Исповедь троих

Исповедь первая. Древний Китай. 213-й год до нашей эры.

Песок хрустел на зубах. Он летел с пыльной дороги, въедался в горло, безжалостно царапая его, застревал в воспаленных деснах. Пить хотелось неистово. Пересохшие губы потрескались и стали походить на поверхность высушенной лужи, испещреннойморщинами обезвоженного грунта. Этим пасмурным, но душным сентябрьским утром, не радовавшим своей погодой жителей царства Цинь, в грязной колеснице связанного, будто животное на заклание, везли во дворец Императора опасного преступника Чжу Ханя. Тот осмелился покуситься на жизнь главного советника, самого Ли Сы и теперь за это его безоговорочно приговорили к смертной казни.

Отчаянный проступок пылкого парня, а точнее его виновность, не требовала доказательств, так как злоумышленник был пойман на горячем и хоть он и смог бежать в ту роковую ночь постигшей его неудачи, спустя всего неделю стражникам удалось изловить его. Вот так Чжу и оказался в столь скверной ситуации. Зачем он это сделал?

Ведомый жгучим стремлением хоть как-то помешать свихнувшемуся деспоту Ли истреблять приспешников конфуцианства и перестать сжигать бесценные книги, в изложенных идеях которых, как думалось безумцу, кроется угроза новому порядку Китая, Чжу Хань не нашел для себя иного решения, как только решиться на убийство. Больше всего возмущало парня скрытое предательство Ли Сы по отношению к своему учителю Сюнь-Куаню. Он недоумевал, как же такой великий ученый, который первым осуществил универсальную интерпретацию конфуцианского канона, в центре философии которого лежала основа подлинной природы вещей, не смог в своем собственном ученике различить его гнилую и алчную суть. ЕГО подлинную природу. Видимо, сказалось то, что тот был одним из любимых учеников Сюнь Куаня.

Впоследствии, став ярым поклонником легизма, Липринялся всячески угнетать конфуцианство. И ведьименно по совету этого изверга Император начал преследовать ученых «ста школ» и в первую очередь конфуцианцев. При этом ему еще хватало наглости навещать своего учителя, когда тот ушел в отставку. Точнее, его сместили, и остаток жизни Сюнь прожил в уединении. Таков был его удел.

Раздираемый жуткой тревогой, мучимый жаждой,преисполненный горя и смятения, именно с такими мыслями в голове, доживал свои последние часы ЧжуХань .

Внезапно поток его сознания прервал скрипучий голос стражника, сидевшего рядом с извозчиком. Сплюнув на поседевший песок, он обратился к пленнику. Его высокомерные интонации и надменная поза выдавали истинное наслаждение происходящим. Видимо, за поимку Чжу этому недалекому воротилепосулили повышение и даже премию.

- Слышишь, ты, - хохотнув начал походивший на хряка, солдафон. - Хочешь пить? - Чжу встрепенулся и приподнял голову.

С этими словами тот перевалился через борт повозки и стал водить флягой с водой прямо у лица Ханя. Парень задрожал и стал высовывать язык, жадно пытаясь впитать в себя глоток живительной влаги, по его худощавому лицу текли слезы отчаяния. От садиста разило потом и миазмами, но Хань не обращал на это никакого внимания. Мучитель же, обнажив в лицемерной улыбке свои гнилые зубы, то приближал бутылку почти вплотную к лицу парня, то тут же отдалял ее, в последнюю секунду все-таки не давая бедолаге сделать спасительный глоток, упиваясь бессилием и беспомощностью страдальца.

Неизвестно сколько бы еще это продолжалось, если бы сама судьба не сжалилась над Чжу. Через несколько минут под колеса повозки попало несколько крупных камней и ее здорово шатнуло, от чего фляга выпала из рук стражника, отлетев в дальний угол повозки. С неимоверной ловкостью, Хань ужом подполз к спасительной бутылке, и молниеносно впившись губами в ее горлышко, разом опрокинул в себя содержимое, выпивая его крупными глотками. Стражник не успел и опомниться, как фляга была уже пуста, а на лице пленника засияла блаженная улыбка.

- Ах ты ублюдок, - прошипел солдат, - ну я тебе сейчас задам! - он начал лихорадочно шарить руками в поиске палки или кнута, разражаясь бранными словами.

