продавал драгоценности собственной жены, но ни за что не желал отступаться. Решимость его была велика, и с собой он вез золотую петлю, в которой обещал вздернуть Папу.

Кто мог остановить Фрундсберга? Герцог делла Ровере, надо сказать, весьма посредственно командующий армией Святого Престола, развернул войска, испугавшись императорской армии, превосходящей численностью, бросил Милан, и Джованни сам повёл девять сотен своих рыцарей против германцев.

Стремительная конница Джованни Чёрные Полосы всегда наводила ужас. Они налетали внезапно, дрались отчаянно, не было кондотьеров более умелых и слаженных в папских войсках. «Чёрные полосы» — Медичи носил траурные ленты на гербе. На итальянском «Bande Nere» очень созвучно сочетанию «Banda Nere», «банда», «отряд», и зловещее наименование прекрасно подходило им.

Отряд Чёрных Полос настиг германских ландскнехтов Фрундсберга у старых кузней Говерноло. Джованни не сомневался в успехе, удар накануне ландскнехты выдержали лишь ценой огромных потерь. Отряд Медичи был мал, но им уже доводилось выигрывать сражения в невыгодном раскладе.

Сырой ноябрьский снег щедро усыпал холмы, скрадывал звуки, мельтешил перед глазами и таял от дыхания лошадей. Воронёные доспехи кондотьер постукивали, чернели пятнами на белых склонах. Строй германцев ощетинился копьями навстречу коннице. Капитан Джованни взялся за рукоять меча, тихо прошелестела сталь, щёлкнуло забрало. Рыцари повторили жест командира в едином порыве. Зашипели фитили, грянули первые залпы аркебуз. Конница помчалась вперёд. Комья мерзлой земли разлетались из-под копыт, лавиной обрушился черный отряд.

Однако в этот раз Фрундсберг приготовил сюрприз. Когда лошади уже мчались к укреплениям среди развалин кузней, ландскнехты осыпали ветхую кладку и выкатили пушки фальконеты. Орудия ахнули, выпустив дым из тонких жерл. Заржали раненые кони. Снаряд разорвал голень Джованни.

***

Чёрные Повязки спешно повернули к Мантуи в надежде разыскать искусного хирурга. Метель разыгралась, снег валил не прекращая. В такое ненастье хорошо сидеть дома, жарить мясо на вертеле да макать хлеб в жир, откупорив доброе вино. Джованни ехал верхом, впереди. Он всегда был первым на коне. Чёрные всадники рекой струились за ним под перестук копыт и глухой лязг доспехов.

— Друг мой, — попытался увещевать капитана Аретино, укутываясь в меховой воротник, — не стоит ли вам пересесть в повозку? Не вам, так вашей ране необходим покой.

— Чем быстрее прибудем, тем лучше. Мастер Абрам однажды уже поставил меня на ноги после ранения аркебузой, сможет и теперь.

— И опять правая нога, — покачал головой Аретино.

— Артиллерия, — с сердитой досадой отозвался Джованни. — Болваны! — Он покачнулся в седле, вцепился пальцами в луку, оттолкнулся и выпрямился.

Аретино не знал, кому следует отнести гневное восклицание: собственно кондотьерам, ландскнехтам или монсеньёрам. По нему, так все они отлично подходили.

— Откуда фальконеты у германцев? — нахмурился капитан. — У них не могло быть артиллерии. Болваны! Попали в засаду!

— Что делать, друг мой. Новое оружие меняет войну.

Аретино мог бы сказать, что стоит спросить герцога или маркиза, уж кто-нибудь из них да знал, как фальконеты переплыли к врагам. Только Джованни станет ли слушать.

Десять лет он служит папским капитаном в играх монсеньёров. Папы продают его отряды то императору Карлу, то французскому королю, то вновь Карлу, и снова Франциску. А кондотьеры идут за Джованни, невзирая на чьей стороне воюют. Шли они за ним и вовсе без жалования, когда Медичи помогал сестре. Самые безрассудные сорвиголовы, младшие сыновья, безумные учёные стекались в отряд, где царила железная дисциплина и братские узы. Никогда Джованни не брал себе и монеты больше, чем получал каждый из солдат. Он полагался на отвагу, быстрых коней и крепкие доспехи. Только смелость не остановит снаряда, а тем паче тщеславия, жадности и предательства.

