Исповедь Ильдико

Глава 1

(Исповедь последней жены Аттилы)

Эпиграф:

«Он был бичом Божьим, но даже бич имеет рукоять, и рукоять эта --- женщина».

--- из хроник Приска Панийского

Часть первая. Пир перед бездной

Я не знаю, с чего начать эту историю. Может быть, с запаха. С того, как пахнет кровь, смешанная с вином: кисло, сладко, тягуче, как сироп. Или с тишины. С той тишины, которая наступает, когда перестаёт биться сердце, а ты сидишь в углу и смотришь на него, и не можешь поверить, что это сделала ты.

Меня зовут Ильдико. Я дочь Эрманриха, вождя германского племени, которого раздавили колёсами его же повозки. Я была женой Аттилы одну ночь. И в эту ночь я убила его.

Историки напишут, что он умер от удара кровью. Они скажут, что боги покарали его. Они будут спорить, была ли здесь рука невидимого врага. Но это я была здесь. Я была той рукой. И я хочу, чтобы кто-нибудь узнал правду: не для славы, не для памяти, а просто чтобы она не умерла вместе со мной.

Шатёр пахнет потом и страхом. Две сотни костров горят снаружи, а внутри масляные светильники, и их жёлтый свет дрожит на лицах вождей, на золотых бляхах, на мясе, которое они рвут зубами. Они смеются. Они пьют. Они бьют кулаками по столам, и каждый удар отдаётся у меня в груди. Я сижу рядом с ним. Он назвал меня женой сегодня, но я не чувствую себя женой. Я чувствую себя добычей. Игрушкой. Вещью, которую можно взять, сломать, выбросить. Аттила — он коротконогий, широкий в плечах, с огромной головой и маленькими глазами, которые горят, как угли. Когда он смеётся, я вижу его жёлтые зубы, и мне кажется, что онсам дьявол, которого мой отец описывал в детстве. Только отец говорил, что дьявол придёт в огне, а этот пришёл на коне, с мечом и с цепью. Он пьёт четвёртую чашу. Неразбавленное вино, как он любит. Его лицо наливается кровью, и я знаю: этой ночью он будет мёртв. Я сделаю так, чтобы он был мёртв. Но пока я сижу и слушаю его хвастовство.

— Римляне просят мира! — гремит он. — Они шлют золото, шлют девственниц, шлют молитвы. Но я плюю на их Феодосия! Мои кони пьют из Тибра. Скоро они будут пить из Дуная там, где стоит Константинополь!

Воины ревут. Они верят ему. Они верят, что он бессмертен. Они не знают, что по ночам он кашляет кровью, что он просыпается с криком, что его старшая жена Керка шепчет служанкам: «Хан болен, хан умирает». Я знаю это. Я слушала. Я ждала. Три года я ждала.

Я помню тот день. Как я могу его забыть? Мне было пятнадцать, и я стояла на пороге нашего дома: маленького, деревянного, с резьбой по наличникам, которую мой отец делал сам. Я помню запах хлеба, который мать пекла утром. Помню, как солнце падало на траву, и как кузнечики стрекотали в степи, и как вдруг всё это исчезло. Они появились из ниоткуда. Как саранча. Как чёрная туча. Я помню крик матери: «Беги, Ильдико, беги!» Но я не побежала. Я смотрела, как отец выходит навстречу с мечом, как его привязывают к колёсам повозки, как лошади рвутся в галоп, и его тело — тело моего отца, сильное, тёплое, пахнущее лесом — разбивается о камни. Я смотрела, как мать бросилась под копыта, и она даже не крикнула: просто упала, и лошади переступили через неё, как через сухую ветку. Потом я помню шатёр. Грязный, пропахший мочой и кислым молоком. Трое мужчин. Их смех. Их руки. Я кусала себя, чтобы не кричать, потому что знала: крик — это награда. Я не дала им этой награды. Но я дала себе клятву. Тихую, как шёпот в степи. Я поклялась, что он умрёт. Что я увижу, как его глаза потухнут, как он захлебнётся собственной кровью. Я поклялась, что я буду той, кто выбросит его имя из истории. Три года я ждала. И вот он здесь, пьяный и уверенный в своей вечности.