- Остынь, Шунь Фо, - мягко вымолвил извозчик, - если мы опять наткнемся на кочку, ты рискуешь выпасть из повозки и ненароком расшибиться, и тогда не видать тебе баочоу (награда, кит.). Время юноши подходит к концу. Думай о выгоде. Шунь, поёрзав на сидении, больше напоминавшем груду хлама, временно утих, уставившись перед собой. Однако монотонная дорога вскоре наскучила ему, и он вновь обратился к лежащему Чжу. - Скажи мне, блаженный, - чванливо протянул страж, - а как такому сопляку как ты, стукнуло в голову покуситься на жизнь великого Ли Сы? Это что, такой оригинальный способ покончить собой? - От сказанногоон зашелся таким громким смехом, что даже лошади двоих сопровождающих, ехавших позади, навострили уши и недовольно зафыркали. Хань закатил глаза и уставился в небо. Последнее время в философских трактатах столь огромная роль отводилась этому самому Небу, что многие невольно начали на него уповать. Чжу не стал исключением. Он еще в раннем возрасте пошел в ученики к мудрецу, жившему на околице соседней деревни. Добрый старик Цань Цзы обучил мальца чтению, грамоте, прилежанию и, конечно, философии конфуцианства, которую его зоугоу (приспешник, кит.) полюбил всей душой. Они привязались друг к другу, Хань души не чаял в наставнике, считая его своим отцом и всячески старался угодить ему. Жизнь юноши шла своим чередом, пока не настал тот ужасный день, в который злобный Ли Сыприказал сжигать бесценные фолианты, попутно объявив охоту на ученых. Многочисленных мудрецов, закопанных живьем, которые стали жертвами его безумия. Советнику этого было мало, потому его кровавые щупальца раскинулись и на более дальние земли царства. Безмятежным, ясным утром, вооруженные мечами, воители ворвались в дом ЦаньЦзы и содеянное навеки окрасило настроение зоугоу в багровый цвет. Цепные псы баламута искромсали плоть почтенного Учителя. Для пущей пытки, предварительно на глазах у несчастного, они сожгли его дом со всеми хранящимися там письменами. Дрожащего от страха юношу они убивать не стали, приняв того за сельчанина, принесшего еду старцу, потому как в начале атаки, только-только выломав дверь, воители застали их за трапезой. В свои двадцать с небольшим, щуплый, невысокого роста, ученик скорее походил на неказистого подростка, нежели на последователя великого Учителя, слава о котором распространилась далеко за пределы его села и котораяв результате и уготовила печальную кончину философу. Став свидетелем гибели своего наставника, своего духовного Отца, юноша поклялся во что бы то ни сталоотомстить, отправившись вдогонку за солдатами, в самое сердце царства Цинь, всей душой желая покарать Ли Сы. Но все оказалось тщетно, теперь и сам ЧжуХань лежал связанный в этой жалкой телеге и считал часы до своей мучительной гибели. - Чего молчишь, 250(так называли в древнем Китае умалишенных или недоразвитых, ругательное, прим. Автора) - язык проглотил? Пленник тяжело вздохнул. - А ну отвечай, пока я не приказал остановить телегу и хорошенько намять тебе бока! - лицо Фо стало наливаться багрянцем и парень понял, что лучше поддержать диалог. - Нет, это не способ суицида, - с обидой буркнул он- Яхотел отомстить за своего Учителя. - Учителя? - едва не поперхнувшись собственной слюной, прохрипел Шунь. - Ты что, земляной пельмень (так называли в древнем Китае крестьян, ругательное, прим. Автора) хочешь сказать, что у тебя был Учитель и ты умеешь писать и читать? - Да, - уныло промямлил Чжу, - именно это я и хочу сказать (добавив про себя ублюдок). Ли Сы приказал сжигать книги и уничтожать ученых. Эта участь постигла и моего наставника Цань Цзы. - Ооо, как высокопарно! - жадно облизнув узкие губы, прошипел хряк. - Так твоя месть заключается в том, чтобы присоединиться к своему мертвому наставнику,чтобы даже на том свете показать ему, какой ты никчемный? Ну ты и дурак! - хихикнул страж, качая головой, как китайский болванчик. Надо сказать, в последней фразе этого недалекого солдафона, отчасти была правда. Ведь откуда молодому Чжу было знать, что спустя годы Ли Сы дорого поплатится за свои поделки. Пренебрегая предупреждению Сунь-Куаня о том, что государственная служба таит в себе много опасностей, он полностью сосредоточился на карьере, достигнув небывалых высот, взойдя от безызвестного дровосека до поста первого министра империи Цинь. Отойдя от конфуцианства, он ударился в легизм, но сам потом стал его жертвой. Позднее, его конкурент Чжао Гао, пожелав устранить соперника, оговорил советника перед императором и в возрасте семидесяти двух лет Ли Сыбыл жестоко казнен, а с ним и весь его род до третьего колена. И не осталось наследников Ли Сы, истребили его кровь. Не затеял бы Чжу убийство, сумел бы обуздать свое горе и найти в себе силы жить согласно учениям мудрецов, он бы ликовал, узнав, как именно судьба расправилась с Ли Сы, но пылкий юноша предпочел отмщение. А это плохой путь. Очень плохой. Также Хань не знал, что его возлюбленная Су Минь, которая отдалась ему перед его уходом, ждала ребенка и теперь его дочь обречена расти без отца. Многого не знал Ученик, слишком многого. - Ты вот ответь, - не унимался Шунь Фо, - оно того стоило? Стоило ли? Жил бы себе в своей Шэнью (в переводе с китайского Дух, воплощение Неба) забытой деревне, плодил детишек, собирал рис и пас скот, вечерами философствуя о природе бытия, так нет, ты решил, что сможешь одолеть великого Ли Сы? - Я решил попытаться, - защищался Чжу, - нет, я должен был. - Ну вот и попытался. Мда .. ты точно 250! А еще говоришь, что философ. Разве ваше конфуцианство или что ты там исповедуешь, не учит смирению? - Конфуцианство не религия, а учение, - парировал Хань, - его не исповедуют, ему следуют! - Ой, да какая там разница? - брезгливо отмахнулся Шунь. - Суть одна. Своим поступком ты пошел против постулатов ученых, которых ты так рьяно защищаешь, защищаешь ценой собственной жизни, не так ли? Вот силы Неба и покарали тебя. Чжу Хань истерически засмеялся. - А Ли Сы, этот гнусный предатель, не нарушает законов Неба, призывая убивать невиновных, нет? Не нарушает ли он их, идя против наставлений своего Учителя Сюнь-Куаня ? Не нарушает эти законы, опуская народ в пучину невежества? - тяжело дыша прокричал пленник. - А он имеет власть, - пожал плечами Фо, - ему можно. Он даже не стал реагировать на грубое высказывание вадрес советника. - Нет, страж, никому нельзя, - угрюмо бросил молодой философ, - никому нельзя. - Вот я исповедую ценность Жизни, - после нескорой паузы продолжил Шунь. - Мне безразлично, кто стоит у власти и какие приказы отдают. Я сижу и не высовываюсь, делаю, что велят и работаю при дворе. Всегда в курсе всех событий, потому и дожил до сорока двух лет и ращу пятерых детишек. А ты со своим вероломством не успел даже вкусить большинство прелестей жизни, как уже скоро помрешь. - Зато я паду с честью! - выпалил Чжу. - Ой не смеши, - скривился солдат, - какая честь в том, чтобы умереть как убийца-неудачник? Лучше быжил достойно, а не погиб, как преступник. О тебе забудут через минуту после казни, а твой труп, выброшенный на помойку, обглодают черви да дикие животные и по-твоему это честь? Чем больше продолжался диалог, тем хуже становилось бедному Ханю. Он с подозрением смотрел на стража. «А этот хряк, от которого разит как от отходов, не так и прост», - подумал пленник. Сначала он показался ему тупым солдафоном, грязным невежей и садистом, но Чжу все больше склонялся к мысли о том, что он мог ошибаться. Правда, таившаяся в словах Фо, ранила. Тело сильно затекло, лежать связанным было предельно неудобно. А этот диалог хоть немного отвлекал. Благо, удалось выпить воды. - Если все будут молчать, то те, у кого в руках власть, будут и дальше делать, что вздумается, - решил оживить беседу Чжу. - Ха - ха – ха, - по слогам проговорил Шунь, - тебя что, в детстве уронили? Ты думаешь, если будешь пытаться, нет, даже если убьешь кого-то из высших чинов, то у тебя кто-то начнет спрашивать разрешение, что ему делать? - Нет! Но если народ не допустит беспредела, то власть будет вынуждена к нему прислушаться! Страж обернулся. Взгляд его уже не был саркастичным. Он смотрел на бывшего ученика ЦаньЦзы с сочувствием. - Ты не китаец, парень, - цокая языком заключил он. - Не, ну выглядишь ты конечно, как китаец и родился ты в Китае, но душа у тебя не наша. - Что ты имеешь ввиду? - возмутился Хань. - Ты несешь вздор. «Видимо, перепил чоуцзю (китайское традиционное вино, сделанное из клейкого риса. Прим. Автора) - смекнул пленник. - А может, он как скиф, употребил опиум, вот и пригрезилось всякое» - продолжал внутренний диалог юноша. «Учитель рассказывал мне про опиум. И как от его употребления привидеться может разное. Мудр был Учитель». - Никакой это не вздор, - уверенно сказал стражник. - просто в тех книгах, которые читаешь ты, об этом не пишут. Народ сам выбирает власть и терпит ее, и заслуживает именно таких лидеров, какие они есть. Это стихийное явление. Потому что эта самая верхушка, выбрана народом, это власть, подходящая тому самому времени, в котором весь этот люд живет, а главное, отображающая истинные потребности массы в целом. Если назревает конфликт и толпа жаждет крови, то придет именно такой правитель, который эту кровь пустит. Но поскольку всем угодить невозможно, то обязательно будут мятежники, а также сопутствующие жертвы. - А ты и читать не умеешь, вероятно! Тебе не понять. Что ты вообще знаешь об учениях? - всхлипнул Чжу. Но страж не отреагировал на подколку. - Ты еще слишком мал и неопытен, чтобы осознать, что любое учение, если вдруг становится обнародованным, то оно выгодно прежде всего тем, кто обладает властью. Потому истинная свобода есть отречение от религии или учения. И не перебивай меня. Вот Дао учит«недеянию», смирению с судьбой, - продолжал он, - и что это означает? Что любые его последователи будут лишены инициативы и желания бороться за лучшую жизнь. Это вообще всем правящим выгодно. Далее, легизм проповедует равенство всех перед Законом и Сыном неба, верно? Иными словами, любой бродяга за внезапные заслуги может вдруг стать, например, министром. И кому оно выгодно? Таким как твой горячо ненавистный Ли Сы, а с ним и всем остальным амбициозным безродным, а говоришь народу власть недают проявлять… Есть твое любимое конфуцианство. И каковы его основные идеи? Это вообще сборник морально-этических правил, взращивающий идеальных подчиненных, с малых лет знающих свое место. Удивительно, что ты позиционируешься его приспешником. С твоим -то пылким нравом. И обрати внимание, в зависимости от того, кто стоит у руля власти, тот и продвигает то или иное учение, прежде всего нужное ему самому. - Верно, Шунь, ты истинный почитатель идей Императора, - вклинился в диалог молчаливый извозчик, - потому наш мудрый правитель и приказал сжигать книги. Чтобы народ обрел благо мыслить свободно. - Но в чем истинная свобода, друг мой, - безучастно сказал Фо, - в чем она? Вот что есть философия, Чжу, ответь мне? - вновь обратился к пленнику Фо. - Это великая наука, дающая пищу для ума! Указывающая путь к самопознанию и самосовершенствованию. - Верно, - согласился Шунь, - но чем она кардинально отличается от других наук? - Все науки различны, - озадаченно ответил юноша. - Они все отличаются друг от друга. - Да, - беззлобно усмехнулся солдат, - но только философия - это наука, которая держит Смерть за руку.Только она обрела над ней верх. Вот в математике может быть ошибочное вычисление или неверная формула, и тогда оно обречено на погибель, его отметут и вычеркнут, а в философии нет верного или неверного суждения. Каждая изреченная мысль имеет право на существование, а благодаря философии она будет жить вечно, покуда существует человечество. - К-кто вы? - запинаясь прошептал Чжу Хань. - Кто вы такой? - в горле опять пересохло, а на лбу выступила испарина. - Я страж, везущий тебя на казнь, парень, - с грустью ответил Шунь. - Я страж, везущий тебя на казнь, - повторил он. Оставшуюся часть пути все молчали, погруженные в собственные мысли. И уже через час стали виднеться колонны императорского дворца. Перед самым прибытием сделали короткий привал, чтобы сопровождающие могли справить нужду и немного перекусить. Время было обеденное, все проголодались, однако долго задерживаться не стали. Их с нетерпением ожидал Император и советник. Тот самый Ли Сы, смерти которого так яростно желал Чжу Хань. Дворец был поистине великолепен. От его вида захватывало дух. Невероятной работы шедевр открылся взору прибывших. Огромная площадь, потрясающий ухоженный сад с рукотворным озером. Изящная многоуровневая резная крыша, украшенная замысловатыми фигурками животных и птиц, широкие деревянные колонны с тонкой резьбой по всей длине. Ученик Цаня Цзы никогда прежде не видел такой красоты. Он совершил покушение на советника, когдатот был на выезде, в трех часах ходу от дворца. Потому ему удалось бежать. Однако волею судьбы, как он ни старался скрыться, его все-таки нашли. Легко найти чужака в незнакомых ему землях. Особенно, когда за этого чужака полагается солидная награда. Он хорошо помнил, как облажался, как дрогнула его рука при виде спящего советника, как быстро прибежала охрана. Как пылало его лицо при свете факелов. Чжу все помнил. После того как распахнулись ворота, двое солдат, что ехали позади, тут же подхватили под руки связанного пленника и швырнули его на колени к ступеням дворца. Через некоторое время в дверях появился сам Император, облаченный в роскошные одежды из красного шелка в присутствии личной охраной, нескольких придворных, и конечно же Ли Сы. Хитрый прохиндей широко улыбался, потирая руки, в предвкушении будущего действа. Ему доставляло экстатическое наслаждение наказывать, унижать, пытать и убивать людей. В глазах Чжу Ханя советник был воплощением Сиодо (в переводе с китайского, зло). Стоит заметить, что не он один так думал. Завидев Императора все разом преклонили колени. - Приветствую вас, мои верные подданные, - начал правитель, - благодарю вас за хорошую работу. Всем вам полагается премия. А тебе, Шунь Фо, как тому, кто возглавил эту операцию, еще и повышение в должности. - Благодарю вас, достопочтенный Тянь-цзы (в переводе с китайского «Сын неба», в древнем Китае не имя, а обращение к императору, прим. Автора)! - вдохновенно произнес Фо, совершив челобитие, - это великая честь для меня служить Вам. - Это тот самый преступник? - окинув презрительным взглядом Чжу, продолжил повелител. - Да, ваше Превосходительство, это он, - ответил Шунь. - Местные из деревни, близ которой и было совершено покушение этим юношей, дали знать нашим стражам, где он укрывается. Меня тут же отправили на место происшествия разобраться во всем. Мы нашли этого парня, его позже опознал один из охранников Ли Сы, - с этими словами он склонил голову перед довольным советником. - Его зовут Чжу Хань. Он Ученик одного из казненных Учителей, который ослушался вашего приказа и продолжал хранить у себя запрещенные книги. - Мотив преступника теперь ясен, - утвердительно кивнув, сказал Император. - Казнить его немедленно. Ммм, путем разрезания туловища пополам (в древнем Китае Император сам решал, как и кого казнить. Прим.автора) - О великий Тянь-цзы, - концертно упав на колени перед правителем завопил Ли Сы,- позвольте мне допросить его в темнице и казнить на рассвете! Я хочу лично убедиться, что это именно наш злоумышленник. Император призадумался. Зная жестокость советника, он прекрасно понимал, чего тот хочет. Просто он жаждет позабавиться над пленником, подвергнув несчастного неистовым пыткам. И… почему бы не предоставить ему желаемое. Тем более он столько делает для царства Цинь. - Хорошо, Ли Сы, - снисходительно ответил правитель. - Будь по- твоему. Казнь состоится на рассвете. И с этими словами он махнул рукой и удалился.Глаза советника же горели дьявольским огнем. - Шунь Фо, - громко пропищал он, - немедленно отведите преступника в темницу. Я лично вскоре им займусь. - Слушаюсь, ваше сиятельство, - отчеканил страж, - уже выполняю. На этом представление было закончено. Изможденному и подавленному Чжу даже не дали слова. Он надеялся на справедливый суд, надеялся хотя бы высказаться, дать волю чувствам, достучаться до толпы, однако в глазах всех присутствующих он был просто куском мяса, игрушкой для развлечения в руках садистов. Он начинал осознавать всю глупость собственного поступка, но было уже поздно, чертовски поздно. Завтра соберутся местные и будут лицезреть, как его распилят пополам, а доселе невесть что ему еще придется пережить в жутких подвалах пыточных. По тощему лицу ученика вновь потекли слезы, и он начал слегка содрогаться в рыданиях. Он старался это делать незаметно, чтобы не уронить последние крохи чести. Последние капли гордости и чувства собственного достоинства. Что ж, как говорили мудрецы, есть время разбрасывать камни, а есть время их собирать. Настал и час Чжу Ханя отвечать за свои поступки. Говорят, в преддверии смерти у человека перед глазами пролетает вся жизнь. Может, с другими это и так, но только не в случае с Чжу. Он конечно вспомнил и своего горячо любимого наставника, и прекрасную, кроткую Су Минь, и приятные моменты, что ему довелось пережить за то недолгое время, которое он провел на Земле, но больше всего его мысли занимала философия. Эта наука давно пленила его рассудок. И ведь только она держит саму Смерть за руку, как выразился Фо, во все времена путешествуя рядом с Ней. И в последние часы своей жизни он решил погрузиться в тяжелые раздумья о незыблемой природе бытия. Однако долго ему этим заниматься не довелось. Шунь, ведший его в темницу,вдруг заговорил. - Слушай сюда, парень, слушай и не перебивай, а потом делай, что я скажу, - голос его был напряжен, но сосредоточен. - Да, - прошептал в ответ Чжу. Они свернули в тихий переулок, и он продолжил. - Нужно быть предельно осторожным, здесь повсюду уши. - Я понял, - еще тише просипел юноша. - Когда подойдем к следующему переулку, ты сделаешь вид, что напал на меня и ударил со всей силы по затылку. Только не бей сильно, лишь сделай вид. Я рухну, как бы потеряв сознание, а ты беги. - Но как я убегу со связанными руками? - воспротивился Хань. - У меня в левом кармане нож. Возьмешь его и быстро разрежешь веревки. Понял?! Ученик кивнул головой. - Затем со всей прытью лети к воротам и не оглядывайся! Ты не представляешь, что тебя ждет в пыточной комнате. Ты не в состоянии даже вообразить весь этот ужас. Поэтому, лучше беги! - И тогда у меня будет шанс выжить? - с надеждой в голосе спросил юноша. - Только Небо ведает об этом, - уклончиво ответил Шунь. А сам подумал «нет, малец, тогда у тебя будет шанс умереть быстро, а не в мучениях или на позорной казни»! - Но почему вы помогаете мне, рискуете? Зачем вам это? В чем подвох? - Я не особо рискую, у меня отличная репутация. И я уже не так молод. Ни у кого не возникнет сомнений, что ты как и в прошлый раз, затеял побег, так что все в порядке. И нет никакого подвоха. - Но кто вы ?! - упорствовал Чжу. - Да тише ты, 250, не шуми. Видишь ли, я сын ЦаняЦзы. На секунду воцарилось молчание. Хань не поверил своим ушам. - Но Учитель не говорил, что у него есть дети. - Он этого не говорил, чтобы все его ученики чувствами себя его детьми. Вы и были фактически ему как дети. Я давно ушел из дома в поиске своего Пути, потому никто и не знает, моей родословной. Но я всегда, несмотря на редкое общение, горячо любил и люблю своего отца. Ты извини, что я был груб с тобой, но я не мог иначе вести себя при свидетелях, понимаешь? Если бы я не дразнил тебя флягой с водой, изображая садиста, я бы не смог так удачно выронить ее, дождавшись, пока телега наедет на камень. Вечно ее по пути шатает. - улыбнулся Фо. - Я же видел, как ты изнывал от жажды. Как потрескались твои губы. И еще мне предельно жаль, что я не смог прибыть раньше, чем другие стражники нашли тебя и укрыть от преследователей. Услышав о смерти отца, я горько скорбел, и когда мне сообщили о покушении на Ли, я лично вызвался возглавлять поимку беглеца, грея в душе надежду хоть как-то помочь отчаянному. Но не вышло у меня спасти тебя. Видимо, такова воля Неба. - Скажи, но почему ты сам не убьешь Ли Сы? - логично предположил Хань. - Потому что я хочу жить, это раз, а во-вторых, кто сказал, что на его место придет тот, кто будет править справедливее? - Но он убил твоего отца?! - побелев от негодования разразился Чжу. - Да, но другой советник убьет по какой-то иной причине чьих- то других отцов, пойми! Не чересчур ли много жертв? Ты еще слишком молод, Хань, тебе не дано еще узреть порочность круга Бытия. У каждого свой Путь и свои нити Судьбы. И каждый из нас принимает собственные решения. Я знаю одно: мойотец, столькому меня научивший, хотел бы, чтобы я жил, и жил счастливо. И я стараюсь уважить его истинную волю. Ну все, пора. Они вышли на небольшую площадь, ведущую к следующему переулку. И Шунь подал сигнал. Юноша тут же сделал вид, что споткнулся, и в следующее мгновение инсценировал нападение на стража. Тот рухнул без чувств, а Чжу Хань, нащупав нож, молниеносно покончил с веревкой и пустился бежать. Умный Фо знал, когда подавать сигнал, ведь он имел отличное представление об устройстве дворца. Также он знал, что Лучник, сидящий в башне, завидев неладное не заставит себя долго ждать. А Чжу Хань все бежал, он бежал так вдохновенно, с такой надеждой, с такой волей к Жизни, что не сразу упал, а еще некоторое время продолжал нестись, нестись со стрелой, пронзившей его в самое сердце.

