Исторические миниатюры

1830

Франция, Средиземное море, 1830 год.

Карл X бросил пенсне на стол. Он только что закончил читать ордонансы, которые ему представил министр Полиньяк.

– Это конец монархии, вы же понимаете?

– С Хартией нужно что-то делать, мы теряем власть.

– Что вы предлагаете, принц?

– Маленькую победоносную войну, конечно, – улыбнулся ультрароялист.

***

«Journal des Debats, 15 мая 1830 года.

Мы не забыли того унижения, которое нанёс нам дей Алжира Хусайн III, ударив нашего консула Деваля веером.

Мы не забыли увеличение налогов для наших торговых компаний в три раза.

Мы не забыли открытых угроз жизни нашему послу.

11 линкоров, 24 фрегата, 8 корветов, 27 бригов, 6 пароходов, 8 бомбардирских судов адмирала Дюперре готовы сопровождать нашу доблестную армию во главе с графом Бурмоном к берегам Африки.

Дикари поплатятся за свою несговорчивость и дерзость…

Они требуют от нас оплаты долгов Наполеона. Монархия Франции никогда не пойдёт на это. Мы скорее напомним им и возьмём своё за сотрудничество с этим корсиканским выскочкой. Да здравствует монархия, да здравствует Карл X!»

***

14 июня пехотный полк, где служил Моррис, высадился на полуострове Сиди-Феррух в числе последних. Все они, солдаты и офицеры, изображали из себя отцов и дедушек – покорителей Египта. Вдали за маслиновыми рощами, покрытый дымкой, виднелся перевал, который с боем штурмовали их более ранние товарищи. Алжир манил своими сокровищами.

Морриса едва не зарубили саблей, когда 19 июня на них под покровом темноты пошли в контратаку полчища кабилов во главе с зятем дея Ага-Ибрагимом. Но французы оказались крепче. Опрокинув врага, они гнали туземцев до самого Сиди-Калефа. До столицы Алжира оставалось 10 вёрст.

Но потом случился отдых. Командование подтягивало осадные орудия. Поэтому Моррис с друзьями целых десять дней провалялся, лопая апельсины, в одной из окрестных рощ. Таких вкусных фруктов у себя на севере Франции он никогда не ел.

В начале июля началась бомбардировка форта Султан-Калесси, скорое падение которого и предрешило участь правителей Алжира. Османский наместник Гусейн-паша бежал с гаремом и деньгами в Неаполь.

Радости Морриса не было предела. Но офицеры казались мрачными. Война и не думала заканчиваться. Это Моррис понял, когда спустя недели после победы его полк стоял в каком-то богом забытом оазисе у ворот Сахары. Впереди были его 10 лет непрерывной службы и боёв с объединенными племенами мавров, кабилов и арабов. Он пропадёт без вести. Поговаривают, что Моррис принял ислам и ушёл в глубь пустыни.

***

– Полиньяк, вы идиот, – проговорил Карл X, подписывая отречение.

Париж снова поднял триколор. Гремела Июльская революция 1830 года.

Банкет

Франция, осень 1847 года.

– И поэтому правительство Гизо должно уйти в отставку! Невероятно звучит его издёвка: "Обогащайтесь, и тогда вы сможете голосовать!" Власть перешла к прямым оскорблениям, это недопустимо! – с жаром произносил человек на трибуне, который, казалось бы, должен был произносить тост, а не разжигать страсти.

Перед ним, за длинными столами, уставленными редкой выпивкой и едой, расположилась публика, которая, возбуждённо обсуждая политику, порой даже вставала с мест. Под открытым небом, среди звуков смеха и разговоров, царила атмосфера напряжённого ожидания.

– О, Клэр, кажется, он посмотрел на меня. Ещё немного, и я решусь передать ему записку.

– Решайся уже, Анн, – проговорила, озираясь, подруга. – Такое количество умных мужчин настораживает меня, мы точно на банкете?

– Ха, – усмехнулся рядом сидящий господин. – Вы на митинге, который маскируется под банкет.

– Ничего не знаю, – ответила Клэр. – В приглашении было сказано про "банкет".

– Ну, разумеется, мадмуазель, – улыбнулся незнакомец.

– А вы кто вообще? – смело поинтересовалась Клэр.

– Капитан Лафарг из конторы господина Дюшателя, – улыбаясь, ответил мужчина.

Дамы прикусили языки.

– О, только не волнуйтесь, до вас мне никакого дела нет, – успокоил полицейский. – Просто приятно скоротать время на службе общением с двумя прекрасными дамами.

– Мы тут ради любви, – не выдержала импульсивная Анн. – К политике у нас никакого интереса нет. К тому же собрания и митинги в стране Луи-Филипп запретил.

– Это придаёт особую комичность ситуации, – заметил довольный представитель закона.

– Так, мне надоело терпеть этого господина, – не выдержала Клэр. – Анн, или ты решаешься передать записку этому своему красавчику, или я сделаю это за тебя.

Анн глубоко вздохнула, встала со скамейки и начала поправлять свою дорогую юбку синего цвета, её сердце колотилось от волнения. Ещё мгновение, и она решительно направилась к увлечённому политическими дебатами лейтенанту национальной гвардии Максимилиану. Ох, как же она была в него влюблена!

– И да, господин полицейский, – резко бросила подруга Клэр. – Мы уходим!

***

23 февраля 1848 года, Париж уже сутки бурлил беспорядками. Политический банкет, на который в очередной раз собралась Анн, теперь уже со своим новым возлюбленным Максимилианом, был разогнан полицией. После чего они условились снова встретиться на бульваре Капуцинок и, как выразился возлюбленный, "бунтовать".

– Я тебя не пущу, – заявила подруга Клэр, с которой они вместе снимали комнату.

– Да прекрати, газеты пишут, что всё успокоилось. К тому же, это так романтично... – прихорашивая причёску перед зеркалом, заявила Анн.

– У меня плохое предчувствие, подруга, – бледнея, проговорила Клэр.

– Ты просто... – взорвалась Анн. – Ты просто завидуешь моему счастью!

Накинув плащ, девушка выскочила на улицу.

***

Поздно вечером по Парижу понеслись дурные вести, что на бульваре Капуцинок, у отеля "Вандом", где располагалось Министерство иностранных дел, в котором, по слухам, скрывался Гизо, по толпе митингующих была открыта стрельба. Столица, как это бывало уже много раз раньше, полыхнула пожаром революции.

Клэр не сомкнула глаз всю ночь, её мысли были полны тревоги за подругу. Она представляла себе самые страшные сценарии, мысленно уже хоронила Анн, её сердце сжималось от беспокойства. Но рано утром, когда первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, в комнате неожиданно появилась грязная и вся потрёпанная Анн. Она в слезах бросилась в объятия своей подруги, и Клэр почувствовала, как её сердце наполнилось облегчением.

– Если бы не тот месье из полиции, – захлёбываясь слезами, проговорила Анн. – Если бы не тот месье Лафарг, который меня вытащил, я бы погибла.

На следующий день Июльская монархия Луи-Филиппа во Франции пала, а ещё через пару недель Анн окончательно расстанется со своим Максимилианом.

Покушение

Франция, январь 1858 года.

Этим зимним вечером в свете газовых фонарей мадмуазель Ирен ждала своего возлюбленного Дамиена у подъезда парижской "Гранд-Опера". Девушка была раздосадована таким скоплением народа на площади вокруг. "А вдруг он растеряется и опять не решится сделать мне предложение?" – закусывая губу, думала она. "И угораздило императору отправиться в оперу именно в этот день", – про себя ворчала Ирен. Она была хороша собой, но скоро ей исполнится двадцать пять лет. "Ещё немного, и старуха", – повторяла она себе.

Толпа парижан всё наседала. Это были зеваки, желающие взглянуть на императора Наполеона III. Редко у кого нашёлся бы тут билет на саму оперу. Ирен же достала два заветных через дядюшку, который работал в совместной с англичанами компании. Девушка почувствовала объятия сзади.

– А вот и я, – произнёс шёпотом Дамиен.

Он был младше Ирен, и поговаривали, что они не пара, так как он из бедной семьи учителя, но своенравная Ирен ничего не хотела слушать. Она чётко поставила цель сделать красавца своим мужем и родить от него много детей.

– Я уже заждалась, пошли в фойе, – вздыхая, проговорила девушка.

– Успеем, давай взглянем на императора, – улыбаясь, потянул девушку молодой человек.

– Да сдался нам этот чванливый старикашка, – недовольно возразила Ирен.

– Аккуратнее со словами, козочка, кругом агенты полиции. Ты же не хочешь… – улыбаясь, начал паясничать жених.

– Да чёрт с тобой, пошли, – улыбаясь, согласилась Ирен.

На мостовой улицы Лепеллетье, освещённой газовыми фонарями, в сопровождении уланов появилась императорская карета. Вот она подъехала к "Гранд-Опера", вот она разворачивается. Ликующая толпа ринулась приветствовать императора. Двери открываются, и – бабах! Взрыв, за ним другой и третий. Крики, падают лошади, падают люди, женские вопли и паника.

– Император жив! – вдруг раздаётся из толпы.

Но Ирен ничего этого не слышит. Она оглушена и держит на руках окровавленное тело жениха. Её Дамиен мёртв.

***

– Пожалуйста, сделайте это ради старой дружбы моего отца, – умоляла одетая вся в чёрном Ирен. – Я не могу выносить, как вся Франция чествует этого террориста Орсини.

– Я сделаю это не только ради дружбы с вашим отцом, – ответил редактор Revue de Paris Дидье Лафарг. – Поверьте, многим не по душе, что гибель стольких людей используют в политических целях.

***

«Столь возмутительное явление могло произойти только в эпоху нашего бесславного правления. Безусловно кровавое и ничем не оправданное покушение самым наглым образом используется ради достижения политических целей. Сперва мы узнаём, что пьемонтская графиня де Кастильоне тайно влияет на императора с целью вовлечь его в итальянские дела, потом покушение, в результате которого убито и ранено 156 человек, и те почести, которыми пользуются террористы. Это оскорбление памяти погибших! Имена преступников известны, они вскоре взойдут на эшафот: это Джузеппе Пьери, Карло ди Рудио, Антонио Руди и Феличе Орсини. Но почему? Я спрашиваю, почему из них делают героев? На преступление их толкнула любовь к Италии. Они умоляют не о пощаде, а о вмешательстве императора Наполеона III в дело объединения Италии. Это наталкивает на мысль, а не было ли всё это тщательным образом инсценировано…»

– Довольно читать, господин инспектор, – прервал министр внутренних дел. – Авторов статьи арестовать, газету закрыть, подстрекателям – штраф!

Кузен из Сенегала

Франция, 1864 год.

«Дорогой дневник, не знаю, можно ли доверять тебе такое, но я схожу с ума от одной только мысли, что кузен Андре вернулся из Африки и снова в Париже. Мой Андре! Первая любовь, первый поцелуй… Помнит ли он меня? Ведь он стал таким важным офицером колониальных войск. Вчера отец сказал мне, что Андре даже пригласили на празднование годовщины провозглашения президента Луи-Наполеона императором. О, мой Андре в мундире среди лучших людей Франции! Я бы отдала всё, чтобы быть его спутницей на этом торжестве, но отец говорит, что мне нужно закончить эту проклятую гимназию. Почему учёба так скучна? Ответь мне, дорогой дневник! Только подруга Марго радует моё сердце, когда я на учёбе. Именно она рассказала мне, как женщина может заполучить мужчину… Ах, я краснею от этих мыслей. И да, не буду заставлять краснеть тебя, мой милый дневничок. Скажу лишь одно: вечером Андре будет у нас, и я надену то платье с декольте…

2 декабря 1864 год.»

Андре явился в дом своих родственников не один. С ним был, как он представил, друг Луиз. Чёрный как уголь сенегальский стрелок, адъютант и верный помощник, который сперва напугал обитателей дома своей чёрной губастой физиономией, но потом, начав улыбаться, расположил к себе добродушных парижан.

Подали ужин, и все поспешили за стол. Особенно девица Лоретта в своём платье с открытым декольте, из которого, правда, было нечего показывать. Но она разве что не выплясывала перед статным кузеном, который старался не замечать девушку, которую когда-то целовал в парке. Ну что ж, она возьмёт умом во время беседы за ужином.

— Вы довольны приёмом у императора? — спросила она у кузена за столом.

— Конечно, — коротко ответил лейтенант.

— Ещё бы он не был доволен. День падения республики… — проворчал отец Лоретты.

— Папа всё ещё республиканец, — пояснила девушка. — Вы же никому не скажете?

— В своём доме я могу говорить свободно, — проворчал седой отец семейства.

В его словах чувствовалось сомнение.

— Конечно, вы в безопасности, дядюшка, — улыбнулся Андре. — Но скажите, почему вы до сих пор не любите империю?

— А за что её любить… — опуская глаза и как бы стыдясь, ответил хозяин дома.

— А я вам отвечу, за что! — резко начал Андре. — До империи наши колонии в Западной Африке — это городок Сен-Луи и несколько вшивых деревень. Мы даже платили дань местным волофским вождям. Этим черномазым, немыслимо! Прости, Луиз…

Андре потрепал его за руку. Негр на мгновение отвлёкся от еды и улыбнулся другу.