Пир кончился. Я не помню, как я встала из-за стола, как пошла за ним, как ветер степи бил мне в лицо и как молнии рвали небо пополам. Я помню только его спину: широкую, тяжёлую, с рыжими волосами на загривке. Он не оборачивался. Он был уверен, что я иду. Что я буду покорной. Как все до меня. Но я не была как все.

Часть вторая. Внутренняя тьма

Мы вошли в малый шатёр. Его опочивальня. Шёлк из Карфагена, ладан из Антиохии, овчины на полу. Запах чужого пота: пота Керки, его старшей жены, которая спала в соседнем шатре и ничего не знала.

Я смотрела на этот шатёр и видела клетку. Золотую клетку, в которой он прятал свои игрушки. Телохранители замерли у входа. Два брата-алана с изуродованными лицами. Аттила махнул рукой — и они исчезли, как тени.

— Вон! — рявкнул он. — Я сам раздену свою суку!

Он стоял посреди шатра, расставив ноги. Его тело было отвратительным и величественным одновременно. Грудь, покрытая шрамами, как старая дорога. Живот обвисший, но под ним мышцы, которые держали меч. И запах. Запах, от которого я хотела кричать. Немытой кожи, вина, чесноза и чего-то животного, кислого.

— Ну? — Аттила шагнул ко мне. — Ты должна делать то, чему тебя учили. Или ты забыла?

Я не забыла. Я помнила каждое унижение, каждое прикосновение, каждый шепот в темноте. Но я не ответила ему. Я смотрела на его шею: толстую, короткую, с пульсирующей жилкой. Я знала: если сжать горло в этом месте, воздух перестанет идти. Но следов не останется. И никто не заподозрит женщину. Раньше я искала яды. Я искала нож. Но я знала — он почует яд за версту, а нож отберут при входе. Оставалось одно: его тело. Его слабость. Его гордыня.

— Я не забыла, — сказала я тихо. — Но позволь мне снять с тебя одежду самой. Ты заслуживаешь покоя.

Он ухмыльнулся. Я видела его жёлтые зубы, его влажные губы. Он упал на ложе, и овчины взметнулись вокруг него, как волны.

— Ублажай меня, — прохрипел он. — Ублажай так, как ублажают богов.

Я приблизилась. Мои пальцы дрожали, но я заставила их быть спокойными. Я расстегнула его пояс: широкий, бычий, с золотыми бляхами. Потом спустила штаны из козьей шерсти. Его кожа была горячей, влажной. Он смотрел на меня, и в его глазах было желание: тупое, животное желание. Я наклонилась над ним. Мои волосы упали ему на лицо. Аттила приоткрыл рот, ожидая поцелуя. Он ждал сладкой покорности.

Я коснулась его шеи. Осторожно. Почти нежно. Я провела пальцами по мышцам, опускаясь к ключицам, и он застонал.

— Да, — прошептал он. — Сильнее.

Я сжала его шею. Не сильно. Сначала только давление. Он закашлял, но не испугался: он привык к грубым играм. Его рука скользнула по моему бедру, сжимая плоть, и в этот момент я почувствовала, как что-то внутри меня перевернулось. Страх исчез. Осталась только решимость.

— Ты хочешь большего? — спросила я, и мой голос был ровным, как лезвие.

— Хочу, — прохрипел он.

И тогда я ударила его. Своим коленом прямо в пах. Я вложила в этот удар всё, что накопилось за три года. Горечь утраченного детства. Крик матери. Запах горящей деревни. Унижение. Страх. Ненависть. Удар был точным, резким, жестоким. Я почувствовала, как моё колено вдавилось в его плоть, раздавливая что-то мягкое и податливое, как перезревшая слива.

Аттила взвыл. Это был не крик человека. Это был рёв раненого зверя. Его тело выгнулось дугой, глаза вылезли из орбит, он схватился за живот руками. Лицо стало багровым, потом сизым. Аттила пытался вдохнуть, но воздух не шёл: спазм перекрыл ему горло. И тогда из его носа хлынула кровь. Тёмная, густая, почти чёрная. Я отшатнулась. Я не ожидала, что будет так много крови. Я не знала, что его носовое кровотечение, усиленное вином и шоком, превратится в реку. Кровь заливала ему лицо, грудь, стекала на овчины, впитываясь в шерсть. Он захрипел — страшно, булькающе — и попытался сесть. Но мышцы не слушались. Он упал на спину. Его голова запрокинулась. Кровь залила горло, смешиваясь с вином и слюной. Он захлёбывался. Я смотрела, как он умирает. Мне казалось, что это длится вечность. На самом деле , все это длилось две, может быть, три минуты. Его тело конвульсивно подёргивалось, пальцы впивались в шкуры, ноги бились по полу. Потом всё затихло.