Исповедь вторая. Древняя Русь. 1039 год.

За столом сидели двое. В пустой корчме с наступлением темноты не спалось лишь ее держателю, седеющему варягу, давно основавшемуся под Киевом, да заезжему гостю из Тмутаракани, что устроился по соседству на постоялом дворе. Они укрылись в углу без окон, чтобы свет от пламени свечи не был виден с улицы, и, плеснув в кружки грубой работы немного медовухи, уселись поудобнее.

В начале сентября морозов еще не было, и, хоть вечера уже жалили своим холодом, помещение все же хранило тепло и ночью, потому можно было пока не топить печь, не выдавая тем самым своего присутствия.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Первым молчание нарушил гость.

– Я искал тебя, – сухо вымолвил он.

– Я знаю, – кивнул в ответ варяг.

– Ты и есть тот, кто ведает больше других? – осторожно продолжил путешественник.

– Все зависит от того, что ты хочешь знать, – пожал плечами хозяин. – Скажи лучше для начала, как тебя величать.

– Имя мое Татимир. Я сказитель.

– А меня Василием зовут. Я держатель корчмы. Будем знакомы. – Они пожали друг другу руки.

– Человеку ученому, письму да грамоте обученному, что же может понадобиться от такого простого человека, как я? – усмехнулся в усы хозяин.

– Видишь ли, почтенный, – с нажимом, глядя ему прямо в глаза, продолжил гость. – Жизнь моя последние два года проходит в странствиях по Руси. Я ищу людей, кои в тайны прошлого посвящены да поделиться ими готовы. Ясно, что без ущербу для себя. Тебя же на самом деле зовут Ове.

Владелец корчмы от этих слов чуть не подпрыгнул на лавке.

– Откуда тебе известно мое настоящее имя, леший тебя подери! – зычным голосом пробасил Василий. Глаза его налились кровью, а огромные ладони сжались в кулаки. Надо сказать, что выглядел он, несмотря на свой солидный возраст, очень устрашающе. Росту в нем было почти три аршина, седые, но не поредевшие от времени волосы волнами спадали на широкие плечи, огромные голубые глаза и волевой подбородок выдавали в нем человека стойкого и смелого.

– Не серчай, милостивый, лучше послушай меня, – успокаивающе произнес Татимир. – Работа у меня такая –прошлое увековечивать. А для этого по крохам я из молвы всякой истину выбираю. Шепнули старцы мне по доброте душевной: коль хочу я правду о многом знать, да то, что люду простому неведомо, то надобно мне тебя разыскать. И имя твое истинное назвать.

– На кой ляд мне тебе что-то рассказывать?! – недовольно крякнул варяг.

Ответом на этот вопрос стал звон золотых монет в мешочке, глухо ударившемся о стол.

– Я хорошо плачу, Ове, – сказал он и улыбнулся.

Хозяин прищурился.

– А за какой такой рассказ ты готов столь щедро платить, а?

– За рассказ о твоей жизни, – коротко ответил Татимир.

Василий пошамкал деснами и сгорбился. Вид у него стал немного рассеянный, и от былой грозы не осталось и следа. Немного погодя он ответил:

– Ну слушай, коль так тебе угодно, сказитель.

Но слово дай, что на рассвете ты покинешь эту обитель. – Даю слово, – серьезно ответил гость. И Ове начал свой рассказ. – Рос я в небольшой деревне, изб на двадцать, что находилась севернее от реки Лупеэльвен. Мать сказывала, что уродился я худой, как щепка, и кожица белая, тонкая, как лезвие, аж прозрачная, все вены просвечивались. Потому и дали мне имя Ове – «тонкое лезвие» на нашем наречии. В семье нас было трое: брат старший, я средний да сестренка годами тремя позже меня народилась. Условия жизни было тяжкими. Зимы такие лютые бывали, что мёрли некоторые от холода да кормиться часто нечем было, ибо в такую студеную пору и носу из избы не сунуть, какая там охота. Мы с ранних годков работали все, родителям помогали. Отец у меня был человек суровый, крепкий, ростом еще выше меня нынешнего, на все руки мастер, а мать – женщина тихая, но своенравная. Коли что удумала, то так все извернет, что все равно по ейному будет. Мы с братом по хозяйству в основном занимались: за скотиной ухаживали, за огородом скудным (из-за холодов мало что родило), а сестренка с матушкой по дому стряпали. Как дела свои завершали, то повадились мы втроем к берегу реки гонять. Там сестрица моя пещеру какую-то отыскала, а в ней камешки дивной красоты. И стала она из них ожерелья делать. Ой, Татимир, – отхлебнув из кружки, жмурясь от удовольствия, сказал варяг, – видел бы ты эти украшения! Любо дорого смотреть, красивые – загляденье! Малая дорогу к пещере в секрете держала, чтобы она одна такие бусы делать и могла; весь дом в этих монистах был. Только вот когда шел мне четырнадцатой год от роду, сгинула моя сестренка любимая. Провалилась в сугроб да не выжила. Не мог я на мучения родителей смотреть, на отца смурного да на мать, слезами умывающуюся… сил не было, веришь? А через месяц, когда оттепель наступила, шел через наше селение торговый караван с соседних земель. Держал он путь на Русь. Тогда и принял я решение с ним идти, лучшую долю искать. Сгреб я бусы, все, что в хате были, собрал котомку, снеди немного, да и присоединился к каравану. К лету мы прибыли в Киев. Город меня поразил: большущий, аж дух захватывало! Отродясь я на улицах столько люду разного не видывал! Пошел я перво-наперво на рынок. Ох-х-х, что там творилось! Торговцев – тьма, и все продают что-то, предлагают; вещиц диковинных я уйму повидал: и шелка, и пряности, и оружие интересное, и скотину разную – в общем, на всю жизнь я этот день запомнил. Это ныне для меня обычное дело, а в те молодые годы… Выглядел я тогда, хочу заметить, старше своих лет. В отца сложением пошел, статью, как видишь, – от сказанного хозяин ухмыльнулся, – да хотя, как ты видеть можешь, ты ж отца моего не встречал. И вот решил я себя в деле торговом испытать: встал я, значит, в уголочке да бусы, что сестрица мастерила, из котомки достал. В первые дни ничего не происходило, у меня аж руки опускались, никому бусы мои не нужны были, зато однажды на рынок сам Ярослав, сын Владимира, пожаловал, из Новгорода приехал отца повидать. Вот это событие было, на каждом углу об этом молвили, да не сам по себе он был, а с девой прелестной, лет шестнадцати от роду. Падок был Ярослав на девиц красивых. И вот подошла случайно она ко мне и бусы мои увидала, да как понравились они ей, как ухватилась она и говорит князю: «Купи мне ожерелье сие, ненаглядный мой». Он и купил. Что после этого творилось... Отбоя у меня от покупательниц не было, каждая хотела украшение как у княжеской девицы и для себя прикупить. Одной молодице так хотелось цацки этой, что пожаловала она под покровом ночи в покои мои… так я впервые ласку девичью и познал. – От этих воспоминаний лицо держателя корчмы озарил прилив нежности, оно будто засияло. И сделав еще глоток из кружки, он продолжил: – А дня через три подошел ко мне муж, вида приличного, не из простолюдинов, и говорит, мол, сам Ярослав тебя лицезреть хочет. Перепужался я тогда не на шутку. Думаю, случилось что али ожерелье негодное. Последовал я за ним на негнущихся ногах, трясло меня дико.

Спустя час добрались до владений княжеских, а там встречает меня сын Владимира, да не с суровым лицом иль укоризной какой, а с улыбкой на лице. Я поклон отвесил, он к столу пригласил, а там снеди вкусной стояло, он мне вина налил. Никогда я вина до этого не пробовал, у меня аж живот скрутило, ведь маковой росинки я во рту со вчерашнего вечера не держал. Князь жест приглашающий сделал да насытиться велел. Ох, от души я тогда наелся! – причмокнув, Ове стал поглаживать себя по животу, – ох и наелся! А после трапезы Ярослав говорить изволил. – Как величать тебя, юноша? – Меня зовут Ове – «тонкое лезвие»! – отчеканил я. – Ты, стало быть, варяг? С северных земель к нам прибыл? – Все верно молвите, княже, – склонив голову, ответил я. – Приглянулся ты мне с первой нашей встречи, велел я дружинникам своим за тобой приглядывать. Знаю, что торговля у тебя спорится, – ухмыльнулся он. – Да благодаря вам и спорится, княже! Винен ли я вам что-то теперь за это? Подать какую заплатить должен? – Нет, – махнув рукой, бросил князь, – что ты! Я тебя спросить другое хотел: ты вот что делать будешь, когда товар твой закончится? Я почесал затылок. Молодой был совсем да несмышленый. И плана никакого у меня не было. – Я думал собрать выручку да матушке с отцом отнести, оттуда еще украшений взять да обратно сюда приехать, – на ходу сочинялось. – Понятно, – задумчиво протянул Ярослав. – Но, знаешь, у меня к тебе есть предложение. – Слушаю вас, княже. – Хочу я тебе предложить на службу ко мне пойти. Как ты на это смотришь? Я тогда аж похолодел весь. Думал, возьмут меня в дело воинское, а нельзя мне туда. Есть у меня особенность с детства – навредить я никому не могу, даже животине. Брал меня батя на охоту, так там хоть в упор на животину пойду, а убить не смогу! Или нож выпадет, или стрела в цель не угодит. Отец поначалу серчал, даже поколачивал пару раз, а потом смирился да в огород сослал. Говорил, что дело мое землю пахать. А охотиться со старшим братом продолжал. – Ты меченый, что ли? – забеспокоился Татимир. – Почем мне знать! – выпалил Василий. – Меченый не меченый, а особенность такая есть. Так слушай дальше. Отвечаю я князю: – Это честь для меня, но что делать мне придется? – Я его спросил, а сам сижу и думаю лишь о том, чтобы не в дружину забрал, ведь власть имущему не откажешь. – Ты хорош собой, силен, молод. – продолжал он. – К тому же варяг. Стало быть, тебе со своими легче общий язык найти будет. Да и торговать умеешь. Хочу, чтобы ты помощником моим в делах разных сделался. Торговых и не только. Буду я поручения давать, а ты исполнять их станешь. Будешь хорошо служить – не обижу! Идет? Так и стал я служить у Ярослава и отправился с ним в Новгород. Первый год он испытывал меня больно. И на честность проверял, и на ответственность. Но я умен был и предан ему, и вскоре смог заслужить княжеское доверие. У нас сложились дружеские отношения, и знал он, что я для него что прикажет, то и сделаю. Так, спустя пару лет у Ярослава ухудшились отношения с отцом его, Владимиром. Одного сына тот в тюрьму посадил, Святополка, а Ярославу сказал, что тот ему обязан большую подать с княжества Новгородского теперь платить. Хочу заметить, что Ярослав очень любил власть да деньги и делиться ни тем, ни другим не желал. Нет, в оплате он был не жаден: если пользу кто сослужил, то все по-честному отдаст, но просто так, без причины какой, отцу платить не хотел. Тогда Владимир стал войско собирать, чтобы на Новгород идти. И охватил Ярослава ужас от битвы предстоящей. Однако вскоре у него созрел план. Позвал он как-то после захода солнца меня к себе на разговор тайный. Захожу я в его покои, а там девица на постели сидит. Красивая такая. Я узнал ее, Елена то была, лада его. С ней он больше всего времени проводил и чаще других ложе делил, доверял ей. И вот, опасаясь нападения со стороны отца, решил он умертвить его. Владимир тоже охочий был до красных девиц, и сын об этом знал. Задача моя была Елену в Киев привезти, а когда она вниманием Владимира завладеет да на ложе к нему прыгнет, незаметно яд ей и передать. Действовать надо было быстро.