— Так вот, — продолжил лейтенант. — Благодаря политике нашего славного Луи-Наполеона, мы расширили владения вдоль реки Сенегал. Победили тукулерское государство. Проучили их правителя Аль-Хадж Омара, угнали весь скот, заставили нам платить дань. Потом мы двинулись на юг покорять княжество Кайора. Годы упорных боёв и почти никакого результата, пока император лично не направил подкрепление, с которым в Африку прибыл и я, как вы знаете. И вот Кайор пал. Мы с триумфом утвердили господство Франции в этом регионе. Мы начали набирать на службу восхитительных и храбрых жителей этих земель. Теперь нам верно служат сенегальские стрелки. Один из них перед вами, это мой друг Луиз. Луиз, расскажи, как ты спас меня во время той вражеской засады…

— Для меня это честь, — ответил негр и принялся рассказывать на хорошем французском какую-то откровенно дикую историю.

Гости за столом ахнули. Только Лоретта и её отец были недовольны. Девушка — потому что начала ревновать к этому наглому негру, а её отец — потому что ему пришлось прикусить язык и помолчать о своих республиканских взглядах.

***

Радости юной Лоретты не было предела, когда она узнала, что кузен остался у них ночевать. Набравшись храбрости, она решила пролезть к нему в комнату и сделать всё то, чему учила подруга Марго.

Сердце колотилось от страха, она в одной ночнушке кралась по ночному коридору. Вот заветная дверь. Ещё мгновение, и Лоретта без стука юркнула в гостевую комнату кузена. Девушка была готова разбудить его, признаться в любви и отдаться… Как вдруг она застыла в ужасе и онемела от увиденного. В постели вместе с Андре лежал раздетый до пояса (ниже она не могла видеть из-за одеяла) сенегалец Луиз. Оба мужчины удивлённо смотрели на несчастную девицу, пробравшуюся к ним посреди ночи.

Лоретта выскочила и, заливаясь слезами, побежала к себе. Утром кузен уехал, даже не попрощавшись.

Панталоны из Парижа

Мексика, 1865 год.

Ноябрь 1865 года. В своём штабе, которым служил конфискованный у обвинённого в поддержке хуаристов особняк одного из богачей Мехико, с уставшим видом сидел французский генерал, командующий всеми силами французов в затянувшейся интервенции и гражданской войне, Франсуа Ашиль Базен. Его ждали срочные донесения, а вместо этого он вынужден был выслушивать эту самозванную "императрицу Мексики" Шарлотту Бельгийскую, от которой не мог отмахнуться, как от надоедливой мухи.

— Уважаемый генерал, я прошу вас, не смейте унижать моего мужа публично перед подданными, пожалуйста, прекратите! — бойко говорила Шарлотта. — То, что наша власть держится на ваших штыках, не даёт вам права…

— Вообще-то, даёт… — небрежно пуская дым через усы, проговорил генерал.

— И всё же я умоляю вас, — едва не плача, протянула женщина. — Максимилиан же ваш император.

Генерал, прошедший Алжир, Крым, Ломбардию, не выносил женских слёз.

— Я не политик, но мой император — Наполеон III. А ваш муженёк, по-моему, забывает, кому обязан своим престолом… — раздражённо ответил он. — Меня ждут дела.

Шарлотта Бельгийская выбежала в слезах.

Вошёл капитан.

— Два сообщения, генерал, — отчеканил он.

— Говорите, Марсель.

— На севере взят в плен штаб отряда хуаристов.

— Почему не расстреляли на месте? Ведь, согласно моему "Чёрному декрету", брать пленных запрещено.

— Там высокие чины.

— Бенито среди них нет?

— Нет, мой генерал.

— Тогда какого чёрта решили, что это высокие чины?

— Думали, может, вы захотите поприсутствовать на казни, — замялся капитан Марсель. — Вы же любите казни…

— Надо подумать, — сделал паузу командующий. — А вторая новость какая?

— На таможне Веракруса люди императора Мексики задержали партию снарядов.

— И это новость для моих ушей? — разозлился генерал.

— Партию особых "снарядов", — шёпотом уточнил докладывающий офицер.

Франсуа Ашиль Базен покраснел от злости.

— Так куда прикажете ехать?

— В Веракрус, — злобно прорычал командующий.

***

Его экипаж ворвался на пристань поздно ночью. Генерал орал, отчитывая всех: от коменданта Веракруса до самого мелкого портового служащего. Досталось всем, кто подвернулся под руку. "Но это же контрабанда!" — не унимался особо принципиальный управляющий таможни, которого назначил лично муж Шарлотты Бельгийской, Максимилиан. "Мы будем жаловаться в Париж!" — твердил он. В ту минуту казалось, что Базен его пристрелит. Но трагедии не случилось. Грузы таможня всё же уступила.

Генерал Базен лично взялся сопровождать "снаряды" в Мехико с вооружённой охраной. Как же обрадовалась его появлению управляющая мадам Колетт, которая заведовала бутиком "Женские кружева и бельё", являвшимся собственностью самого генерала.

— Отбоя нет от предзаказов, — улыбалась тучная мадам Колетт. — Дамы Мехико готовы купить в пять раз дороже, если узнают, что панталоны из Парижа.

Генерал довольно покраснел.

— Выпьете кофе?

— Не откажусь, — целуя ручку мадам Колетт, довольный, словно усатый кот, ответил командующий.

— Что делать с пленными? — вдруг вмешался сопровождающий капитан.

— Расстреляйте их уже без меня, Марсель, — раздражённо бросил генерал.

Митральеза

Франция, август 1870 года.

Капрал артиллерии Жерар Бабино расцеловал жену на пороге своего дома в Руане, пообещал ей вернуться героем и зашагал на железнодорожную станцию. Поезд до Парижа отправлялся только в полдень, но ходили слухи, что мест нет и давка. Так оно и оказалось, поэтому капрал вернулся домой и снова расцеловал жену. В Париж он смог поехать только на четвёртый день. Далее было ещё сложнее: нужно было добраться до Лилля, где находился сборный пункт его полка, который дислоцировался в Реймсе. «Легко сказать, трудно сделать», — оправдывался капрал своему новому другу и собутыльнику, рядовому Гарсону Пети. Вместе они промотали все свои пожитки в кабаках возле Парижского вокзала в ожидании своего поезда. Один раз чуть не подрались со шпаной из мобильной гвардии и едва не угодили в полицию, но спустя две недели всё же отправились к заветному сборному пункту.

Вокруг звучали победные лозунги. Все только и рвались бить пруссаков. Правда, патриотический энтузиазм сильно омрачал серьёзный факт пустого желудка, который так надеялись преодолеть по прибытии в пункт сбора резервистов. Каково же было удивление и негодование Жерара и Пети, когда им не выдали положенного пайка! Нет, к счастью, им достались винтовки и обмундирование, поэтому резервисты, в отличие от своих менее удачливых собратьев по оружию (точнее, его отсутствию), смогли пойти побираться у местного населения, которое ещё на подъёме энтузиазма готово было накормить будущих, как они считали, героев Франции.

За болтовнёй о подлости Бисмарка и о том, что всё же придётся сплотиться вокруг старика Наполеона III, прошло ещё две недели. За это время Жерар и Пети познакомились с сержантом Юбером, который, по его словам, прошёл чуть ли не через все кампании, которые устраивал император за срок своего правления. Тут были и Крым, и Мексика, и Ломбардия, и Алжир, и чуть ли не личное знакомство с маршалом Мак-Магоном. Правда, вскоре сержант Юбер положил глаз на дочь местного бакалейщика и решил в итоге вовсе не ехать на войну, а сбежать с девушкой в Кале, где рассчитывал уплыть в Англию.

Жерар и Пети не поддержали товарища, но и не осудили. Им удалось раздобыть два местечка на поезд и отправиться наконец-то в Реймс. Поезд шёл пять дней, постоянно пропуская составы с продовольствием и боеприпасами и то и дело останавливаясь на запасных путях. В дороге наших героев застала новость о первых победах при Саарбрюккене. Пропаганда писала чуть ли не о полном и сокрушительном поражении хвалёной армии Мольтке, хотя на деле пруссаки город даже толком не обороняли. Они копили силы для решительного удара, который вскоре на своих спинах ощутили французские солдаты.

И тут даже красные шаровары им не помогли. События развивались стремительно. К концу августа Жерар и Пети всё же добрались до своего полка, направленного в армию императора в районе Седана. Обоих определили в качестве расчёта секретного оружия под названием митральеза, которая внешне напоминала фасцию римских ликторов: собрание в связку двадцать пять стволов, по очереди выпускающих заряды. Устройство приводилось в действие поворотами рукоятки и совершало сто пятьдесят выстрелов в минуту!

Правда, капрал и рядовой видели митральезу первый раз в жизни. Как объяснил их командир, оружие было настолько охраняемым и секретным, что знать, как им пользоваться, было не положено. Поэтому в первом же бою, не справившись с механизмом управления, наши герои сдались в плен при Седане вместе со всей армией и нерадивым императором Луи-Наполеоном.

Франтирёры

Франция, сентябрь 1870 года.

Над мутной Сеной начиналась осень. Несмотря на ранний час, когда окрестности окутал туман, кругом уже устойчиво преобладали жёлтые тона. Разгоняя опавшие листья, вёсла большой лодки давали всплеск, скрипели уключины. Взвод пруссаков во главе с маленьким, почти карикатурно щуплым унтер-офицером тралил огромным багром дно французской реки.

Где-то далеко начали раздаваться выстрелы. Солдаты на мгновение перестали грести и уставились на своего командира. Тот шёпотом приказал не прекращать поиски. Он был уверен, что его группа в полной безопасности.

После того как Маасская и 3-я армия замкнули клещи в Сен-Жермен-ан-Ле, Париж оказался полностью отрезан от остальной Франции, а о франтирёрах в этих краях пока ничего не слышали.

Вдруг багор что-то нащупал. Это не было колесо от телеги или ржавый сундук, пруссаки смогли выловить заветный телеграфный кабель, который соединял Правительство национальной обороны с делегацией в Туре.

Радостный прусский унтер-офицер дал команду перерезать, словно большую чёрную пуповину, эту последнюю связь осаждённого города с внешним миром. С этого дня Париж будет отрезан.

Как вдруг один из солдат указал рукой на небо, по которому, несмотря на туман, летел воздушный шар. Вскоре на таком же столицу покинет и Гамбетта. Франция сдаваться не собиралась.

***

Андрэ Мулен, буржуа из Шательро, прославился своим огромным животом, несмотря на то, что ему было только чуть больше тридцати лет. Заводские рабочие и работницы с его двух фабрик за его тучные габариты посмеивались над своим хозяином, но делали это, скорее, по-доброму, потому что управляющим он был неплохим и даже где-то мягким. Хотя сегодня терпение у Мулена явно подходило к концу. С утра он обивал пороги учреждений департамента, добиваясь, чтобы военные приняли в качестве пожертвования груз, который он на все свои деньги закупил через Бельгию. Это были винтовки и пистолеты фирм Springfield, Spencer, Remington, Sharps и Winchester.

К концу дня, после долгих мытарств, какой-то военный чиновник выдал ему, что армия предпочитает только винтовку Шасспо. В ответ Андрэ отвесил капитану пощёчину, обозвал бонапартистом и пообещал добиваться своего.

Красный, словно рак, мужчина с огромным животом топал по вечерней улице, вытирая слёзы рукавом.

***

Начало ноября было невероятно холодным для окрестностей Орлеана, шёл ледяной дождь. Дрожащие французы новой народной армии наступали на 1-й баварский корпус. Униженные десятками поражений, они не верили в то, что немцев можно победить. Но вспомнив лозунг времён первой республики: "Дерзость, дерзость, всегда дерзость!", ополченцы и франтирёры смогли тогда отогнать немцев. Освобождённый Орлеан будет встречать их колокольным звоном. Поговаривают, что французам тогда отлично помогли те самые винтовки и пистолеты, подаренные Андрэ Муленом.

Осада

Франция, январь 1871 года.

«Ещё совсем недавно, три года назад, Париж был местом проведения Всемирной выставки 1867 года и поразил мир. Теперь мы готовимся поразить мир ещё раз. Никогда история не видела столько отважных людей, готовых с оружием в руках защищать свой любимый город. Если Бисмарк и посмеет сунуться, то его с нетерпением ждут два наших регулярных корпуса, в числе которых два сильнейших полка (35-й и 42-й), прибывших из Рима, где они составляли доблестный гарнизон Италии. Офицеры, прошедшие Мексику, бесстрашные и смуглые зуавы из Африки, которые, по рассказам очевидцев, могут неделями не пить воду. 3000 морских пехотинцев и 8000 моряков готовы превратить 94 бастиона десятиметровых стен Парижа в подобие своих славных плавучих кораблей. А что они сделают, облюбовав форты? Неприступные Мон-Валерьен, Сен-Дени, Восточный, Обервилье. На правом берегу Марны — Роменвиль, Нуази, Рони, Ножан. Шарантон между Марной и Сеной. На юге — Иври, Бисетр, Монруж, Ванв и Исси… По Сене плывут броненосцы и канонерские лодки. Противнику ни за что не взять Париж!

На помощь из Шалона к нам идёт Трошю со своими 18 батальонами! Мобильная гвардия, пожарные, полиция, таможня, лесники и сторожа. И самое главное — это Национальная гвардия из 200 000 парижан! Иностранцы "Легиона добровольцев Франции" и "Друзья Франции", а также горячо любимые мои коллеги по перу, писатели и журналисты, отважно собравшиеся с оружием в руках в объединение "Вольные стрелки печати"! Вместе мы готовы…»

Журналист парижской газеты Марсель Аршамбо отложил перечитывать свою статью из сентябрьского номера. Да, сейчас, в январе, он написал бы по-другому. Ну, чёрт возьми, пруссаки тоже читают французские газеты, и давать им информацию о бедственном положении города было бы нелепо. Врать Аршамбо тоже устал.

