Императорское ружье

От автора

Представляю вам, дорогие мои читатели, историческую приключенческую повесть о ружье Николая II под номером 20437. В повести пройдут годы от 1918-го по настоящее, и в ходе этого, надеюсь, увлекательного путешествия вы познакомитесь с новыми, доныне нигде и никогда не освещавшимися фактами из жизни известных исторических персонажей, оказавших значительное влияние на ход истории нашей страны, и малоизвестными людьми, которые волей или неволей имели отношение к этому ружью: император России Николай II, Григорий Распутин, Евгений Боткин, Боде, академик А. Г. Савиных, лауреат Сталинской премии Н. И. Мошкин, чье имя носит ледокол, охотник Митькин, Михаил Калинин, самый молодой сибирский генерал А. Пепеляев, адмирал Колчак, кузнец Гаврилов, академик Яблоков, сын начальника НКВД С. Берия, партийные деятели Е. К. Лигачев, Б. Н. Ельцин, работники НКВД, В. С. Высоцкий, В. Туманов, Виктор Луи, Глеб Боткин, генерал Пиночет, Евгений Евтушенко, Луис Корвалан, внучка Савиных, ну и как же без А. Чубайса…

Автор выражает признательность А. А. Ким, внучке А. Г. Савиных, В. В. Амосову, внуку Н. И. Мошкина, директору музея с. Александрово В. А. Стариковой, мужу внучки кузнеца Гаврилова Ф. Завьялкину и многим другим, кто способствовал расследованию истории ружья Николая II и судеб людей, связанных с ним.

В книге использованы следующие источники:

– Задорожный А. А., Сакс Ф. Ф. Великолепная четверка. – Томск: Изд-во «Красное знамя», 1998.

– Задорожный А. А., Сакс Ф. Ф. Неизвестный А. Г. Савиных. – Томск: Изд-во «Красное знамя», 1998.

– Задорожный А. А., Сакс Ф. Ф. Хирург А. Г. Савиных (1888–1963). – Томск: Изд-во «Красное знамя», 1996. – 230 с.

– Задорожный А. А., Сакс Ф. Ф., Скиданенко В. В. Хирургическая клиника А. Г. Савиных. – Томск: Изд-во «Красное знамя», 2002.

– Мельник-Боткина Т. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. – Центрполиграф, 2025.

Глава 1

Дни с 1 по 5 августа 1917 года были жаркими для Тобольска, больше 20 градусов по Цельсию, но 6 августа вдруг резко похолодало до 8 градусов, подул северный ветер. Жители города, кто парами, кто группами, меньше − по одиночке, спешили к причалу, куда прибывали два парохода: «Тюмень» Западно-Сибирского речного пароходства и «Кормилец» с баржей из Томска. Причал был окружен полицейскими и взводом жандармерии на лошадях. Впрочем, народ спокойно ждал чуда − прибытия царя вместе с его семейством.

Матрена Игнатьевна Савиных пришла с соседкой Марией Ивановной. Пока добирались до причала, все рассуждали о событиях в Санкт-Петербурге, о судьбе царя и тревожились за свое будущее. Ветер перемен потихоньку проникал и в Сибирь. Мужики в большинстве своем осуждали царя, хотя и тихо, но говорили, что слабину дал самодержец, бросил народ на произвол судьбы. Бабы же по большей части жалели, беспокоились, как он в Сибири приживется, что с ним будет дальше, но грамотные люди считали это событие плохим знаком, вспоминая ссылку и смерть Меншикова, сподвижника Петра I. А еще все винили Распутина, мол, Гришка наш, дьявол, помутил разум не только царицы, но и царя.

Женщины шли и вспоминали Григория Распутина, земляка, которого видели своими глазами, а Матрена однажды даже была на его вечеринке, куда пригласила ее игуменья Мария (Дружининская) Иоанна из Введенского женского монастыря, но вовремя ушла, когда греховные вещи посыпались из уст беса. Тогда ее вера в священнослужителей сильно пошатнулась. Слава Богу, что супруг Григорий Иванович не знал об этом случае, а то быть бы большой беде. Григорий Иванович лишь однажды поднял руку на Матрену Ивановну − в 1913 году, когда она украдкой продала последние пару мешков муки и отправила сына Андрея, который уже окончил духовную семинарию, учиться на врача в Томский университет. Она надолго запомнила крепкую руку мужа, но нисколько не жалела о содеянном.

Пароходы уже давали протяжные гудки, выпускали черный дым с клубами пара, приближаясь к причалу. Народ, выстроившийся возле цепи полицейских, расступился, давая проход городскому главе, который вылез из брички и выдвинулся навстречу важным арестантам, сошедшим с парохода «Тюмень». За ними тянулись человек пятьдесят прислуги и сопровождающих.

