Индульгенция

Глава 1

Рассказ «Индульгенция».

На улице светило солнце. Не ярче и не тусклее обычного. Просто светило, и это радовало. Должна же быть какая-то незыблемая константа у переменчивого человеческого бытия. Воздух, солнце, небо – совершенно неважно, что это. Сейчас вы, наверное, задумались. Солнце тоже рано или поздно заслоняется тучами. Почему же его можно считать постоянным? В это-то и самая прелесть. Оно постоянно не столько для кого-то из нас, сколько для самого себя.

1961 год. Берлин. Наверное, дальше вы всё знаете сами. Чёртова стена, разделение… По всем канонам жанра я должен быть молод, энергичен, идейно свеж. Должен быть готов перемахнуть через все ограждения, устремив свой взор к блистающей где-то вдали свободе. Но нет. Бесспорно, я бы хотел узнать, как там, за стеной. Миллионы раз признавался своей душе, что хотел. Сомневаюсь, что я себя обманывал. Это не в моих принципах.

Да-да, они остались во мне. Пусть, я осознанно отбросил запал своей юношеской души (на то были свои причины), стал совершенно не похож на себя прошлого, но во мне остался тот фундамент, что закладывают в нас с самого детства. Те столпы человеческого существования, через которые нельзя переступать. Например, семья…

Кроме ещё достаточно молодой матери, у меня были пожилые бабушки, дедушки. Разве мог я их оставить? Что бы стало с ними, узнай власть о таком злостном нарушении со стороны их родственников? Даже страшно представить. Нет, я бы не смог жить с таким грузом на душе. Это тянуло бы вниз до тех пор, пока я не задохнусь в осознании собственного эгоизма перед ними.

Вы, наверное, заметили, как я с переживаний за судьбу родных переключился на свои собственные. Что это? Тоже эгоизм? В какой-то степени. Совесть называется. Грызёт, грызёт, грызёт. Выедает самые толстые корочки несовершенной души. Ну что ж. Может, в далёком будущем ей удастся высечь алмаз и из моей, мягко говоря, угловатой натуры. Конечно, я в этом сильно сомневаюсь.

Наверное, чистота совести и есть моя священная индульгенция. Глупо, конечно… Но я думаю, что она должна нести в себе хоть какой-то смысл, ведь я заплатил за неё сполна.

Вообще, всё на свете сводится к поиску индульгенций. Но для каждого они свои. Например, вы не приготовили домашнее задание к школьному уроку. И тут же создали себе индульгенцию: «Не знал. Забыл. Простите». В конечном счете, всё устремляется к этому. С позиций своих индульгенций мы судим об оправданиях других, и наоборот. Наверное, их праведность тоже определяется внутри нас самих.

Со своей индульгенцией я уже успел порядком сжиться. То ли жизнь вокруг, в самом деле, стала намного лучше, то ли я растерял по дороге свой юношеский максимализм… Не знаю. Так или иначе, я не хотел бежать. Ни от себя, ни от чего-либо ещё.

***

Клос Магинберг был обычным немецким юношей, выросшим уже в послевоенное время. Его детство вполне можно было назвать счастливым. Во всяком случае, мать всеми силами пыталась сделать его таковым. Какое-то время она даже работала сразу в двух местах, лишь бы обеспечить своему ребёнку достойное существование.

Клос всегда был душой компании. Эдаким «дворовым заводилой». Его лидерские качества вызывали восхищение не только у сверстников, но и у взрослых. «Такой не пропадёт», - говорили соседи.

И он не пропал. Неплохо выучился в школе, собирался поступать в высшее учёбное заведение. Честно говоря, специальность его особо не волновала. Неважно какая. Главное, чтобы была. А дальше пойдёт куда-нибудь рабочим, благо физические данные позволяют.

Но что-то не давало Клосу покоя. Какая-то неудовлетворенность от окружающего мира, от общества… Всё вокруг слишком уныло, чтобы быть правдой. Ещё и эти вездесущие слухи, будто в ФРГ живут намного лучше. «Там у каждой семьи по автомобилю! – говорил его школьный товарищ Отто Раут. – А на ужине у них – банкет! Колбасы всякие разные, сыры французские, утки запечённые. Не жизнь, а лафа!». Клос не особо верил. Как они могли жить лучше? Такие же немцы, как и они с Отто. Бред.

«А вдруг? – задумывался Клос. – Нет-нет. Брось. Это уже слишком». Какой-то червь внутри не давал ему покоя. Рационализм, воспитываемый с детства, давал непонятные сбои. Дошло даже до того, что Клос стал ловить на старом радиоприёмнике западногерманские передачи. Какая сказочная жизнь там описывалась!«Пропаганда», - успокаивал себя юноша.

-Клос, ты чего в одну точку уставился? Заснул? – шутя, спрашивала мать.