В своей однокомнатной квартире на Монмартре он уже порубил весь паркет и стопил его в печке. Мучило чувство голода. Но его положение было ещё неплохим: по рассказам друзей-репортёров, в бедняцких кварталах города начали происходить жуткие вещи, такие как убийства на почве голода. Аршамбо прогнал дурные мысли прочь, тем более его ждало приглашение от старого друга на ужин. В мирное время работник газеты, зная странности друга, от приглашения бы непременно отказался, но сейчас это явно было бы глупо.

Надев пальто, мужчина поспешил на свидание.

***

В ресторане "Лоран", в самом центре города, за столом восседал он, Базиль Бомон. Невероятно тучный мужчина, с подбородками и в пенсне, не стеснял себя особыми приличиями, ведь перед ним был его друг молодости, верный и горячо любимый мальчик Аршамбо. Базиль уплетал жареного слона и при этом говорил с набитым ртом и лоснящейся от масла физиономией:

— О мой друг, если бы не эта война, я никогда бы не попробовал зебру и яка. Ты не стесняйся, налегай на верблюда. Кстати, как там войска Гамбетты, идут нам на помощь?

— Наверное, дорого стоят все эти блюда? — едва сдерживая тошноту, спросил друг-репортёр.

— Сущие пустяки с моими-то деньгами, прямые поставки из зоопарка, — отмахнулся толстяк. — Ты налегай на верблюда, а то остынет.

Марсель Аршамбо почувствовал, что сейчас упадёт в обморок от омерзения.

— Ты отвратителен, Базиль! — бросил журналист в лицо другу и, вскочив из-за стола, помчался на улицу.

— Марсель, мальчик мой, вернись! — начал вопить недовольный толстяк.

Но Марсель бежал по улице с твёрдым решением вступить в "Вольные стрелки печати" и обязательно погибнуть на баррикадах в битве с пруссаками. Ещё день такой жизни он ни за что не выдержит, как вдруг раздался гром среди ясного неба. Огромный снаряд, выпущенный из 210-миллиметровой мортиры производства Круппа, со свистом пролетел над головой и угодил прямиком в ресторан "Лоран". Прозвучал взрыв!

Бисмарк отдал приказ о бомбардировках города, которые продлятся долгих 23 дня. Одной из первых жертв прусской артиллерии оказался гурман Базиль Бомон, которому оторвало голову взрывом, когда тот уплетал за столом блюдо из зверски забитого в зоопарке слона.

Марсель Аршамбо, записавшись в "Вольные стрелки печати", всё же нашёл свою смерть в безуспешных попытках парижан прорвать блокаду в сражении у Бузенваля. Совсем скоро город поднимет белый флаг.

Месть сержанта Карно

Франция, март 1871 года.

Бисмарк мог быть доволен собой, как он провернул хитрость с французской крепостью Бельфор, которая держалась до 16 февраля и стала своего рода последним утешением для французов в этой злосчастной для них войне, и за которую так цеплялись прусские военные. Чтобы насолить Генштабу и ревнивому Мольтке, канцлер подыграл Тьеру, который в те дни напоминал скорее актёра, нежели уполномоченного переговорщика французской стороны. Бисмарк принял блеф француза об отставке, представив на выбор своему престарелому кайзеру два варианта: парад в Париже или крепость Бельфор? Вильгельм I выбрал, конечно же, парад.

Но тут французы сумели насолить немцам. Они так скоро ратифицировали предварительный мирный договор, что спутали пруссакам все инструкции, которые предписывали покинуть Париж после ратификации.

1 марта было холодным и ветряным. Нелепые шапки и украшенные перьями шлемы прусских офицеров то и дело норовили сдуть и унести в Сену. Войска были малочисленными и уставшими, кони худые, артиллерия невнушительная. Нет, в любой другой столице мира и этого вполне хватило бы, чтобы произвести впечатление на горожан, но только не на парижан, которые были той ещё модернистской публикой. Куцые ряды 3-й армии прошли от ипподрома Лоншан до Елисейских Полей. Вслед им неслись смешки и кое-где даже камни.

Мальчишки Папи и Тибо зашвырнули несколько комков грязи в зелёный мундир прусского кавалериста. Тот, по их мнению, едва не расплакался, но продолжил торжественное шествие, как ни в чём не бывало. Мальчишки с хохотом поспешили скрыться. Вскоре им наскучило, и захотелось есть. Оба отправились в 11-й округ Парижа домой к Тибо, ведь его отец служил сержантом в национальной гвардии и мог разжиться хоть чем-нибудь съестным.

– А твой отец не будет нас ругать, что мы отправились на парад? – спросил наивный Папи.

– Если ты лишнего болтать не будешь, то нет, – строго ответил Тибо.

– А он всё ещё пьёт?

– Да, говорит, что Франция предана и унижена, – спокойно ответил мальчишка.

Оба немного помолчали, а потом принялись обсуждать своё мальчишеское, совершенно не обращая внимания на хаос и бедность, которые царили вокруг после страшной осады.

***

А вот сержант Карно, отец Тибо, переживал те дни, страдая всем сердцем и топил своё горе в бутылке дешёвого пойла, которое удалось раздобыть на сержантскую зарплату. Его боевые товарищи, которым, к слову, так и не удалось поучаствовать в боях за свой родной город, тоже сходили с ума от ярости и бессилия. Они орали на своих командиров, те орали на Центральный комитет Национальной гвардии. Казалось, котёл недовольства вот-вот рванёт, достаточно было только хорошего повода, что и случилось.

В ночь с 17 на 18 марта правительственные войска получили от Тьера приказ захватить артиллерию Национальной гвардии, что расположилась в районе Монмартра, и, если надо, применить силу и заставить непокорных бежать. Вместо этого правительственные войска кинулись брататься с народным ополчением, и бежать уже пришлось Тьеру — в Версаль.

– Мой папа отомстил, мой папа отомстил! – кричал радостный Тибо, который сорванцом нёсся по грязной улице 11-го округа.

– Как он отомстил? – спросил тоже радостный подбежавший мальчик Папи.

– Он убил своих генералов, Леконта и Тома! Он с товарищами убил своих генералов!

Начинались дни Парижской коммуны.

Смерть коммунара

Франция, май 1871 года.

За окнами парижского кафе слышалась канонада.

— Сначала пруссаки, теперь вот версальцы. Даже не знаю, кто больше не любит наш город, Тьер или Бисмарк? — недовольно проговорил молодой бланкист Фабрис.

— Тьер, — недолго думая, ответил его друг в форме национального гвардейца Гаспард.

— Может, ты лучше скажешь, где разжился такими сапогами, саблей и револьвером? — усмехнулся Фабрис.

Отпив большой глоток сидра, Гаспард ответил:

— На складах, стоило только предъявить мандат от ЦК, сразу выдали. А коммуна, сволочи, для кого придерживают? Неужто для версальцев?

— Опять ты начинаешь, правильно всё делает коммуна, — краснея, ответил Фабрис.

— Правильно, — усмехнулся национальный гвардеец. — Ты знаешь, что было с фортом Исси?

— Болтают всякое… — хмуро ответил бланкист.

— Так вот, этот подлец Клюзере повинен в военной ошибке, которая едва не стала катастрофой. Версальцы не взяли форт только потому, что думали, что он заминирован. Коммуна должна расстрелять Клюзере, если хочет добиться уважения в войсках, и поставить достойного командующего.

— Это кого же? — спросил пьянеющий Фабрис.

— Не знаю, Росселя, Домбровского…

Оба помолчали.

— А вот и я! — воскликнул ворвавшийся Тьерри.

Он был третьим другом этой когда-то беспечной троицы: Фабрис, Гаспард и Тьерри. Хотя жизнь и раскидала их в разные стороны, друзья по-прежнему остались верными своей юношеской клятве помогать друг другу.

— Ну что, придумал, любовник ты наш? — с громким хохотом спросил гвардеец Гаспард.

— Нет, любовь преодолеет любые стены и баррикады! — торжественно провозгласил утончённого вида Тьерри.

— Ты всегда был лучшим из нас, — улыбаясь, проговорил бланкист Фабрис.

Троица принялась шёпотом обсуждать какие-то планы.

***

Планы в своей реализации слегка затянулись. Сначала Фабриса чуть не арестовали свои же, но ему удалось выкрутиться, сдав одного из видных депутатов. Потом Гаспарда перевели на другой участок обороны, но тот просто наплевал на приказ и запил. Дни Парижской Коммуны шли.

Всё это время влюблённый Тьерри продолжал писать письма своей возлюбленной в Амьен, переправляя их за солидные деньги через заставы. Она клялась ему, что скорее умрёт, чем выйдет замуж за того господина, но если Тьерри не найдёт в себе мужества помешать этому браку, то она предпочтёт несчастную жизнь, зная, что её бросили в трудный момент. Тщетно Тьерри оправдывался, что приехать ему мешает осада города; его возлюбленная не хотела ничего слышать и требовала скорого свидания.

В ночь с 20 на 21 мая ошеломлённый Гаспард сообщил друзьям, что ворота Сен-Клу почти не охраняются. Друзья решили действовать. Своё предприятие они поэтично окрестили "Смерть коммунара". Фабрис подкупил гробовщика, который возил гробы на кладбища за город, чтобы тот провёз Тьерри под видом мертвеца. — "Но они же проверяют и иногда даже штыками!" — противился, пересчитывая деньги, гробовщик. На что друзья отвечали, что в этот раз не должны.

Мероприятие едва не сорвала версальская бомбардировка. 200 орудий обрушили свои снаряды на ворота Сен-Клу, правда, по большей части мазали мимо. Телега, гружённая гробами, в один из которых лёг влюблённый Тьерри, успела проскочить и скрылась в рассветных сумерках.

Вскоре показались вооружённые до зубов псы Мак-Магона. Версаль подкупил оборону коммунаров, и ворота сдали без боя. Гаспард и Фабрис едва смогли унести ноги. Парижская коммуна после потери ворот продержится недолго и падёт. Гаспард будет застрелен в спину в бою за одну из баррикад. Фабриса арестуют и сошлют в Новую Каледонию. Романтичный Тьерри женится на своей амьенской возлюбленной и будет жить долго и счастливо.

Инстинкт художника

Франция, май 1871 года.

«Вандомская колонна, эта пародия на колонну Траяна, воспевающая бессмысленные и жестокие победы слепого деспота, не должна быть в центре Парижа! О чём она напоминает каждый день гражданам? О проклятом прошлом захватнических войн, о попрании международного права, о неуважении к завоеваниям революции? Патриоту и гражданину не нужно взирать каждый день на это чудовище, у которого, ко всему прочему, нет никаких художественных достоинств…»

– Ну как тебе? – закончив читать, спросил журналист Бонифас Моро у своего патрона, художника Гюстава Курбе

– Сойдёт, – буркнул полный мужчина с окладистой бородой.

– Друг, а почему ты её так ненавидишь, эту колонну? Ответь как художник, а не как политик.

Уставший после вчерашней пьянки, художник задумался и, недовольно морщась, пропыхтел:

– У неё нет никакого артистического значения. Во мне говорит инстинкт художника.

После чего удалился. За дело предстояло взяться инженерам.

***

Было распоряжение принять все меры предосторожности, потому что по Парижу поползли дурные слухи, мол, версальцы готовят диверсию с актом предательства. Дескать, колонну хотят опрокинуть на головы парижан и тем самым дискредитировать Коммуну. Поэтому Вандомскую площадь, которую вскоре переименуют в Международную, тщательно оцепили, застелили соломой и навозом, чтобы уберечь от осколков людей, которых собралось на соседних улицах великое множество. Воняло навозом.

– Лучше бы лилию оставили, – брезгливо прикрывая нос платком, сказала дамочка в дорогой одежде.

– Можно подумать, вы лилию эту застали, – проговорил полный мужчина в котелке.

– Спасибо за комплимент, – продолжала дамочка, – но при Луи-Филиппе, ещё девочкой, её помню. Как сейчас помню.

– При Луи-Филиппе уже был Бонапарт в образе Цезаря, – вмешалась полная женщина.

– А по-моему, тот Бонапарт, что сейчас в Доме инвалидов, отец рассказывал… – встрял худощавый молодой человек.

– Падает! – раздалось в первых рядах.

Цезарь, словно на прощание, вознёс руку от сердца к солнцу и полетел на мостовую. Раздался треск, и колонна со страшным шумом рухнула и раскрошилась на обломки. Голова, рука, туловище поверженного Бонапарта полетели в разные стороны. Из грудей толпы раздавались ликующие крики. На пьедестале свергнутой колонны было водружено красное знамя!

«Спустя два года, после тех варварских событий, когда банды красных собак едва не уничтожили Париж целиком, правосудие всё же восторжествовало. С художника, который, впрочем, забросил своё непосредственное занятие, зато рьяно отличился в качестве депутата и так называемого «комиссара» по культуре Коммуны, Гюстава Курбе обязали взыскать 300 тысяч франков в пользу восстановления Вандомской колонны, потому что именно он стоял за решением о её сносе, испытывая ненависть, которую оправдывал инстинктом художника.

Бонифас Моро.»

Назначение в Алжир

Алжир, 1871 год.

«Дорогая сестра, спасибо, что выхлопотала у муженька это тёплое местечко в имперской администрации для меня. Дома все только и говорят о предстоящей войне с Бисмарком и спешат к восточным границам, а я, напротив, на юг, отплываю из Тулона в Алжир. Почти как когда-то наш дедушка в Египет с великой армией Бонапарта. Только я один, хорошо одет, с суммой денег и надеждой на приключения. Что меня ждёт? Волшебный сказочный город Востока? Я думаю, что это будет что-то между Константинополем и Занзибаром, как на тех картинках в наших детских книгах, если ты помнишь? Сердце замирает от фантазий. Обязательно пришлю тебе какой-нибудь восточный подарок. Люблю, целую, твой Эмилин.»