Я, конечно, согласился. Но тут опять особенность моя злую шутку со мной сыграла. Видимо, я даже косвенно, даже чужими руками никого умертвить не могу. На следующий день после разговора хворь меня одолела, да такой силы, что сам князь за мое здоровье не на шутку перепугался. Всех лекарей созвал, неделю меня выхаживали. Еле выжил я тогда. А Елену другой доверенный повез. Дело она свое выполнила отменно. Уже через две седмицы после ее отправления по Руси весть разнеслась, что Владимир Красное Солнышко умер. А как – неизвестно. Был это 6523 год от сотворения мира. Этот год я хорошо запомнил. После этого интересные времена настали, хочу я тебе сказать. Святополк из темницы вышел, да и стал, как положено, по праву сильного – правителем в Киеве. Власть ему голову вскружила так, что он, выйдя, прикончил братьев своих младших Глеба и Бориса, когда они из мест своих путь в Киев держали по приглашению Святополка. Крещеные были и согласно Писанию Божьему особо не сопротивлялись. Ибо сказано там: «Ударили по правой щеке, подставь и левую». Но по секрету скажу тебе: на самом деле иначе все было. Все разом на Святополка подумали, что он братьев убил, так как он их в Киев созвал. Но, по правде, это Ярослав к ним убийц подослал – благо не меня, я тогда ему рядом нужен был, – больно охочий он до власти. До Мстислава, князя Тмутараканского, ему так просто было не дотянуться. Кстати, ты же оттуда прибыл? – Ове исподлобья вперился взглядом в Татимира. – Да-а, оттуда, – нехотя протянул гость. Было видно, что ему неприятно говорить о себе. – Скрытный ты, – покачав головой, отметил хозяин корчмы, – не люблю я таких. Хочешь еще меду? Вкусный он у моей Маришки получается. – Вкусный, – с полуулыбкой на лице кивнул сказитель. – Я не откажусь, наливай! Василий встал с лавки и пошел в сени. Оттуда он принес еще бутылку медовухи и, откупорив, разлил выпивку по кружкам. – Так вот, Ярослав понял, что война неизбежна, только теперь не с отцом, а с братом. Ну и начали мы готовиться. Мне было поручено на службу варягов нанимать. С этим я справлялся отменно, ладно получалось. Сообща с дружинниками, а их аж до тысячи набралось, да нанятыми варягами, собратьями моими, мы хорошее войско сколотили. Но, к сожалению, долго противостояние длилось, сложные времена были, в итоге, на счастье мое, Ярослав одолел Святополка спустя четыре года. У того тоже неплохое войско обнаружилось, хочу я тебе сказать, его печенеги поддерживали. Кто знает, как бы все обернулось, если бы новгородцы не рискнули по осени реку перейти и отрезать войска Святополка, чтобы те на помощь ему прийти не смогли, кто знает... Пока эти двое сражались друг против друга под Любечем, в году не помню каком, Мстислав боролся против хазар на стороне греков и оказал им помощь посильную в овладении Тавридой. Потом еще много сражений было и на Буге, и под Киевом. Ярослав чуть не проиграл, но новгородцы опять его поддержали, сбор средств организовали, помню, с бояр аж по 18 гривен брали, покуда на реке Альте не состоялось решающее сражение, к слову, на том месте, где Бориса убили. Святополк проиграл и дал дёру через Польшу в Чехию, но по дороге испустил дух. Поделом кровопийце! – Ове от переполнявших его эмоций с такой силой ударил по столу, что у гостя зазвенело в ушах, а кружки с медом чуть не перевернулись. После того, как Ярослав занял Киев, получил он прозвище Мудрый. Много он для Руси делал, храм Глебу и Борису воздвиг, думаю, чтобы душу облегчить; тело брата нашел да погребение по-людски, как подобает, совершил. Однако позже действовать стал Мстислав, ты об этом знавать-то должен, коль ты из тех мест, – в голосе Ове прозвучали нотки пренебрежения. – Не сиделось ему спокойно в Тмутаракани, и, после того как Ярослав мятеж в Суздале усмирил, Мстислав к Киеву подошел. Нет, ну вот скажи мне! Это нормально, чтобы столько братьев такие друг к другу враждебные уродились? Подлость эта возмутила Ярослава. Не понравилось ему, что теперь Мстислав войну затеял, но деваться было некуда. Потом близ Чернигова под Лиственомбитва разразилась.

Я в то время работал не покладая рук, варягов нанимал, опять войско помогал собирать. Мы изрядно усилий приложили, только битву вот проиграли. И отправились в Новгород новое войско собирать, пока помощники в Киеве волю князя исполняли. Новгород, хочу тебе сказать, для Мудрого святым местом был, силу ему давал. Все его победы свершались именно при поддержке жителей тех мест. Худо-бедно мы новое войско набрали и пошли опять на Киев, и тогда уже в Городце с неугомонным Мстиславом был заключен мир. И впервые Русь по Днепру поделилась. Потом много еще событий было и битв разных, но в них в основном Мстислав участвовал (его Храбрым величать стали), ну если не считать той, где Ярослав покорил племена ливов и чуди и после город Юрьев основал. – А что же было дальше? – уже охмелевшим голосом спросил Татимир. – А дальше стареть я начал, тяжело службу при князе нести стало, нелегкое это дело. И просил я Ярослава о даровании мне жизни спокойной. Чтобы мог я семью да детишек завести. Сжалился Ярослав, дал добро, но одно условие поставил. Все эти годы у него вражда к Мстиславу зрела за подлость его, не хотел он с ним Русь делить, желал он ею единолично править. И сказал он мне, коль смогу я к Мстиславу подобраться да убить строптивого, то вознаградит он меня с лихвой и от службы избавит, а коли нет, то, мол, пеняй на себя. Ой, худо мне было тогда, так худо! Не знал ведь князь мой Мудрый, что я убить не могу никого, не знал он того. Долго я муку нестерпимую испытывал, но решил, что уж лучше от руки врага, чем от руки друга пасть, и поехал я на земли Мстиславовы. Всеми правдами и неправдами удалось мне охрану его подкупить, и вот представь: в ночь роковую иду я в покои его, а он… мертвый лежит. Как пить дать, мертвый! Я так и остолбенел! – Уже мертвый был? – сразу протрезвев, переспросил сказитель. – Да! Вот тебе крест! – С этими словами из-под рубахи Василий достал крестик и осенил себя крестным знамением. – Говорю, как есть. Ну я подозвал дружинника, что меня впустил, да и выложил все как на духу. Тот озадачился. Ибо как же так, чтобы князь просто взял да и умер. Покумекали мы и решили: чтобы честь княжескую не уронить, скажем, что он на охоте сгинул. Завезли мы его в лес, там и оставили. По прибытии в Киев меня уже встречал Ярослав. Был он крайне доволен, что я справился с поручением его. Потчевал меня знатно, вином поил, лучших дев пригласил. Да вот токмо не знал он, что Мстислав не от моей руки помер. И кто его знает, по какой такой причине это случилось. После гуляний да празднований в честь того, что Ярослав Мудрый теперь единолично Русью правит, князь даровал мне эту корчму, где мы сейчас с тобой мед пьем, в месте, как видишь, прибыльном, на оживленном большаке, да и до Киева рукой подать. Денег дал и избу хорошую со скотиной в придачу. Тут я новую жизнь начал, крещение принял, имя себе другое взял, меня Василием теперь величают, Маришку свою повстречал. Живу спокойной жизнью и детишек ращу. Хоть и за сорок мне и, согласно возрасту, внуков нянчить должен, но я Господу нашему Богу благодарен, что хоть на закате лет могу почувствовать себя по-настоящему счастливым. По мере окончания рассказа лицо Татимира стало искажаться гримасой ненависти и гнева. Был он щуплый, невысокого росту, с облысевшей макушкой. И Ове не видел в нем угрозы, ведь от одной пощечины варяга сказитель потерял бы сознание. Но все же, видя перемены в госте, хозяин насторожился. – Ты али меду перебрал? – поинтересовался Василий, гадая, отчего пришлого так покорёжило. – Меду! – внезапно вспыхнул Татимир, – я тебе сейчас покажу мед! С этими словами он вскочил с лавки и бросился на Ове. – Ах, ты, гниль! – орал он, – безбожник, тать! Травишь меня байками про свои какие-то особенности, а на самом деле ты сам и убил Мстислава! А он был мне как брат, верой и правдой я служил ему, а ты отнял его жизнь! Получай! – Татимир попытался злобно и сильно ударить хозяина корчмы. – Али бес тебя попутал, окаянный! – взревел варяг.

И, встав с лавки, он взял ее, чтобы угомонить ненормального, но в ту же самую секунду, словно по велению неведомой силы, лавку выбило из рук Ове. Угоди она в цель, а она непременно угодила бы, то Татимир пал бы замертво. Но этого не произошло. И так картинно это было, так наглядно. На мгновение оба замерли. Через некоторое время гость обрел дар речи. – Ты, ты и правда меченый! – вымолвил он, тяжело дыша. Следует сказать, что мать Татимира очень суеверной была и всё учила сына: вот коль увидишь меченого, обойди его стороной, дел с ним не имей да не обижай, а как задумаешь убить меченого, то знай, что тень его проклятия падет и на тебя. Любил свою матушку Татимир, послушен ей был. Потому, склонив голову, порылся в карманах, достал оттуда второй мешочек с монетами, положил его на стол и сквозь зубы процедил: – Не держи зла на меня, Василий, не держи! Верю я, не убивал ты Мстислава. Живи с миром. Бог с тобой! За окном светало. Сказитель, как и обещал, оседлал лошадь и умчался прочь. А Ове, «тонкое лезвие», довольный, посмотрел на два увесистых мешочка с деньгами, подхватил их своими огромными ладонями и пошел в опочивальню, все размышляя: его особенность - это проклятие или Дар.

Исповедь третья. Вюрцбург, Германия. 1629 год.

Давно не было ведьм. Великая ведьмская истерия, начавшаяся в 1626 году, уже подходила к концу и почти треть города была казнена. Множество людей из разных сословий были подвергнуты пыткам и, в последствии, сожжены на благословенных кострах из-за того, что их уличили в колдовстве или связи с нечистым. И вот уже целую неделю затишье и это давно, ох как давно.

С этими мыслями сидел в своей комнате пастор собора святого Килиана, один из молодых учеников епископа, Рудольф. С самого детства он мечтал о служении католической церкви до того сильно, что просто не представлял себя кем-то другим. С малых лет настойчивый мальчик зубрил днями и ночами псалмы, церковные постулаты, изучал все возможные обряды и вот теперь, уже в восемнадцать с небольшим, он являлся учеником самого епископа Вюцбургского, Филиппа Адольфа фон Эренберга. Как и его дядя Юлиус, Адольф с необузданной яростью боролся с ведьмовством, и вскоре жертвами судебных процессов стали не только обычные горожане, но и знатные вельможи, члены советов, мэрии. Он был жестоким и непредсказуем в своих действиях, он упивался муками и страданиями других людей, наслаждаясь имеющейся в его руках властью и неприкосновенностью, прикрывая страшное зло, насилие и клевету церковной сутаной.

Истерия длилась уже несколько лет и, казалось, начала сходить на убыль, как в марте был издан реституционный эдикт. В итоге пламя людской ненависти к несуществующему врагу вспыхнуло вновь.