Джованни мог бы править Флоренцией. Род Медичей истощился, не осталось кандидата более достойного и правого по закону. Джованни мечтал о собственной земле, только песня мечей была милее капитану всех склок и политических интриг. Аретино готов поспорить, что в своё время Папа, даром родной дядя, выставил мальчишку Джованни из Флоренции вовсе не за убийство в уличной драке, а в страхе перед новым претендентом. И только удостоверившись, что Джованни воинская честь дороже всего, вручил рыцарей и меч, и обратил себе на службу.

Сейчас монсеньёры, герцог, казалось, и весь двор, слетались вслед за раненым капитаном к воротам Гонзаго. Поражение Медичи грозило обернуться поражением всей Лиги. Не нужно пророка Исайи, чтобы предсказать во что превратится Рим, когда на улицы его войдут ландскнехты. Варварство северян известно.

Разыскали и привезли лекаря. Снаряд разбил кость.

Мало кто мог похвастать тем, что пережил пулю. Снаряд можно было вынуть, но любое ранение могло обернуться воспалением, против которого не было спасения. Абрам, старикашка-хирург, подслеповатый как крот, вытаскивал из кровавого месива осколки, поливал какой-то жидкостью из склянки. Все терпеливо ждали в смежных комнатах исхода.

Кондотьеры дежурили у ложа командира поочерёдно.

Рана загноилась. Чернильные пятна поползли по ноге, вмиг усохшей, позеленевшей. Решено было отнять ногу, чтобы остановить воспаление.

Помощник лекаря водил над пламенем зубастым лезвием операционной пилы. Запалили факелы, наполняя комнату чадом. Абрам желал призвать десяток солдат на помощь, и Джованни рассмеялся:

— Меня не удержат и двадцать. Отойдите, уйдите все! — Он дышал часто, тяжело. Кондотьеры послушно отхлынули в стороны. — Дайте мне свечу! Слышите! Немедленно! Я сам буду светить для мастера Абрама. Режьте немедленно!

В бледные пальцы втиснули подсвечник.

Аретино не мог вынести крика, и убежал из покоев, пока его не позвал капитан:

— Я исцелён.

Говорили, пламя свечи в руке Джованни не дрогнуло до конца операции. Именно так и записал после Аретино. Минуло четыре дня. Радость угасла, Джованни становилось хуже.

Герцог заверил завещание и обещал присмотреть за маленьким сыном Джованни, священник соборовал капитана. Тщетно искал Джованни нового командира для Чёрных Повязок, диктовал письма. Не отступал и всё твердил о Лиге, мучась от бесславной глупости, приведшей его солдат на пушки.

***

Аретино встрепенулся, поймав усталый, блестящий от лихорадки взгляд капитана. Джованни облизал пересохшие губы:

— Почитайте мне.

Аретино взял книгу и подошёл к кровати. Лёгкие строки полились музыкой, скрадывая хриплое дыхание и брюзжание ветра в стекло. Джованни прикрыл глаза. Недуг, должно быть, терзал его нещадно, и всё же капитан молчал, только грудь вздрагивала временами от протяжного вздоха.

Стихи шелестели в ночи.

Капитан задышал чаще, выгнулся, вцепился пальцами в покрывало. Аретино прервал чтение. Джованни прошептал:

— Не хочу умирать в этих стенах, в повязках и крови.

Во дворе соорудили прямо на траве походную койку. Солдаты вынесли своего командира и опустили на жёсткое ложе. Джованни вытянулся, судорожно вдохнул, посмотрел на пасмурное небо над собой и затих.

Аретино потерял друга, заступника и службу. Рим потерял защитника. Напрасно, видно, Джованни верил в победу Лиги.

Послания о смерти капитана помчались из Гонзаго.