Молодой юрист Эмилин не мог поверить глазам. Экипаж высадил его на центральной площади с макадамовой мостовой и европейским фонтаном в виде полуобнажённой античной богини. Вокруг было всё так, словно он и не уезжал из Франции. Четырёхэтажные европейские дома с арками, рестораны, кофейни, в которых сидели разодетые в пёстрые одежды проститутки. Бородатые солидные мужчины в сюртуках пили пиво с пышками и что-то бойко обсуждали. Где-то вдали играл Оффенбах.

— И это Алжир?! — разочарованно воскликнул Эмилин и спросил: — Как пройти в ратушу?

— Идите прямо вон к тому зданию, где шумно, — ответил случайный прохожий. — Вы депутат или записываться в национальную гвардию? Там как раз собрание.

***

«Я чуть не умер со смеху, сестра. Передай муженьку привет и спасибо за должность, но в Алжире разогнали всю имперскую администрацию: генерал-губернатора, префектов, всех! Организовывают какие-то комитеты. Пока я плыл, мы, оказывается, умудрились проиграть войну Пруссии, и случилась революция. Вот это новость! И знаешь, можешь упрекать меня в легкомыслии, но я тоже вступил в республиканскую ассоциацию Алжира, теперь я работаю в комитете обороны и национальной гвардии. Чрезвычайный комиссар Вильермоз великолепен. Ах, какие речи он говорит! Вместе мы будем добиваться представительства в парламенте для алжирских европейцев. Представляешь?! Я на седьмом небе от счастья. Целую, скучаю...»

Плечо у Эмилина болело, во рту было сухо, голова гудела от падения. "Зачем я пытался отстреливаться?" — жалел юрист. — "Теперь они меня точно казнят". Городок, куда он был послан с важной документацией, взяли повстанцы Си аль-Хадж Мухаммеда Мукрани. Весь Алжир бурлил восстанием, ведь прошёл слух, что репарации Пруссии будут выплачивать за счёт туземного населения и что беженцев из Страсбурга и Меца разместят на землях мусульман.

— Эй, чего ты хочешь напоследок?! — спросил на французском вошедший в сарай увешанный пистолетами воин-туарег.

— Дайте мне бумагу, хочу написать письмо, — грустно ответил Эмилин.

Чернокожий одобрительно кивнул.

«Привет, дорогая сестра, не горюй, но, возможно, на рассвете меня казнят. Поехать в Африку была плохая идея. У нас тут началось восстание туземцев, наверное, в газетах об этом пишут. Назначенный Правительством национальной обороны адмирал Гейдон разогнал весь наш муниципалитет. Меня перевели на небольшую разъездную должность, где я поглядел на настоящий, бедный и разоренный войной Алжир. Из Франции нам так и не дали солдат для защиты от восставших арабов. Говорят, что в Париже восстала коммуна, и страна на пороге гражданской войны. Ох уж эти бесноватые левые, ничем не лучше туземцев. Люблю тебя, дорогая сестра.»

На рассвете Эмилина не казнили. Туземцы-кабилы только хорошенько избили его палками, надругались и отпустили на все четыре стороны.

Мексиканский петушок

Мексика, конец 1870-х годов.

В небольшом доме в пригороде Веракруса время словно остановилось. Запели птицы. Вечерние тени деревьев играли на дощатом полу веранды, на который, кряхтя, выполз хромающий дед. Он с трудом устроился в соломенном кресле и тягуче закурил. Через мгновение на веранду вслед за ним выскочила молодая, жгучая красотка в лёгком платье.

– Тебе принести одеяло? – обнимая старика, спросила она.

Тот поцеловал девушку в руку.

– Нет, Ракель, – прохрипел дед. – Что за суету я слышал возле нашего дома?

– Приехал ваш друг, дедушка, сеньор Эстебан.

– И ты мне не сообщила?! – удивился дед.

– Ну, вот только что и сообщила, – улыбнулась брюнетка.

– Пускай немедленно войдёт… А я в таком виде.

Дед принялся поправлять рубашку на себе. Сказывались армейские привычки. Красотка, виляя задом, исчезла в темноте комнаты, а через несколько минут загремели армейские сапоги гостя.

– Рад приветствовать вас, полковник Гонсало Агилера! – воскликнул вошедший гость, отдавая честь.

– О, друг Эстебан, – протянул дед. – Прости, спину прихватило, а так бы встал и обнял тебя.

– Мне было бы приятнее, если бы это сделала эта красавица, – усмехнулся гость, указывая на вошедшую Ракель. – Неужели это твоя внучка?

– Да, Эстебан, – довольно усмехнулся дед.

– Надо же, а ведь в мой последний визит была ещё совсем ребёнком, – присаживаясь, заметил гость.

– Я принесу мате, – вежливо сказала Ракель и метнулась на кухню.

– С какой целью пожаловал? – спросил хозяин дома.

– Привёз нашу кассу. Денег там немного, но на несколько новых стволов хватит.

– Как остальные?

– Устали ждать, Гонсало. Нужны хоть какие-то действия. Наше общество "Освобождение Техаса и Калифорнии" должно хоть иногда демонстрировать, что мы боремся с проклятыми гринго. Молодёжи нужно именно это.

– Ну, ты же знаешь, после того как Хуарес лишил меня пенсии, я совершенно скован в действиях.

– Знаю, друг, я хлопочу об этом. Правительство Порфирио Диаса обещало восстановить всех бывших военных-роялистов в правах.

– Порфирио Диас, Порфирио Диас… – проворчал дед. – Этот проходимец пускает в страну проклятых янки.

– А вот и мате, – улыбаясь, произнесла вошедшая девушка.

Она раздала чашки мужчинам, одну оставила себе и присела в ногах у деда на небольшую табуретку, где и принялась попивать напиток, внимательно слушая разговоры старших.

Они вспоминали былое.

– Ты был молод, а я застал генерала Кастрильона. Тогда, в сражении у Сан-Хасинто, он единственный, кто пытался дать отпор этим проклятым техасцам. А потом этот проходимец Санта-Анна оболгал его.

– Во время "Кондитерской войны" он неплохо показал себя. Я же как раз начинал служить под его началом.

– Не смеши меня, мы же оба участвовали в том проклятом бою за Сан-Луис-Потоси. Мы едва не разбили Тейлора, но получили приказ отступать.

– Это да, Гонсало, – с горечью согласился друг Эстебан.

– Когда-нибудь мы вернём отнятые Штатами у Мексики земли! – разозлился хозяин дома.

– Твой дедушка – герой, – подытожил Эстебан.

– А она не ценит, знает только бегать к этому торговцу петухами, Хуану.

– Дедушка, – краснея, сказала Ракель.

– Что дедушка? Пускай сперва женится, – проворчал дед.

– Молодёжь, нам их не понять, – вздохнул гость. – Ладно, мне пора идти. Спрячь деньги понадежнее, друг.

***

Полковник Гонсало Агилера проснулся ночью весь в поту и холодный. "Где моя пенсия?" "Где моя пенсия?" – бредил этот изнеможденный болячками войны старик.

– Ракель! Ракель! – начал звать он.

Испуганная, завернувшаяся в одеяло девушка вошла в комнату к дедушке.

– Ракель, с первыми лучами солнца иди к этому своему Хуану и купи на все деньги лучшего петуха. Ты поняла меня?

– На какие деньги? – испугалась девушка.

– На те, что принёс сегодня Эстебан.

– Но…

– Выполняй! – по-армейски приказал дед. – И пускай уже Хуан женится на тебе… Где моя пенсия?! Где пенсия?!

Леопольдвиль

Личные владения бельгийского короля Леопольда II, 1895 год.

Специальный посланник из Брюсселя сошёл на пристань порта Матади, и ещё каких-то 300 километров в паланкине, запряжённом неграми, вдоль порогов реки Конго, и господин Анри Лемэр окажется в Леопольдвиле, а дальше до станции Лулу на лодке. Там его ждало разбирательство, информация о котором просочилась в бельгийскую прессу. Людям короля Леопольда II не удалось подкупить английского газетчика, который и раздул, казалось бы, рядовой для этих мест случай. Теперь нужно было разбираться.

12 апреля 1895 года под конвоем в большое деревянное здание станции Лулу привели двоих: белобрысого сержанта Леклера и негра-занзибарца, капрала Матобу.

– Вы заступитесь за негра, видит бог, вам это не сойдёт с рук! – яростно вопил сержант Леклер.

– Закройте рот, сержант, иначе я велю посадить вас в яму, – строго утихомирил его комиссар Лемэр.

Собравшиеся люди с ружьями и пистолетами начали шептаться и переглядываться между собой. Работники частных компаний и служивые "Свободного государства Конго" удивились строгости посланника из Брюсселя.

– Капрал Матобу, расскажите, как всё было, – спокойно спросил комиссар.

Негр поднял свои белые на чёрной физиономии пустые глаза и медленно заговорил:

– Я и мой отряд в 40 человек отправились в племя У-у, потому что нам сообщили, что началась какая-то стычка. Мы выполняли полицейские функции, господин комиссар. Когда мы туда прибыли, то застали резню. Соседнее племя Бути напало на У-у, им нужны были их руки. Они рубили их руки, чтобы расплатиться за недосбор каучука. Мы открыли огонь, убили нескольких нападавших, а один пленный рассказал нам, что их вынудил сержант Леклер.

– Ты врёшь, черномазая скотина, – презрительно бросил белый обвиняемый. – Зачем мне это?

– Прекратите, сержант, – рассвирепел комиссар. – Вы думаете, что если вы белый, то вам можно всё? Наш король Леопольд II – величайший гуманист, он хочет цивилизовать Африку, а такие, как вы, мешают компаниям вести честный бизнес. Продолжайте, капрал Матобу.

– Когда я и мои люди отправились в племя Бути, то застали там сержанта и его людей. Они были пьяны и держали в заложниках местных женщин. Нескольким взрослым мужчинам они уже успели отрубить руки. От остальных они требовали или отдать свои, или пойти на соседнее племя У-у, мужчины которого сейчас угнаны в другое место, и принести руки в оплату за не собранный каучук. Я сказал, что так нельзя делать, что по правилам нужно рубить только руки детей! Чем взрослые, по-твоему, будут работать, если у них нет рук? На что сержант, смеясь, ответил, мол, я новичок и не знаю, что руки можно высушить под солнцем, и они не будут отличимы от детских. И что если я буду продолжать действовать по-старинке, то вскоре останусь без премии. Ну, я и ударил сержанта, завязалась драка. Его люди, кстати, никто не вмешался…

– Это правда, господин комиссар, – прервал полный доктор в очках и шляпе. – Мы исследовали отрубленные конечности из "урожая" сержанта Леклера, они все принадлежат взрослым.

– Свидетельские показания людей Леклера так же подтверждают слова капрала Матобу, – вмешался худощавый секретарь суда.

– В поддержку капрала Матобу скажу, что он отличный сотрудник компании, – так же вмешался управляющий. – Его "урожаи" конечностей всегда состоят только из детских ручек. Он отличный работник и солдат, в отличие от покрывшего себя позором сержанта Леклера.

– Я думаю, всё очевидно, господин Леклер виновен в проступке, – холодно подытожил комиссар из Брюсселя. – Вы будете уволены за нанесение экономического ущерба компании, разжалованы и выдворены за пределы Свободного государства Конго. Есть что сказать напоследок?

– Ненавижу негров, – коротко ответил белобрысый Леклер.

Сталин. Восход

Российская империя, Грузия, конец 19 века.

Рыбная река Кура тянулась вдоль холмов. Полноводная, мутная, она огибала покрытые фруктовыми деревьями зелёные холмы. Если другие реки и ручьи пересыхали или разливались в зависимости от сезона, то царица Кура текла тысячелетиями. "Почти море" - говорили люди. Ещё они любили строить у воды селения, большие и малые. Река кормила, поила, освежала. Благодаря ей жизнь цвела, природа накапливала энергию. И уже начинало казаться, что предел достигнут, и вот-вот должно что-то случиться. Наверное, это будет революция.

Дымка стелилась над небольшой деревней, что одноэтажными каменными домишками раскинулась в живописной долине. Покой нарушал лай местных собак, ведь в деревню нагрянули с обыском полицейские. В своих белых мундирах, с царскими знаками отличия, они взбудоражили всю округу. Даже местные чаичи удивились. Село подобного ещё не видало.

– Нас сдали! – волнуясь, воскликнул худой молодой мужчина с бакенбардами.

Его товарищ бросал в огонь белые листы бумаги. Невысокого роста, худой и небритый, он был невозмутим перед лицом опасности.

– Не беспокойся, — с акцентом произнёс он и посмотрел на друга пронзительным взглядом. Этот взгляд много раз спасал ему жизнь, и ещё спасёт.

Загоготали гуси, куры замахали крыльями… В дом ворвался разъярённый царский мундир.

– Ассаляму алейкум, абреки! – прорычал он.

– Здравствуйте, — вежливо ответил невозмутимый из молодых людей и спросил: – А по какому поводу

– Обыск-с, — коротко и злобно пояснил городовой.

Судя по носу картошкой, он был славянин, который устал от всего этого. Его бы воля! Но времена уже были не те, и воли, если честно, не хватало. Да и Зинаида Александровна дома захворала.

В дом тут же вломилась толпа его коллег, обыск начался. Дом был перерыт сверху донизу, но ничего запрещённого полицейские так и не нашли. Российский городовой стоял посреди комнаты и закипал от злости. Он знал, что двое молодых людей что-то скрывают, но ничего предъявить не мог. Да и устал он от службы. И вот уже собрался дать команду прекратить обыск, как взгляд его упал на небольшой портрет, что висел на стене.