Николай II шел прямо, держа под руку Александру Федоровну. Матрене показалось его лицо спокойно отрешенным, хотя походка и вся фигура выдавали уверенного в себе человека. Что же было в душе бывшего господина всея земли русской, один Бог и знает… Царица была бледна, и ее взгляд блуждал по собравшейся толпе. Городской глава приблизился к Николаю II, его рука поползла было вверх, но он одернул ее и пригласил царя в карету:

− Николай Александрович, господин полковник, прошу.

Лицо градоначальника покраснело, фуражка топорщилась, каждое слово ему давалось с трудом. Женщинам, стоявшим неподалеку, стало его жалко. Он хотел было за локоть подсадить императрицу, но Николай Александрович отстранил его руку и сам помог подняться ей в бричку, обернувшись, бросил главе города:

− Все хорошо. Вы при исполнении, сударь.

Вереница карет с царским семейством вскоре двинулась к большому деревянному дому. Впереди нее на бричке сидел начальник охраны с медалью на мундире, на аверсе которой был изображен сам Николай II, надпись на реверсе гласила: «За беспорочную службу в тюремной страже». Вот и вез одаренный медалью охранник своего благодетеля в дом, который будет царю тюрьмой несколько месяцев. Из толпы раздался истошный крик какой-то бабы:

− И на что ты покинул нас, батюшка!

Крик этот напоминал вопль женщин на похоронах близкого родственника и заставил многих съежиться внутри. Баба еще раз попыталась крикнуть, но голос ее оборвался на середине.

Народ не расходился, смотрел на удаляющихся приезжих и на прибывающие подводы, в которые стали грузить царское добро. Бесчисленное количество ящиков разной формы не успели увезти за день, поэтому оставили охрану возле причала. Матрена Игнатьевна заметила:

− И куда им столько добра-то?

− Царь же, ему положено, − соседка продолжила, − была бы ты царицей, может, еще больше

бы имела.

В Тобольске и до приезда царя ходили слухи о его несметных богатствах, но увиденное поражало воображение: 2800 пудов груза сопровождало последнего императора, почти целый железнодорожный вагон имущества прибыл с человеком, который числился вторым по богатству в мире. Жители Тобольска не знали, что еще сотни тонн имущества было спрятано семейством в сейфах дворцов, распихано по доверенным лицам. Десятки миллионов гектаров царской земли (в одном только Забайкалье царь владел двадцатью пятью процентами земель) уже отобрали, но даже привезенные в их город «крохи» заставили тоболяков подивиться богатству важного арестанта.

В свите царя был лейб-медик императорского двора Евгений Боткин, сын знаменитого врача-инфекциониста Сергея Боткина, имя которого и в наши дни носят больницы в Москве и Петербурге. Его брат Дмитрий, совладелец фирмы «Петра Боткина сыновья», занимался поставками чая, имея торговую закупочную фирму в Кяхте, в Забайкалье. Именно здесь он и познакомился с самым известным местным купцом Алексеем Михайловичем Лушниковым. Семью его знали все Боткины, их связывала торговля чаем, ибо со временем большую часть чая Боткины закупали не напрямую в Китае, а у Лушникова, поставляя чай к императорском двору.

Евгений выделялся из всех сопровождающих царское семейство уверенностью, шагал бодро, внимательно рассматривая толпу и видимые строения города. В руках он держал чемоданчик из добротной кожи. Высокий ростом, он лицом напоминал Ленина, лишними были только очки да не хватало знаменитой кепки вождя мирового пролетариата. Евгений Боткин не только рассматривал окружающий его незнакомый мир, но и успевал что-то говорить окружению царской семьи. К этому времени врач потерял второго сына, от него ушла жена, но вера в Бога и послушание были настолько сильны, что он вызывал у всей прислуги уважение большее, чем царские особы. Скоро и все жители Тобольска будут молиться на него как на доктора, надеясь на свое спасение и спасение своих детей. А пока он сел в карету и, проезжая мимо толпы, помахал ей рукой, за что вызвал одобрительный гул, как артист, приветствующий своих зрителей.

Матрена Игнатьевна, обсудив довольно необычное для провинциального городка событие, вернулась к своим обыденным мыслям. Главной из них была о судьбе ее любимого сына Андрюши, который служил на Кавказском фронте медиком во 2-й Кубанской пластунской бригаде. Она недавно получила от него письмо и была рада, что он не на Западном фронте, где были наиболее ожесточенные бои.

− Слышь, Маша, Андрюша пишет, что полковой врач души не чает в бывшем студенте, прочит ему большое будущее. Хвалит его руки.