Аретино задумчиво расправил перед собою чистый лист: «Капитан папской армии Джованни делле Банде Нере де Медичи, двадцати восьми лет от роду, будучи недужен четыре дня после отнятия ноги, почил в Бозе». Он знал, ничто так не сохранит в веках память о доблестном капитане, как отточенное перо не слишком благородного поэта.

В траурном молчании уходили отряды кондотьеров.

Посыпал снег, укрывая город завесой нежной и тонкой, как вуаль на девичьем лице. Кони фыркали, чавкали копытами по талой грязи, постукивая, бряцали латы.

Черные рыцари исчезали вереницей один за одним под кружевным покровом пришедшей зимы, последние из кондотьеров.

К Риму шли пушки.

Напрасно, напрасно капитан, неудержимый в бою и любви, так страстно смотрел на герцогиню. Некому будет спросить у герцога, откуда фальконеты приплыли к германцам. Тайные договоры и расчеты, что было не понять упрямому Джованни, перемололи его конницу, смели досадную помеху. Пасти фальконетов извергали дым и искры. Рим пал и был разграблен.

Напрасно перед смертью капитан искал себе замену. Никто больше не смог возродить славу конницы Черных Повязок, их доспехи стали беспомощны, их тактика бесполезна. Ветераны преданно служили и подросшему сыну Джованни, но время их неумолимо истекало. Последние рыцари уходили. Их успех и роль на полях сражений скоро поблекли. Ушли теми, кем и были на заре рыцарства — солдатами удачи.

Новое оружие изменило войну, новая война неумолимо меняла мир.

Аретино, признаться, был не самой приятной фигурой, и его сонеты не чтение для приличного человека, но, говорят, он стал основоположником профессии журналиста, а описание смерти капитана Джованни Медичи стало образцом военной журналистики. Да и сам Джованни — смесь героизма и распутства. Отвага и жестокость. Аскетичный, суровый и бесстрашный, он любил женщин и ненавидел шутов. Не самые добрые качества для окружающих, и блестящие для общественной славы. Харизма военного лидера, военные успехи дерзкой “банды” и ранняя героическая смерть обеспечили Джованни место в истории и на пьедестале памятников.

Джованни делле Банде Нере де Медичи — последний из великих кондотьеров, кто успешно использовал на поле боя доспешную конницу, и первый из известных погибших от огнестрельного оружия. С его гибелью закончилась эпоха закованного в латы рыцаря.

Граф поневоле. О том, как решительная Марджери похитила себе мужа. Шотландия, 13 век

Сэр Роберт Брюс привез графине скорбные вести из Святой Земли о смерти своего друга и соратника. Однако молодая вдова смотрела на рыцаря глазами полными отнюдь не слез. Графиня Марджери пленила сэра Роберта в самом прямом смысле слова в лучших традициях горцев.

Существует популярная легенда о том, что графиня встретила сэра Роберта де Брюса,VI лорда Аннандейла, на охоте, и рыцарь так понравился ей, что она собственными руками остановила его, привезла в свой замок и продержали взаперти до тех пор пока он не согласился стать её мужем. Если честно, вдове на то время было что-то между восемнадцати и двадцати одного, а Роберт уже бывалый воин, так что оставим богатырские способности Марджери на совести экскурсоводов, ведь чего-чего, а твердости духа ей точно было не занимать.

Марджери, или Маргарет, была дочерью 2-го графа Каррик, поскольку её отец, один из последних настоящих кельтских графов, так и не смог оставить наследника мужского пола, стала полноправной наследницей и графиней в своём праве. Заботу о клане отец перед смертью возложил на племянника, а все права владения отдал дочери.

Биография её говорит о том, что она выросла весьма решительной и сильной девушкой.

В венах Марджери текла кровь пиктских и шотландских королей по отцу, и королей Англии и Франции со стороны матери, так что она была ценной невестой. Совсем юную её выдали замуж по приказу короля за сэра Адама из Килконкуара, шотландского дворянина, который был старше графини лет на двадцать, зато, по всей видимости, пользовался благосклонностью короля Александра III.

