Империи нужны мужчины!

Глава 1

Нас везли из санчасти на передовую. Лица моих товарищей были угрюмы и будто бы не выражали никаких человеческих эмоций. Думаю, такое же выражение лица было и у меня. В последнее время наши войска несли колоссальные потери. После очередной атаки на поле боя, скорчившись от боли, кричали десятки раненых. И всех их нам предстояло перенести к нашим. Работы было много, кроме того санитары часто гибли, от внезапных контратак немцев. Испачканные с ног до головы чужой кровью мы выносили раненых и под конец падали без сил в окоп. Затем короткий отдых, очередная атака и всё повторялось заново.

Наше отделение состояло из «стариков». Хотя многим было не больше двадцати. На фронте мы уже как год, за это время мы вытащили, пожалуй, сотню раненых из грязи. Новобранцы считают нас опытными дядьками. Это льстит, ведь я неделю назад отметил своё двадцатилетие.

Грузовик приблизился к передовой. Разом мы выбежали из машины и отправились к своим позициям. Пехота была уже на месте, солдаты в напряжении готовились к атаке. В небе боролись аэропланы. Стоял хмурый осенний день.

Мы забрались в блиндаж и начали ждать. Начался обстрел. Фронтовая полоса содрогнулась от свистящих снарядов. Я прижался к стене и осмотрел наше укрепление. Прямого попадания потолок точно не выдержит. Тогда всё наше отделение будет похоронено под обломками блиндажа. Многие раненные так и останутся лежать в сырой земле, пока очередной снаряд не разорвёт их на куски.

Артиллерия зверствовала. В ушах звенело от крупнокалиберных снарядов. Мой сослуживец Генри Бентон сжал винтовку и со злостью произнёс:

― Чертовая артиллерия. Так от наших окопов ничего не останется.

Вдруг нас оглушило страшным звуком. С потолка посыпалась земля. Некоторые из нас, испугавшись, попадали на землю. Другие забились в углы. Недалеко раздавались крики и стоны. Видимо один из снарядов залетел в окоп. Страшно сидеть вот так в блиндаже, не зная, разорвёт ли тебя артиллерийский огонь или нет. Но никто из нас не дрогнул. Был бы хотя бы один новобранец, пришлось бы приводить в чувство прикладом.

Вскоре после этого случая обстрел стих. Я приоткрыл дверь и взглянул на окопы. Солдаты, аккуратно приподняв голову в своих касках «тазиках» пытались рассмотреть врага. Громкий крик офицера провозгласил:

― В атаку!

Пехота с криками вышла из окопа и кинулась в бой.

Я посмотрел на товарищей и сказал очевидное:

― Началось.

Мы вышли из блиндажа в окоп, чтобы быть наготове. Все были выпачканы фронтовой грязью. Алый крест на рукаве был, почти не различим. Я аккуратно выглянул из укрытия, чтобы посмотреть, как идёт атака.

Наша пехота тучей облепила противника. Всюду свистели пули и летели осколки. Вскоре бой перешел врукопашную. Немцы ловко орудовали саперными лопатками, кромсая наших солдат. Плохое ранение. Обычно острие лопатки было испачкано грязью и после глубокого разреза рана, как правило, воспалялась, и несчастный умирал в мучениях или лишался конечности, но получал шанс выжить.

Я увидел, как наш пехотинец нанёс удар штыком немецкому солдату. Но, по-видимому, винтовка со штыком застряла, и британец получил от умирающего немца пулю в лоб.

Атака это настоящее месиво.

Если бы я был в пехоте, то давно бы уже лежал в грязи мертвым. Даже если выживешь в одной атаке, умрешь потом. Невозможно так сильно испытывать судьбу и оставаться в выигрыше. Хотя многие верят, что такие везунчики есть. Особенно сильны байки про русских. Будто бы пули застревают у них в скатанной шинели и штык их не берёт. Но я в эти байки не верю. Один раз я тащил на себе одного русского с оторванной ногой. И он постоянно будто бы напевал что-то. Я подумал, что он молится. Когда я принёс его в санчасть, он был уже мёртв.

Атака захлебнулась и наши стали отходить. Солдаты с безумными лицами один за другим забирались в окоп. Настала наша очередь. Я выглянул и убедился, что немцы тоже отошли к своим. Мы вышли из окопов и поползли по вязкой грязи.

