Идальго и пастушок

Глава 1. Юноша и мальчик

Юноша, почти мальчишка, в одежде которого заплат и прорех было больше, чем ткани, шагал по краю каменистой дороги, насвистывая незамысловатый мотивчик. Солнце вставало все выше, но зной, казалось, ничуть не утомлял юного странника. В руке он держал пастуший посох, через плечо висела сумка из грубого холста, а пояс украшали нож с широким лезвием и небольшая кожаная фляга для воды. Несмотря на годы, путешествовать в одиночку, судя по всему, было для него не впервой. И все-таки зной и дорога взяли своё и юноша, оглядевшись, спустился от дороги к небольшому ручью. Дубы здесь защищали от зноя, а кусты давали тень. Прекрасное место для того, чтобы отдохнуть и набраться сил, да и поспать, пока солнце жарит. Разбойников вряд ли соблазнит бедная пастушья сумка…

Ой! Нож у горла заставил молодого человека замереть, и тут же чья-то крепкая рука весьма невежливо толкнула его вперед, так что нож слегка царапнул кожу.

— Ты следил за мной? — смуглый идальго, по виду — андалусиец, положил руку на эфес шпаги, и наблюдал, глядя сверху вниз за попытками юноши выбраться из ручья, найти свой посох и собрать выпавшую из сумки нехитрую снедь.

Оказавшись на расстоянии от опасного спутника, юный пастушок приободрился:

— Нет, сеньор, что вы! Просто здесь удобно поесть и передохнуть… Солнце уже высоко — не мешало бы и дух перевести…

Молодой идальго изучающе оглядел юношу и протянул тому руку.

— Сядь рядом тогда, да обсушись. Не было у меня дурной мысли тебя обидеть, да подошел ты очень уж тихо, а я задумался.

Он гостеприимно махнул рукой, явив взору пастушка свернутый плащ и чистую тряпицу с едой. Тот же хлеб и сыр. И вино в небольшой фляге.

Смуглый идальго усмехнулся на взгляд пастушка — кажется, сыр и хлеб они брали у одного торговца.

Мальчишка чиниться не стал, раз уж идальго его пригласил, и как-то само собой у него сложилось своему товарищу услужить —нарезать хлеб и сыр, да спуститься в ручью за водой. Смуглый незнакомец доброжелательно наблюдал за стараниями юного пастушка. Подобострастия вманерах того не было, а вот привычка услужить старшим чувствовалась.

На вопросы сеньора пастушок с удовольствием рассказал, что идет на состязания, которые принц Толедо устраивает, чтобы отобрать для себя пикадоров. И с удивлением узнал, что идальго следует в Альмансу за тем же самым. Впрочем, разве служба принцу для идальго зазорна? Пригорюнился только, что, мол, куда суется, против разных кабальеро, на что его спутник заметил по-прежнему благожелательно, что в отборе принять участие может всякий, и принц будет себе людей отбирать не по перечню предков, а по отваге, силе и ловкости.

Сон слетел прочь и оба путника — постарше и помоложе — начали с упоением обсуждать переданные в летучих листках новости. Пастушок то, что слышал в пересказе — оказался он неграмотен, а идальго то, что прочел: что быков выпустят аж целых пять, и не просто первых попавшихся, а самых больших и злющих, что отберут для участия в состязании всего два десятка человек, что каждому, кто к концу корриды на ногах стоять будет, кошелек с серебром дадут. А пятерых лучших удальцов дон Фадриго возьмет себе в команду. И, да, тех, кто погибнет под рогами и копытами, назовут матадорами дона Фадриго и похоронят за счет принца, и вся команда его высочества будет участвовать в похоронах, а еще сеньор Толедо закажет за упокой их душ мессы аж на целый год.

— А что, — рассуждал пастушок, — когда овец пасешь, мало ли что бывает! И с горы свалиться можно, и шею свернуть, и волк или рысь, или медведь напасть могут, да и лихих людей можно встретить… А тут тебе почет и уважение, и сам сеньор Толедо, если что, на похоронах будет…

Странная усмешка скользнула по губам андалусийца, мальчишка ее не заметил и продолжил уже не так восторженно:

— Мне все одно домой возвращаться нельзя, я у старшего брата башмаки забрал, так он за это с меня шкуру спустит, Ничего! Заработаю денег, да пошлю ему на новые.

На вопрос идальго, не хватятся ли его, заметил, что их у отца считай полтора десятка душ от двух жен, мачеха только рада будет, что одним ртом меньше.

Дальше решили идти уже вдвоем и ни у кого их вид — бедный идальго в сопровождении совсем уже оборванного слуги — вопросов не вызывали. Лишь раз пастушок заволновался, когда нырнувший в кусты андалусиец вернулся с фазаньей тушкой — а что ежели сеньор Альмансы или его егеря их к ответу притянут? Но, с другой стороны, пусть идальго с ними и разбирается, его уж всяко не повесят, ежели только штраф платить заставят. С сожалением запрятал перья под камень. Не бедному идальго и пастушку было себя такой роскошью украшать. Ничего, вот возьмут их в пикадоры, тогда можно будет и не такие перья на берет нацепить. Мальчишка азартно махал посохом, показывая как будет наносить удары, а его старший спутник с улыбкой поправлял движения, показывая правильные и даже пастушок понял, что спутник его в корриде разбирается весьма неплохо.

