Иконы в погребе.

Глава 1

Живы́й въ по́мощи Вы́шняго, въ кро́вѣ Бо́га Небе́снаго водвори́тся.

Речетъ Го́сподеви: Засту́пникъ мо́й еси́ и Прибѣ́жище моѐ, Бо́гъ мо́й, и упова́ю на Него́.

Я́ко То́й изба́витъ тя́ отъ сѣ́ти ло́вчи, и отъ словесѐ мяте́жна:

плещма́ Свои́ма осенитъ тя́, и подъ крилѣ́ Его́ надѣ́ешися: ору́жиемъ обы́детъ тя́ и́стина Его́.

Не убои́шися отъ стра́ха нощна́го, отъ стрѣлы́ летя́щия во дни́,

отъ ве́щи во тмѣ́ преходя́щия, отъ сря́ща, и бѣ́са полу́деннаго.

Солнечное лето. Под босыми ногами теплый песок, звуки деревенской жизни. Я втихую объедала зеленый крыжовник и щурилась от кислого удовольствия. Солнечный луч трепетал на листьях, пахло ягодами и травой.

— Хто гэто тут усе кусты поел? — дед, стараясь сохранить сердитое лицо, отогнал меня от вожделенных ягод. — Геть отсюдава, живот заболит.

Дед сел на скамейку возле сараюшки, в центре сада. Я села рядом, нежась под солнышком и наблюдая за игрой луча.

— Дед, а как ты бабушку встретил?

Тот метнул на меня взгляд, разбирая сети:

— Ды че яе сустрекать-то? Побач увесь час крутилася. Хата ихняя за нашими огородами была. Як треба было выйсти на нашу вулочку, так по мяжи и бегала.

— А потом?

— Шо потым? Вырасла яна, батьки и згаварылися. Я был не супрать, девка добрая.

Дед неспешно разбирал сети, ища прорехи. Гудели пчелы над ароматными цветами, в траве стрекотали кузнечики.

— А потом?

— Потым? — дед помолчал. — Потым хату увсей деревней поставили. Добра хата получилась. Вяселле сгуляли.

— Пелагеюшка тады нашу першую панесла. Мы с батей колы да сани рабили, не моцна бедавали. Переживал за яе, да жонка увсё на Бога уповала. И тое треба сказать — слава Богу, и саправды добра сродила.

Дед нашел прореху, спокойно отрезал шелковую нить и начал плести.

— Ды бяда прыйшла. То революция, то немчура. Ты ж на пароме каталася?

Я кивнула, наблюдая за неспешными пальцами, умело сплетающие нити.

— Вот немчура-то яго и охраняла.

Дед остановился и задумался.

— А что потом?

— Потым? Страшные часы дашли. Голодна было. Я-то па рыбу ходил, на реке пропадал. Пелагея ж мастерица — баб обшывала. Якие лоскуты заставалися, то спадницу смастерит, то рубашонку. С бабами делилась. Добрая яна у нас, — дед хмыкнул.

— Ды тольки як немчура сошла, увсяки люд лихой набегать стал. Бандытав развелося, да и лясов тут и балот шмат— схоронятся, а потом и грабят. Голад страшные дела тварыт, люди Бога забывают, от галадухи своих же православных рэжуть.

А тут яна и другую девку сродила. А по ночи до хаты верстался, страшился их одних пакидать. Так гады два: то бандыты, то бальшевики. И тое дренна, и иншее не добра.

Гэта потым мы беларусами стали.

Дед опустил глаза, уйдя в свои воспоминания, и только пальцы продолжали привычную работу.

— Дед, а что дальше?

— Далей? Далей Саветы прышли, ды калгаз утварили. Каровак пабрали ды зерня. Вой стаял на усю веску, многия тольки так и выживали, гора страшнае. Жрати няма чаго, и апошнее забирали. Нас рыбаков у арцель збили, баб примусили у калгасе працавать. Тут у нас и трецця дзевка нарадилася. Полька у калгасе працавала и па хате - цяжка ей давялося. А тут и новая бяда - церкву закрыли. Поля ужо взмолилася:” Макар, не по-людски гэта, пакидать Храм божы в разрусе”. Договорилися с иншими бабами, да по начы пайшли у храм. Ну вось шо с гэтыми бабами благими сробишь? Пайшли с мужыками их охранять, каб никто не обидел. Поруганный дом божий, грязь, иконы в грязи, утварь там же. Поля, плача, повзала па зямли, собирая што можна, скрутила в свою одежду и до хаты понесла.

— Полька, знойдуть — расстраляють, — говорю ей.

А яна да грудей притяснула вузел, уцепившись мертвай хваткай.

— Нельга так, Макарушка. Грех гэта, святые вещи в грязь утаптывать.

Понял, шо не отступиться.

— Тады схоронить треба.

Так и зрабили, в погребе сховали.

А як закрыли Лавру, пришел да нас манах. Тутошний ен был, быцам як дамой вярнулся. Бабы дома ночу собирались с детками, дык он и крестил, и соборовал, и причащал. Усё по начам да втихую, каб не прознал хто. Да тольки забрали яго скоро. И знов бабы вой падняли.

Так и жили да вайны. Я рыбачил в артели, ды па вечерах обода, да и шо попросят, майстровал. Поля в калгазе, да за детьми, да шыла для увсех. Тогда и твоя мамка нарадилася, семая по счету. Ну, с Божьей помощью жыли.