− Он у тебя молодец! И духовную семинарию окончил с отличием, и по дому тебе помогал. А когда с моим Ваней ходил на охоту, то тот уж как хвалил его за терпение, смекалку и меткость. Своих детей так не хвалит. Тебе повезло, Матрена, с сыном. Главное же, чтобы вернулся домой живым и здоровым, а толк с него будет.

− Мой-то муж долго обижался на него, − сказала Матрена, − но и тот смирился со своей несбыточной мечтой сделать сына священником.

На небольшой площади находились два довольно больших здания: одно, белое, − бывший губернаторский дом, а теперь Дом свободы с огороженным пространством перед ним и часовыми вокруг, другое, розовое, с завитками и украшениями, − корниловский дом, где разместили царскую свиту.

На следующий день здесь появился старенький отставной полковник в парадном мундире. Он вытянулся во весь фронт и с полчаса стоял прямо под окном его величества. Мимо проходили люди, надеясь увидеть царских особ, и снисходительно смотрели на отставника, который отдавал дань прошлому и, наверное, своей вере и молодости…

Евгений Боткин долго смотрел на полковника, а потом помахал ему рукой. Тот оторвал руку от фуражки и тоже отсалютовал врачу, снова приложил руку к голове, вытянулся как струна и выдохнул полной грудью. Затем опустил руку и, резко развернувшись, сделал несколько шагов строевой. И вдруг, внезапно сгорбившись, пошел тяжело, по-старчески, скрывшись с глаз Евгения. «Вера человека сильнее здоровья. Нет веры – нет настроения и нет здоровья», − промелькнуло в голове у Евгения.

Он всегда верил в сказанные им когда-то врачам напутственные слова: «Когда вы входите в палату, у вас должно быть радостное и приветливое настроение − драгоценное и сильное лекарство, которым вы гораздо больше поможете, чем микстурами и порошками… Только сердце для этого нужно, только искреннее сердечное участие к больному человеку. Так не скупитесь же, приучайтесь широкой рукой давать его тому, кому оно нужно. Так пойдем с любовью к больному человеку, чтобы вместе учиться, как ему быть полезным».

В Тобольске Боткину повезло больше других прибывших с царской семьей, у него был свободный выход из дома, ему выделили две комнаты на первом этаже, правда, одна была проходная, через нее ходили начальники охраны. Но вторая оказалась изолированной и стала служить ему новым жильем. В первую очередь он поставил фотографию сына Дмитрия, хорунжего, погибшего в первый год войны. Он, как лейб-медик императорского двора, мог бы попросить царскую семью о более безопасном месте службы для любимого сына, но не сделал этого, как любой русский гражданин во время войны. Да если бы и хотел, как можно просить, коли вся царская семья была на фронте, стыдно было бы и слово замолвить…

На четвертый день ссылки рано утром постучали. Он открыл дверь и увидел плачущую женщину, это была Мария.

− Что с вами? Что случилось?

− Доктор, помогите сыну, третий день лежит, горит весь. Врач земский приходил, микстуры давал, но ничего не помогает.

− Не волнуйтесь. Сейчас я пойду с вами, посмотрим вашего сынишку. Вот только возьму чемодан да предупрежу их величество.

Вскоре он уже сидел на стуле возле кровати, где лежал мальчик лет десяти.

Он внимательно прослушал пациента, посмотрел микстуры, выписанные земским врачом, поговорил с больным, нежно вытирая пот с его лба:

− Все будет хорошо, милый, будешь скоро бегать.

Закончив осмотр, он вышел на кухню, где сидел хозяин, бородатый мужик в расстегнутой крестьянской широкой рубахе, в вырезе которой виднелся православный крестик. Мужчина встал при виде врача, а Боткин опустился на стул:

− Все указывает на бронхит. Сейчас я оставил отхаркивающее средство. Остальное принесу через пару часов. Хочу спросить, есть ли у вас барсучий жир? Если есть, то приготовьте, я расскажу, как им лечить, лишним не будет.

Когда врач закончил с пациентом, хозяева пригласили его к столу, но тот отказался, однако хозяйка все же сунула доктору кусок вяленого мяса медвежатины и сало, завернутое в просоленную белую тряпку. Боткин поблагодарил и в приподнятом настроении двинулся к своему новому казенному дому. «Врач всегда нужен людям. Лучше хороший», − улыбнулся он.