Рудольф лишь слегка приоткрыл крохотное окошко своей комнаты, как холодный октябрьский ветер тут же улучил момент дать ему пощечину. Ученик дернулся, и недовольно поморщившись, решил окно закрыть и вскоре вновь погрузился в раздумья. В памяти всплыло случайным образом попавшееся на глаза письмо их канцлера, адресованное, вероятно, кому-то из вышестоящих лиц. Он прочитал лишь отрывок, где подробно рассказывается о проделанной работе. От фразы, в которой говорится, что должно быть казнено еще множество людей, независимо от возраста и пола из всех должностей и факультетов, даже из священнослужителей, врачей, городских властей, судебных заседателей, а также что из более чем сорока студентов принца - епископа, которые вскоре станут пасторами, есть минимум тринадцать или четырнадцать ведьм, Рудольфа бросало в дрожь, а на лбу выступала холодная испарина.

Рудольф слыл подхалимом и пытался всячески угодить своему наставнику, выслужиться перед ним, а еще, больше всего на свете, о чем он мечтал, так это собственноручно выявить и казнить ведьму. Но как-то не выходило у него, не получалось. Не знал он, как колдовскую падь изобличить, потому пойдя по самому простому пути, он стал наблюдать за другими учениками. Как днем, так и в вечернее время. Комната его была угловой и из нее удачно открывался вид на тропу, ведущую прямиком в город.

И хоть этаж был невысокий, обзор был просто отличный. Устроить слежку Рудольф решил еще по одной причине. Ему не давал покоя любимец епископа Феликс. Милый, светлый парень из простой семьи, каким-то образом умудрился обойти его, Рудольфа фон Клауса, образованного, грамотного, имеющего дворянские корни, такого послушного и преданного церкви, и стать ближе к епископу, чем кто-либо другой из будущих пасторов. Он давно раздражал Руда, сидел костью у него в горле. Он испытывал откровенную неприязнь и зависть, скрывать с годами которую становилось все тяжелее. Потому тот и стал главной мишенью наблюдения фон Клауса. Он надеялся, что ненавистный пастор поскорее где-то проколется. Феликс в последнее время, шел в город, неся Слово Божье с такой легкостью и теплотой, с какой на руках нес бы суженый свою невесту под венец, с заботой, с которой несла бы мать своего новорожденного малыша, с таким трепетом, которым может быть наделено лишь искреннее и любящее сердце. Любящее… точно! Он был не просто лучезарным, в этом году он начал прямо сиять, от него стало исходить что-то новое, неведомое Рудольфу, он источал такой внутренний свет, такое вдохновение, какое под силу разбудить лишь самому сильному чувству на этой планете. Определенно…Феликс был влюблен. Точнее, околдован. Какая-то дрянная ведьма вскружила ему голову и если он, отважный и праведный Руд вычислит ее, то непременно доложит епископу, а тот однозначно знает, что делать с теми, кто имеет сношение с Дьяволом. В памяти всплыло недавнее воспоминание о казни двенадцатилетней девочки, ее считали самой красивой в городе. Все жители утверждали, что она невинна, чиста и крайне скромна. Вскоре за ней последовало еще семь самых лучших и привлекательных людей, всех их предали смерти за отречение от Бога и участие в танцах ведьм. Когда Руд наблюдал, как девушки рыдали и корчились в муках, как языки пламени жадно облизывали их юные тела, то испытал неистовое возбуждение. Вспомнил и то, как на следующий день проснувшись, он обнаружил свою постель мокрой, из-за чего тут же принялся усердно молиться, отчаянно прося Бога, чтобы колдовские чары этих нечестивых девиц не обуяли и его. Вечерело. Солнце на сегодня завершило свою работу в этой части планеты и медленно скатывалось за горизонт, провожая взглядом восходящую луну. Она томно смотрела ему в след, с каждой минутой вступая в свои законные права, набирая силу и яркость, и вскоре завладела всем небом, озарив замок мягким желтоватым сиянием. Полнолуние. Фон Клаус уставился Луне, единственной девушке на всем белом свете, отвечавшей ему взаимностью, прямо в глаза, поражаясь ее красоте и величию, однако долго наслаждаться этим зрелищем ему не довелось. Боковым зрением он заметил фигуру, крадущуюся вдоль забора. При ярком свете луны он отчетливо разобрал красивое телосложение, ровный шаг и грацию, грацию с которой мог двигаться только беспечный Феликс. Даже в облачении послушника ему удавалось перемещаться так изящно и горделиво, что все невольно восхищались таким его умением. Рудольфа затрясло. Он быстро накинул балахон на плечи и пройдя на цыпочках мимо спящего охранника, незаметно выскользнул из пастората. Холод быстро заключил фон Клауса в свои неуютные объятия, и он задрожал. Но прибавив шагу, через какое-то время немного привык. Через четверть часа ему удалось нагнать Феликса, при этом оставаясь на достаточном расстоянии, чтобы продолжать слежку, не выдавая своего присутствия. Тропа, по которой шел любимец епископа, сильно петляла, Руд тяжело дышал и то и дело спотыкался о корни деревьев и вросшие в землю валуны. Где-то через час он обнаружил большую поляну, венчавшую вершину холма. При лунном свете поляна выглядела просто чарующе. Одинокое дерево, оберегающее ее окраину, придавало этому месту определений шарм. Делало его каким-то загадочным и таинственным. Под деревом у костра сидели двое. Рудольф подкрался так близко, как только мог, чтобы разглядеть этих людей. Это конечно был Феликс, а с ним, заключенная в объятия, сидела миловидная девушка лет шестнадцати.

Они сначала безмятежно о чем-то болтали, потом нанизали на прутья хлеб и стали его поджаривать, по поляне раздался приятный запах, от которого у фонКлауса заурчало в животе, а после незатейливой трапезы, они легли на траву и начали целоваться. Рудольф побледнел. Вот на его глазах, в полнолуние, в ведьмин час, эти двое разожгли костер и чего хуже, отдались плотским утехам. Подумать только, это же немыслимо. Прав был канцлер, даже среди учеников дражайшего принц-епископа завелись слуги дьявола! Вернувшись в свою комнату, Руд дал волю чувствам, он ликовал. Наконец-то! Вот он его звездный час, его минута славы! Теперь этот нерадивый Феликс отправится на костер вместе со своей ведьмой, а он, прилежный и благочестивый ученик, наконец покажет себя с самой лучшей стороны, заслужив безоговорочное уважение со стороны Филиппа Адольфа. Никогда Рудольф фон Клаус не чувствовал себя столь счастливым. Никогда ему еще не было так сладко на душе. Утро было бурным. Рудольфу каким-то чудом после утренней молитвы и трапезы удалось добиться личной аудиенции с самим фон Эренбергом, и внимательно выслушав своего студента, вместе с канцлером и другими подданными, находившимся в то время в здании университета, они отправились к Феликсу, который в это время находился неподалеку, на территории собора святого Килиана. Нотариуса церковной консистории, человека, стоит заметить, очень образованного, недавно подвергли пыткам и казнили, вместо него для освидетельствования рядом с епископом шествовал Жан-Филипп де Шенборн. Лет восемь назад он стал клириком и получил орден священства в Вюрцбургском соборе, а совсем недавно стал каноником. Завидев такую коллегию, во главе с епископом и агонизирующим Рудольфом, целенаправленно двигающуюся к нему, Феликс не испугался и не бросился наутек, таким образом, не оправдав ожиданий фон Клауса, что слегка остудило его пыл. Присутствующие окружили Феликса. - Приветствую вас, ваше Преосвященство, - с поклоном, крайне учтиво начал юноша. Адольф же церемониться не стал и сразу перешел к делу. - Это правда то, о чем говорит Рудольф, это правда, что ты мало того, что ходишь на колдовскую поляну в полнолуние, жжешь там костер, так еще и, Прости Господи, - с этими словами он перекрестился и поцеловал распятие, - так ты еще и предавался любви с ведьмой ?! Говори, иначе я сей час же прикажу тебя пытать! Имей ввиду, Фон Клаус утверждает, что он может показать нам эту поляну, провести нас туда. Феликс выдохнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул, голос его оставался ровным и спокойным. - Ваше Преосвященство, - продолжил он, - вы всегда были мудры и рассудительны. Вы всегда стремились искоренить зло, а не потакать ему. Докопаться до истины, а не идти на поводу у сил зла, давая ему возможность завладеть вашим разумом. - Что ты имеешь ввиду? - голос Адольфа уже не был столь агрессивным. Ему всегда очень импонировал Феликс и меньше всего он желал бы отправить его на костер. Однако доводы Рудольфа были очень весомыми. Потому нельзя было просто закрыть на это глаза. К тому же, давно не было ведьм. Очень давно. - Я лишь хочу сказать о том, что если Рудольф фон Клаус утверждает, что он может провести вас на колдовскую поляну, то скорее к ворожбе причастен он, а не я, который даже не ведает о подобных местах! Руд побагровел. Ему стало невыносимо душно, несмотря на прохладную погоду, лицо запылало, а в глазах потемнело. Он никак не ожидал такого поворота событий. Принц-епископ обернулся к дрожащему фон Клаусу, но в этот момент вмешался клирик. - Позвольте мне сказать, ваше Преподобие, - мягко вымолвил Жан. - Говорите, - бросил Адольф. - Я думаю, чтобы прояснить ситуацию и не позволить злу окончательно захватить наши священные ряды, нам, вероятно, стоит поискать доказательства причастности кого-то из этих юношей к содеянному? - И что вы предлагаете делать? - поинтересовался фон Эренберг. - Я предлагаю обыскать их комнаты и допросить охранника. Если мы не найдем то, что ищем, тогда предадим судебному процессу обоих. Рудольф еле удержался на ногах, чтобы не упасть прямо на каноника.

Он не соображал, как так все обернулось против него и стократно пожалел о содеянном. Он не верил своим ушам. Как так, его, с самого детства преданного церкви каждой клеточкой своего тела, обвиняют в богохульных делах. Слезы невольно потекли по его щекам, это крайне насторожило присутствующих. В полном молчании они двинулись в пасторат. Проходя мимо охранника, сперва решили поговорить с ним. - Здравствуйте, милейший, - сказал каноник, глядя на обескураженного мужчину средних лет, - скажите пожалуйста, вы ли вчера несли ночную вахту? - Нет, ваше сиятельство, - дрожащим голосом выпалил он, - никак нет, службу нес Карл. - А где Карл? - с нажимом проложил де Шенборн. - Он с -спит! В подсобном помещении. - Так разбудите его! Немедленно !!! - не выдержав завопил принц-епископ. - И позовите сюда. Сейчас же. Толстячок с непредсказуемым проворством опрометью помчался будить Карла. Через пять минут, перепуганный и сонный, тот стоял перед собравшимися. - Чем могу служить, ваше Преосвященство? - затараторил он. - Так, Рудольф, поди сюда, - приказал фон Эренберг. На непослушных ногах ученик сделал несколько шагов вперед. - Отвечай, - вновь обратился Филипп к охраннику, - ты видел, как этот юноша вчера выходил из пастората? - Дааа, - учуяв неладное, решил соврать охранник. - Он думал, что я сплю, а я не сплю, ваше Преосвященство! Я исправно несу свою службу! Исправно! - Конечно, он мог меня видеть! - не сдержался Руд. - Я же говорил вам, что следил за Феликсом! - Допустим, Рудольф, держите себя в руках, что вы себе позволяете! - продолжил Филипп. - Если вы исправно несете службу, - обратился он к Карлу, - то почему даже не справились о том, куда он идет в столь поздний час? - крикнул епископ. - Ладно, а этого юношу вы видели в ночное время? - указав на невозмутимого Феликса, более спокойным голосом произнёс он. Охранник разволновался, а вдруг это подвох. Если он скажет, что видел и этого, то на него разгневаются еще сильнее за то, что он даже не остановил и второго студента, или вдруг внезапно найдутся свидетели, которые опровергнут его ложь, что тогда? Если за одного пройдоху еще как-то можно оправдаться, то за двойную ложь его точно лишат работы или еще того хуже, отправят на костер. - Этого нет, не видел, - покачал головой Карл, стараясь напустить больше уверенности, - а этого - махнув рукой на белого как лунь Руда, - я не остановил, потому что не успел, так быстро он выбегал. - Ага. - задумчиво произнёс епископ, - благодарю вас. При этом он искоса посмотрел на остолбеневшего фон Клауса. - Что ж, идем дальше. Поднявшись в комнаты, они сначала тщательно обыскали обитель Феликса, но ничего там не найдя, пошли к Рудольфу. Поначалу тоже все шло гладко до тех пор, пока одному из помощников не взбрело в голову сдернуть с постели простынь. А там, святые угодники, там прямо на матраце, углем была выведена пентаграмма! Все присутствующие разом вскрикнули, кто-то начал креститься, кто-то молиться, только Рудольф, не в состоянии больше выносить такой позор, рухнул без чувств на пол. Пару дней спустя, обезглавленный Рудольф фон Клаус горел на костре, а Феликс сидел в своей комнате и безмятежно смотрел в окно, откуда был виден дым этого самого костра и жевал кусок сыра. Бедолага Руд, недалекий студент, одержимый желанием превосходства, не осознавал, что Феликс давно заподозрил неладное, но держа ухо востро, ничего не предпринимал. Не предпринимал ровно до тех пор, пока его возлюбленная, его ангел, его кроткая и обожаемая Кэтрин, не сообщила ему самую приятную новость в его жизни. Она сказала, что беременна. Несмотря на то, что Феликсу едва исполнилось двадцать, личностью он уже был зрелой и ответственной, и конечно, как настоящий мужчина никак не мог подвернуть риску единственного близкого человека и тем более их будущего ребенка. Тогда-то он и решил спровоцировать Рудольфа. Прекрасно зная расположение его комнаты, а также ранее учуяв пагубные намерения фон Клауса, он специально именно ночью выбирался таким путем, чтобы этот нерадивый заприметил беглеца и, не удержавшись, припустил за ним.