Это был Карл Маркс!

Революционеры побледнели. Всё пропало! Погореть на такой мелочи было даже обидно. Тишина, пауза. Мгновения между жизнью и смертью. Чистый экзистенциализм. Полицейский с носом-картошкой нахмурился, глядя на бородатого.

– Как вам не стыдно? Такой аксакал в этом доме жил. С такой бородой!

Плюнул седой городовой, развернулся и пошёл прочь. Остальные полицейские тоже поспешили покинуть дом.

Молодые революционеры сперва долго молчали, не веря случившемуся, а потом громко рассмеялись и обнялись.

Закон Вильи

Мексика, 1910 год.

Пыльный город Хуарес, что на самой границе с США у реки Рио-Гранде, где рукой подать до американского Эль-Пасо и где так вольготно чувствуют себя контрабандисты, погрузился в ночной мрак. На дворе стоял 1910 год.

Тут и раньше никого нельзя было удивить стрельбой, погоней или политическими событиями, а теперь, когда все вокруг только и говорили о революции, и подавно.

Вот и сегодня днём большой отряд полевой жандармерии руралес въехал в город. Это сильно разозлило местную полицию. И хотя руралес и не лезли в их дела, охотясь только на "политических", но это же Мексика! Кто тут разберёт, где политический, где уголовник, а где свой?

Лучшим решением было жить, не обращая внимания на водоворот событий вокруг, что и делали местные власти, которые за время диктатуры Порфирио Диаса приобрели какую-то апатию к событиям из Мехико.

Город дремал, пока на окраине его не раздался шум облавы. Прибывшие днём руралес окружили небольшой глиняный дом, несколько выстрелов — и вот уже схвачена группа подозрительных лиц.

Это оказались мексиканцы, приехавшие из Штатов по каким-то своим делам. Одетые в дорогую американскую одежду, они стояли в комнатке со скромным убранством, подняв руки и глядя на направленные на них револьверы.

— Уважаемый господин полицейский, это какое-то недоразумение, мы работники американской компании "Wilson Electric", — начал оправдываться один из задержанных.

Он был интеллигентного вида, в очках и с небольшой бородкой.

— Врёшь, скотина, ты человек Мадеры, — зарычал на него командир руралес. — Тебя выдали по ориентировке.

Задержанные начали нервно переглядываться, как вдруг на улице раздался шум мотора, потом топот ног и ругательства. Во дворе началась словесная перепалка, а через мгновение в дом ввалилась уже местная полиция с самим начальником во главе.

— Что тут происходит?! — заорал он.

Командир руралес тоже не растерялся, к тому же чувствовалось, что от него разит спиртным.

— Эти задержанные — опасные революционеры, — заявил он.

— Нет, мой горячий друг, — возразил начальник полиции. — Это наши американские партнёры. Вы их немедленно сейчас же отпустите.

Пьяный начальник руралес спорить не стал. Ему, опытному проходимцу, стало всё сразу понятно. Поэтому он попробовал по-другому.

— За главного из них назначена награда — пять тысяч песо. Поделим их между собой, команданте?!

Начальник полиции усмехнулся:

— Мёртвому деньги ни к чему. Если хоть волос упадёт с голов этих господ, завтра же меня и мою семью найдут пристреленными бандитами Панчо Вильи.

Услышав это имя, солдаты руралес переполошились. Но только не их пьяный командир.

— Тогда соблюдайте закон, — прошипел он.

На что начальник полиции, вздыхая, ответил:

— Тут у нас один закон — закон Вильи.

К утру задержанные революционеры были отпущены и направились вглубь страны, где, по слухам, начинало подниматься восстание.

Всё пройдёт удачно, Джейк

Мексика, ноябрь 1913 года.

Всё пройдёт удачно, Джейк, — сказал себе импозантного вида мужчина, поправляя бабочку перед зеркалом.

На него смотрело утончённое, грустное лицо, правда, не без огонька молодости. Дорогой костюм, одеколон. Всё должно было выдавать в нём богача. Не раз ему удавалось обвести таким образом вокруг пальца доверчивых партнёров по покеру. Да, прав был Монтана, мексиканский Хуарес, что в штате Чиуауа, — это золотое дно. Доверчивые богатые немцы и англичане, тратящие свои баснословные богатства, заработанные на концессиях тут, в Мексике, абсолютно доверчивы и, в отличие от его соотечественников в США, не научились ещё распознавать карточных шулеров.

Джейк вздохнул. Дела его шли плохо. В своём родном Чикаго он задолжал большую сумму мафии, отец не хотел его видеть, сестра с ним не разговаривала. Остался только один единственный друг, Монтана, который и помог ему добраться до Эль-Пасо и пересечь границу. Конечно, он, как и все, хочет использовать талант Джейка, с этим мужчина уже давно смирился. Так было с самого университета, который пришлось оставить.

Всё пройдёт удачно, Джейк, — ещё раз сказал себе карточный шулер.

Джейк беспокоился о том, что могут заметить, как он покидает дешёвый мотель в дорогой одежде. Хотя и тут было придумано оправдание: дескать, свободных дорогих гостиниц в городе нет, и он так доверчиво поверил рекламному буклету…

Мужчина улыбнулся самому себе и решительно отправился в местное казино "Три туза" на центральной улице, которая была вся усеяна подобными заведениями.

Внутри казино ждала привычная атмосфера игры, алкоголя, табака и женщин. Скромнее, конечно, чем в США, но и тут деньги текли рекой. Джейк весь день проигрывал, создавая репутацию простака с туго набитым кошельком, и вскоре получил приглашение за заветный карточный стол, где играли самые богатые люди штата.

День шёл к концу, партия была в разгаре, когда с улицы начали доноситься выстрелы.

— Что происходит в городе? — спросил у других игроков удивлённый Джейк.

— Человека сразу видно — новичок в Мексике, — усмехнулся англичанин Доусон. — Преподобный, расскажите нашему гостю, что происходит.

— Очевидно, в городе снова меняется власть, — заметил бывший иезуит.

— И мы так просто продолжим играть? — удивился Джейк.

— А почему бы нет? — развеселился немец мистер Беккер. — Если каждый раз прерывать игру, когда тут происходит революция…

— Будем всё же надеяться, что Уэрта удержит власть, — тихо заметил преподобный.

И тут случилось страшное для Джейка. То ли от волнения, что на улице начался полномасштабный бой, то ли при мысли о революции, но Джейк совершил оплошность.

— Мистер, я клянусь богом, что видел, как вы достаёте карту из рукава, — заявил англичанин.

— Неслыханно! — разозлился немец.

Джейк, не теряя секунды, тут же выхватил револьвер.

— Не делайте глупостей, в вас целятся не меньше пяти человек, — заметил преподобный.

И правда, силы были не равны. Телохранители иностранных толстосумов штата Чиуауа держали американца на прицеле.

Но тут раздался грохот пушечного выстрела, и ещё через мгновение в казино ворвалось около двадцати вооружённых до зубов грязного вида мексиканцев. Телохранители, которые целились в Джейка, побросали оружие.

— Уважайте частную собственность! — закричал хозяин казино и был тут же пристрелен.

— Теперь это всё собственность Панчо Вильи! — раздалось из толпы мексиканцев.

Джейк вздохнул с облегчением и улыбнулся. Его жизнь была спасена. На следующий день, проснувшись с похмелья в отеле, американец узнал, что власть в городе полностью принадлежит народному вождю Панчо Вилье, который экспроприировал все деньги иностранцев. "Ну что же, — подумал он, — денег у меня всё равно нет. Но, может, Вилье пригодятся мои связи на той стороне."

Всё пройдёт удачно, Джейк, — сказал сам себе мужчина и отправился в ставку вождя революции, чтобы сказать спасибо и предложить свои услуги.

Дарданеллы

Средиземное море, 1915 год.

«Моя дорогая Джейн, я так скучаю по тебе, и только мысли о славе, которую я могу принести Великобритании, заставляют меня стойко переносить нашу разлуку. Как только вспоминаю наше маленькое трио — я, ты и Алекс, — хочется плакать. Кстати, нет ли вестей от Алекса из Франции? Надеюсь, этот ревнивый пройдоха всё же заработал медаль? А я в предвкушении того, что ждёт меня в Азии. О, Порта?! Неужели я увижу твои сокровища? Неужели твоя давняя история преклонится перед нами, новыми покорителями, наследниками Александра Македонского?! От мысли, что я у ворот Востока, кружится голова. Как хорошо, что мы обвенчались перед моим отплытием.

Твой навсегда, Томас.»

***

«Привет, Джейн. Прости, что не писал так давно. Путешествие проходит не так хорошо, как хотелось бы. Неделю я пролежал с лихорадкой, болел живот. Но сейчас иду на поправку. Хочу сказать тебе, как люблю. Твои волосы, твой взгляд… Красавицы Востока, которых я непременно увижу скоро, не смогут затмить тебя никогда. Твоё фото всегда со мной. Подружился со многими младшими офицерами с "Индомитейбла". Шумные ребята. Завтра выходим на рейд, неужели это означает, что началось? О, как волнительно! У стен Святой Софии я обязательно посвящу тебе стихотворение!

Люблю тебя,моя Джейн.»

***

«Милая, чёрт возьми, мы не ожидали, что турки будут так упорно держаться! Энвер-паша, этот чёртов лис, и его немецкие инструктора! Что нам делать? Мой взвод получил приказ идти с рассветом в атаку на этот чёртов пригорок. Я уверен, это какая-то ошибка командования. По свистку мы должны будем броситься на пулемёты и все погибнуть. Я никогда не был трусом, но это совсем не похоже на то, чему нас обучали в училище. Мне страшно, Джейн. Я жду сигнальную ракету и понимаю, что больше тебя никогда не увижу. Будь проклята эта война!»

Официальное извещение Дженнифер Аддисон о смерти её супруга Томаса Аддисона.

Британское адмиралтейство.

Облако

Бельгия, 22 апреля 1915 года.

Апрельский день клонился к вечеру. Дул северный ветерок, подгоняя запах весны в долину реки Ипр, туда, где в окрестностях разрушенных до основания войной Биксшуте и Лангемарка расположились французы 20-го корпуса. Сегодня они решили не ходить в гости к соседям-канадцам, потому что им подвезли дополнительный ужин из консервов и колбасы, которыми не хотелось делиться. Это была своего рода награда от командования за то, что французы смогли отбросить железные каски солдат Альбрехта Вюртембергского. Правда, не сами, а при помощи всё тех же канадцев и англичан, что являлось ещё одним поводом, чтобы не делиться жратвой.

Бабочка-капустница порхала над обугленными головешками, словно тут можно было найти хоть какой-то намёк на капусту. Причудливые зигзаги влево, вправо… И вдруг бабочка заметалась, словно безумная, и тут же, похожая на вялый листок, рухнула на землю.

В следующее мгновение, словно из-под земли, возникло огромное зеленовато-серое облако. Оно текло, ползло, плыло по ветру, расстилалось. Как вода во время потопа, облако, заполняя каждую выбоину и ямку, хлынуло в траншеи.

Ошеломлённые солдаты не знали, как реагировать. Мгновение панического безумия. Такого никто не ожидал, но инстинкты подсказали единственное верное: бежать. Бросая оружие, люди кинулись спасаться от облака. Они бежали, сверкая пятками, но газ оказался быстрее. Он настигал обезумевших от страха человечков, которые падали, пытались зарыться носом и ртом в землю, старались не дышать, били себя по лицу руками, хватались за горло. Всё напрасно, хлор делал своё дело, выжигая лёгкие и глаза.

Кто не умрёт в этот день, тот ослепнет навсегда. И таких несчастных будет пятнадцать тысяч. Образуется огромная брешь в обороне союзников, фронт на много километров рухнет. Правда, Альбрехт Вюртембергский всё равно не сможет воспользоваться полученным преимуществом, потому что не ожидал такого успеха, и в атаку послать ему будет некого.

Ты животное, ниггер!

Мексика, 1916 год.

Рано утром из форта Блисс, что возле американского городка Эль-Пасо, вышла мобильная колонна генерала Першинга.

На лошадях, в сопровождении автомобилей и повозок, регулярные войска США ползли смертоносной вереницей через международный мост, который с мексиканской стороны не то чтобы не охранялся, тут даже таможни давно и след простыл.

Штат Чиуауа встречал карательную экспедицию Першинга безвластием и анархией. Но так могло показаться только неопытным в военном деле гринго. Любой пион в Хуаресе рассказал бы, что власть в этих землях принадлежит вождю Панчо Вилье, которого янки поклялись привезти в Вашингтон в железной клетке.

Не могли они простить ему тот рейд на Коламбус. Да и должны же были они где-то обкатать свои неопытные войска для участия в Великой войне, которая уже три года как бушевала в Европе.

Генерал Першинг смотрел из-под шляпы на свежую могилу Панчо Вильи и недоверчиво щурился. Это была уже третья могила, которую ему выдали крестьяне под пытками.

– Может, эта всё-таки настоящая? – спросил стоящий рядом с генералом адъютант Джордж Паттон.

– Вы меня спрашиваете? – разозлился генерал. – Вы пытайте этих грязных мексикашек ещё больше, и тогда они вам не такое соврут.

– Прикажете задействовать аэропланы? – спросил краснеющий юный адъютант, в будущем командир танкового корпуса.

– А толку? – плюнул на свежую могилу генерал и пошёл к своему автомобилю.

Уже месяцы они блуждали по мексиканской территории, и шансы поймать Вилью становились всё призрачнее.