Спустя три дня они, наконец, поднялись на холм, с которого открылся вид на замок и поселение перед ним. И даже молодой идальго присвистнул от удивления. Огромное поле было заполнено людьми до отказа. Палатки, повозки, ярмарочные балаганы, лошади, мулы, ослы и даже овцы, привязанные к колышкам и телегам. Лающие собаки, сбежавшие из корзин куры и гуси, крепкие, нарядные крестьянки, готовые одарить ухажера равно поцелуем и оплеухой, и еще барышни, одетые вроде бы по-крестьянски, да только кружево мантилий и не привыкшие к работе нежные пальцы выдавали их происхождение. Костры и жаровни, на которых пеклось, парилось и тушилось все, чем богата щедрая земля Кастилии. Целые бараньи и свиные туши, бессчетные перепела и голуби, огромные котлы с наваристым косидо, скворчащие колбасы и груды пирогов с самыми разными начинками, а уж тушеных бобов, фасоли и кореньев было и вовсе без меры, и давали их к мясу просто так, не требуя денег, все за счет сеньоров Толедо. Огромные бочки с молодым вином и небольшие бочонки с драгоценным хересом. Торговцы кастильскими лепешками, фламандскими вафлями и итальянской лапшой — все щедро политое маслом, медом, начиненное молодым сыром с орехами и сушеным виноградом. Молодой пастушок даже закручинился, вспомнив спрятанные под камнем фазаньи перья — в такой суматохе уж точно никто не станет интересоваться, откуда у вновь прибывших такое великолепное украшение.

А молодой идальго вдруг заговорщически подмигнул и достал из своей уже сумы все, о чем так горевал его юный спутник.

Уверенно пройдя к палатке галантерейщика, андалусиец выложил перед ним перья. Торговец и вправду не стал задавать вопросы — выложил на прилавок два ярких пера селезня уже с небольшими медными пряжками и два мараведи. Это был честный торг — надо признать, и молодые люди с удовольствием украсили свои шляпы — довольно приличную у идальго и похожую на птичье гнездо у пастушка.

И у них осталось еще два мараведи на безумно вкусные горячие пироги с требухой.

Глава 2. Учитель и ученик

Дон Фадриго точно не поскупился на праздник. Плотники торопливо стучали топорами, готовя загон. Трибуны видно не было — судя по всему, принц Толедо собирался наблюдать за зрелищем верхом. В отдельном загоне стояли великолепные кони команды дона Фадриго, и любой мог подойти и полюбоваться вблизи красавцами-андалузцами. Пятерка лошадей достанется тем, кто докажет свое право выступать вместе с принцем перед королем.

Быки внушали трепет. Огромные, в острыми рогами, с гулкими колоколами на мощных шеях, они всем своим видом говорили: «Не подходи ко мне или умрешь!»

У палатки вербовщика столпилось не менее трех сотен мужчин разного возраста и состояния. Объединяло их одно — огонь решимости в глазах.

Претенденты должны были пройти отбор, а пока их разместили в палатках, повесили каждому на шею деревяшку, да сказали, что денег на еду они могут не тратить — еда за счет дона Фадриго.

Но еду эту они отрабатывали на совесть — каждую бланку и каждый мараведи.

Сперва нужно было кидать пики в цель, потом швырять их в обтянутые бычьими шкурами корзины.

Любители поесть-попить задарма выделились быстро, да ицеремониться с ними не стали. Видно же сразу тех, кто даже пику швырнуть не может. Что — думали принц Толедо будет бездельников и обманщиков привечать? Посреди ярмарки виселицу, как водится, скоро возвели. Конечно, не для болванов, вроде самозванных тореро, а для острастки ворам, да смутьянам, но те, кто обманом решил брюхо набить, тоже гостей ярмарки порадовали — вдоволь в них огрызков, да объедков накидали, когда тех в колодки забили — ешьте, не обляпайтесь!

Юный пастушок наблюдал за всем этим, широко открыв глаза. Товарищи его грубовато шутили над незадачливыми компаньонами, отвешивая, пока тех уводили, то пинок, то оплеуху, а он, казалось, разрыдаться был готов.

Старший товарищ удивленно хмыкнул – по заслугам получили, еще бы и плетей стоило, да ради праздника принц милостив.

— Я не умею, — вдруг со слезами выпалил пастушок, сдирая с головы шляпу и не замечая как ломает перо. — Вот позор будет, когда меня так же… — всхлипнул еще раз, поднес рукав к лицу и носу, утерся рукавом.

Молодой идальго нахмурился. Умысла на обман в юноше не было, глупость только, да теперь уже не сбежишь. Все они нынче участники представления молодого дона Толедо и здесь собраны, чтобы развлекать гостей. Хитро придумано, ничего не скажешь.

— Прекрати, — прикрикнул резко, но увидев, как сжался малой, как от удара, промолвил уже спокойней: — Ненавижу, когда рукавом сопли вытирают, увижу еще раз — на себя пеняй! И не ной, — прикрикнул снова. — Посмотрим, что сделать можно…

Вернулся без пера на шляпе. Обменял жребий пастушка на другой — в другой день. Претендент настроен был по-доброму: «Конечно, пробегитесь по ярмарке, я что ли не понимаю…»

Идальго взял три пики.

— Как тебя зовут, хоть?

— Анхель, — всхлипнул мальчишка, потянулся было рукой к лицу и замер.

— Bene, посмотрим, может, и не безнадежен ты окажешься, — одобрительно кивнул «учитель». — Я Хуан, так и зови меня.

Поставил мальчишку ровно, пощупал мышцы, заставил попрыгать, да поприседать. Очертил линию на песке, выставил мишень. Оглядел дело рук своих, еще раз хмыкнул:

— Розгу принеси.

Мальчишка глянул испуганно, но спорить не рискнул. Метнулся быстро. И принес. А что? Никто и вопросов задавать не стал — мало ли за что старший брат младшего попотчевать хочет.

— Да не сечь тебя, — с досадой обронил идальго, изучаядлинный прут. — Это когда ты ошибаться станешь… Встань к линии, да кидай.

Хлесткий удар по руке заставил юношу ойкнуть.