А як храм знов адкрыли, так Поля всех странников прымала. Церква-то наша Миколая Угодника, два разы на год престольный свята, да тольки одна церкавка на усю акругу. Люди-то вось и ехали ко святу на телегах с детьми. Вось Пелагея-то их и прывячала, и накормит, и кров даст. Ну, то божья справа. Тяжка, канешне, али и Бог не покидал без дапамоги.

Сеть тихо росла в его руках. Пальцы, знавшие эту работу с малых лет, ритмично переплетали нити, связывая прошлое воедино. В ветвях старой груши звонко запела птица, словно вторя его словам.

— А в войну что ты делал?

— Я? А ничего такого. На фронт не взяли, броня была. Рыбу лавили для города, да паром охраняли. Бабы пахали и сеяли. Яблыки да капусту квасили. Вот старшенькая дочка па марозу с галадухи наелася моченых яблык, яни прямо лядком покрытыя были. Заболела страшна. Мы и парили у бане и травы варыли, с лекарствами — тяжка было. Через няделю померла бедная. Полька убивалась, счарнела уся. Яна тую няделю на каленях вымаливала дачку, ды у Бога свои пути.

Дед надолго замолчал.

Жара усилилась, захотелось пить, и я побежала к дому. Мама разговаривала с бабушкой. Я уселась на высокую кровать и откинулась на гору подушек. Слушала их тихий разговор. Тикали часы с кукушкой, мерцала лампада перед ликом Богородицы. Я вглядывалась в ее спокойные, полные тихой скорби глаза, и мне было покойно. Я лежала и думала о них. О деде с его неспешными руками и бабушке Поле, вцепившейся в узел с иконами. Они вынесли столько тягот, но не погасили свой свет. И этот тихий свет теперь теплился здесь, в этой комнате, отражаясь в золотом окладе иконы.

Я не знала тогда, что именно из таких вот тихих, незаметных жизней и сплетается что-то огромное и нерушимое. Что-то, что нельзя сломить ни голодом, ни страхом, ни временем. Но я знала одно: этот свет — мой. И я его сберегу.

БЕЛОРУССКО-РУССКИЙ СЛОВАРИК:

Спадница — юбка

Арцель — артель, община

Мяжа — межа, граница

Згаварылися — договорились

Вяселле — свадьба

Церкавка — церквушка.

Эти воспоминания переплетаются с сухой хроникой, которую я позже нашла. Цифры подтверждают то, что дед помнил кожей.

“..1918–1921: Годы войн, оккупации и разрухи. Чехарда властей (1918): После падения Российской империи Речица кратковременно входила в состав Украинской Народной Республики и Украинской державы гетмана Скоропадского под контролем немецких войск.

Немецкие войска (февраль — декабрь 1918): Деревня Бронное оказалась в зоне немецкой оккупации по условиям Брестского мира. Кайзеровские войска контролировали местную паромную переправу через Днепр.

Польская оккупация: В ходе советско-польской войны город и район заняли польские войска.

Советскую власть окончательно восстановили в июне 1920 года.

Борьба с бандами: Начало 1920-х годов сопровождалось разрухой, голодом и жестким противостоянием с вооруженными отрядами Галака, Струка и Булак-Балаховича.1921–1930.

Территориальные переходы: В 1919 году Речицкий уезд передали в состав Гомельской губернии РСФСР. Лишь в декабре 1926 года уезд окончательно вернули в состав Белорусской ССР. Деревня, издавна славившаяся ремесленниками, которые делали колеса, сани и обода, развивалась по следующему сценарию:

Гражданская война: После ухода немцев регион стал ареной боев. Как и вся Заспенская волость, Бронное страдало от частой смены властей, грабежей и близости к прифронтовой речицкой зоне.1926–1927: Короткий статус «столицы» сельсовета. Создание Бронновского сельсовета (1926):

В 1931 году в Бронном началась массовая коллективизация. Был организован колхоз «Красный борец». Крестьян заставили сдать в общее пользование лошадей, землю и инвентарь. Местные мастера, промышлявшие изготовлением телег и саней, теперь должны были работать на благо колхоза.Религиозные репрессии: Конец 1930-х годов запомнился жителям жесткой борьбой советской власти с церковью. Родом из Бронного был православный священнослужитель — иеромонах Филарет (в миру Гриб). После закрытия Киево-Печерской лавры он вернулся в родную деревню. В конце декабря 1939 года его арестовали за «антисоветскую агитацию» и осудили на 10 лет лагерей, что практически уничтожило легальную религиозную жизнь в округе. К 1939 году Бронное превратилось в типичную предвоенную советскую деревню, полностью завязанную на колхозном производстве. Спустя всего два года мирная жизнь деревни была прервана Великой Отечественной войной. “

Память жива, пока мы о ней говорим. Если эта история откликнулась в вашем сердце, пожалуйста, поделитесь ею с близкими. А я очень прошу вас: напишите в комментариях о своих бабушках и дедах. О тех, кто прятал иконы, плел сети, спасал детей в голод и передавал нам свой тихий свет. Ваши семейные истории тоже бесценны. Давайте сохраним эту память вместе. Больше историй о памяти и вере ищите в цикле "Из записок ведьмы".