У Марджери родилась дочь. И очень вскоре графине пришлось стоять на стене замка с малышкой на руках и махать на прощание своему супругу, который отправился в Восьмой Крестовый Поход. Сэр Адам умер в Акре, отправив перед смертью своего соратника сэра Роберта сообщить весть о гибели своей милой юной жене. Владения Роберта, Аннандейл, находились неподалеку от Каррика, так что ему не трудно было исполнить последнюю волю крестоносца, и спустя несколько месяцев рыцарь добрался до замка Тернберри на юго-западе Шотландии.

Марджери на тот момент было около 20 лет, сэру Роберту - 28, и он, как говорят предания, был смел, силен и красив. Когда он прибыл, то застал Марджери на охоте. Молодая, независимая, привыкшая распоряжаться собственной землей и честью, она, вероятно, не очень-то хотела, чтобы её вновь использовали как пешку и ценный приз в политических играх. Можно было не сомневаться, что, как только новость о смерти её мужа достигнет двора, на английский, ни шотландский король не оставят молодую, богатую и знатную вдову без внимания и нового претендента в мужья. И графиня решила взять судьбу в собственные руки.

Некоторое время сэр Роберт гостил в Тернберри, в окружении почета и гостеприимства, и, говорят, Марджери так увлеклась им, что решила продлить новое знакомство. Когда сэр Роберт сел на коня и отправился в собственные владения, отряд графини нагнал его, рыцари графини Каррик насильно вернули гостя, и Марджери, как истинная дочь гор, объявила Роберту, что похищает его, и он останется её пленником, пока не женится на ней.

Надо сказать, что многие шотландские браки начинались с похищений, и мужчины, умыкающие невест, не были новостью, но наоборот, видимо, было весьма удивительно, и потому так крепко запомнилось потомкам. Что ж, видимо Марджери была по-настоящему независимой женщиной.

Сэр Роберт де Брюс был далеко не робким человеком, с двадцати лет от сражался, участвовал во многих военных кампаниях и походах, и, кроме того, весьма амбициозным, и некоторые историки предполагают, что историю с похищением пара умышленно и по заранее составленной договоренности использовала, чтобы оправдаться перед королем. Как бы то ни было, сэр Роберт вернулся в Тернберри и через некоторое время стал де-юро графом Каррик по праву жены.

Король имел право заключать браки или, по крайней мере давал благословение перед тем, как пара поженится. Это позволяло ему контролировать знать, чтобы ни один человек в королевстве не стал настолько могущественным, чтобы мог претендовать на престол, таким, каким стал Роберт из Аннандейла. Король был в ярости - графиня Марджери заключила новый брак не поставив в известность ни короля, ни Папу, не выдержав положенный год траура. Александр III захватил замок, лишил графиню поместий и наложил на молодоженов штраф. Но, то ли история любви его растрогала, то ли восхитила дерзость Марджери или супруги сумели расположить к себе короля, графиня вскоре вернула себе все, а штраф в итоге составил сумму равную той, которую бы они и так заплатили в королевскую казну при заключении брака по всем королевским правилам.

Брак их длился почти двадцать лет, и за это время у Марджери и Роберта родилось одиннадцать или двенадцать детей, причем десять из них дожили до совершеннолетия, что было для того времени весьма большой редкостью, хотя и годы их жизни пришлись на кровопролитную Войну за шотландский независимость.

Дочь Изабелла стала королевой Норвегии. Кристина прожила долгую и насыщенную жизнь, трижды была замужем, и осталась в истории, как смелая и умная женщина, успешно руководившая обороной замка Килдрами. Четвертый ребенок был мальчиком, именно он продолжил род Робертов (а Роберт VI был сыном Роберта V и внуком Роберта IV…), став тем самым известным королем Шотландии Робертом I Брюсом. Эдуард был коронован как король Ирландии, но через два года после этого убит в битве. Найджел поддерживал старшего брата в войне за шотландский престол и был казнен, вместе в мужем Кристины, когда они пытались спасти женщин семьи от преследований английского короля. Томас и Александр также в разные годы были пленены и казнены.