В ту роковую ночь, убедившись, что Руд следует по его пятам, он привел финальный аккорд провокационного плана в действие. Днем ранее, во время мессы, Феликс тайком проник в комнату Рудольфа и нацарапал углем на матраце пентаграмму. Дааа, глупыш Руд никак не мог этого предвидеть, как не мог предвидеть и того, что Феликс является фаворитом не только Адольфа, но и доброго каноника Жана, который будет искать любой способ, чтобы попытаться спасти приятеля от гибели. Который впоследствии станет новым принц-епископом Вюцбурга, которого потом нарекут «немецким Соломоном», который затем сделает все, чтобы прекратить это бессмысленное кровопролитие, заключив Вестфальский мир. А после окончания тридцатилетней войны, приступит к реформированию своего региона, запретит охоту на ведьм, откроет новые семинарии, построит детские дома, заселит земли, опустошенные войной и чумой, но этого не знал в то время и Феликс. Он думал лишь об одном, что смог защитить самое дорогое, самое важное и ценное, что у него было, свою Любовь.

Исповедь троих. Причастие. Нью -Йорк, США. Наши дни.

Он зажмурился от удовольствия, откинувшись на спинку своего роскошного кожаного кресла. В шикарном кабинете, который находился на последнем этаже нового небоскреба на Манхеттене, он блаженно выдохнул и потянулся к бокалу с коллекционным виски.

Из окна открывался просто потрясающий вид, который не мог никого оставить равнодушным. От него захватывало дух. Особенно сейчас, на закате, когда последние лучи заходящего солнца, облизывали горизонт, не желая покидать так полюбившееся им небо. Там, внизу, город уже окутала тьма, но тут, на самом верху, еще можно было застать последние в этот день улыбки озорного апрельского светила.

Мэри вытерла рот салфеткой и встала с колен, застенчиво поправляя юбку. Уже несколько лет работая на Саймона, она всегда знала, когда и что он хочет и умела ему это дать. Будучи его секретарем, она взваливала на свои хрупкие плечи множество других обязанностей, всячески желая помочь ему. Но отнюдь не потому, что тот являлся ее начальником, а потому, что она была в него влюблена. Неистово, безответно, всей душой, влюблена так сильно, как только на это было способно ее доброе и чуткое естество. А Саймон, казалось, этого не замечал. Купаясь в женском внимании, он столько раз ранил нежное сердце Мэри, доставляя ей невыносимую боль, что она сама не понимала, как может это выносить. Ведь он порой даже не представлял, скольких усилий ей стоило угодить ему, воспринимая все как должное и не придавал значения силе ее чувств. Самоотверженно и стойко она сносила его многочисленные похождения, резкость в общении, подколки, упреки и просто невыносимый характер, забывая о гордости и чувстве собственного достоинства. Обладая неконфликтным характером, девушка молча глотала обиды, не желая сеять распри. Часто, возвращаясь в свою скромную квартиру на окраине Бруклина, доставшуюся ей от бабушки, она зарывалась с головой под одеяло и плакала часами напролет.

Но Саймон не переживал, он знал, что его малышка Мэри, его верная собачонка, готовая расшибиться в лепешку ради своего хозяина, никуда не денется, что бы он не вытворял.

Его блаженство прервал телефонный звонок. Звонили на личный, засекреченный канал. Подав жест рукой Мэри, чтобы та вышла, он поднял трубку.

- Слушаю, - сухо произнёс Саймон. Хорошее настроение как рукой сняло, и его лицо в миг сделалось сосредоточенным и напряженным.

- Господин Харпер, это Мэттью.

- Да, говори, я прекрасно знаю, что это ты. Не тяни, - огрызнулся бизнесмен.

В трубке послышался вздох сожаления.

- Румгольд отказывается от предложенных вами условий и не собирается идти ни на какие уступки. Он полагает, что утопит вашу фирму и более того, с помощью имеющихся у него сведений, сможет навредить и вам лично, изобличив ваши финансовые схемы и проделанные махинации.

- Да что этот червяк себе позволяет! - заорал не своим голосом Саймон. - Немецкий увалень, да как он смеет, он вообще понимает, кто я?!

- Мне очень жаль, сэр, - продолжил Мэт, - но боюсь, его угрозы не пусты. Как ваш адвокат, я беру на себя смелость дать вам совет все же лично с ним переговорить. А также подумать о способах устранения данной проблемы скорейшим образом. Румгольд ваш прямой конкурент, и если перед предстоящем сделкой выплывет что-то, мягко говоря, нехорошее, то это поставит вас и вашу репутацию под огромный удар. Риски слишком велики. Саймон бросил трубку. Его колотило. Дрожащей рукой вцепившись в стакан с виски, он поднял и залпом осушил его содержимое, тут же долив из бутылки еще, повторил процесс. Захотелось кокаина, но он тут же отмел эту идею. Голова его разрывалась от хаотично мечущихся в ней мыслей. Да…. Устранить проблему … любым способом. Ну конечно, этот поганый огрызок просто не оставил ему выбора! Надо было давить его еще десять лет назад, когда эта немецкая гадина только появилась на рынке. Тогда не приходилось бы сейчас терпеть убытки, опасаться за риски и идти на крайние меры. Ладно, любой имеет право на ошибку, главное суметь вовремя ее увидеть и ликвидировать. Он встал и подошел к эбеновому шкафу. В нужном месте коснувшись корпуса, тот, как по велению волшебной палочки сразу открылся, обнажая массивную дверцу сейфа. Саймон довольно ухмыльнулся. Введя нужную комбинацию цифр, он открыл сейф и достал оттуда записную книгу. Потом нашел нужную страницу, на которой красовалась лишь одна строка: « Бадди» и номер телефона. Он слегка замялся. За свои тридцать восемь лет он никогда еще не прибегал к «крайней мере», но теперь ситуация требовала отчаянных решений. Он запомнил номер и, усевшись за стол, записал его на маленьком отрывном листике, после чего позвал Мэри. Она сию же секунду ужом скользнула в кабинет. - Оо, - завидев ее он потеплел, - хорошо, что ты еще не ушла. - Чем я могу быть полезна? - ласково спросила она. - Вот, - он протянул ей листок, - состыкуй меня с ним. Скажи, что есть дело. Завидев наспех записанное имя и номер телефона, она побледнела. - И без лишних вопросов! - предупредил он ее возражения. - Поняла, - опустив голову сказала девушка. - Что-нибудь еще? - Нет, можешь идти, - отмахнулся он, - и да, спасибо за приятный вечер! Она натянуто улыбнулась и поспешила удалиться из кабинета. В дверях она столкнулась с мистером Бёрчрем. Удивленная его появлением с столь поздний час, она тут же выпрямилась, стараясь выглядеть максимально учтивой и приветливо поздоровалась. Мужчина мельком окинул ее взглядом, и видя, что девушка с трудом сдерживает слезы, после посмотрел на листок. Не подав виду о том, что он понял в чем дело, Алан поздоровался в ответ и последовал в кабинет Саймона. Войдя, он нашел Харпера сидящим за столом в компании бокала виски. - Здравствуй, Сай, - дружелюбно сказал Алан, - как твои дела? Харпер вздрогнул от неожиданности. Но увидев, кто пожаловал, тут же успокоился. Это был чуть ли не единственный человек на всей планете, который мог нарушить его покой, когда тому вздумается. И которому он всегда был искренне рад. - О, мистер Бёрч! Это был незаурядный, умнейший, грамотный, скрупулезный, проницательный человек, тесными отношениями с которым более всего гордился Саймон, и именно из-за дружбы, с которым ему удалось удержать и преумножить свое состояние. А сколько ему всего сходило с рук из-за этой самой дружбы, сложно было даже сказать. Алан Бёрч был психиатром, доктором наук, профессором, а также владельцем сети клиник, равных которым не было во всем мире. В его дворцах-больницах творили чудеса исцеления. Очередь была расписана на годы вперед. Все самые крупные политические фигуры и их семьи, включая самого президента США, были его пациентами. Авторитет и влияние этого врача были столь высоки, что ему мог позавидовать весь парламент вместе взятый. При этом сам Бёрч был человеком строго аполитичным и чрезвычайно добрым. Он всего себя посвятил медицине, сколотив на этом баснословный капитал, и никогда ни разу не запятнал свою репутацию. Родители Саймона были очень дружны с Аланом еще с детства, а сам Сай дружил с сыном мистера Бёрча, Мартином.

Когда Саймону стукнуло двадцать, случилось непредвиденное: его родители трагически погибли в автокатастрофе. Парень унаследовал их солидное состояние, однако оставшись совершенно одиноким и будучи абсолютно неопытным в управлении финансами, он являлся легкой мишенью для акул бизнеса. Его бы точно пустили по миру, лишив всего, если бы не покровительство мистера Бёрча и не поддержка Мартина. Несмотря на то, что тот с юных лет находился в постоянных разъездах, он все равно находил время для своего приятеля, и Харперчрезвычайно ценил это. - Здравствуй, дядя! - после того как Бёрч взял над ним негласную опеку, Саймон называл его именно так. - Я невероятно рад видеть тебя! Он вскочил со стула и понесся к другу, сильно ударившись при этом об угол стола. В глазах потемнело. - Черт, больно! - завопил Харпер. Берч усмехнулся и достал из кармана небольшой тюбик. - Вот, возьми, - с этими словами он протянул ему мазь. - Если намажешь прямо сейчас, боль уйдет и даже синяка не останется. Саймон тут же бесцеремонно приспустил брюки и выполнил назначение врача. Место удара уже начало краснеть. Однако после использования препарата, боль и красноту как рукой сняло, а во всем теле появилась легкость. - Алан, ты волшебник, - с благодарностью вымолвил Харпер. - Недаром тебе платят столько денег. Бёрч дернул уголком губ. - Я слышал, у тебя проблемы с Румгольдом? - перешел сразу к делу Лекарь. Харпер скрипнул зубами. Ему было крайне стыдно и неловко это признавать. Меньше всего ему хотелось выглядеть в глазах данного человека неудачником. - Да, - врать было бесполезно, - но я уже нашел выход. - Ну что ж, - задумчиво ответил Алан, - молодец. Надеюсь, ты просчитал последствия, рассмотрел альтернативные варианты. Саймон всегда поражался чувству такта собеседника. Алан никогда не расспрашивал, не навязывал свое мнение, не критиковал. Зачастую он лишь мягко направлял его мысли в нужное русло, создавая иллюзию выбора. Вот и сейчас он проявлял уважение к воле Харпера, оставляя за ним решение о том, стоит вдаваться в подробности или нет. Саймон, конечно, смолчал. У него никогда бы не хватило духу сознаться в своих намерениях. Он был как натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть от напряжения. - Ну да ладно, - видя мучения Харпера, сказал Алан, - я вообще не за этим пришел. Мне хорошо известна твоя любовь к разного рода приключениям. Так вот, не хотел ли бы ты съездить на пару дней в увлекательное путешествие? Вопрос был скорее риторическим. Саймон даже в самом страшном сне не мог себе и представить ситуацию, в которой он ослушается или не примет предложение Бёрча. Если бы тот сказал ему жениться на девяностолетней вдове с пятью внуками, где каждый из внуков старше его самого, он, вероятно, и такое бы сделал ради Алана. На его счастье, Лекарь всегда действовал благодушно и исключительно в интересах молодого мужчины, не злоупотреблял своим влиянием. И сейчас Харпер понимал, что если дядя делает ему такое предложение, то оно прежде всего важно для него самого. Проницательностью Лекарь обладал феноменальной. - Ты знаешь, отличная идея! - воскликнул Сай. - Как раз перед важной сделкой мне не помещает обдумать и проанализировать свои дальнейшие планы. А куда мне предстоит отправиться и почему именно сейчас? Я так понял, что это скорая дорога. - Да, все верно, - кивнул психиатр, - выезд завтра. Тебе предстоит отправиться в индейскую резервацию для прохождения обряда самопознания. Это было давно запланированное мероприятие для моего пациента, однако, к его прискорбию, он не смог осуществить задуманное. Саймон хмыкнул. В его голове не укладывалось, по какой такой причине пациент мог бы отказаться от намеченного дела с Аланом. Разве что бедолага умер или в реанимации. Других причин он не находил. - Я понимаю, - протянул Сай. - Но поскольку уже все подготовлено, мне бы не хотелось подводить людей. А в твоей ситуации, я думаю, это уникальная возможность навести порядок в голове. К тому же, ритуал будет сопровождаться употреблением настойки пейотля. А мне хорошо известна твоя слабость к различного рода наркотикам. Харпер похолодел.