-Нужно готовиться к вступительным экзаменам, мама. Вся голова этим забита. Прости… - разве мог он сказать ей правду? Да и как бы это выглядело? Женщина, вложившая всю себя в его воспитание, должна была услышать о неудовлетворенности окружающим миром? О его метаниях? Нет. Никогда и ни за что.

Так прошло ещё три месяца. Три месяца сомнений. За это время Клос успел сильно сблизиться с Отто. Несмотря на всю изначальную скептичность по отношению к домыслам товарища, юноша начал проникаться ими. Всё то, что воспитывалось в Клосе с самого детства, потихоньку стачивалось о желание перемен.

Наконец, настал тот роковой день, после которого жизнь юноши уже никогда не смогла бы стать прежней.

-Клос, - шепнул юноше на ухо товарищ. – Тут такая возможность. Верняк! Шанса ведь больше может не подвернуться! Айда со мной!

-Заладил. Шанс, шанс, шанс. Тоже мне. Может, и не нужно нам туда? И здесь всё наладится, - Клос говорил, не чувствуя твёрдой почвы под собой. Он знал, что легко сдастся при малейшем напоре со стороны товарища, и желал скорее закончить разговор.– Всё. Хватит.

-Ну и оставайся! – насупился Отто. – Я тебя не волоку за собой! Но учти! Локти потом кусать не мне!

Товарищ Клоса развернулся и пошел в противоположную сторону.

-Пусть идёт. Его дело.

Спустя полчаса Клос уже сидел в своей крохотной каморке на втором этаже небольшого кирпичного здания. Когда-то оно принадлежало его семье целиком, но теперь Магинберги занимали лишь три скромные комнатушки. Удивительно, но недавно такая обитель вполне устраивала юношу. Теперь же здесь было тесно и неуютно. Даже совсем новёхонький шкаф отдавал ветхостью. Что уж говорить о деревянных оконных рамах, табуретке, кровати, письменном столе, которые были порядком старше самого Клоса. «Архаика, - пронеслось в голове юноши недавно услышанное слово. Он не очень понимал его значение, но счёл подходящим для нынешней ситуации. – Вопрос лишь в том, готов я смириться с ней или нет?»

-Отто, когда мы выдвигаемся? – серьёзно спросил Клос у товарища.

-Сегодня ближе к полуночи. Так у нас больше шансов. Подходи ко мне во двор, а дальше я всё объясню. Только не вздумай стучать. Ввек не прощу, - не менее серьёзно ответил Отто.

«Брат позаботится о маме. Они не пропадут», - уверял себя Клос.

В назначенное время юноша подошёл к условленному месту. Он нервничал, ведь Отто опаздывал. Это не в его стиле. Может, их разоблачили? Неожиданно из-за угла раздалось покашливание. «Отто», - пронеслось в голове у юноши.

-Думал, я не приду? – улыбнулся товарищ. – Пошли.

Весь путь занял около получаса. Они очутились во дворе небольшого кирпичного здания, окна которого выходили прямо на Берлинскую стену.

-Видишь яму? – спросил Отто.

-Вижу.

-Это подкоп. Неделю работали. А ты на готовенькое пришёл. Ну, это ничего. Нам свободы не жалко. Да и ты вроде парень хороший. Поможешь, если что, - расщедрился Отто на целый монолог.

Клос просто кивнул. Он пытался отмахнуться от размышлений, которые его преследовали последние несколько часов. «Забудь о том, что было с тобой раньше. Впереди – свобода», - вспомнил он слова из недавно прочитанной книги.

-Осталось подождать наших друзей. Их пятеро. Из сиротского дома.

-Ясно, - процедил Клос. Зубы и коленки дрожали, по всему телу прокатилась волна мурашек.

-Скоро всё это закончится, друг.

-Надеюсь.

Спустя полчаса Клос уже полз внутри узкого тоннеля. Иногда земля осыпалась ему на голову, но в целом подкоп был сделан толково.

Рубикон был пройден, а все дороги назад – отрублены.

***

Я Альтман Магинберг. Тот, кто поведал вам эту историю. А Клос – мой брат. На мои плечи он оставил семью. На нас он набил клеймо родственников перебежчика. Надеюсь, он понимал, как нам придётся несладко. А может, он даже не думал об этом.

Его индульгенция прямо противоположна моей. За свободу он заплатил семьёй. Нашёл ли он там, за стеной, то, что искал? Не знаю. Считаю ли я его индульгенцию праведной? Нет. Считал ли он праведной мою? Вряд ли. Но теперь, после стольких лет, нуждаемся ли мы в каких-то оправданиях? Каждый решил, и каждый сделал.

Я стоял на крыльце своего дома и курил «f6». Никаких внутренних сомнений и противоречий. Я просто был. В какой-то степени я даже породнился с далёким, маняще-постоянным солнцем. Мы с ним уже не нуждались в индульгенциях. Я гордо выбросил заученную установку из своей головы, хотя всего пять минут назад оберегал её, как дражайшую реликвию.