***

Рядовой Джим в наказание за то, что опрокинул канистры с водой, был отправлен к ближайшему колодцу в одиночку. Это было достаточно далеко, и уже близился вечер. Позади простирался городок Намикипа, справа – колония мормонов, впереди и слева – дикие плантации кактусов. Джим был негром на службе в армии США, поэтому давно привык к враждебным взглядам как своих, так и мексиканцев. Но привычка привычкой, а одному с наступлением темноты шататься в этих краях было совсем не безопасно.

Джим добрёл до колодца и решил сначала умыться сам, как вдруг заметил силуэт. Человек в пончо и шляпе направил на него пистолет.

– Бросай оружие, – сказал на ломаном английском вооружённый человек.

Негр, испугавшись, бросил винтовку и поднял руки.

– Пожалуйста, не убивайте! – закричал он.

– Хуан, посмотри, кто у нас тут? – засмеялся человек с пистолетом.

Словно из ниоткуда появился ещё один вооружённый человек.

– Это же проклятый негр! – засмеялся мексиканец.

– Видит бог, – начал другой, – если бы ты был белым гринго, я обменял бы тебя на ящик патронов, но за черномазого ничего не дадут. Ты хуже гринго, ты служишь им словно раб. Ты животное, ниггер!

– Да, мы не жалеем таких, – добавил другой. – Твоя раса жалкая.

– Молю вас, – закричал негр, – что мне сделать, чтобы вы меня пощадили?

– Назови хоть один повод, – улыбнулся мексиканец с пистолетом, – и тогда я оставлю тебя в живых.

– Повод? – растерялся негр.

– Да, – ответил мексиканец. – Ты что, не знаешь таких слов?

– Джимми неграмотный, – едва не плача простонал негр и начал придумывать повод.

Ему не приходило ничего на ум, словно и жить ему действительно было незачем.

– Можно я хотя бы попрощаюсь со своей возлюбленной? – попросил негр.

– Как ты это сделаешь, паршивец? – спросил другой мексиканец. – У тебя что, крылья, что ты сможешь полететь к ней?

– Нет, её фотография у меня в кармане, – ответил Джим.

– Покажи, – удивился мексиканец, – только без глупостей.

Негр аккуратно достал и протянул карточку.

– Ничего себе красотка! – удивился другой мексиканец.

Перед ними на фото была певичка из кабаре Нового Орлеана.

– И это твоя девушка? – не веря своим глазам, протянул тот, что с пистолетом.

– Да, – скромно ответил негр.

– Видит дева Мария, я не могу убить человека, у которого такая красивая возлюбленная, – упёрся Хуан.

– Зато я могу, – проговорил тот, что с пистолетом.

– Амиго, ты всегда был бессердечным, всегда! – взорвался Хуан. – И почему моя сестра вышла за тебя замуж?

– Ну ты давай ещё ей расскажи! – разозлился мексиканец с пистолетом.

– Вот и расскажу…

– Ах, это я бессердечный, я… – завёлся партизан армии Панчо Вильи.

Он спрятал пистолет, подбежал к негру, отдал ему фотографию, подобрал его канистры и принялся наполнять их водой. А когда дело было сделано, отдал их негру и погнал его прочь.

– Винтовку не забудь, – проговорил мексиканский партизан, поднимая с земли оружие и отдавая его американскому солдату.

Не веря в своё счастье, Джим бежал в лагерь, сверкая пятками, боясь оглядываться назад. Он ждал выстрела в спину, который не прозвучал. Негр благодарил судьбу за то, что пару лет назад, работая портье в одной из роскошных гостиниц Нового Орлеана, украл из номера фотографию с очень красивой женщиной и всем всюду рассказывал, что она его возлюбленная.

Негры кайзера

Восточная Африка, 1918 год.

«Четыре года наши доблестные войска преследовали этого не отличавшегося джентльменским поведением германского фанатика и его чёрных псов по всей Восточной Африке. Десятки битв, сотни стычек, Кения, Танзания, Мозамбик, Родезия… Англичане, немцы, негры, индусы, арабы, бельгийцы и португальцы… Битвы десятков народов. И вот теперь, когда война в Европе закончилась, сдастся ли отряд Пауля Эмиля фон Леттов-Форбека, этого немца, ставшего скорее местным чернокожим вождём, нежели белым аристократом, или продолжит и дальше совершать упрямые и не подобающие истинному джентльмену рейды по джунглям? Будем надеяться, что немцы, всегда так славившиеся неукоснительным исполнением приказов, и в этот раз подчинятся указаниям своего капитулирующего правительства, и в Аберкарне мы наконец-то увидим белый флаг.

The Times. 15 ноября 1918 год.»

Чернокожие шутцтруппены под командованием белобрысого ефрейтора Петера сидели на возвышенности. Перед ними лежал дымящийся городок Казама, что за озером Ньяса.

— Не забудьте смазать винтовки, — строго напомнил Петер, смазывая свой «Маузер 98» священной водой маджи.

Негры неохотно принялись за это дело. Спорить с ефрейтором они давно потеряли всякий интерес. Ну, верит их командир в суеверия и верит. Командир он хороший, и это главное.

— Неужели война закончилась? — вдруг начал Абдалла.

— Герр Леттов-Форбек приказ не отдавал, так что пускай болтают… — недовольно ответил Гамба.

— А если кайзер прикажет? — не унимался Абдалла.

Гамба недовольно промолчал.

— Абдалла, — вмешался Петер, — а кто для тебя главнее: Аллах или кайзер?

— Знаешь, — немного подумав, ответил чернокожий, — до войны был Аллах, теперь кайзер. Аллах создал меня слабым, а кайзер сделал сильным воином.

Шутцтруппены засмеялись.

— А ты, Гамба, — продолжал немец, — почему не хочешь конца войны? Вернёшься домой.

Гамба нахмурился и ответил:

— Мой дом не тут, он в соседнем Конго. Моё племя — рабы у бельгийцев. Я надеялся, что мы и туда придём с боями, и я отомщу, но если будет мир, как все говорят, то не видать мне мести…

— А далеко твоё племя?

— Самое обидное, что недалеко, — ответил Гамба. — Станция Ту-ту за озером Мверу.

Петер достал затёртую до дыр походную карту, которая складывалась и раскрывалась тысячи раз, и принялся вглядываться в топографию местности.

— И вправду недалеко, — согласился ефрейтор.

— Гамбе надо помочь! — вдруг воскликнул Абдалла. — Воин должен отомстить за своё племя

— Гамбе надо помочь! — с энтузиазмом поддержали другие шутцтруппены.

— Хорошо, — согласился Петер. — Ночью выступим. Только смажьте винтовки священной водой маджи получше и командованию ни слова.

Солдаты кайзера принялись отдыхать.

***

Под утро лёгкий туман стелился возле бельгийской станции. Было слышно, как в озере плещутся крокодилы. Лягушки замолчали, зато затарахтели болотные птицы. Небольшой гарнизон станции мирно дремал, не ожидая, что немцы совершат какой-то безумный по расстоянию рейд и ударят по не имеющему никакого стратегического значения захолустному посту.

Раздались выстрелы, птицы взлетели с испуганными криками. Шутцтруппены были безжалостны. Под командованием Петера они работали как машины. Одна группа подобралась вплотную и бросилась рубить бельгийцев штыками и мачете, другая открыла шквальный ружейный огонь. Гамба орудовал огромным штыком из рурской стали, словно одержимый. За несколько часов солдаты и мирные жители противника были вырезаны и застрелены все до одного. Атакующие, забрав трофеи, скрылись так же внезапно, как и появились…

***

— Чёрт возьми, Петер, вы что, не слышали приказ? — возмущался Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек. — Война закончилась.

Он отчитывал своих подчинённых, которые выстроились перед ним в его походной палатке.

— Мы не слышали приказ, — прочеканил Петер.

— Эх, — вздохнул командующий. — Хотел бы и я так сказать. Мне пришлось полчаса объясняться с английским генералом.

Командир закурил.

— Виноваты, герр командир, — проговорил Петер.

— Вы им там хоть жару задали? — слегка улыбаясь, спросил Леттов-Форбек.

— Так точно, — едва сдерживая восторг, ответил рядовой Гамба.

— Ладно, все свободны, — проговорил командующий.

Гамба, плача от радости, посмотрел на портрет кайзера, что висел на одной из опор палатки, и отдал честь.

Храбрый Джихангир

Персия, 1918 год.

Хотя уже и наступила весна, в этой горной части Персии по-прежнему лежал снег. Ещё какой-нибудь месяц, и талые воды оживят эти, на первый взгляд, бесплодные земли. Зацветут красные тюльпаны и ирисы, а вместе с тем на дороге станут видны и трупы тех несчастных, кто замёрз в пути, обессилев от голода.

Того самого голода, который заставил молодого Джихангира оставить своё село и податься в город Хамадан. Вся провинция только и говорила о том, что прибывшие английские войска дают местным работу. Что это была за работа, Джихангир узнал вскоре. Ему, крепкому персу, выполнять дорожные работы за еду и несколько ржавых монет было не с руки, поэтому он поддался на уговоры английского офицера и вступил в местное ополчение.

Теперь у него была английская форма, оружие и статус. Так что в глазах остальных бедных персов его авторитет вырос до небес. Ну а зажиточные соотечественники, которые сплошь слыли демократами и революционерами, как смотрели на него с презрением, так и продолжали смотреть. Ничего не поменялось.

Службу англичане обещали лёгкой, намекнули, что воевать с турками под Тебризом его не отправят, поэтому Джихангир был доволен. Особенно его радовал тот факт, что кормили его хорошо и особо не донимали. Большую часть времени он скучал в казарме, тренировался под присмотром английского капитана Спайка и думал, как извлечь больше выгоды из своего нового положения. Иногда его и других добровольно мобилизованных персов отправляли выполнять различные задания, вот и сейчас он трясся в кузове небольшого автомобиля фирмы "Форд".

Их отряд во главе с лейтенантом Хупером, который неплохо говорил на фарси, отправился к Асадабадскому перевалу проверить состояние дороги. Вскоре машины застряли в снегу, и пришлось двигаться пешком. Кругом было морозное утро, каркали вороны.

— Воры, воры… — вдруг раздалось из-за поворота небольшого ущелья.

И тут же показался торговец с небольшим караваном вьючных ослов.

— Где? — спросил лейтенант.

— Там, в деревне. У них оружие… — рыдая, указывал торговец.

Вооружённый отряд оказался в замешательстве. Полицейские функции не входили в обязанности английского офицера, но факт наличия разбойников на коммуникациях безнаказанным оставлять было нельзя. Поэтому лейтенант Хупер отдал приказ прочесать деревню. Но искать долго не пришлось, местные жители, завидев спускающийся с покрытого снегом холма отряд в английской форме, тут же осмелели. Они высыпали на улицу толпой и начали указывать на дом, где, как они утверждали, скрывались бандиты.

И верно оказалось, потому что из окон дома раздались неприцельные ружейные выстрелы, но быстро прекратились. Завидев власть Британской короны, разбойники побросали награбленное и бросились бежать. Жители деревни ликовали и приветствовали своих спасителей.

Хотя разбойники скрылись, на всякий случай английский лейтенант всё же поручил своим солдатам проверить близлежащие дома, вдруг кто-то остался. Джихангир с винтовкой поспешил выполнять приказ.

Да, мысли его были тёмными. Оказавшись в доме, где не было хозяев, он решил присвоить их имущество и свалить всё на разбойников. Рыская на кухне, он искал медь и серебро. Кувшин, ложки, пиалы… Хоть что-то ценное тут должно быть? Но, увы, бедняки, видать, продали последнее. Джихангир был в ярости, когда услышал шум из уборной, что находилась за домом. "Наверное, это спрятался хозяин," - подумал Джихангир, - "нужно припугнуть его, чтобы молчал".

Он двинулся к уборной, выставив вперёд винтовку, и как же удивился перс, когда, открыв дверь отхожего места, застал там тужащегося, бледного и явно страдающего немецкого офицера. Рядом валялась традиционная персидская одежда, под которой немец, видимо, прятал свой мундир с железными крестами до того, как неприятности застали его в столь пикантном положении.

Храбрый Джихангир, как потом называли его англичане, гнал по улице связанного вражеского агента. У английского лейтенанта глаза полезли на лоб, когда он увидел эту картину. Врага посадили в "Форд", и первое, что услышали они от него на ломаном английском, это просьбу угостить европейским хлебом.

Как потом оказалось, от местной диеты, состоящей в основном из лепёшек сангак, у немецкого офицера, который следовал с особой миссией из Тебриза в Тегеран, случилась жуткая диарея, а отряд разбойников был курдами, которые должны были сопровождать советника, но те поддались искушению, устроив грабёж на дороге.

Так, благодаря полученным от пленного немца данным, англичане смогли сорвать крупную вражескую операцию, а Джихангир получил от английского командования благодарность и усиленный паёк.

Центрокаспий

Баку, 1918 год.

Товарищи угнетаемые, матросы! - не унимался большевистский агитатор.

В ответ ему раздался только смех братвы с канонерских лодок "Ардаган", "Карс" и школы морской авиации. Угнетаемым, как и вся остальная каспийская братия, Виталик себя не чувствовал. Особенно после Февраля, когда с флотилии прогнали всех высших офицеров.

Махнув рукой, мичман отправился в сторону Баилова, где его ждал собственный двухэтажный каменный дом, который он купил у азербайджанца Мусы. Дом был с небольшим садом и даже виноградником. "Эх, дома в Тверской губернии родня ни за что не поверит", - любил приговаривать Виталик, который определял себя как анархист, имеющий солидарность с меньшевиками.

Завтра он обещал встретиться всё с тем же Мусой, у которого имелась контрабанда осетрины. Да, дела у члена комитета Каспийской флотилии шли хорошо.