К сожалению, Марджери не увидела триумфа детей. Не пришлось ей и оплакивать гибель четверых своих сыновей, графиня Каррика умерла до начала войны, в возрасте около сорока лет. Причина смерти её неизвестна, а вот Роберт, как сообщали, был болен проказой. Историки предполагали, что проказу Роберту отцу короля Роберта приписали позже, но современные исследования доказали, что Роберт действительно был болен, хотя и сохранил нос.

Охота на белого крокодила. Амазония, 1884 год

р. Шингу, приток Амазонки

сентябрь 1884

Здравствуйте, мои дорогие!

Должно быть, прошлое письмо, которое начиркал я дрожащей рукою, едва справившись с приступом vomito negro, напугало вас сильнее, чем долгое молчание перед этим. Спешу заверить, что со мной всё в порядке, лихорадка уже совершенно отпустила, я жив и здоров. Доктор Штейнен лично приглядывает за мной, и наша экспедиция продолжается. Как же много хотелось бы рассказать вам об этих удивительных местах и событиях последних дней, перевернувших всё представление, весь душевный уклад мой, и боюсь не найду таких слов.

Помните, я писал вам о необычном племени суйя (сами они называют себя kĩsêdjê), которое Штейнен отправился искать в верховьях Шингу. Люди этого племени имеют уродливый обычай вставлять огромные, с куриное яйцо, диски в мочки уха и нижнюю губу, так что сами органы эти ужасно деформируются. Подобное разрушение естественного образа вызывает содрогание в любом цивилизованном человеке. Суйя раскрашивают свои тела в красный и чёрный цвет, и живут настолько аскетично, обходясь такими крохами материальной культуры, что кажутся, на первый взгляд, совершенно неразумными существами, едва оторвавшимися от животных, да и то по ошибке.

Спят они на полах, и даже их «мужской дом», обычный для коренных племён, построен без стен. Пожилые суйя до сих пор называют белых людей «ширококожим народом», за свободную и пространную над телами одежду, которую мы носим. Забавно.

Суйя мало контактировали с европейцами, да и сейчас трудно поверить, что когда-нибудь эти дикие места будут освоены. Войны с колонизаторами их практически не коснулись, прошедшие годы суйя провели в борьбе с другими племенами, так что были вынуждены похищать жён и детей у себе подобных туземцев.

Однако меня не раз удивляла находчивость индейцев и их невероятное бесстрашие на охоте. В некоторых местах мы видели как туземцы пускают пустые тыквы плавать в водоёмах. Загадка этих кубышек разрешилась на наших глазах оригинальным и остроумным способом. Полагаю, и вас повеселит хитрость индейцев. Когда пришло время готовить обед, один из людей племени надел на голову большую тыкву с отверстиями для глаз и спустился в запруду, так что кроме рыжей кубышки ничего над водой не осталось. В таком виде он приблизился к дикой утке и так быстро затащил за лапы под воду, что птица не успела и крякнуть. Гуси и утки, привыкшие к тыквам, совершенно не обращали на туземца внимание. И он «надёргал» птиц, как морковку на грядке, связывая трофеи под водой поясом из лозы.

А с каким хладнокровием охотятся туземцы на крокодилов-кайманов! Представьте себе, как подкрадывается, скользит у земли смуглый человек, одетый лишь в набедренную повязку, вооружённый одной короткой палкой с двумя острыми шипами на концах, и, едва кайман хочет напасть, кладёт руку прямо в пасть, так что палка вонзается в животному в челюсти.

Суйя употребляют мясо крокодилов в пищу, как и яйца, из шкур же изготавливают широкие и глубокие блюда, а кости используют для наконечников.

Мы не могли долго задерживаться в племени, и доктор Штейнен, сделав наблюдения и записи, хотел продолжать путь, но болезнь вынудил нашу группу отстать на несколько дней и воспользоваться гостеприимством туземцев. Впрочем, сплю я по-прежнему держа под рукой винчестер и мачете, как и мои товарищи.