Он чувствовал себя мальчишкой, которого ругают родители за мелкое хулиганство. Он так тщательно старался от всех скрывать свое пагубное пристрастие, молясь, чтобы Алан не узнал, но от этого рентгена - Бёрча что-то утаить видимо было выше сил Саймона. Он потупил взгляд и молча уставился в одну точку. Он был готов зарыться под плинтус. Вот бы Румгольд сейчас катался по полу со смеху, как немецкая сосиска, наблюдая как столь видный и статусный бизнесмен Саймон Харпер, трясется, будто нашкодивший котенок, стесняясь даже посмотреть в глаза своему близкому человеку. - Посему,- заключил Лекарь, - я думаю, тебе это будет интересно. Что скажешь, сынок? - положа руку на плечо Саймона, спросил Алан. - Д-да, - невнятно промямлил Харпер. - Вот и отлично, - довольно ответил мистер Бёрч. - Завтра утром мой помощник заберет тебя и будет сопровождать до самой резервации. Я еще некоторые время побуду в Нью- Йорке, так что если захочешь, встретимся после твоей поездки, и ты мне расскажешь о своих впечатлениях. - Хороший план,- оживился Саймон. Он любил беседовать с дядей. Это единственный человек, с которым он мог быть самим собой и с которым он мог позволить себе откровенность. - Тогда спокойной ночи! И, пожав друг другу руки, они разошлись. Путь до резервации был неблизкий. До юга США они добрались к вечеру, сначала самолетом, а потом на машине и прибыли к месту назначения. У Саймона была лишь пара часов, чтобы принять душ и немного отдохнуть с дороги. Употреблять пищу ему запретили еще днем. Место, где он очутился, было чрезвычайно колоритным, атмосферным, и простому смертному туда было не попасть. Разместили его в настоящем типи, что было невероятно интересно, прямо захватывающе. Он почувствовал себя героем детских книг. Доселе Харперуне доводилось видеть, а тем более оставаться в традиционном индейском жилище, изобилующем разного рода диковинными вещицами. Его взору предстали разные амулеты, поделки, висящие на стенах чучела и музыкальные инструменты, названия которых Сай даже не знал. После захода солнца в его типи зашел хорошо сложенный мужчина средних лет с медной кожей и татуировкой на предплечье. - Приветствую вас, мистер Харпер, - начал вошедший, - меня зовут Тохопка. И я ваш проводник в мир самопознания. Я тот, кто будет проводить ритуал. - Очень приятно, сэр. Что мне нужно делать? - Просто следуйте за мной и выполняйте указания. В обряде нет ничего сложного. И они вышли из типи. Потом полчаса петляли каменистой тропой до небольшой поляны с кострищем центре. Возле кострища лежала пара толстых поленьев, выполняющих роль скамьи. А неподалеку росло несколько высоких кактусов причудливой формы. Приятно пахло дымом и еще чем-то неуловимым, запах был нежный, но стойкий. - Присаживайтесь, - сделал приглашающий жест индеец, - мы можем начинать. Они сели напротив друг друга. Между ними горел небольшой костер, дарящий приятное тепло. - Теперь мы призовем духов природы, - торжественно заявил Тохопка. Он стал слегка покачиваться и мычать. - Вы должны расслабиться и закрыть глаза, - сказал апачи. Саймон послушался. Неуловимый запах стал резче, и от его сочетания с монотонным пением индейца слегка закружилась голова. Спустя минут двадцать проводник велел открыть глаза и протянул ему деревянную чашку с какой-то зеленоватой жижей. - Пей! - властно приказал он. И Саймон выпил.

До начала времен. Он оказался в небольшой пещере. Было жарко и влажно. Его окружали необычные существа, очень похожие на людей, но не люди. Черепа их более массивные, конечности удлиненные, движения неказистые и повадки скорее обезьяньи. Всего он насчитал семнадцать душ. Ощущения самого Саймонаможно было охарактеризовать как «престранные». Он чувствовал себя подселенцем, чужаком в голове неведомого ему создания, повлиять на мысли и действия которого он был не в состоянии, но мог видеть его глазами, ощущать его телом и испытывать и его эмоции, и свои собственные одновременно. Он никогда не сталкивался с подобным. Поначалу Харпер запаниковал. А потом решил остыть и присмотреться ко всем обитателям пещеры.

Каждый из них занимался своим делом: кто мастерил что-то из прутьев, кто-то царапал камнем кривые закорючки на стене, кто-то спаривался, кто-то поедал неведомую снедь, и лишь двое, сидевшие в темном углу, разительно отличались от всех! И о Боже! Приглядевшись внимательнее, он понял, что это были ЛЮДИ! Саймон внезапно осознал это. Осознал, что перед ним не человекоподобные существа, а настоящие люди! Данные представители были со смуглой кожей, невысокого роста, гладкими волосами цвета жженой смолы, слегка раскосыми глазами. На вид им было лет пятнадцать, не больше, и наблюдая за ними, становилось понятно - они любят друг друга. Он называл ее «Утренней Зарей», потому что ему больше всего на свете нравилось открывать глаза и первым делом видеть ее лицо, а она называла его «Вечерней Зарей», потому что ни за что не могла заснуть без его объятий. Харпер знал это потому, что это знал тот, в чью голову было помещено его сознание. А еще он знал, что этот самый неандерталец, имя которому Мо, тоже был страстно влюблен в эту девушку, но она отвергала его. Видимо, подумал путешественник, как и у йоркширских терьеров спонтанно рождаются обворожительные карлики, так и у неандертальцев в племени также спонтанно рождались люди, которые впоследствии и вытеснили предков, ввиду обладания лучшими механизмами адаптации к окружающей среде. Однако Сай был плох в антропологии и биологии, потому не стал долго размышлять на эту тему. С наступлением темноты молодая пара, что-то промычав друг другу, взялась за руки и вышла из пещеры. Язык их общения не походил ни на один из известных Саймону существующих на Земле в двадцать первом веке и представлял собой корявую смесь нечленораздельных звуков, сочетающихся с активной жестикуляцией. Но невзирая на это, все же они хорошо понимали друг друга. Выйдя из укрытия, люди оказались в густом лесу, и пройдя немного вперед, затерялись в чаще. Тут же за ними увязался и носитель сознания Саймона. Стараясь передвигаться бесшумно, он нагнал молодых, которые успели устроиться в маленьком самодельном углублении возле векового дерева, пол которого был обильно устлан листвой. Вообще совокупляться в племени при всех было абсолютной нормой, так сказать самим собой разумеющимся делом, но по какой-то причине эти двое испытывали смущение и стыд, потому свили неподалеку укромное гнездышко, в котором они уединялись, наслаждаясь друг другом. Пещерный стал наблюдать за ними, беспардонно пялиться на их плавные, нежные движения, на выражение чувств, на счастье, окутавшее молодую пару. Столько в них было любви. Неподдельной, чистой, как слеза младенца, любви. Даже сам Саймон позавидовал их чувству, с горечью осознав, что почти всем окружавшим его женщинам нужен не он сам, а его деньги, благосостояние, связи. Только Мэри, верная Мэри, терпевшая все его выходки, была другой, но он не пускал ее к себе в душу. К своему стыду, глядя глазами другого существа на трепетную искренность, он впервые признался себе, что боится. Боится открыться, боится проявить чувства, боится снять с себя нелепую маску ловеласа, страшась того, что эти самые чувства захлестнут его, и он утратит контроль. А эти двое не боялись ничего. Они наслаждались каждой минутой, проведенной вместе, отдаваясь друг другу целиком без остатка. И это завораживало. Внезапно у неандертальца словно что-то помутилось, словно бес вселился в него. Он нашел в кустах острую длинную палку, напоминающую копье, и выпрыгнул из укрытия. Глаза его пылали ненавистью, а сердце разрывалось от ярости. Ярость была столь сильна, что даже Саймон удивился такой страшной лавине негативных эмоций и противился ей как мог. Он хотел вырваться из этой жуткой тюрьмы, из этого неказистого тела, из этого чудовищной квинтэссенции порока, вырваться и остановить сумасшедшего. Но Мо был непреклонен. Дрожа всем телом от обуявшей его ревности, он резво подскочил к людям и одним жутким движением, вложив в него всю силу зависти и злобы, проткнул спину юноши. Тот захрипел. Из его рта потекла кровь и стала заливать обнаженную грудь девушки.

Мистер Бёрч сидел за своим старинным рабочим столом и писал статью, заголовок которой гласил «Наведение специфических галлюцинаций с последующим моделированием и контролем поведения посредством психоактивных веществ». Он знал, что эта статья никогда не выйдет в свет, а результаты исследований, в ней описанные, никогда не прочтет мировая общественность. Но он делал это для своих потомков. Династию врачей основал его прапрапрапрадед, в честь которого его и назвали Аланом. Алан-первый родился в небольшом городке Брике и при жизни прослыл феноменальным лекарем. Его познания в области медицины и фармакологии просто поражали, а препараты, изготовленные по его рецептуре, обладали по истине чудодейственным эффектом. У него был сын Питер, единственный из последующих потомков, кто не стал врачевать, и все свои знания и умения Алан-первый передал своему внуку Уильяму, который под конец своей жизни выкупил весь город Брик, на территории которого и находится главный госпиталь четы Бёрчей. Его сын Оливер, отец Алана-второго, усовершенствовал рецептуру многих препаратов своих предков и открыл фармацевтический завод, который очень быстро захватил мировое лидерство, так как препараты при небольшой стоимости своим действующим эффектом превосходили все даже самые смелые ожидания. На Оливера часто совершались покушения, однако никому так и не удалось причинить ему серьезный вред. Сам Алан-второй, сидя как раз в фамильном доме, том самом, в котором когда-то жил его предок, вспоминал историю семьи. Она бережно хранилась и передавалась из уст в уста, от старшего к младшему. Говоря о нем, стоит заметить, что состояние этого человека давно перевалило за миллиард, а власть и сила влияния превосходили любые предполагаемые пределы. Но ни то, ни другое не испортили его. Исповедуя принципы добра и справедливости, он всегда держался подальше от грязных политических игр, всякого рода махинаций, не подставлял и не использовал людей, не воровал и не лукавил. Это ему было ни к чему. Он хотел улучшить этот мир, привнести как можно больше хорошего, чтобы его потомки наслаждались результатами его труда. Но один в поле не воин. Поэтому он периодически склонял на сторону благородства и справедливости других людей. В частности, своего нерадивого пасынка Саймона. Он всю жизнь старался помочь сироте, в дань уважения его прекрасным родителям. Алан со своей супругой Маргарет часто гостили у Харперов, а те, в свою очередь, у Берчей. Это были чистые, добрые и искренние люди, каких и предпочитал видеть Алан в своем близком окружении. По этой причине после их трагичной гибели лекарь пообещал себе приглядывать за их сыном и не дать ему пропасть. По своей природе мистер Бёрч был человеком мягким и ненавязчивым. И в большинстве случаев предпочитал политику невмешательства. Он закрывал глаза на финансовые махинации Саймона, готовясь всегда прикрыть его, закрывал глаза на его недостойное поведение с женщинами, крайне не одобряя подобное, даже не стал вмешиваться, когда Харпер увлекся наркотиками, понимая, что в любой момент может избавить его от зависимости. Но когда Саймон затеял убийство, терпение Алана лопнуло. И он никак не мог этого допустить. Его размышления прервал телефонный звонок. Лекарь поднял трубку и усмехнулся про себя, на проводе был Тохопка. - Приветствую тебя, Лекарь! - радушно начал индеец - Приветствую тебя, проводник! - не менее тепло ответил Алан. - Мне недавно звонил твой пасынок, Саймон, помнишь, которого ты чуть больше года назад в срочном порядке прислал ко мне? - продолжил апачи. - Конечно, помню, я как раз вспоминал те события. Спасибо, что выручил и смог быстро его принять. - Для тебя всегда пожалуйста, мой друг, - отчеканил Тохопка, - одно дело делаем. Саймон много всего мне рассказал, часто вдавался в подробности, и вот что мне стало любопытно. - Спрашивай, - лукаво отозвался Алан, - я тебе с радостью раскрою секрет! - Вот я понимаю, что с помощью своего фирменного коктейля из разных препаратов ты вызвал нужные галлюцинации у своего подопечного, я сделал все как ты велел, а препарат передал твой помощник, который доставил Харпера.