— Сие не для наказания, — обронил «брат». — А чтобы тело твое запомнило скорей, как не надобно… Не ной, сказал уже — ненавижу нытиков! Меня тоже так учили… Не так, всем телом разворачивайся, силы у тебя не хватит пока, только рукой швырнуть…

Поставил, развернул, сам руку провел «как надо».

К вечеру кожа пастушка горела от ударов, зато пики стали в круг втыкаться, пусть и не точно в цель. Но теперь видно было, что мальчишка пусть и не меток, но не просто пришел бобов с мясом задарма поесть.

И только когда юноша опустился на песок без сил, молодой идальго позволил тому опустить пику. Взял в руку все три, почти не глядя и без замаха отправил поочередно ровно в центр круга:

— Пошли, бобов нам точно оставили, а мясо небось из котла все выудили. Ничего так кидаешь, мнится мне, что и раньше ты такое упражнение делал, да только вот где?

— Да я только камни в птиц, да кроликов кидал, ну и пращу себе потом связал, — с понятной гордостью за себя от похвалы строгого наставника выпал мальчишка и испугался, что слишком захвастался. — Есть захочешь — и не так кидаться станешь.

Идальго не выдержал — прыснул.

— Вот бестолочь, что сразу-то не сказал? Да, прав я оказался, не безнадежен ты. Ладно, поешь и спать, мы с тобой с утра людей развлекать будем. Ну, да, если принцу это любо, нам и вовсе не зазорно…

К дальнейшим состязаниям мальчишку допустили. Самые наглые пролезли вперед, самые умелые держались центра, да жребии себе получше наменяли, а на третий день оставались большей частью те, кто понял уже, что вылетит с состязаний, да погулять на ярмарке и брюхо набить за счет принца Толедо были не прочь. Идальго только усмехнулся довольно — на фоне неумех кого-то выбирать все равно придется, вот Анхелю и повезет. И даже пробежаться по ярмарке не дал, тотчас на тренировку повел.

— Хочешь лодырнячать, да повесничать — беги, не держу тебя. Только времени у нас для тебя руку набить, считай и нет совсем.

Смилостивился, увидев слезы в глазах мальчишки и всхлюп — а не полез рукавом в нос, запомнил.

— Ввечеру пройдемся по ярмарке, пироги дешевле продавать будут, я тебе пирогов с абрикосами куплю.

Посмотрел досадливо на подломанное перо.

— И что было шапку мять? Не сладилось бы дело – так и так в колодки идти, зато перо было бы цело.

И опять «хлюп». И опять пожалел — достал поломанное из пряжки, отломанный конец срезал, да «брату» на шапку приторочил.

Анхель в вечеру уже и пирогов не хотел, так устал. Рука… Да что рука! Все тело ныло, а хлесткие удары на старые раны очень болезненно легли. А «брат» потащил с собой идти — нельзя сейчас ложиться, все тело затечет, кровь разогнать надо, да и увидишь — захочется тебе есть.

И прав оказался!

Круг сделать не успели, как у Анхеля в животе будто жаба прожорливая зашевелилась. А пирогов им дали на одну серебрушку — заешься, да вкусные, из белой муки! Анхель такую и не пробовал никогда... И не заметил жалостливый взгляд торговки на юного ученика матадора, и как та слезинку украдкой смахнула. Идальго же заметил и на миг нахмурил брови. А потом кинул беззаботно:

— Будешь стараться — на службу поступишь, тогда сам себе будешь такие покупать когда вздумается.

Мальчишка даже замер.

— А вы откуда знаете?

Идальго глянул удивленно.

— А зачем иначе ты из дома сбежал, да на состязанияотправился? Уж, думаю, не такой ты болван, чтобы полагать, будто тебя в пикадоры отберут.

Мальчишка отмер, огляделся по сторонам и вдруг заявил, понизив голос:

— А вы не скажете никому?

Идальго кивнул:

— Никому, да что у тебя за тайна?

— Я страсть как хочу в лакеи к принцу Фадриго попасть, авось, глянусь ему на корриде. Он, говорят, бедовых привечает. Вы посмеетесь надо мной теперь… — закончил уже упавшим тоном, уловив, будто тень набежала на лицо андалусийца.

— Нет, — совершенно серьезно отозвался «брат». — Цель у тебя достойная, да грамотен ли ты?

И теперь настала уже очередь мальчишки отрицательно помотать головой.

— Боюсь, тогда замысел твой не будет удачен, Анхель, — вздохнул идальго. — Лакею принца читать и писать уметь надобно. Так что лучше ты ему того — не приглядывайся… Разочаруешь его, так велит он с тебя шкуру спустить, а то и насмерть засечь.

Мальчишка обиженно отвернулся.

— Вы, сеньор, хоть и расположены ко мне, да не дам я вам дона Фадриго порочить! Он великодушен и храбр и первый защитник Веры, каждый ему служить рад был бы! А вы, я погляжу, в чемпионы точно угодите, так что же о своем будущем господине дурные слова говорите?

Идальго бросил на юного спутника быстрый взгляд. Мальчишка не так простодушен оказался, как на первый взгляд.

— Нет в моих словах хулы на дона Фадриго, Анхель, да вспыльчивость его по всем провинциям известна… — покачался на носках и пятках взад-вперед, посмотрел в небо, будто решая что-то: — А ко мне в лакеи пойдешь? Только читать и писать придется учиться.

Мальчишка посмотрел на идальго и на его небогатый наряд.

— Ежели только вы пикадором к дону Фадриго пойдете. — Продолжил горячо: — А как нам иначе двоим прокормиться? У вас окромя этойшпаги и нету ничего, даже в терцию не наняться… Не-е-е, я вас, сеньор Хуан, не прокормлю, а за браконьерство нас с вами задержат, и меня-то уж точно кнутом отдерут.

— Ты сказал, — идальго отнесся к глупым словам мальчишки отчего-то серьезно.