Глава 2

Хорошее настроение еще больше поднялось, когда он увидел удивленные глаза императора, рассматривающего содержимое развернутого свертка:

− Сударь, вы со своей профессией нигде не пропадете! Медвежатина вяленая, наверное, вкусная. Благодарю! – Николай сразу вспомнил пору, проводимую им на охоте: − Хорошие времена были. Охота − увлекательное занятие. Одна подготовка чего стоит. Проверяешь ружье, выбираешь лучшее. Я хоть и патриот Российской империи, но особенно люблю ружье английской фирмы «Пердэ». Как его не любить, одна планка фирменная чего стоит, а курок − ни разу не подвел. Не то что наше правительство… – Император замолчал, наверное, вспомнил о своей надежде уехать в Англию. Но та тоже предала его. − Да, ружье отличное, − продолжал он, − с 1845 года мы заказывали эти ружья. Помните, наверное, Сосновского. Он тогда был одесским градоначальником и заказывал одно из них в Варшаве, чтобы мне неожиданный подарок сделать на 300-летие Дома династии Романовых. Он с женой приезжал на юбилей в 1913 году. Да что я вам говорю, вы и сами это прекрасно помните. И ружье вы видели, когда сопровождали нас на охоте. Семь фазанов им подстрелил! Еще тогда подумал, что счастливое ружье. Дело в том, что номер его был 20473. Если сложить все цифры до однозначного числа, то получится семь: 2+4+7+3=16 и 1+6=7, счастливое число. Вот и птиц подстрелил я тогда столько же. Хотя вам не понять, из вас охотник, как из меня вышивальщица, − он улыбнулся второй раз. − А потом война и мой уход со сцены истории. Хотя остается надежда на лучшее. Бог все… − он хотел сказать «видит», но замешкался и закончил: − Богу виднее.

Евгений молчал, хотя давно хотелось спросить об отречении, но лезть в душу не стал, считал неприличным. А пришло ему на ум вдруг слово «революционер», с которым была связана незаживающая душевная рана − любимая жена ушла от Евгения, связавшись с молодым человеком из когорты этих людей. Но не стал вслух развивать эту тему, а сказал:

− Николай Александрович, охота не мой конек, не нравится мне убивать беззащитных зверей.

− Эх, хороший вы человек, но это же страсть мужского рода с древнейших времен, вернее способ пропитания, выживания, это часть сущности охотника.

− Не убедите меня, ваше сиятельство, на пропитание можно и рыбалкой обойтись, хлебопашеством. А охотиться на животное – это то же самое, что стрелять в безоружного человека.

Николай II вдруг замолчал и задумался, казалось, он забыл про Боткина и стал смотреть через забор, ограждающий губернский дом, в котором разместили царскую семью, высоко подняв голову:

− Слышите?! Утки где-то кричат, уже спешат в теплые края. Время охоты, а я вынужден сидеть в этом «доме свободы». Печально.

− Все будет хорошо, − заверил Боткин, − на все воля Божья.

− Да, − протянул император и вдруг, взяв за рукав Евгения, прошептал: − Вот бы ружье сюда доставить, вдруг дадут свободный выход. Здесь могли бы и поохотиться вдоволь, тем более у вас теперь появился друг-охотник. Но мне никак нельзя будет ружье сохранить. Охрана мигом изымет, да и неприятностей не оберешься. А вот вы, Евгений Сергеевич, – свободный человек, вам бы можно ружье сохранить.

− Я бы смог, ваше сиятельство, но ведь его нужно как-то доставить сюда, − Евгений Сергеевич согласен был на все, чтобы хоть как-то помочь царю в этой тяжелой ситуации, хотя бы дать надежду на сущую мелочь.

− Скоро печи надо топить, уже прохладно становится, давайте пилить дрова, − император снял с себя шинель с погонами полковника, которые ему после отречения оставил Керенский (уже позже большевики заставят и их снять своим указом, что возмутит Николая II до глубины души), он взялся за ручку пилы.

Пилили, весело подтрунивая друг над другом словечками типа: «не усердствуйте, барин, сильно», «держите пилу ровно», «не давите пилу вниз». Стало жарко, вокруг лежали чурки дров. Когда уходили по своим домам, Николай II тихо произнес:

− А ружье скоро прибудет от Николая Андреевича Боде в ковре и перине для вас. Еще прошу в дневниках не писать ничего крамольного, вдруг их заберут. Особенно о наших охранниках и друг о друге, даже совсем безобидную мелочь.

Боткин молча кивнул головой, и Николай понял ответ: «Бережного Бог бережет». (Может, поэтому мы не находим сегодня в дневниках Николая проявлений его чувств и мыслей, лишь только редкие их всплески.)