Она вскрикнула, подняла глаза, наполненные слезами и посмотрела на убийцу. На ее губах застыл немой вопрос: «за что»? В ответ на это безумец ткнул ее в живот, прокричал что-то несуразное, размахивая руками и сбежал, бросив палку поодаль. Сознанию Саймона удалось наконец освободиться и теперь он парил в виде эманации над людьми и смотрел на содеянное зло. Если бы он мог плакать, он бы плакал и стонал как раненый зверь, который не силах унять свою боль. Представшая перед ним картина была беспредельно удручающей. Спустя некоторое время, ему послышался тихий голос. Это девушка, лежащая на мертвом любимом, истекающая кровью, что-то шептала. Харпер прислушался, и то, что он распознал, еще больше подкосило его. Она не проклинала, не желала отмщения, она как молитву из последних сил, не имея никаких шансов выжить, повторяла, обращаясь неведомо к кому, такие слова: «Лишь бы Мо никогда больше никому не смог навредить, никогда не смог ни своими руками, ни чужими, никого убить, лишь бы ненависть и зло больше не жило, и когда наступит час, добром стало оно». Если бы Саймон мог, он бы опустился перед ними на колени, обхватив голову руками и зарыдал. Ведь представить сложно, сколько в этом юном создании доброты и великодушия, сколько силы воли и благодетели, если даже на самый чудовищный поступок в ее адрес, на неоправданный и омерзительный, потеряв ее вторую половинку и погибая самой, Утренняя Заря, не знавшая ни религии, ни заповедей, хотела остановить зло, а не преумножать его, хотела не кровавой мести, а напротив защитить от ужасов других. Такого благородства Саймон еще не встречал. И ему стало невыносимо жаль того, что и он сам в столь явной мере не обладал подобным качеством. Девушка умерла. Последний вздох вырвался из ее груди, а глаза закрылись навечно. И в это же мгновение, словно по чьей-то неведомой команде, перед глазами Саймона начали одна за другой, как фрагменты супер реалистичного фильма, проходить жизни незнакомых ему людей из разных времен. И каждого из них он ощущал, как самого себя. Вот ему тяжело дышать от стрелы, пронзившей его в самое сердце, вот он тихо умирает в своей постели, держа за руку Маришку, и вот ему рубят голову, а потом он горит на костре… По мере приближения к нашему времени, калейдоскоп событий ускорялся, и он очнулся от собственного крика неистовой силы: «Это я! Это все Я! Это я, Чжу Хань, совершивший покушение на Ли Сы, это я Ове - тонкое лезвие, служивший князю Ярославу, это я Рудольф фон Клаус, жаждущий подставить невиновного Феликса (за последнего ему было особенно стыдно), и это я - Саймон Харпер, желающий… И тут он запнулся, наткнувшись на непроницаемый взгляд Тохопки. - И Я, тот самый Мо, убивший Утреннюю Зарю и ее возлюбленного, - с горечью закончил он. Слезы душили его, не давая возможности внятно говорить. Голова гудела, а мысли путались. Все было настолько реалистично и правдоподобно, будто он на самом деле прожил все эти жизни. - Что это было, скажите? - немного придя в себя, вымолвил Саймон. - Что все это означает? Раскурив трубку, индеец выпустил колечко густого дыма и ответил: - Это замкнулся цикл, друг мой. - К-какой цикл? - недоуменно спросил мужчина. - Цикл круговорота жизни. - Вы что-то знаете об этом? - с волнением Саймонуставился на проводника. - Конечно знаю, - просто ответил Тохопка. - Это такой цикл, в конце которого воплощаются все участники событий от исходной точки и перед каждым из них стоит выбор, как прожить последующий виток. Каждый должен сделать свои выводы и таким образом прожить жизнь достойно, чтобы не наломать дров на многие воплощения вперед. Вот как-то так. - То есть от того, как я проживу именно эту жизнь, зависят мои дальнейшие воплощения? - Именно так, - подытожил апачи. - Все верно. Спал Саймон, на удивление, как убитый. Без сновидений. Проснувшись утром, он посвежел, наваждение слегка утихло, и все произошедшее вечером уже не воспринималось столь остро. Не казалось таким правдоподобным. Попрощавшись с проводником, он отправился в аэропорт.

Всю дорогу до него он не произнес ни слова, полностью погрузился в свои мысли и не замечал ничего вокруг. Встрепенулся он только сидя в зале для пассажиров бизнес класса. Первый класс на этом коротком рейсе отсутствовал. Сопровождающий привез его слишком рано, и у Харпера оказалась уйма времени до перелета. Ему наскучило сидеть в лаунже, который по своему антуражу напоминал музей, и он решил развеяться, отойти от вчерашнего, прогуляться по магазинчикам. Бесцельно слоняясь среди прилавков, он вновь так увлекся собственными мыслями, что чуть не пропустил начало посадки на рейс. Не став возвращаться в лаунж, чтобы воспользоваться специальным входом для пассажиров бизнес-класса, он решил прямиком отправиться к воротам вылета. Подойдя к ним, он чуть не лишился дара речи. Там, среди всей толпы, Саймон увидел их…. Тот же оттенок кожи, те же волосы цвета жженой смолы, те же слегка раскосые глаза… Они сидели на аскетичных стульях возле информационного табло, готовясь к посадке на тот же самый рейс. Новая волна чувств нахлынула на мужчину. «Не может быть» - сказал про себя Сай и отважился подойти к ним ближе, чтобы полностью убедиться в том, что ему это не чудится. И да, ему это не привиделось. А подойдя вплотную к молодой паре, он услышал тот самый голос. Харпервздрогнул. Они встретились глазами, и он смущенно опустил их вниз. - Вы ищете ваши ворота, сэр? - беззаботно спросила девушка. Прохрипев что-то невнятное, Саймон натянуто улыбнулся и отошел, потом все время тайком не спускал с них глаз, до тех пор, пока не занял свое место в салоне самолета. Рухнув в кресло, он вытер со лба выступивший пот и попросил принести ему виски. Опустошив стакан, он попытался расслабиться и вскоре не заметил, как заснул. Прибыв в Нью-Йорк, Саймон первым делом встретился с Аланом. Он подробно рассказал ему о произошедшем, поведал о своих проблемах, попросил совета и поблагодарил его. Что-то изменилось в нем самом, и он решил кардинально изменить свою жизнь. Через месяц он продал свою компанию Румгольду, навсегда выйдя из игры. Потом сделал предложение Мэри. Они по обоюдному согласию не стали разводить торжественное пиршество, а сыграли скромную свадьбу, на которую пригласили лишь самых близких людей. Он сказал ей, что добрую половину имеющихся у него средств хочет потратить на добрые дела и она, безусловно, с радостью поддержала супруга. Однако реализация его намерений столкнулась с непредсказуемыми сложностями. Саймон увидел, какое множество людей хочет нажиться на проблемах и горе других, преследуя лишь собственные корыстные интересы. Все эти фонды, социальные организации, сомнительные конторы… Большинство из них лишь отмывает деньги или рассовывает пожертвования по своим карманам, обирая тех, кому эти средства предназначены, тех, кому действительно нужна помощь. А сколько еще тех, кто нагло врет о своем физическом состоянии, подсовывая чужие документы или просто сочиняя несуществующие истории. Это очень раздосадовало Харпера. Тогда вместе с Мэри он решил создать собственный ресурс, позволяющий максимально избежать коррупции и фальсификации. Он создал платформу в виде социальной сети, где каждый мог поговорить о своей проблеме, найти добрых, отзывчивых людей, вместо бесполезных фотографий, выложить при желании свою медицинскую карту, изучив которую, врачи из разных стран мира могли дать дельный совет. Дело пошло чрезвычайно успешно после того, как Алан, решив помочь своему пасынку, объявил о дополнительных грандах на лечение в его клиниках без очереди для особо нуждающихся пользователей ресурса. После этого уже через полгода заголовки газет пестрили слоганами: «Добрый, не значит бедный. Твори добро - коси бабло. Секреты успеха СаймонаХарпера». Состояние его возросло столь стремительно, что те тридцать пять миллионов долларов, за которые он продал свою компанию Румгольду и за которые, к своему стыду, он готов быть даже убить его, казались уже не такой и крупной суммой. Теперь он наслаждался жизнью со своей любимой женщиной и не мог нарадоваться маленькому сынишке, которого они, естественно, назвали Аланом.

Он его принял и отправился в главное путешествие в своей жизни. Но как ты так подстроил, что именно ту пару, которую он якобы убил невесть, когда, Сай смог повстречать в аэропорту и что именно эти люди ему привидятся? - Это было несложно, - улыбнулся Бёрч, - я поясню. Наш мозг устроен таким образом, что построению новых визуальных конструкций и созданию образов он предпочитает уже имеющиеся. Я взял пару молодых людей с явными отличительными особенностями, такими как цвет волос или форма глаз, хорошие ребята, кстати, которые наиболее удачно подходят под наведенную мною галлюцинацию, и посадил их на один рейс с Саймоном. Они попались ему пару раз на глаза, но не акцентировал на них внимание, затем места у них были аккурат за спиной у Харпера. Парню я велел молчать, а девушка все время в течении короткого перелета монотонно читала книгу вслух. Так, находясь под действием препарата, Сай воссоздал ее голос. А потом, уже увидев их во второй раз после действия моего коктейля, его сознание не могло не опознать их. Это было необходимо, чтобы закрепить за ним правильные убеждения. - Ты гений, Алан!- выдохнул Тохопка. - Никакой гениальности, сухая наука, - запротестовал лекарь. - Ведь имея полный доступ к медицинской карте Саймона с самого его рождения, мне не составило труда рассчитать идеальную комбинацию и дозировку веществ. Искусство психотерапевта сделать так, чтобы пациент был абсолютно уверен в том, что он самостоятельно пришел ко всем выводам, а специалист лишь слегка направил его. И да, ты же понимаешь, что никакой реинкарнации и подобных перемещений не существует! - Кто знает, - философски подметил апачи, - ты же помнишь, в нашей культуре к этому иное отношение. Мы верим и в духов, и в предков. - Ну верить можно во все что угодно, - спокойно возразил Бёрч, - но где доказательства. - Допустим, - согласился индеец, - но если все так, как ты утверждаешь и согласно сухой науке после смерти ничего нет, полная неизвестность, то зачем ты стараешься для других, делаешь столько хорошего, заботишься о половине этого мира? - По двум причинам, мой дорогой друг, во-первых, я стараюсь для своих потомков, и мне отнюдь не безразлично как они проживут эту жизнь, а во-вторых, вот именно потому, что оттуда, - он сделал указующий жест вверх, - никто не возвращался и никто понятия не имеет, что после смерти, я и живу свою жизнь так, чтобы испытывать гордость, а не сожаление. Лучше уж быть на стороне добра. Было уже за полночь. Алан Бёрч закрыл тетрадь и спрятал ее в столе. Завтра предстоял новый день, который окрасит настроение лекаря в свой цвет, добавив остроты новых ощущений, однако сегодня после разговора с Тохопкой он слегка призадумался . А что , если галлюцинации навеянные на Саймона, вовсе не галлюцинации,что если его коктейль, собранный из трав, добытых далеко за пределами Земли на самом деле дает доступ к правдивой информации, что если реинкарнация и впрямь существует? Что тогда …. Тогда волею Утренней Зари, Алан стал именно тем человеком, который воплотил ее мольбы в жизнь, кто не дал свершиться злу, кто предотвратил убийство. Берч хмыкнул ,но сон уже окончательно сморил его и дав себе обещание подробнее во всем разобраться , Лекарь рухнул в постель и заснул блаженным сном.