На другой день и еще один Хуан Анхелю лишь краткие передышки давал — даже и на состязания смотреть не дал. На этот раз пику кидали в корзину, обитую бычьей шкурой, и та все-таки в вечеру стала поддаваться. Хуан опять кинул все три пики одну к другой, как давеча. А наутро опять выступили «братья» успешно.

Глава 3. Слухи и надежды

К третьему состязанию осталось их с полсотни, и нужно было уже претендентам, стоя на узкой жерди, друг друга пытаться скинуть длинными палками. На что такое умение пикадорам нужно — да Бог их знает! — только людям-то смотреть на такое состязание весело. Шутки, прибаутки, монетки и сладости для победителей гости ярмарки жалеть не стали.

Анхель, к удивлению Хуана, тоже отобрался, а с другой стороны, мальчишка был ловок как рысь, даром что ли от рождения по горам лазил! Ну, и погулять «брата» тот тоже отпустил, хоть и не надолго и сам пошел среди рядов. Говорил с людьми о богатом урожае, о том, что набирают людей для войны в Низинных Землях… По этому поводу люди ругались. Кто болтал, будто там даже крестьяне в сукне ходят, а кто-то ворчал, мол, от той войны лишь командиры себе мошну набьют, да все равно, куда деваться… В армии хоть кормят вдоволь, да пахать не нужно. А с другой стороны, вполне себе может повезти. Встать на постой к какой-нибудь богатой фламандской вдовушке, а потом под белы рученьки ее и под венец.

Говорили и о будущем господине Альмансы… Хоть бы дон Фадриго им стал, уж больно он ласков, да приветлив, а только вдруг их дону Матео отдадут? Как вот он отнесется к тем, кто старого сеньора покрывал? Нет, не покрывали, конечно, больно надо… Напротив — Богородице молились, чтобы избавила от этого козла, да разве ж дон Матео поверит?

И тут же оборачивались в испуге. Ну, как слуги Инквизиции услышат… А еще, говорят, дон Матео и сам может появиться тайно, ну, как о себе дурное узнает — виселица-то вон она, стоит. И тут же выдыхали облегченно, увидев свидетелями своих откровений двух братьев-матадоров — одного юношу, а другого почти мальчишку.

Только один человек к Хуану прицепился — немолодой уже участник состязаний с рысьим взглядом. Догнал в углу и начал что-то говорить жарко и зло. Анхеля же и вовсе оттолкнул, так что тот наземь свалился.

А Хуан только рукой махнул:

— Да боится он, что я место его перейму, видал он, как мы состязались. Да я ссоры не искал, сказал ему, что не буду против, ежели он выше всех на этих состязаниях вознесется.

И добавил все-таки чуть с опаской:

— Ты один не бегай, да от меня не отлучайся. А то велит он лихим людям тебе похитить, да условия выставит, чтоб я с состязаний снялся. Это для тебя состязания — себя показать, да ловкость свою. А пикадоры дона Фадриго, как кабальеро живут, и даже слуги у них свои есть. Думаешь, отчего охотников столько? Вот увидишь ты, как они выглядят перед состязанием...

Когда осталось их три десятка, новую забаву придумал принц — на полуобъезженных жеребчиках удержаться. Седло-то малолетки уже знали, вот только не больно им по нраву упряжь была, а особенно узда.

Хуану его конь даже и покорился, Анхель не слетел — вцепился в гриву, как клещ в овцу. А к вечеру распорядитель идальго к себе пригласил. Анхель тоже пошел — Хуан его не прогнал, а распорядитель не заметил. В палатку, правда, не пустил, пришлось украдкой в щелочку заглядывать. Какой-то сеньор за столом сидит… распорядитель ему говорит что-то… потом Хуана подзывает, а тот вдруг, даром что важный, как вскочит с места! И тут слуга Анхеля за ухо от палатки оттащил.

— Сиди и жди брата тут, нечего подсматривать.

Хуан вышел скоро, огляделся,Анхеля подозвал.

— Предлагали мне без состязаний в пикадоры пойти, да считаю я то недостойным. Уж состязаться, так состязаться.

— Ну, и дурак! — выпалил вдруг разом покрасневший пастушок и ойкнул. Хуан за ухо схватил больнее, чем слуга раньше. А отпустить и не подумал. И нет бы по нормальному той же розгой, что учил, выдрал — нет же! Так за ухо и повел к краю ярмарки, где мыльни стояли, и заставил рот с противным мылом мыть. Пока кувшин воды не извел. И не жалко было целую бланку тратить…

— Брань — хула на Господа, ибо сказано в Писании: «В начале было Слово», услыхал бы тебя… — проглотил слово, — святой отец — тысячу земных поклонов отбить бы заставил и пост держать, — наставительно вещал «старший брат», не позволяя сплеснуть хоть каплю воды из кувшина мимо.

И даже бобы после такого показались отвратительными на вкус. Ну, вот за что? «Он ведь вообще мне никто», — казалось, читалось на лице юноши. Но на этот раз идальго был столь же неумолим, как во время уроков.

Глава 4. Быки и люди

В день состязания вокруг загона яблоку негде было упасть. Знатные гости верхом, пронырливые мальчишки под ногами, гости Альмансы вокруг. Распорядитель прошел, щелкая кнутом и загоняя сорванцов за ограду.

Идальго встал рядом с теми, кого посчитали достойными принять смерть или почет на глазах принца. А Анхелю распорядитель велел встать за ограду.

Анхель даже задохнулся от обиды и возмущения — а как же я? Распорядитель не церемонился, толкнул, но Анхель упрямо встал со всеми. Как же — он же прошел отбор!

Мальчишка всем своим видом дал понять, что скорее умрет здесь на месте, чем с него сойдет!