Я приметил одного солдата с ранением в ногу и продвигался к нему. Он стонал и кричал: «Помогите!». Видно не из новобранцев. У тех, как правило, духу не хватает закричать. Я дополз до него, осмотрел рану и перевязал её белым, чистым бинтом.

― Сейчас, дружище. Сейчас, ― сказал я, завязывая бинт. ― Вторая нога у тебя цела. Подсобить сможешь?

Он кивнул. Я положил его руку к себе на плечо и быстро добрался до окопа. Там уже ждали санитары с носилками. Я положил солдата на носилки. Он с отчужденными глазами смотрел, куда-то позади меня.

Я снова отправился к раненым. Перевязывая очередного солдата, я заметил немецкий санитаров, таскающих своих. Между нами существовало негласное правило не стрелять друг по другу.

Я перенёс уже пять человек и направлялся к шестому, лежавшему близко к немецким позициям. Осколком ему задело колено и обрубило два пальца на руке. Я принялся его перевязывать, бегло смотря по сторонам. В любой момент в меня может пальнуть кто-то с противоположной стороны. Закончив перевязку я взвалил на себя раненого и помчался к нашим.

В этот момент я почувствовал что-то ужасное. Какой-то животный страх взревел у меня в груди. Я увидел ближайшую большую воронку и упал туда вместе с раненным.

Начался обстрел.

Стреляли и наши и немцы. Затрещал пулемет, подкашивая несущих раненых санитаров. Я опустил голову вниз и со страху начал зарываться в землю. Во мне проснулся двадцатилетний юноша, боящийся умереть. Я так бы и зарылся и захлебнулся бы землей, если бы не тяжелая ударившая меня по спине рука. Я повернул голову и увидел лицо своего раненого. Ему было около тридцати, красивые черные усы были облеплены глиной. Голубые глаза строго посмотрели не меня. Он держал привязанную руку у лица и прошептал:

― Тсс…Тише. Успокойся. Если немцы пойдут в контратаку притворись что мёртв. Понял?

Я кивнул. Наверное, я был бледен как снег и перепуганный как девчонка. Я опустил голову и пытался успокоится. Пулемёт стучал совсем близко. Я чувствовал, что град пуль пролетает над нами. Всюду рвались снаряды, оглушая и сбивая с толку. Комья земли сыпались на мою и без того уже грязную форму. Стучали зубы.

Внезапно звуки стихли, и я услышал топот сапог. Немцы контратаковали. Я опустил голову ещё ниже и лежал не шевелясь. Один солдат наступил мне не ногу, но я не издал ни звука.

Когда волна пехоты прошло ближе к нашим укреплениям, я посмотрел на раненого. Он кивнул в сторону. Я подхватил его и побежал вдоль линии фронта. Никогда я так быстро не бегал. Очередной обстрел накрыл нас в небольшом леске. Я опустил раненого на землю в наполненную водой воронку и сам прижался к земле.

Снаряды свалили пару деревьев. Пулемёт прошил почти все стволы. Высовываться было опасно. Я стиснул зубы и лежал. Обстрел длился долго, до самого вечера. Изредка я пытался взглянуть на раненного солдата. Жив ли он? Не захлебнулся ли водой? Когда обстрел стих я мог повернуться и убедиться что мой товарищ ещё живой.

***

Он лежал на земле и пил грязную воду. Уже стало сильно темнеть и подмораживать. Я достал свою флягу и вдоволь напился воды. Раненый солдат сказал:

― Вот и влипли же мы в это дерьмо по самые ягодицы. Теперь любое лишение движении и нас пришьют.

Я сдавленным голосом сказал:

― Надо пробираться к своим. Тебя ранило только в ногу?

― В ногу и по-моему осколок в бок прилетел. Но живой пока и не теряю сознание.

Я подполз к нему и осмотрел спину. Он был прав, ранение было и там. Я перевязал его бинтом.

― Порядок, ― сказал я и утёр грязный лоб.

Стало сильно темнеть. В небе вспыхивали сигнальные ракеты. Изредка пулемёт нарушал затишье. По-видимому, добивал раненых.

― Я Вилли Томсон. А тебя как звать? ― спросил лежащий в сырой грязи солдат.