Впрочем, однообразие заточения Николай II умел скрасить книгами, где герои всё еще сражались и побеждали. Недавно он читал роман Дюма «Граф Монте-Кристо», и его крепкие руки сжимались в гневе от предательства и вероломства. Зато в минуты славы графа ему казалось, что это он мстит своим обидчикам и предателям. Зачитывался он и романами Лескова, в описании которых оживала природа, потом снова погружался в мечты о верности и дружбе, перечитывая «Трех мушкетеров». Но самым верным товарищем оказался врач Евгений Сергеевич Боткин, такие вот перипетии судьбы.

«В чем же была моя главная ошибка, − размышлял про себя государь, − в желании идти по пути Европы, развивая демократические институты, в разнузданной Думе, или в мягкости отношений к революционерам, или в войне, длящейся более трех лет, и в резком ухудшении жизни народа и больших потерях?» Себя Николай II винил только за то, что часто в этой войне, жертвуя своим народом, неоправданно помогал другим странам Антанты. Себя лично он не винил и честно, как офицер, принял отречение, находясь на фронте в Могилеве. Его дочери служили медсестрами, он как человек был честен перед собой, не отсиживался в Царском Селе и своих родных не ограждал от бедствий России.

«Так в чем же моя ошибка?» Он начал колоть дрова, а Боткин отправился по зову Анастасии, дочери Николая, к Александре Федоровне. Из всех детей императорской семьи Боткин больше всех любил Анастасию, которая это чувствовала и отвечала взаимностью. Размышления императора прервал солдат из охранной роты:

− Ваше сиятельство, можно я помогу вам колоть дрова?

Николай оторвался от дум, улыбка слегка тронула его лицо:

− Давайте, вдвоем веселее.

Николай II расспрашивал солдата о родных, об увлечениях, о родном крае, а пока разговаривали, чурки превратились в дрова.

Направляясь к Александре Федоровне, Боткин был задумчив, не давала покоя мысль о царском ружье. Он вспоминал, как из Царского Села боевой генерал-лейтенант Боде увозил десятки ящиков хорошего ливадийского вина, прикрытых большими толстыми коврами. Картина показалась ему тогда нелепой.

Во время арестов многие богатые люди ведут себя одинаково. Точно так же поступали в 1917 году многие члены аристократических семей. Ценные вещи прятали в потайных комнатах во дворцах, огромные фамильные серебряные сервизы закапывали в дровяных сараях, а всё дорогостоящее и компактное старались замаскировать в одежде. Благо мода того времени это позволяла. Драгоценные камни зашивали в нижнее женское белье, пуговицы с бриллиантами обкладывали ватой и обшивали тканью, а в объемных головных уборах появлялось своего рода «двойное дно», скрывавшее бесценные диадемы. Существовало и множество других способов сокрытия драгоценностей.

Не стала исключением и царская семья, находившаяся не под самой строгой охраной в Александровском дворце. Александра Федоровна объемные ценности спрятала в скрытых от посторонних глаз сейфах во дворце, а остальные были замаскированы в вещах. И все же золотых и серебряных вещей было столько, что спрятать все оказалось невозможно. Поэтому часть самых крупных и наименее ценных неизбежно приходилось оставлять на произвол судьбы или передавать верным людям.

Боткин и сам догадывался, что среди «верных друзей» должны быть Бенкендорф, Боде, Хитрова… Тем более что Хитрова уже доказала свою верность и привезла с собой недавно багаж, но охрана быстро произвела обыск и большинство вещей изъяли.

Он не боялся последствий обнаружения у себя ружья, он боялся не сохранить его, все же у него была всего одна свободная комната, а рядом жили охранники.

Глава 3

Мальчик, сын Марии, благополучно выздоровел и встал на ноги, а доктор вернулся к царской семье с большой корзиной брусники − чудом сибирской природы.

Ягоде рады были все, что Евгению Сергеевичу было приятно. Его тоже посадили за стол, и он, наслаждаясь дарами Сибири, размышлял: «Вот уж парадокс, всю жизнь наши правители считали Сибирь диким, но богатым краем, в отличие от России. Они понимали Ломоносова буквально: „Россия будет прирастать Сибирью“, то есть считали, что прежняя Россия будет прирастать за счет Сибири, как будто она не Россия, поэтому и выкачивали из нее богатства, а туда по большей части посылали каторжан и ссыльных. Лишь недавно стали переселять вольных людей». А вслух спросил:

− Сибирь − это Россия? Как считаете, Николай Александрович?