— Да, пусть его. Бык малого в первый же заход на рога поднимет, зато его брат драться злее станет, — сплюнул сопровождающий церемонию слуга дона Фадриго, по виду бандерильеро. — Его высочество такие зрелища любит.

В глазах идальго блеснул неожиданно злой огонь. Он жестом остановил распорядителя, и — странно! — но просто поднятая ладонь простого андалусийца будто преграду поставила. Распорядитель отшатнулся, а молодой человек невозмутимо расшнуровал куртку, оставшись в одной рубашке, а кожанку надел на «брата».

— Держись рядом тогда… Рану получишь — лично шкуру спущу! — с тем же злым огнем в глазах почти прошипел идальго.

А потом загудел рог и для Анхеля начался ад. Сперва его свалили вниз, он проехал лицом по песку загона, обдирая щеку, рот забился песком, волосы тоже, он развернулся и пополз, но кругом были только чьи-то башмаки и… нет-нет-нет! — страшное копыто разъяренного зверя. Он перекатился, отчаянно пытаясь уйти от топчащего арену и все, что на ней, быка, и неожиданно почувствовал руку на вороте куртки.

— Стоять! Рядом! — выкрикнул его спаситель, которого Анхель узнал лишь по голосу — глаза тоже завалил песок, и он отчаянно пытался проморгаться.

— Стоять! Убью тварь! — окрик шарахнул сильнее давешней розги, и Анхель, больше всего на свете желавший опуститься на колени и ползти куда-нибудь, вдруг подчинился этому резкому окрику. И с удивлением увидел, наконец, проморгавшись, как еще один человек присоединился к ним — рука третьего висела как неживая.

— Выходи, — рявкнул андалусиец, по лицу которого размазалась грязь. Среди смешавшихся в кучу людей и животных он казался высеченным из камня. — Выводи его, живо! — однорукий казался оглушенным, но, наверное, таким и был, и Анхель вновь подчинился окрику, дотащил раненого до загородки и поспешил обратно. Теперь он уже что-то различал. Матадоры швыряли пики, один бык уже был повержен, зато другой таскал на рогах изувеченное тело, пытаясь его сбросить. К горлу подкатила тошнота, но тут Анхель увидал своего идальго, тот стоял напротив склонившего шею быка, готовясь нанести удар, зрители ревели от восторга, Анхель тоже готов был завопить… Смерть, раны, боль больше не казались ему чем-то жутким перед видом торжества человека над зверем и тут…

— Сзади! — он сам не понял, как завопил во всю мощь своих легких, как бывало звал в горах своих псов. Огромная бочка неслась Хуану прямо под ноги, и он только на миг поймал торжество в глазах рысеглазого. Ему хотелось орать от обиды и возмущения — упавший тореро неминуемо стал бы добычей быка, но идальго внезапно извернулся спиной, перелетел через бочку, в прыжке катнулся по песку арены, обдирая плечо, и тут же вскочил, как будто и не падал, и не летел в прыжке, невозможным для человека.

Зрители взорвались восторженными воплями, но Анхель не мог разобрать отчего — то ли от невероятного прыжка «брата», то ли от того, что рысеглазый вонзил пику прямо в основание могучей бычьей шеи. А потом все опять смешалось. Пот заливал глаза, куртка, рассчитанная на человека постарше, сбилась на сторону, но он уже понял, что делать — подбирать и бросать, подбирать и бросать. Ужаснулся лишь на миг, увидев перед собой ободранную спину Хуана, тот опять кувыркнулся на песок, на этот раз отвлекая на себя зверя, давая споткнувшемуся товарищу подняться и вновь рысеглазый, наступив прямо на руку лежащего на земле, кинул пику и опять добил быка.

В ушах Анхеля словно гудели колокола, воздух со свистом вырывался из груди, на губах будто привкус крови… но ведь он не ранен! Поднять, бросить, увернуться, поднять, бросить, увернуться...

В какой-то миг чувства вновь вернулись, обострившись до предела, и он теперь уже ясно видел, как его Хуан сосредоточенно готовится к броску, и готов был поклясться, что уже различает каждое усилие его тела… Странно, но он не слышал воплей зрителей, хотя те совершенно точно орали и прыгали так, что сидевшие верхом знатные гости с трудом сдерживали горячившихся коней.

Нет, рысеглазому этот бык не достанется!

И он кинул свое тело между «братом» и рысеглазым. Не устоял под напором человека, силой почти равного быку, они оба упали на взрыхленный и политый кровью песок арены, и звуки внезапно вернулись победным воплем. Его Хуан выиграл свой поединок со зверем. Рысеглазый, злобно зарычав, вскочил, попытался пнуть его как котенка или щенка, но внезапно вновь оказался вровень с ним на песке. Зато Анхель вновь стоял на ногах — Хуан привычным жестом вздернул его на ноги.

Анхель огляделся. Из полутора десятков, вышедших на корриду, на ногах стояли семеро. Пятеро навсегда остались лежать на песке арены. Один сидел среди разбитых бочек, среди тел людей и быков, двое стояли у ограды, прислонясь к столбам.

Глава 5. Глас народа…

Пикадор дона Фадриго, нарядный, с пикой и на прекрасном коне выехал вперед.

— Пошли!

Они собрались к тому месту, где их ждал принц и его свита — грязные, исцарапанные, но гордые своей победой. Пикадор проехал почти по ногам, равняя строй:

— На колени!

Анхель готов был прямо под копыта коня дона Фадриго упасть и упал бы, если бы можно было. Победители с охотой опускались на одно колено, чтобы принять заслуженные награды, а вот Хуан… Он один продолжал стоять, будто и не к нему относился приказ. Что же он делает-то!..

Пикадор развернул коня прямо на месте — это как?! — одним рывком послал того вперед и, перехватив пику, ткнул перед собой тупым концом. Не понимает деревенщина слов, придется прибегнуть к палке!