― Мэттью Стивенс.

Вилли смолчал. Сейчас было дурное время для разговоров. Мы находились бог знает где на нейтральной территории. И убить нас могла любая шальная пуля.

Я решил продвигаться дальше, Вилли оперся на меня, и мы вместе побрели по колено в грязи тёмной ночью. Приходилось часто останавливаться, напрягая все свои рефлексы, чтобы предугадать опасность.

Вилли сказал, что ему нужно отдохнуть, и я остановился у воронки от снаряда. Кругом были трупы. В темноте не разобрать наших или немцев. А вернее и тех, и других.

***

Сигнальные ракеты периодически освещали местность. Вдалеке раздавались редкие одиночные выстрелы. Мы лежали в глубокой воронке, переводя дух. Вилли развернулся ко мне и спросил:

― Откуда ты, Стивенс?

― С Бирмингема, ― ответил я. Странно было называть вслух свои родные места, лежа здесь на чужой земле. Будто бы я и никогда не был в Бирмингеме, а родился здесь с винтовкой в руках.

― Хорошие места. Я с севера, с Тайнсайда. Работал часовщиком. До чего ж мне нравилось Мэтт, ковыряться в часах. Для меня это подлинное искусство. Накануне войны я перебрался в Лондон, что бы открыть свою мастерскую. Она сейчас на Флит-стрит. Теперь же всё потеряно.

Закончив, Вилли поднял забинтованную правую руку на которой не хватало указательного и среднего пальцев. Поморщившись, он тихо повторил:

― Теперь всё потеряно.

Хотел бы я помочь ему, но что же сделаешь. Как санитара меня больше беспокоило ранение в ногу. В полевых условиях они очень плохо лечились и чаще всего заканчивались ампутацией.

***

Мы лежали в воронке, отдыхая и сменяя друг друга, до самого рассвета. Заметив, что утром было достаточно тихо, насколько это возможно, я высунулся из воронки и тут же скатился обратно. Пуля просвистела прямо передо мной и впилась в землю. Я начал сыпать проклятия. По всей видимости это был немецкий снайпер.

― Чёрт. Теперь мы точно пропали, ― серьёзно, но спокойно сказал Вилли. ― Как его только сюда занесло, кругом же трупы.

Я лёг на землю и вздохнул. Возможно этот бедолага так же, как и мы, бежал и заблудился, а сейчас, заметив меня, во что бы то ни стало решил убить.

― Он этого теперь не оставит, ― сказал я. Рассмотреть ровным счётом ничего не успел. Неизвестно даже, один ли он. Судя по выстрелу наша воронка идеально просматривается. Рано или поздно мы высунемся, и он пришьёт одного из нас. У меня не было даже винтовки, только пистолет. У Вилли была винтовка, но стрелять он не мог.

― Проклятье. У меня осталось только одна граната, ― выругался Вилли.

Воронка стала для нас ловушкой. Солнце чуть пригревало холодную землю. Впопыхах мы придумали примитивный план атаки.

Вилли выставит свою каску на секунду, отвлечет снайпера, в это мгновение я должен буду бросить гранату как можно дальше. Шансов что его убьет гранатой очень немного, но это попытка вселила в нас надежду.

Я был в напряжении, сердце бешено стучало и все внутренности обвил животный страх, как тогда, во время неожиданного обстрела. Основная моя задача на фронте ― вытаскивать раненых, за год я насмотрелся на много разорванных тел, но ни разу не убивал врага. К тому же вылезать напрямую из укрытия всегда влечёт за собой непроглядный страх. Здесь исход решают секунды.

У солдат ходил такой слух, что самые живучие на фронте ― боксеры. Им хватает реакции вовремя опустить голову и лечь на землю.

― Вилли ты не боксировал?

― Нет, ― сухо сказал он.

Я взял гранату и прижался к краю воронки.

― Когда пуля попадёт в каску, высунься на секунду и брось гранату так далеко как только сможешь, и сразу же ложись, понял?

Я кивнул.

Вилли снял каску с головы и выставил над воронкой. Пуля пробила её насквозь, в этот момент я запустил гранату и рухнул на землю.

Раздался взрыв, но крика не было.