В тот день, когда я метался в горячке, в племени произошло сильное движение. Я слышал как мужчины пели больше обычного. А поют они, надо сказать, очень много. Поначалу мне казалось это очень странным, и я стал расспрашивать доктора, что он думает об этом. Ответы и пояснения его произвели на меня невероятное впечатление. Их привычка обезображивать уши и рот оказалась чем-то вроде наивной попытки выразить глубокое почтение к словам и всей речи. Само слово слышать из их языка, kumba, невозможно перевести точно. Для киседжи оно означает и понимать, и знать. В речи же они используют несколько языков, предназначенных для повседневной жизни, выражения агрессии или церемоний, а пению уделяют по несколько часов в день, как совместному, так и личной акии — особой песни каждого туземца, выражающей суть их души, если можно так сказать о язычнике.

Хотел бы написать вам больше, но осталось совсем немного времени до заката и всего две страницы (в этих краях из-за постоянной сырости весь материал ужасно быстро приходит в негодность).

Многочасовая какофония туземцев и топот пронзали мою воспалённую голову и, казалось, сливались с лихорадочным бредом. Оттого я принял явление незнакомого европейца у себя в палатке за наваждение. И вы бы посчитали его за своеобразное приведение, настолько кожа его обгорела, волосы поблёкли от солнца, лицо обросло большой бородой, а одежда истрепалась. Не менее странным оказалось и его заверение, что прибыл он на Шингу следом за белым крокодилом, и путешествует по Амазонии около десяти лет. Я не переставал изумляться рассказам Генри. Его ироничные наблюдения и пояснения об обычаях дикарей никак не вязались с привычным взглядом англичанина.

Однако же появление в водах большого крокодила белого цвета вскоре подтвердили и местные рыбаки. Мои товарищи пришли в восторг. Рауль загорелся желанием изловить диковинку. Шкура такого животного принесла бы нам, несомненно, большую славу и богатство, чем десяток чёрных кайманов. Генри не участвовал в обсуждениях и держался отстранённо. Мне подумалось, что в нём стало много туземного, за годы странствий джунгли проникли к нему в кровь. Совершенно невероятно, как он сумел здесь выжить.

Мы не знали, как отнесутся суйя к нашей затее с поимкой чудо-каймана, и, на всякий случай, вели приготовления с осторожностью. Индейцы взыскательные хозяева. За отсутствие такта можно лишиться головы. Кажется, я заразился насмешливостью Генри.

Кайман, которого мы тотчас окрестили Pérola, проявил небывалую для крокодилов смышлёность. И ведь такой заметный хищник, лишённый всякой защитной окраски, сам не стал жертвой анаконды или других крокодилов, и вырос до поразительных размеров, около десяти футов по нашим наблюдениям!

Следующие два дня мои товарищи провели в бессонных засадах. Рауля едва не укусила змея, Мэтью подвернул ногу, а Pérola исчез. К вечеру он опять объявился, словно нарочно подтверждая своё существование и сводя с ума наших охотников. В другой раз кайман вышел на берег и подпустил охотников ближе. Мелькнув под самым носом Рауля, крокодил опустился в воду и стремительно напал, едва люди оказались по колено в болотистых зарослях. Не буду описывать вам подробности ужаса, но это только раззадорило и разозлило моих товарищей.

Генри посмеивался, глядя на наши потуги. Я же, прикованный всемогущей рукой провидения к «одру болезни», наблюдал и много, по примеру туземцев, kumba. Киседжи посчитали белого крокодила тем самым, что похитил огонь у бога Тупа, и опять долго пели.

Мы разговорились с Генри, он признался, что поначалу покинул лагерь своей экспедиции, одержимый жаждой убить белого каймана, и перепробовал все известные ему способы, и за то время, что следовал за своей добычей, стал неоднократно свидетелем нападения на людей. Меня это возмутило и подхлестнуло желание расправиться с чудовищем.