Хуан будто и не двигался, только будто струя воды перетекла — и нарядный слуга принца внезапно оказался прямо под копытами своего коня, а пика в руках у сеньора Хуана. И тут же вокруг закружили конные из свиты принца, наставив пики уже всерьез.

Анхель уже на оба колена встал и начал было молить пощадить сеньора, своего брата, господина идальго, как услышал резкое:

— Не смей!Ты и врагов о милости просить станешь?!

Анхель подумал, что ужасно глупо умирать после того, как выжил под копытами быка, из-за гордыни простого идальго, не захотевшего преклонить колено перед первым доном Кастилии, да что убыло бы с него? А потом подумал, что гордый андалусиец прав — перед доном Фадриго склониться не зазорно, но не кланяться же бездельникам в шелках и перьях. Поднял пику с песка, встал спина к спине с «братом».

Дон Фадриго одним махом скакнул к ним и тоже пика в руке — смять конем, добить! — и… ничего. Он на всю жизнь запомнил этот миг — яростный вздыбившийся конь — мгновенье и упадет… принц, орущий что-то злое, осадивший коня на скаку и каким-то чудом заставивший совершить прыжок вбок… упавшая рядом пика с золоченым древком...

— В замок его!

Анхель ждал, когда и его арестуют, а не для чего иного Хуана забрать не могли, но нет! Повинуясь какому-то неопознанному им знаку, люди принца вернулись с арены на свои места, а трубы возвестили о желании дона Фадриго говорить.

— Люди Альмансы, возрадуйтесь! Коррида наша завершена, и я посвящаю ее новому сеньору этих мест, моему брату — его светлости дону Матео де Бисагре, сеньору де Толедо! Завтра мы с братом назовем победителей, а теперь веселитесь, вина всем!

Развернул коня, и был таков. Как будто и не было здесь рядом с ареной блистательных сеньоров — дона Фадриго, его офицеров, пажей и слуг.

К вечеру над замком взвился баннер его сеньора, а виселица в центре рынка украсилась крепкой веревочной петлей.

Победители пили, орали песни, веселились. А что не веселиться-то? Сеньор Хуан человек, конечно, достойный, но что было на пики-то переть? А парнишка его, он тоже, конечно, мальчонка хороший, но в пикадоры не годиться пока. Ежели бы не брат, не выстоял бы. Анхель ходил потерянный. Старшие братья потчевали его разве что тумаками, да колотушками, вот не было у него на свете никого, кто бы заботился о нем. Вроде бы, всего ничего он с Хуаном провел — пару недель, а будто родной уже.

С горя пошел к замку, его прогнали. Стражник правда сжалился, совет дал:

— Дон Матео справедлив, хоть и жёсток, падай уж сразу на колени перед ним, да реви жалостней, мол, сестер у вас десяток, а отец помер, а он единственный кормилец, авось, и сжалятся доны, кнутом отделается твой брат.

— Он идальго… — попытался всхлипнуть мальчишка, а стражник расхохотался неожиданно:

— Вот только уж донам о том молчок — лучше с исхлестанной спиной, чем в петле.

А Анхель вспомнил уже ободранную спину своего спасителя и всхлипнул только громче.

Чествовали свежеиспеченных пикадоров на площади перед замком. Всю ночь расчищали место, чтобы все, кто хотел, полюбовались на невиданное зрелище.

Дон Матео явился в священническом облачении. Среди блистательных красок свиты — своей и брата — сразу обратил на себя внимание: белое, черное, шапочка фиолетовая. Улыбался милостиво, да гости шумели тревожно. Праздник, вроде, нынче, а вот виселица по ком плачет?

А сеньор удивил сразу. Все гости по два платка получили — красный и белый. Все вчерашний бой быков видели, ну так и отбирайте пикадоров для дона Фадриго сами. Красный — годится, белый — с наградой домой.

Анхель белые платки получил, ну и кто бы сомневался. И тотчас кошелек с серебром от принца ему достался — столько денег он за всю свою жизнь не видал. Эх, вот зачем ему серебро… Да, он теперь не бедняк, доспех может себе купить и в терцию завербоваться, тем более участника корриды дона Фадриго любой капитан возьмет, только вот что с идальго, с сеньором Хуаном будет?

Красный… белый… белый… красный… белый… красный… красный… И это все?!

Рысеглазый стоял перед принцами под оглушительный свист толпы, и тогда Анхель не выдержал — выскочил из ряда, да упал на колени перед господином, говоря горячо и страстно, что негоже убийцу прославлять, и молит он о справедливости.

А дон Матео на то только руку поднял, да так, что Анхелю глаза протереть захотелось — будто сеньор Хуан…. Тот тоже так руку поднимал, когда их перед выходом остановил… И курту ему свою… Анхель хотел рукавом нос вытереть и замер… Ради сеньора Хуана не будет он так никогда больше делать.

— Одну твою просьбу выполню, — обронил как бы между делом дон Матео, голосом выделив «одну». — Или кто-то еще хочет сказать?

И снова сеньор Альмансы рукой махнул, дозволяя говорить.

Вышло семеро, да еще больше запросились тоже в очередь — говорить об омерзительном поведении победителя.

— Здесь сказано: «Кто убьет быка — станет пикадором дона Фадриго»! — рысеглазый поднял листовку над головой.

Ни чести, ни совести, судя по всему, у мерзавца не было. И был он в правоте своей уверен, как никто.

Голос во внезапной тишине прозвучал как карканье ворона. Знал мерзавец, что судьбу его решает только сеньор Альмансы — жить тому или умереть.

А сеньор Альмансы будто и не услышал — ни речи обвинителей, ни слова рысеглазого.

— Ну что — скажешь, о чём ты попросишь? — Анхель встал, растерянный, не сразу догадался, что его спрашивают. Да что ж ему теперь на глазах всех говорить надобно? Ему, мальчишке, да здешнему господину отвечать?!