Ночью раздалась стрельба, Виталик вскочил и помчался в сторону Баиловской набережной, благо расстояние было рукой подать. Канонерки били по городу из своих 120-мм и 75-мм орудий, в районе губернской тюрьмы шёл стрелковый бой.

Как позже рассказали матросы, братва разоружила отряд офицеров-мусульман, мусаватистов из «Дикой дивизии», и те явились на Баилово требовать своё оружие обратно. Завязался бой, было убито несколько моряков. За братву нужно мстить, поэтому сейчас утюжат мусульманские кварталы, чем и воспользовались армянские националисты-дашнаки.

Бои шли много дней, в результате которых армянские и азербайджанские партии фактически перебили друг друга. После чего власть упала в руки Бакинского Совнаркома (Баксовета), который называл себя, по примеру Парижа, коммуной! Всё громче и громче звучали голоса большевиков.

***

Комиссар с особыми поручениями от тов. Троцкого Полухин В. Ф. в Петроград: «Провёл слияние Астраханской и Каспийской флотилии. Ухожу эшелоном в Баку».

Гудело собрание Каспийской военной флотилии. На трибуне стоял присланный из Петрограда товарищ Полухин и его помощник товарищ Берг.

– Товарищи, – говорил Полухин, – среди вас ощущается явный контрреволюционный элемент, раз вы не хотите выполнить требование Совнаркома! Но я настаиваю, что необходимо, в целях защиты от империалистических держав, провести среди вас реформу, отменить выборное начало и пересмотреть положение о комитетах.

– А не пошёл бы ты, товарищ! Помощь давай лучше! – раздалось из толпы матросов.

Разразился смех.

– Помощь будет, – невозмутимо продолжал Полухин. – По Волге сюда, к нам в Баку, движется Минная дивизия в составе кораблей «Сокол», «Ретивый», «Поражающий», «Прыткий» и «Прочный».

– Вот когда прибудут, тогда и поговорим, – возразил анархист Виталик.

– Это бесполезно, – прошептал Полухину помощник Берг.

–Советская власть ни перед чем не остановится… – заканчивая, пригрозил Полухин.

Советская власть драпала, к городу приближались турки. Полтора десятка пароходов, гружённых различным имуществом и ценностями, ждали на рейде и у Петровской набережной Баку, пока закончатся препирательства с моряками Центрокаспия. Те наотрез отказывались выпускать такую огромную флотилию большевиков. Сами – пожалуйста. Имущество, ценности и, самое главное, кассу — извольте оставить.

Но пароход «Иван Колесников» с верхушкой комиссаров и деньгами, воспользовавшись суматохой, всё же попытался ускользнуть.

– Ловите, братцы! – прокричал мичман-анархист Виталик.

Канонерки с братвой настигли предателей возле острова Жилой и открыли по ним огонь. Силой комиссаров с кассой удалось вернуть. После чего их, а так же Полухина и Берга, «…за попытку бегства без сдачи отчёта о расходовании народных денег, вывоз военного имущества и измену» арестовали.

Моряки и провозглашённая ими Диктатура остались единственной властью в городе. Мичману Виталику предлагали должность диктатора, но он по идейным анархическим соображениям отказался. А с приходом англичан и вовсе запил. Вскоре падёт и Диктатура.

Арбуз-бек

Персия, Баку, 1918 год.

Капитан Королевского гэмпширского полка Томми Доусон, этот упитанный и неутомимый, словно футбольный хулиган, человек, делал успехи в изучении русского и азербайджанского языков. В общении на базаре с персами в Энзели он мог вставить фразу "Урус копай оглу", тем самым приравняв отцов русских по национальности к собакам. Правда, звучало это по большей части в адрес российской пароходной компании, которая по-прежнему владела портом и при этом почти забросила свои обязанности по углублению бухты земснарядом. И чихать он хотел, что виной всему был местный, правда, уже арестованный, большевистский революционный комитет.

Выпивая водку в Реште с отставшими казаками Бичерахова, Томми не стеснялся использовать словечки "чурки" и "персюки" в адрес местного азербайджанского населения, которое, по его мнению, было ленивыми пройдохами. Ругал на чём свет стоит повстанцев-дженгелийцев в обществе англичан. Ну а в разговоре с интернированным австрийским офицером восхищался мужеством Кучек-хана и его немецкого инструктора фон Пашена.

Разумеется, с прибытием в Баку для Томми Доусона открылись невероятные горизонты. Он познакомился с шайкой армян, которые оставили фронт у Биби-Эйбат и теперь зависали в чайных города. Правда, хитрый Томми быстро смекнул, что его хотят втянуть в криминал. Армяне подбивали англичанина ограбить одного состоятельного азербайджанца, на что он, разумеется, не согласился.

Боясь мести армян, Томми Доусон перевёлся на английский транспорт, курсировавший между Баку и персидским Энзели. Да, это был звёздный час для англичанина. Сначала он смог выгодно сбыть весь тот хлам, что реквизировали у пытавшихся бежать из Баку большевиков Шаумяна. Лучше всех шли детские коляски. Потом он и вовсе едва не озолотился, и, бесспорно, продлись осада Баку Кавказской исламской армией немного дольше, смог бы тягаться по состоянию с самим Рокфеллером.

Он закупал арбузы в Энзели по 8 пенсов, а продавал их в осаждённом Баку по 10 шиллингов. Командование англичан смотрело на это сквозь пальцы. Они даже преподносили это правительству Диктатуры Центрокаспия как некие гуманитарные акции доброй воли. Но на все просьбы опустить цены отвечали, дескать, это не в их полномочиях. Потому что английский офицер - это вам не революционный комитет какой-нибудь, он уважает рыночные отношения.

Томми Доусон был словно рыба в воде. Особенно когда его баржа причаливала к бакинской бухте и сотни горожан толпой наседали за его арбузами. Они тянули ему свои кровные, но Томми принимал не все деньги. Он любил царские рубли, прохладно относился к керенкам и совсем не признавал боны, напечатанные ещё при Бакинской коммуне.

Среди бакинцев успевший изрядно растолстеть капитан Томми Доусон получил кличку Арбуз-бек. Мечты этого новоявленного бека с туманного Альбиона рисовали самые живописные картины. Он планировал купить дом в Баку, жениться и полностью посвятить себя торговле арбузами. Поговаривают, что так и случилось. Когда под нажимом турок англичане эвакуировались обратно в Персию, то Арбуз-бек отпустил бороду и выдал себя за татарина. Потом его, всегда жизнерадостного, якобы много раз видели на Зелёном базаре, и всегда с уважением здоровались. Арбуз-бек отвечал чисто английской улыбкой.

Матрос Железняк

Украина, 1919 год.

Солнце Советской Украины пекло невыносимым жаром. Земля дышала паром, а из топок паровозов доносилось огненное пламя. "Давай ещё угля, братцы, матросы-анархисты!" - заявляли портовые и фортовые на бронепоезде "Имени Худякова" под командованием легендарного, сознательного анархиста, партизана, матроса Железняка. Только что он вышел из боя с белыми бронепоездами "Князь Пожарский" и "На Москву". Совместными усилиями с революционными корешами бронепоезда "Памяти Иванова" деникинцев удалось отогнать к Екатеринославу.

Братве дали отдых. Замученные и чумазые анархисты повылазили из раскалённых трюмов своего железнодорожного крейсера. Куда Деникину с его юнкерами и студентами тягаться с настоящими революционными матросами, которые, правда, ещё вчера считались шпаной и гопотой, но ведь перевоспитал их товарищ Железняк. А перевоспитался ли сам товарищ Железняк? До командира доходили дурные вести, что Красные считают - нет. Якобы Харьковское ЧК начало аресты эсеров и анархистов. Не дают спокойно бить белых, предатели Октября!

"Прав был Киквидзе, пустят нас в расход большевики", - задумался Железняк, садясь с братвой за общий стол, который установили недалеко от поезда, возле маленького пруда, от которого исходила хоть какая-то прохлада.

– А будут ли войны будущего целиком на железных дорогах? – вдруг спросил один любопытный матрос-анархист.

– Отчего бы нет, – недолго думая, ответил Железняк.

Он уплетал суп с галушками.

– Вот смотри, наш поезд если на флот перевести, это что? – спросил командир.

– Крейсер, – ответил любопытный матрос.

– Верно, – согласился Железняк. – А представь линкор на железной дороге.

– Да ладно… – разинул рот другой матрос.

– На таком можно и в Европу Мировую Революцию делать отправиться, – скромно заметил Железняк. – Только надо сначала тут контру добить. А там и на Париж можно!

В глазах своей братвы он читал революционный энтузиазм. Только присланный откуда-то из Харькова матрос Просин смотрел как-то по-другому, словно чёрная зависть и злоба затаились в нём. Как сказал бы кореш Железняка Мишка Япончик, сучара чекистская среди нас. Но Япончик сам куда-то сгинул, поэтому не распознали, без помощи одесских уголовников, от которых прогрессивные анархисты отмежевались, опасности

***

26 июля белые, атаковав, вышли в тыл у станции Верховцево. Бронепоезда "Буря", "Смерть Директории" и "Имени Худякова" оказались заблокированы от основных сил. Вражина вот-вот начнёт разбирать рельсы, поэтому нужно действовать! Два других поезда разоружились и решили пробиваться как пехота, с чем Железняков категорически не согласился. Его братва пошла на прорыв под паром.

Тихонько они подкатили к станции Верховцево и потом дали жару! Выкатился объятый паром стальной дредноут и принялся бить из всех орудий и пулемётов по холуям мировой буржуазии, да так, что в кожухах вода закипала и дула краснели. Тра-та-та… Тра-та-та…

Белые выкатили орудие и хотели, супостаты, прямой наводкой раскурочить поезд с матросами, но не дал им лично сам Железняк, который высунулся из рубки лобовой бронеплощадки и из револьверов расстрелял расчёт врага.

Но не заметил в пылу боя легендарный анархист, как сзади подкрался к нему матрос Просин и застрелил в спину. Никто не заметил, а когда поезд прорвался из окружения, все подумали, что это была шальная пуля. Братва плакала по своему командиру.

А чекист Просин в этот момент писал тайную записку товарищу Подвойскому, что задание, дескать, выполнено.

Так от пули чекистов и погиб легендарный анархист матрос Железняк.

Голод

Советская Россия, 1920 год.

В бывшем Николаевске Пугачёвского уезда Самарской губернии в кабинете милиции разбирали неприятный инцидент. Милиционер в фуражке со звездой то и дело подходил и вдумчиво поглядывал в окно. На дворе была ранняя голодная весна 1921-го года.

– Председатель Головачёв, давайте по порядку, – спросил сотрудник.

– Да что же вы меня, родненький, пытаете, коммуниста-то? В записке всё изложил, – отвечал гражданин Головачёв.

– Ну так где записка? – ещё раз спросил милиционер.

– В Ефимовке забыл, – виновато ответил председатель.

– Ну так давайте по памяти, – повышая голос, потребовал сотрудник молодой советской власти.

– Сейчас, – растерянно проговорил Головачёв. – Значит, так, Пётр Мухин, бывший красноармеец, вместе со своей беременной женой Степанидой и её сестрой Ефросиньей употребили человечину, то есть труп, который и принесла в избу беременная Степанида.

– А откуда она её взяла, человечину? – нахмурился милиционер.

– Как откуда? – удивился председатель. – У нас всё село трупами завалено, хоронить не успеваем. Мухин сам отца, мать, сына за зиму похоронил. Так вот, сдали их соседи… Тогда заперли мы этих трупоедов в сельсовете, а кормить-то их и нечем. Три дня они у нас под замком сидели, выть начали, пока не нашли мы способ их до вас доставить.

– Ну так улика где? – спросил строго милиционер.

– Вёз я их, значит, окаянных, на телеге к вам, а вместе с ними труп в мешке завёрнутый. Ну, точнее, то, что от трупа этого осталось. Везу, значит, а Мухины на меня как насели, жрать, говорит, давай! А что я им жрать-то дам? Нет у меня ничего. Трупа, говорят, дай доесть. Не положено, отвечаю, в документах уликой значится. Ну, они меня всё равно не послушались, навалились разом и улику ту до конца сожрали.

– Как же вы позволили, товарищ Головачёв? А ещё коммунист… – возмутился милиционер.

– Простите, товарищ, сам очень есть хотел, – едва не расплакался председатель.

Милиционер глубоко понимающе вздохнул, снова посмотрел в окно и тут же обрадовался, словно ребёнок. По улицам бывшего Николаевска, тарахтя, ползли грузовики с большими белыми буквами АРА! Каждый советский гражданин знал, что это значит "Американская администрация помощи". Мистер Уильям Келли и полковник Белл везли в город сухое молоко, крупу и жир. Довольная детвора бежала навстречу машинам, желая, как они говорили, "ариться".

– Спасены, – тихо прошептал милиционер.

Абиссинский летчик

Эфиопия, 1936 год.

Здравствуйте, меня зовут Марио Феррари, я механик и по совместительству стрелок. Всё, что я вам сейчас расскажу, — чистая правда. И пусть историки врут, что в Абиссинии мы не столкнулись с сопротивлением самолётов противника, хотя достоверный факт, что они состояли на вооружении врага. Почему принято считать, что эфиопы их не применяли в боях?

Тем более этим рассказом я не хочу принизить героическое достоинство нашей доблестной 15-й бомбардировочной эскадрильи «La Disperata», а лишь хочу возвеличить славу тех героических дней и показать, что победа нам досталась отнюдь не лёгкой ценой.

Не могу точно сказать, когда наш бомбардировщик Ca. 101 отделился от строя, поскольку я находился тогда в стрелковой башне, проверяя исправность 7,7-мм пулемёта. Также не могу сказать, на какой высоте бомбардировщик находился во время атаки. После того как мы отбомбились по Аддис-Абебе, самолёт лёг на обратный курс. И тут из-за облаков неожиданно появился вражеский истребитель. Как сейчас помню, это был французский Potez 25, управляемый негром!