Царь отложил ложку в сторону, задумался и вдруг рассмеялся:

− Теперь, когда я здесь, то считаю Сибирь, несомненно, Россией. Каверзный вопрос задаете. А ведь во многом вы правы, мы там, в столице, считали только ее да еще ряд крупных городов Россией, а Север и Сибирь как-то были в стороне. Взять Ивана Васильевича Сосновского. За четыре года его правления Архангельской губернией многое изменилось. Если бы не он, то Новая Земля, Мурман, Шпицберген да и сам Архангельск были норвежцами да финнами заселены. Мы бросили Север после поражения в Крымской войне, и норвежцы стали заселять его. И вдруг появляется Сосновский, он так дело повел, что отстоял Север за Россией. Когда он прибыл первый раз в Мурман, то поразился, что поморы считали Россию нищей, ничтожной страной! Это потом и цесаревич подтвердил, побывавший там. А почему? Через границу переходят в Норвегию, а там красивые церквушки, добротные дома, улицы мощеные, а у нас одна церковь − и та развалина без печи и с одним священником! Жаль, что после Архангельска я Сосновского одесским градоначальником назначил, его надо было сразу в правительство. Назначил бы его товарищем к министру внутренних дел. К сожалению, он пропал в начале 1917 года, так и не нашли. Загадочное исчезновение. Врагов у него среди иностранцев много было, да и революционеров не жаловал. Но память о себе для России он оставил.

Боткин смотрел на милых ему людей, и ему захотелось оказаться в своем семейном кругу. Может, зря он не послушал дядю Петра Петровича Боткина, который с Дмитрием вел торговлю в Кяхте. Когда Евгению было около двадцати лет, приезжал Лушников Алексей Михайлович по делам со своей дочерью Верочкой, вот дядька и предложил сосватать молодых, но Евгений наотрез отказался, хотя и уважал Петра Петровича. А дядя говорил ему: «Бери купеческую дочь, не избалована, религиозна, жена будет отменная». Но он не внял советам купца, а через год-два Верочку выдали замуж за народовольца Попова Ивана, отбывающего ссылку в Кяхте. С Верой он встретился через десять лет, когда та просила посмотреть у мужа больные почки. Тогда он не мог оторвать глаз от нее и молча слушал бархатистый голос. Ей пришлось излагать просьбу дважды…

Из раздумья его вывел голос Александры Федоровны:

− Мы благодарим вас за все, что вы делаете для нас! − ее голос обмяк, и она едва сдержалась, чтобы не заплакать, но привычка сдерживаться оказалась сильнее нахлынувших на нее чувств.

− Честь имею, − несколько иронично остановил поток любезностей доктор и поднялся из-за стола.

Он шел к себе и вспоминал, что на должность лейб-медика его пригласила царица, когда прочла книгу Евгения Боткина о Русско-японской войне. Хотя их отношения не всегда были безоблачными, но вежливыми и учтивыми − точно. Был момент, связанный с Григорием Распутиным, которого Боткин не терпел. Как-то царица попросила врача съездить и осмотреть больного Григория, но тот заявил: «Оказать медицинскую помощь любому − мой долг. Но на дом к такому человеку не поеду». Тогда Александра Федоровна обиделась, ведь она почти молилась на Распутина.

Настало 20 сентября 1917 года, прибыл груз, отправленный бароном Боде. Вот как описывал в дневнике внешнюю часть блестящей операции по отправке ружья в Тобольск сам Николай II (заметьте, что в дневнике об этом ни слова, но гениальность операции Боде заключалась в умении отвлечь охрану, что вы поймете из описания последующих дней):

«22-го сентября. Пятница.

Утром опять лежало много снега, погода была серая, к вечеру всё сошло. Гуляли два раза, по обыкновению. На днях прибыл наш добрый бар<он> Боде с грузом дополнительных предметов для хозяйства и некоторых наших вещей из Ц<арского> Села.

23-го сентября. Суббота.

Между этими вещами было три-четыре ящика с винами, о чем проведали солдаты здешней дружины, и вот днем из-за этого разгорелся сыр-бор. Они стали требовать уничтожения всех бутылок в корниловском доме. После долгого увещевания со стороны комиссара и др. было решено все вино увезти и вылить в Иртыш. Отъезд телеги с ящиками вина, на кот<орых> сидел пом<ощник> ком<иссара> с топором в руках и с целым конвоем вооруженных стрелков сзади мы видели из окон перед чаем. Утром шел дождь, после часа разъяснилось и настала отличная погода при 11° в тени.

24-го сентября. Воскресенье.

Вследствие вчерашней истории нас в церковь не пустили, опасаясь чьей-то возбужденности. Обедницу отслужили у нас дома. День стоял превосходный; 11° в тени с теплым ветром. Долго гуляли, поиграл с Ольгой в городки и пилил. Вечером начал читать вслух „Запечатленный ангел“.