А дон Матео добавил уже с легким раздражением в голосе:

— Сказал же, исполню одну просьбу, раз в пикадоры тебя не взяли, вот бестолочь!..

И это «бестолочь» Анхеля опять на колени кинула:

— Милости прошу для сеньора Хуана, не виноват он ни в чем.

Чуть выше людей на площади стояли дон Матео и его брат.

— Так о милости или справедливости просишь?

Голос сеньора Альмансы звучал негромко, но внушительно. И чтобы расслышать речи своего господина, люди, казалось, и дышать перестали. А дон Матео уже всех на площади взглядом обвел.

— О чем вы просите? О милости или справедливости? Условие дона Фадриго этот матадор выполнил, а остальное уже никого касаться не должно…

Анхель как был на коленях, так и остался стоять. А сзади, будто нехотя, взметнулись по площади красные платки… И рысеглазый хмыкнул довольно — не пожалеет дон Фадриго, что взял его.

— Отпустите сеньора Хуана, прошу вас, господин, он…

Дон Матео стоял, размышляя:

— Будто за родственника просишь?

И, не раздумывая, выпалил Анхель, что сеньор Хуан его брат, но вспомнил вдруг, что шептались, будто дон Матео ложь как гончая кровь — за лье чует, и закончил уже не так уверенно — во Христе….

Дон Матео еще миг постоял перед полной площадью народа, огляделся.

— Хорошо, будь по-вашему. Всё, можете расходиться…

И, будто звук колокола по округе пронесся, эхом, звоном, возглас десятков голосов:

— Отпусти…те…

Толпа ждала. Они выполнили условия господина и теперь ждали его милости:

— Отпусти… те…

Крики приветствия и мольба слились воедино, и Анхель вдруг увидел, как искривилось прекрасное лицо принца Толедо. А что если…

И встал он, совсем мальчишка еще перед двумя принцами, выпрямился гордо, вспомнив слова «своего» Хуана:

— А если казнен он уже, так молю выдать мне тело, чтобы мог я его похоронить!

И ропот голосов за спиной подтвердил его слова.

Губы дона Фадриго кривились, дон Матео стоял, ни говоря ни слова, остановленный в своих речах этими мольбами и гулом десятков голосов. А Анхель даже испугался, ну, как передумает сеньор Альмансы! Еще томительное ожидание, только сердце отчего-то забилось о грудную клетку будто птица… и что, что скажет господин?

На поднятую руку умолкли все, как гул улицы стихает за захлопнутыми ставнями.

— Ждите тогда, — слова свои дон бросил неласково и, развернувшись, исчез.

Люди перешептывались. То там, то здесь вспыхивали краткие беседы и умолкали под неласковыми взорами стражи дона Фадриго, будто невзначай выставившей перед собой алебарды и приготовившей мушкеты.

Принц Толедо стоял спокойно, будто и не касалось это его вовсе, а Анхель вновь поднялся — штаны оборваны, на ногах синяки, да ссадины, колени сбиты в кровь... Ну, что там из-за дверей покажется — его сеньор Хуан или но…

Он, он появился — в той же рваной рубахе, что давеча, ссадина на руке смазана только, да шляпа на голове. Анхель рванулся вперед, не помня себя от радости, не думая уже, что бежит к крыльцу, на котором места для принцев, а не мальчишки-пастушка. Вот сейчас упасть перед сеньором, обнять его колени, славить Богородицу, что уберегла, а серебра им и на двоих теперь хватит! И встал, будто на стену натолкнулся — на холодный взгляд синих глаз и поднятую руку.

Глава 6. Глас Божий…

— Так — лучше?!

Анхель глазам своим не верил. Вот ведь они, ссадины — и на руке, и на спине, он их хорошо помнил, и черты лица… Но кожа, но речи…

«Сеньор Хуан» хмыкнул:

— Краска то была, смыл я ее, — и от этих слов занявшийся было приветственный возглас утих тотчас. И вправду дон Матео таков, как о нем рассказывают. Столько дней меж ними был… И кто из них что ляпнул невзначай?

А дон Матео уже вышел вперед и заговорил:

— Думалось мне на свои владения посмотреть, как простому идальго, а не господину с высоты седла, да мнится мне теперь, что не очень эта мысль была хороша. Не стану больше в Альмансе бывать неузнанным, слово в том даю.

И услышал вновь приветственные голоса от жителей Альмансы.

А дон Фадриго, казалось, уже скучать начал и обратился к дону Матео запросто:

— Новый матадор у меня, брат, да таков, что двух быков лично прикончил, не хочешь ли в деле на него посмотреть? — и не дожидаясь ответа Матео, спросил про быков: — Что — еще три есть?! Отлично! Нет, не стану отбирать — всех трех выводите, пусть-ка мастер себя превзойдет!

Анхель от этих слов дона Фадриго рот обеими руками закрыл, от того, что так небрежно принц сейчас человека на смерть обрек, да еще забаву из этого решил сделать. А дон Фадриго молвил меж тем, обращаясь к рысеглазому:

— Впрочем, ежели хочешь со службы уйти, так я не держу, — и при этих словах принца Толедо уже стража сеньора Альмансы встрепенулась — угадать волю их сеньора на сей случай было нетрудно.

— Еще одного я бы поставил, — негромко прозвучал голос сеньора Хуана, то есть — дона Матео, но Анхель всё понял, даром что мальчишка. Конечно, какой дон позволит простому пастуху так запросто себя с ним вести. Сеньору Хуану он бы колени обнял, а перед доном Матео только выпрямился — вспомнил уроки «идальго».

— Жизнь, господин, вы мне спасли и вам она и принадлежит.