Я не подошла к Аттиле. Я сидела в углу, сжавшись в комок, и смотрела на неподвижное тело. Кровь всё ещё вытекала тонкой струйкой, но уже без напора: сердце перестало гнать её. На теле не было ран. Ни царапины, ни пореза, ни синяка. Только лёгкая краснота в паху, но кто бы посмел осматривать там тело великого хана? Он был мёртв. Тот, кого называли бичом Божьим, кого боялись от Галлии до Китая. Теперь он лежал неподвижно, с открытыми глазами, и в его взгляде застыло непонимание. Он не понял, что произошло. Он не понял, что женщина, которую он считал игрушкой, оказалась его гибелью.

Я закрыла лицо руками. Но я не плакала. Я не могла плакать. Внутри была только пустота, холодная и бесконечная, как степь зимой.

Часть третья. Утро пустоты

На рассвете пришёл Эдеко. Римский перебежчик с хитрыми глазами. Он вошёл в шатёр и застыл. Я видела, как побледнело его лицо, как он попятился и позвал Онегезия. Старый привратник вошел, взглянул на мертвого хана, перекрестился и прошептал:

— Это боги. Боги забрали его.

Они все поверили в это. Они не смотрели на меня, на мои дрожащие руки, на мою белую кожу. Они смотрели на него, на засохшую кровь, и видели только гнев небес.

— Он умер ночью, — сказала я тихо. — Я спала рядом. Я проснулась, а он уже не дышал.

И они поверили. Кто мог заподозрить женщину? Мои руки были тонкими, на них не было мускулов, способных задушить мужчину. Моё тело было слабым.

Я была только вдовой, и вдов считали священными. Меня отвели в мой шатёр. Оставили одну. Я сидела и смотрела на свои руки. На них была его кровь. Я смотрела, как она засыхает на коже, как становится коричневой, как трескается. Я думала о том, что мир изменился. Что теперь мир никогда не будет прежним. Аттила мёртв. Его сыновья начнут делить наследство. Они перережут друг друга, как волки. Германцы восстанут. Римляне вздохнут свободно. Степь снова станет пустой. Я сделала то, что должна была. Но внутри не было ликования. Только холод. Только тишина. Только это чувство, что я сама умерла вместе с ним, той ночью, в том шатре.

Часть четвёртая. Легенда о безымянной

Историки потом будут спорить. Приск Панийский напишет: «Он пал от удара кровью, хлынувшей из носа; но некоторые говорят, что это была рука невидимого врага». Готы скажут, что его задушил собственный страх. Римляне будут утверждать, что его поразил ангел. Византийцы — что он отравился по ошибке. И почти никто не скажет правду. Я исчезну из хроник так же тихо, как вошла в них. Некоторые говорят, что я утопилась в Дунае. Другие верят, что меня увезли германцы, и я прожила долгую жизнь. Третьи — что я стала жрицей, ушла в леса и никогда не говорила о той ночи. Но степь всё помнит. Я не стала героиней. Я не стала легендой. Я стала тишиной. И это та тишина, которая громче любой войны. Потому, что правда не для книг. Правда для тени, что падает на землю, когда ты одна в ночной степи, и ветер доносит запах крови, смешанной с вином. Правда для тех женщин, которые просыпаются с криком по ночам. Для тех, кто хоронил дочерей и матерей. Для тех, кто выжил и молчит. Я — Ильдико. Я убила Аттилу. И если когда-нибудь, в полночь, ты ляжешь на землю в венгерской степи и прижмёшь ухо к траве, ты услышишь моё сердце. Оно бьётся не для славы. Оно бьётся для памяти.

Конец.

Примечание автора: рассказ основан на историческом свидетельстве Приска, упоминающем смерть Аттилы от носового кровотечения в брачную ночь. Имя Ильдико упоминается у Иордана.