Пока два дня разбирались с вином, ковер с ружьем спокойно перешагнул комнату Евгения Сергеевича! Правда, казус небольшой вышел. Длина ковра оказалось больше комнаты, и охранник предложил развернуть ковер в коридоре, чему воспротивился получатель и вызвал некоторое недоумение у охранника, предлагавшего помощь.

На счастье врача, охранника позвали, что позволило уложить в комнате ковер по диагонали и немного развернуть, чтобы достать три ящика: один с ружьем, другой с приспособлениями и третий с патронами.

Боткин едва успел спрятать содержимое в шкаф, как вернулся охранник, и они вместе решили унести ковер в губернаторский дом − в комнату Евгения он никак не помещался».

Вечером Боткин с Николаем II восхищались гениальным ходом Боде.

− Ай да генерал-лейтенант, в лучших традициях наступления придумал отвлекающий ход, пожертвовал четырьмя ящиками вина. Знал вояка, что клюнет наш брат на вино, не пройдет мимо! − удовлетворенно потирал руки последний император Российской империи.

Не пройдет и двух месяцев, как Боде отправится в Крым в Добровольческую армию, чтобы восстановить власть императора, но не судьба. В итоге эмигрировал в Сербию, там он и похоронен, где-то в Осиеке, в нынешней Хорватии. Вдруг кто-нибудь из соотечественников увидит могилу барона, пусть поклонится верному человеку Николая II.

Глава 4

А слава о докторе разнеслась по Тобольску с легкого языка тети Маши, и народ пользовался этим как мог, так что у Боткина почти не было свободного времени. Иногда он лечил и солдат охранной роты.

Как-то Николай поинтересовался у врача об истории его добровольного ареста. Дело в том, что когда царская семья находилась под арестом в Царском Селе, заболела невестка Боткина, и тот получил разрешение покинуть дворец, чтобы вылечить родственницу. А когда лечение закончилось, то Евгению Сергеевичу вручили указ о его освобождении от ареста. Казалось, радуйся свободе, но Боткин пошел на прием к главе Временного правительства и добился от него указа о повторном аресте!

С Боткиным-то все ясно: сказал, что до последнего будет с царем, и сдержал обещание. А вот как в то бурное время его принял Керенский, да еще выполнил его требование? Этот вопрос и задал царь. Евгений Сергеевич неохотно, но признался, что он однажды консультировал по поводу лечения почек Керенского, когда пришлось одну из них удалить, в результате тот остался жить и прожил до 90 лет. В благодарность об этом облеченный властью пациент и принял спасшего его доктора на аудиенцию и выполнил, может быть, последнюю волю того.

− Да, царь может помиловать одним росчерком пера, а врач − дать жизнь своим умением и усердием, − вздохнул Николай Александрович. − И выходит, что вы стоите ближе к Богу.

− Позвольте не согласиться, все люди, если они выполняют свою работу честно, равны перед Богом. − Евгений Сергеевич продолжил: − Разве крестьянин, вырастивший хлеб, не кудесник? Из мелкого зернышка у него вырастает колос с десятками ему подобных зерен, которые кормят народ, в том числе и врача. Без хлеба насущного человек не может жить тоже!

− По вашему мнению, выходит, что я как царь не нужен людям, по крайней мере, не спасал никого и не давал пищу? − на лице царя выразилось сожаление.

− Задача царя − сеять справедливость среди людей, давать им спокойствие и веру, как природа дает солнце и влагу для выращивания пшеницы, − Боткин был в этом абсолютно уверен. − Но природа дает сбои: то слишком печет, то заливает влагой. Почти так же и цари: то наградят ни за что, то посадят понапрасну. На все воля Божья, − вздохнул доктор, и они замолчали.

А в это время Матрена Игнатьевна молила Бога, чтобы ее любимец сынок Андрюша вернулся с фронта живым и невредимым. К этому добавилось еще одно желание − она хотела видеть его уважаемым доктором, как Боткин Е. С. Чем больше соседка рассказывала с восхищением о докторе, тем сильнее становилось это желание. И, вышивая дома свои чудесные рисунки на полотенцах, салфетках, накидках, которые расходились на ура по жителям Тобольска, она мечтала, улыбаясь своими прекрасными глазами.

Тем временем сын служил на Кавказском фронте, его госпиталь располагался в Эрзеруме, на территории нынешней Турции. Печально известный город для каждого армянина. Ужасная резня армянского населения навсегда останется в их памяти. Русская армия взяла штурмом город и удерживала его до начала 1918 года, пока в результате революции не рухнул Кавказский фронт. Раненых хватало, поэтому военным помогали и гражданские. Именно здесь у бывшего студента Томского медицинского факультета открылись безграничные возможности для практического применения своих знаний, и он использовал их сполна. Впервые ему, молодому специалисту, представился шанс заняться хирургией. «Старики», как называли врачей и фельдшеров, обратили внимание на золотые руки Андрея и посоветовали ему заниматься хирургией. Произошло это после такого случая: 20 сентября 1917 года к ним в лазарет привезли пленного раненого турка. «Старики», посмотрев на его раны, махнули рукой, дескать, не жилец, и предложили Андрею поупражняться, если хочет. Семь часов он проводил операцию и спас турка. После чего ему стали доверять и операции тяжелораненых наших воинов.