О мадонна! Я отлично разглядел эту чёрную довольную физиономию.

Вражеский биплан дал очередь по нашему хвостовому оперению.

В ответ я начал стрелять в него из пулемёта. Благодаря этому получилось его отогнать. Мне тогда так показалось. Но негр оказался хитёр, он, видимо, зашёл на второй круг и атаковал из "мёртвой" зоны левого руля управления.

И тут враг уже хорошенько отколошматил нас.

Второй пилот Каттани был ранен, масляный бак оказался пробит. Винт левого мотора не подчинялся командам и крутился на максимальной тяге. Мы начали снижаться и клониться вправо.

Только благодаря стараниям нашего доблестного командира, лейтенанта Мантелеоне, самолёт не рухнул сразу. Не знаю, каким чудом ему удалось стабилизировать давление в системе, но ему это удалось.

Мы тогда находились на высоте примерно 1500 метров и быстро снижались. Видимо, поэтому вражеский летчик решил, что с нами покончено, и вышел из боя. Но слава святым небесам, мы вытянули!

Недалеко появилась вторая волна наших самолётов, и мы поняли, что спасены, потому что находились в зоне прикрытия их пулемётов.

Я бросил башню и кинулся сливать топливо из бака, и попутно оказывая первую помощь раненному Каттани.

Вскоре мы совершили жёсткую посадку, и слава Иисусу Христу, что вокруг оказались позиции наших сухопутных войск.

Богом клянусь — рассказ истинная правда, но командование тогда проигнорировало наш рапорт. Посчитали, что мы попали под зенитный огонь. Но дьявол, я до сих пор помню черномазую, словно уголь, физиономию абиссинского летчика!

Аншлюс

Австрия,12 марта 1938 года.

Информатор Шушинга вышел из метро на Карлсплац. Его встречал тёплый мартовский день. Вена, как всегда, была великолепна, если бы не одно событие. Всё было кончено. Казалось, будто из-под земли, словно из самых потаённых кошмаров, которые по всем правилам жизни должны были остаться лишь дурным видением, рассказанным разве что Зигмунду Фрейду, вылезали они — нацисты. Свастики, флаги… — готовились заранее. Почему никто не принимал меры? Ответ нашёлся сразу. Полиция, которая ещё вчера разгоняла митинги нацистов и клялась в верности Шушингу, спокойно стояла в сторонке и улыбалась, глядя на происходящее.

Толпы сторонников нацистов носились по всему городу. Они выкрикивали характерные приветствия, вышвыривали евреев из магазинов и контор. Они ликовали. Одна из таких компаний, которая неслась в сторону центра, подхватила информатора бывшей власти. Люди с озверевшими лицами, которых раньше можно было встретить разве что на партийных собраниях в Нюрнберге, теперь наводнили столицу Австрии. Теперь вся надежда была только на чехословацкий паспорт.

***

А в это время, напуганный до смерти, мимо дворца Хофбург, бывшей резиденции Франца-Иосифа, на автомобиле вместе с женой и детьми ехал Максимилиан Гогенберг, сын того самого убитого в Сараево Франца Фердинанда. Они спешили в британское посольство, где встретятся с братом Максимилиана, у жены которого отец — английский дипломат, обещавший им убежище. Они ещё не знали, что из Лондона пришло специальное распоряжение от премьер-министра Чемберлена не давать бывшим Габсбургам визы.

Машина Гогенбергов остановилась, пропуская огромную толпу со свастиками, которая готовилась встречать, по слухам, то ли сегодня, то ли завтра, прибывающего Гитлера.

— Дорогой, может, мы зря так переживаем? — успокаивая, сказала жена. — С чего ты взял, что они нас посмеют тронуть?

— Ты не понимаешь, — заревел, стуча руками о руль, бывший наследник Габсбургов. — Я пытал нацистов, я пытал нацистов!

Те отплатят ему Дахау.

Толстый ублюдок

Египет, первая половина 20 века.

Рим, 1965 год. В этот тёплый мартовский день город жил своей обычной безмятежной суетой, когда всё вокруг тебя движется, но при этом движется настолько размеренно, что скорее сойдёт за какую-то разновидность отдыха. Особенно если наблюдаешь сидя в одном из многочисленных кафе, как один толстый господин на террасе ресторана "Иль-де-Франс". Господин, к слову, очень редко отвлекался на наблюдения. В основном его внимание было приковано к очередной порции еды на столе.

А вот незнакомая девушка наблюдала за ним пристально, пока не выждала нужный момент и, покачивая бёдрами, зашагала в сторону столика господина.

– Король Фарук! – восторженно воскликнула она. – Можно присесть к вам?

– Конечно, – улыбаясь и жуя, согласился толстяк.

Женщины были его второй страстью после еды.

– Только я никакой не король, – добавил толстяк.

– Прекратите, – сказала женщина. – Моя мама гречанка из Александрии, я с детства ваша поклонница. Как я рада вас увидеть! Можно я буду наслаждаться, наблюдая, как вы едите?

Бывший король Египта разразился хохотом. В пылу веселья он не заметил, как дама тайком опрокинула небольшой пузырёк на сладкий торт.

– Расскажите о себе что-нибудь ещё, мадмуазель, а я пока перекушу. С утра ничего не ел, – соврал король.

Это был его третий обед.

Девушка принялась рассказывать какую-то светскую чепуху, король слушал и бодро уплетал, пока не добрался до того самого шоколадного торта. Откусил кусочек и внезапно почувствовал, что ему плохо.

Дыхание начало останавливаться, сердце, наоборот, рвалось. В глазах потемнело, и тут бывший король Египта понял, что умирает. Как только он осознал это, вся жизнь пролетела у него перед глазами.

Семь цыплят, устрицы с соусом табаско, глазированный окорок, дюжина печёных картофелин, чашка риса, лобстер, несколько шоколадных эклеров, торт, две бутылки вина и бесчисленное число чашек капучино.

Король в эмиграции, уход жены, он плывёт на яхте в Европу, с собой прихвачено золотишко и бриллианты с родины. Прощание с Египтом на пристани.

Шербет и фрукты, лобстеры, запечённая курица, куриное фрикасе, бараньи рёбра, морской язык, картофельное пюре, рис, бобы, артишоки, красная икра.

Король со своей суданской гвардией отбивает атаку нападающих на дворец заговорщиков, как отменный стрелок стреляет в окно: один убитый, второй, третий. Июльская революция в Египте. Король принимает делегацию офицеров, жмёт им руки; перед ним молодой Гамаль Абдель Насер.

Гашиш с мёдом и перетёртым рогом носорога.

Лица любовниц юности, первая жена, вторая. Многочисленные детишки…

Телятина в сливочном соусе, шампиньоны в сливочном соусе, морской язык в сливочном соусе, пирожное из клубничного пюре со взбитыми сливками и шоколадом.

Король мотается по Европе, король путешествует по Египту. Вот он летит на самолёте и бросает золотые монеты нищим крестьянам. Ему кажется, подданные любят его. Англичане клянутся в поддержке, Вулидж, Англо-египетский кондоминиум, проигранный конфликт с Израилем, какие-то вечно улыбающиеся люди из ЦРУ.

Спагетти, холодный лобстер под майонезом, шоколадное мороженое с персиками.

Детство: ещё ничего не подозревающий мальчик играет на террасе дворца. Папа запретил ему газировку и сладкое, но сегодня друг, сын скромного работника дворца, обещал принести ему конфет. Темнота.

Ангола 61

Ангола, 1961 год.

4 января 1961 года молодой и довольный жизнью Агоштинью сел в вагон для чернокожих на вокзале в Луанде. Он весь сиял от радости и насвистывал весёлый мотив из кинофильма, который успел посмотреть после экзаменов. В шляпе, в европейском костюме и лакированных ботинках, негр сильно отличался от своих соотечественников. Ещё бы, ведь он неплохо зарабатывал счетоводом в конторе "Лагос энд Ирман" и мог позволить себе много газировки и сладостей, продающихся прямо на перроне. К тому же, теперь, после успешного экзамена и денежного взноса, он и вовсе в статусе ассимиляду, то есть туземец, который считается португальским гражданином. Он в совершенстве говорит на португальском, порвал с туземными обычаями и зарабатывает почти как белый.

Правда, в деревне не все родственники это оценят, но он подкупит их новеньким американским радиоприёмником "Coronado RA50-9907", который везёт в подарок.

Жизнь казалась ему просто пирогом из сахарного тростника.

Давай, включи нам своё радио, важный негр, - уговаривали Агоштинью в поезде другие пассажиры, приметив его крутой приемник в кожаном футляре.

Важный негр, ты что, не такой, как мы?! - не унимались чернокожие в крестьянских одеждах. - Включи нам радио…

Агоштинью был в хорошем настроении, поэтому включил переносную американскую радиостанцию. Заговорил голос диктора:

"Продолжаются волнения в регионе Байша-де-Кассанже. Работники хлопковой промышленности под воздействием коммунистической пропаганды и советских шпионов устроили забастовку. Правительство предпринимает все меры…"

Агоштинью переключил на другую станцию, где играл рок-н-ролл. Негры тут же обрадовались, словно дети, и начали балдеть под заводную песню "Johnny B. Goode".

Поезд медленно полз сквозь джунгли. Он был уже недалеко от родных мест Агоштинью, когда в вагоне начался переполох. Радио тут же выключили, и все кинулись смотреть в окна.

На низкой высоте летели два пропеллерных самолёта: PV-2 "Lockheed" и Т-6 "Texan". Их сопровождали любопытными взглядами, пока штурмовики не сделали полукруг и не стали заходить на атаку. Вскоре долину, которая открывалась с холма, по которому проезжал поезд, озарили взрывы, и раздался грохот. Самолёты отбомбились напалмом по протестующим в рабочих городках и улетели прочь.

Пассажиры были в ужасе от увиденного. Их охватила злость и негодование. Только Агоштинью помалкивал, обняв свой радиоприемник. Он, как и все, догадывался, что случилось, но, в отличие от своих собратьев, предпочёл не подать виду.

***

Когда негр-ассимиляду приехал в свою родную деревню, он тут же спокойно выдохнул. Оказалось, что разбомбили соседний городок и его близкие и родственники остались целыми. Правда, настроение у всех было траурное. У всех, кроме Агоштинью, который решил, что события его не касаются. Он переедет в столицу, купит квартиру или даже дом, заведёт семью. А эти чёртовы коммунисты пускай бастуют сколько хотят: если напалм не может их вразумить, то тут вообще ничем не поможешь. С такими мыслями Агоштинью ложился спать.

Ночью он проснулся от женского вопля. Негр-ассимиляду выбежал на веранду и тут же получил мачете в шею. Агоштинью порубили на куски боевики Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА). Это была месть жителям деревни за то, что они отказались поддержать восстание, и лично месть Агоштинью за то, что он принял традиции белых.

Вскоре Анголу захлестнёт война за независимость и многолетняя гражданская война, а радиоприемник "Coronado", купленный Агоштинью, будет переделан в военную радиостанцию и станет служить повстанцам.

Гвоздики

Португалия, 1974 год.

В этот вечер 22 апреля 1974 года директор одного шикарного лиссабонского ресторана никак не мог заснуть. Чтобы не беспокоить жену своим беспокойным ерзаньем, прихватив подушку, он спустился в гостиную. Лысый мужчина, выглядевший на все свои пятьдесят, волновался перед завтрашним днём, как мальчишка. А всё потому, что у ресторана завтра отмечался день рождения. И чья это была идея закупить такое количество гвоздик для рекламы? А вдруг они испортятся? Да и кого можно привлечь гвоздиками в ресторан? – терзался мыслями директор.

Чтобы унять тревогу о предстоящем дне, мужчина включил радио. В 22:55 из радиоприёмника прозвучала песня Паулу де Карвалью "После прощания". "Нужно было напечатать рекламные буклеты?" – подумал директор. – "Как же нам раздать все эти чёртовы гвоздики завтра?"

Так шло время, но директор всё не спал. В 00:22 из приёмника зазвучала "Грандола"! Директор и подумать не мог, что эти две песни служили сигналом начала Революции. Кое-как успокоившись с мыслями, мужчина всё же задремал. А в это время капитан Салгейру Мая со своими людьми выходил из казармы Школы бронетанковых войск в Сантарене, колонна держала путь на Лиссабон.

***

С рассветом не выспавшийся директор явился к дверям своего ресторана и с ужасом обнаружил, что от ПИДЕ поступило указание отменить все развлекательные мероприятия и закрыть общественные заведения в городе. "И что я буду делать с таким количеством гвоздик?!" – воскликнул директор. – "Катись оно всё к чертям!"

Одна девушка по имени Селеште Каэйру, которой заплатили заранее, так же не знала, что ей делать с ведром гвоздик, но тут на улице показалась танковая колонна.

– Куда вы едете? – спросила любопытная девушка.

– Арестовывать Марселу Каэтану. Это Революция! – ответил один из солдат.

– Понятно, – улыбнулась Селеште.

– А у вас не будет огонька? – спросил военный.

– Нет, – ответила девушка. – Возьмите лучше цветы.

Солдаты развеселились, идея им очень понравилась. Они разобрали цветы, начали украшать ими форму, класть в стволы своего оружия. Вскоре весь город последовал примеру девушки. Солдат, вошедших в Лиссабон, осыпали наспех разобранными у цветочников гвоздиками. К полудню министры будут арестованы, режим наследников Салазара рухнет. И только директор одного лиссабонского ресторана этим вечером будет безнадежно грустить.