Киседжи стали подозрительными, и мы подарили вождю прекрасную винтовку, и пообещали дюжину ножей, чтобы остаться ещё на несколько дней; и с воодушевлением принялись изобретать новые способы охоты. К третьему дню мы пришли к решению построить большую клетку и притопить её в реке. Рауль загорелся мыслью отвезти каймана по реке к Манаусу живым. Каучуковые бароны заплатили бы серебром вес такого экспоната.

Работать мы начали поспешно, потому что все чувствовали возрастающие недовольство киседжи. И к вечеру, в сумерках, со всеми предосторожностями опустили ловушку в подготовленной место, прикрепив внутри козу. Настал момент ожидания.

И в ту же ночь над джунглями разразилась гроза. О! Что здесь за дожди. Никогда не привыкну. Хляби небесные воистину; ливень стирает границу реки и суши в один миг; чувствуешь себя зверушкой, которую Ной позабыл взять в ковчег. Палатка наша держалась хрупким островком, и мы коротали ночь с Генри в беседе, у трепыхающегося от страха огня лампы.

Полагается, что суйя, как и близкие племена, поклоняются Tupã, богу грома. Оказалось, это не совсем верно. Киседжи почитают высшее божество «освободителя первого слова», не имеющего человеческого облика, наполняющего всё, и единственно неизменного, а Тупа — его посланник, или скорее проявление, голос в громе и молнии, tu-pá. И если говорить языком киседжи, в ту ночь песня бога была по-настоящему грозной.

Генри рассказывал мне о том, что следуя за кайманом, однажды прибыл в разрушенный город, поражающий размахом. Что, видимо, именно на этот город наткнулись португальцы, когда искали серебряные рудники и золотые прииски легендарного Мурибека. Португальцы описывали горы, сияющие под солнцем после дождя, словно были усыпаны драгоценностями (как разумный человек я считаю, что это возможно, мои дорогие, местные горные породы полны дымчатого кварца и других кристаллов), огромные храмы, рукотворные шахты, золотые монеты, белых индейцев с длинными чёрными волосами. Измученная дорогой и болезнями, экспедиция была вынуждена отступить. Однако их письмо вице-королю осталось пылиться в архивах, а о самих путешественниках ничего не известно. Я спросил, видел ли Генри белых индейцев, и он ответил мне, что поверить в них не легче, чем в белого крокодила. Он отказался называть место.

Наутро мы обнаружили клетку нашу совершенно разрушенной, коза пропала бесследно вместе с кайманом, а киседжи собрались в мужском доме. Генри намекнул нам, что не стоит ждать, пока их собрание завершиться. Мы упаковали вещи.

Впервые я почувствовал дикарём себя. Есть нечто варварское во всей нашей тяжести, пышности, помпезности, жажде сокровищ, со всем неистребимым желанием всё ухватить, препарировать, переделать на свой лад, и вычистить на своем пути все, что заслоняет сияние el dorado.

Слышим ли мы голос Бога? Быть может мне стоит вдеть такой-же диск себе в уши, чтобы расслышать голос провидения? Вот удивились бы наши соседи. Пишу, и представляю, как вы, мои родные, сейчас смеетесь, и мне становится легче.

Я знаю, это неизбежно, цивилизация придёт и на Шингу, так же как там, где португальцы уже вырубили леса, истребили племена и насадили театры (по выражению Генри), вместо джунглей. Покидая племя, я даже испытал сродное с Генри чувство радости, что на этот раз Pérola ускользнул от нас. Убегая (а если честно, это было именно бегство) от суйя, я был им благодарен.

Целую вас бесконечно, ваш Салливан

vomito negro — исп. черная рвота, название желтой лихорадки

Pérola — порт. Жемчуг

el dorado — исп. золотой

Текст был написан в литмастерской, и должен был содержать два пункта: белый крокодил и жанр исторического романа. Экспедиция доктора Карла фон ден Штейна действительно была, и, благодаря трудам этого этнографа, было собрано много сведений о племенах Амазонки, их культуре, религии и языке. Племя суйя и по сей день живет в глубине Амазонских джунглей и время от времени даже контактирует с туристами.