Обстановка в армии становилась напряженной, слухи об отречении царя, создании солдатских комитетов доходили и до Кубанской пластунской бригады, но в самой бригаде дисциплина сохранялась. Учеба в духовной семинарии не прошла даром и помогала сохранять Андрею спокойствие и хладнокровие, хотя мысли возникали разные, но разрастаться им не давали глубокая вера и работа, которой было достаточно. Он чурался разговоров, хотя и не понимал отречения царя, но полагался на Божью волю, как и следовало бывшему ученику духовной семинарии, сосредоточившись на врачевании. И чем больше он оперировал, тем сильнее ему хотелось освоить хирургию. Именно здесь он понял, что будет врачом…

Жизнь арестованной царской семьи пока протекала размеренно. Дни были похожи друг на друга: вставали все часов в девять утра и после утреннего чая занимались каждый своим делом. Его величество и Ольга Николаевна − чтением, младшие дети − уроками, ее величество продолжала преподавать детям Закон Божий и занималась чтением с великой княжной Татьяной Николаевной. В 11 часов все выходили на прогулку. В час дня был завтрак и затем опять прогулка до четырех часов, когда подавался дневной чай. После чая опять занимались уроками и рукоделиями, а Алексей Николаевич часа два проводил за играми. В семь с половиной часов подавался обед, после занимались чтением, играми, рукоделием, а в 10 вечера был легкий ужин. Кроме этого, время от времени император, иногда с дочерями, иногда с охранниками, реже с врачом, пилил дрова, колол их и складывал в поленницу.

По утрам после чая доктор обязательно заходил в губернаторский дом и справлялся о здоровье всех его обитателей. До ноября 1917 года Николай Александрович частенько вспоминал о ружье, все надеясь на послабление режима, но пришли большевики, и, наоборот, начались ужесточения. Прибывший новый комиссар Панкратов приказал царю снять погоны с шинели, а семье запретил ходить в церковь, уменьшил довольствие арестантам. А прежних солдат, которые сочувствовали царской семье, заменили на новых. Николай погоны срывать не стал, шинель повесил в шкаф, теперь надевал вместо нее дубленку и стал напоминать местных купцов.

Боткина не лишили свободного режима, и он стал единственным проводником новостей для царской семьи. Доктор продолжал лечить людей, сотрудничая с земской больницей, и они взаимно выручали друг друга. А в декабре, уже под Рождество, состоялась первая встреча Боткина и Андрея Савиных, сына Матрены, в земской больнице, куда тот устроился после приезда из армии. К этому времени в городе появились латышские отряды, которые арестовывали местную знать, а иногда и грабили по своему усмотрению. В одном из таких налетов латышский стрелок был ранен ножом в живот, потерял много крови и был доставлен в земскую больницу, Панкратов попросил Боткина помочь местным врачам. Операцию начал Андрей Савиных, а Боткин внимательно наблюдал за действиями своего собрата.

− Хорошо, очень даже неплохо, − похвалил Боткин коллегу после операции. − Давно оперируете?

− Несколько месяцев.

Ответ удивил Евгения Сергеевича.

− Если будете продолжать в том же духе, то у вас большое будущее.

− Благодарю, − смущаясь произнес Андрей, − мне про вас тетя Маша все уши прожужжала, очень вас благотворит. Рад знакомству, − и он протянул руку.

Они разговорились, Боткин подробно спрашивал о службе, о тяжелых случаях во врачебной практике, с удивлением обнаружил, что его книгу о Русско-японской войне Андрей знал очень хорошо. Ему понравилась речь Андрея − спокойная, с достоинством и рассуждениями. Потом они долго говорили о необходимости создания резервов крови, ее хранении, особенно на случай войны, нехватке медикаментов и медицинского оборудования.

В конце беседы Андрей пригласил Боткина к себе домой на чай и, если тот желает, то и на охоту. Боткин поморщился и отказался. На этом разговор закончился, но разошлись оба довольные: Андрей − очень, а Евгений не совсем по причине того, что был приглашен на охоту, которую он не любил. Но когда возвращался домой, то вспомнил о ружье, и у него закралась мысль отдать его на хранение новому знакомому.