Я тяжело дыша, снял каску с головы и выставил наружу. Выстрел выбили её у меня из рук и она упала вглубь воронки.

―Чёрт, ― стиснув зубы сказал Вилли. ―Гад не сдох.

План провалился. Наша надежда рухнула как песочный замок.

― Теперь нам не выбраться, ― сказал Вилли. ― Помереть в какой-то яме, непонятно где. Что же может быть лучше, черт побери. Нас, вероятно, даже не похоронят, а зароют прямо здесь.

Усы Вилли были сильно испачканы в земле и растрёпаны. Лицо бледнело. Губы отдавали синевой. С каждой минутой он всё больше походил на мертвеца. Казалось, от его слов смерть и правда приблизилась, обмораживая своим дыханием.

***

Я прикинул все возможные варианты и вспомнил о новобранцах неграх с далёких колоний. Тёмной ночью их цвет кожи делал их трудно различимыми. Я предложил Вилли отчаянную идею замаскировать себя грязью с голову до ног и ползком пробиваться к своим. Вариантов было не много, поэтому он покорно начал обмазывать себя грязью, избегая только мест ранения. К ночи мы были похожи на диких грязных туземцев. Пробитые каски мы оставили в воронке. Когда окончательно стемнело я аккуратно выполз наружу. Вилли проделал тоже самое, но его лицо сморщилось от боли.

―Что такое? ― спросил я.

― Все нормально. Я дойду.

Мы ползли вперёд. Самое опасное, если вблизи нас пролетит сигнальная ракета. Вилли заметно отставала, я взял его винтовку, чтобы облегчить путь.

Мы отошли достаточно далеко от воронки, как справа я заметил серый силуэт. Приглядевшись, я понял, что это немецкий снайпер, целящийся в наше убежище. Вилли тронул меня за руку и кивнул на немца. Я сделал протестный жест, опасно стрелять в такую темень. Один промах и наше местоположение будет раскрыто.

Мы двинулись дальше. Я украдкой поглядывал на немца, мне казалось, что он спит.

Удалившись достаточно далеко от стрелка, мы решили повернуться и подняться земли. Ноги у Вилли затряслись, ему было тяжело идти. Он оперся об меня, и так мы шли всю ночь. Иногда Вилли падал и начинал нести бред. Я поднимал его, и движение начиналось заново. Нога у него распухла. Не раз он падал и почти не помогал себе подняться, тогда я тащил его на спине. Никогда мне не было ещё так тяжело, как в ту ночь. Когда мы добрались до окопов, Вилли потерял сознание. В голове у меня проносилась мысль, а что если это немецкие окопы. Я остановился и присел. Приглядевшись, я заметил английского часового, который бдительно наблюдал за линией фронта. Стало потихоньку светать. Взвалив Вилли на себя, я подбежал к окопам и крикнул:

― Стой! Не стреляй! Свои!

Часовой вздрогнул и прицелился на меня. «Если он сейчас выстрелит, то всё было напрасно», ― подумал я.

― Свои! Черт возьми, это санитар Мэтью Стивенс и рядовой Вилли Томсон.

Часовой убрал винтовку и удивленно сказал:

― Стивенс? Мы думали, ты погиб при обстреле.

Я побежал к окопу и спустился внутрь.

― Срочно, позови санитаров.

Часовой побежал звать помощь. Вилли приоткрыл глаза и прохрипел:

― Получилось всё-таки.

Санитар пришли и с удивленными возгласами: «Боже мой, где вы только были?! Унесли на носилках Вилли. Я остался один в окопе и мною вдруг овладело непроглядное одиночество.

Часовой, хлопнув по плечу сказал:

― Да ты, Стивенс, похож на сомалийца.

Я присел в окопе, склонил голову и уснул.

***

На следующий день меня отвезли в тыл. Два часа я смывал с себя грязь. Мне выдали новую форму. После мытья я наелся, как следует и чуть ли не выкатился из-за стола.

Вилли ампутировали ногу. Он чудом выжил и отправился домой, в Англию. Перед отправкой домой он вручил мне в руки карманные часы с гравировкой «Компания Томсона». В часах был скрыта бумажка с точным адресом его мастерской.

Уже после войны я отправился в Лондон по указанному адресу. Мастерская была закрыта. Вилли там уже не было.