Гордо сказал, так что на площади все услышали эту речь простого пастушка, да только дон Фадриго оборвал его:

— Ну, и болван! Сеньору Альмансы жизнь твоя и так принадлежит, как и всех здесь…

И осекся. Дон Фадриго не стал речь свою длить, потому что… Анхель стоял лицом к господину, спиной к площади, но по тому, как изменился взгляд дона Матео, по тому как замолчал дон Фадриго, понял Анхель, что за его спиной что-то происходит.

— Обернись, — тон как тогда, в загоне. И что там такого страшного?

Площадь перед замком белела платками…

А дон Фадриго уже овладел собой и продолжил так же небрежно:

— Кажется, дон Матео, подданные ваши вновь о чем-то вас молить хотят, — и, не выслушав ответ, выкрикнул в толпу, что о милости у господина не так просят.

Анхель всхлипнул, дон Матео поморщился — все, кто на площади был, опустились перед ними на колени, а Анхель ощутил вдруг страх, будто не нарядные люди были пред ними, а самый страшный и свирепый бык, какого только могли родить поля Кастилии.

— Вот бестолочь, — прошипел дон Матео. — Да не тебя я имел в виду…

И уже громко велел людям подняться, да не дурить — ничего он мальчонке не сделает, хоть десяток розог тот и заслужил за свои выходки. И так легко и весело сказал он про розги, что у всех сразу от сердца отлегло. Да уж — дону надерзил, так, конечно, спиной тут только и расплатишься, да господин, кажись, ради праздника простил мальчонку. Меж тем пикадор дона Фадриго, тот, что днем ранее слетел с коня под ноги сеньора Хуана, легко спрыгнул с седла и с поклоном сказал, что счастлив услужить господину…

На этот раз Анхель стоял за загородкой, держась за стремя дона Матео, да только и мог дивиться как он жив-то остался. Матадор дона Фадриго и вправду был великолепен — даже лучше дона Хуана, и быка он заколол, ну, того, что рысеглазому кишки выпустил. Дон Матео и не сказал ничего, будто смерть на арене и вовсе его не касалась, следил только внимательно за поединком. И Анхелю вдруг так жаль стало удальца — ну, что тот сделал такого-то? Созоровал перед своим принцам — наглеца палкой ткнул, да и то толком не смог… Что теперь — смерть за такое?

Слезы его дон Матео заметил.

— Не ной, вот ведь послал Всевышний брата — чуть что глаза на мокром месте! Ладно, помилую я этого болвана, да и дон Фадриго мой, пожалуй, от такой потери расстроится.

И крикнул уже резко и властно:

— Выпускайте собак.

Гигантские псы закружили хороводом вокруг быков, загоняя, кусая, напрыгивая на холку, так что изможденный матадор смог перевести дух и швырнуть пику — одну и вторую. И Анхель замер уже то ли в ужасе, то ли в восхищении, потому что движение, которым матадор заставил быка упасть на колени и захрипеть, он не уловил.

И только блеск в глазах дона Фадриго показал ему, что видит тот схватку, совершенство которой он оценить не может, а потом взоры братьев Толедо встретились…

— На поле, помогите ему, — всадники вокруг дона Фариго, не хуже псов рванули с места, закружили по арене, отвлекая разъяренного быка от товарища, который стоял на песке на коленях и силился встать, держась за пику. Пикадоры кружили вокруг зверя, но никто из них не наносил смертельный удар. Воля принца из дома Толедо была такова, что либо их товарищ сделает это, либо суждено тому пасть на этом песке, рядом с теми, кого он лишил жизни.

Анхель вдруг понял, что не слышит приветственных криков. Никто не кричал «оле», ни вопил от восторга, вновь над Альмансой повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей и животных, звоном уздечек, да короткими командами пикадоров, смысл которых был Анхелю опять непонятен. И все-таки матадор дона Фадриго смог подняться и уже без всякого изящества вонзить пику со всей силы в быка, и не удержался на ногах и рухнул вместе со зверем на пропитанный кровью песок арены.

И вновь никто не кричал, и не приветствовал победителя. Все ждали и даже надменные кастильские принцы молчали. Все ждали, не зная, жив ли тот, кто один заколол двух самых свирепых быков Испании, а с Божьей помощью одолел еще и третьего. Наконец, матадор зашевелился, выдернул пику из бычьей шкуры и опираясь на нее сделал несколько неуверенных шагов к принцам.

Анхелю хотелось очень поддержать этого человека, помочь ему шагать по песку, он и забыл уже как тот надменно вел себя с оборванцами — а ведь имел право! — но что теперь-то будет?

— Рад был услужить господину…

Всё, вот это всё?!

— Отдай ему, — голос дона Матео, а больше невежливый пинок в бок выдернули Анхеля из размышлений. Дон Матео протягивал ему великолепный клинок. Что? Отдать тому?

Кинжал чемпиону отдал мальчишка-пастушок, которого выпросили у дона Матео жители Альмансы, а потом тот вдруг всхлипнул, совсем как Анхель, прижимая клинок к губам. И уже этим кинжалом срезал у каждого из быков по уху…

Глава 7. Брат старший, брат младший

Потом дон Фадриго и дон Матео возвращались домой конь о конь. Анхель шел у стремени своего сеньора и слышал разговор двух братьев, полный смысл которого он понял только спустя уже много лет.

— Кажется, мы с моими людьми поладили, Федерико. Я их понял, а они меня, — говорил чуть утомленно дон Матео старшему из принцев Толедо. — И они были согласны во всем со мной… Они подчинились — с охотой и любовью.

Анхель вздрогнул услыхав это — слова сеньора не предназначались для чужих ушей.

Дон Фадриго, казалось, не слушал эти речи, по крайней мере, не говорил долго и лишь обронил, когда они уже въехали на площадь.

— А что ты будешь делать, когда они не подчинятся, брат?

…А наутро Анхель отправился к полковнику де Соле. На службу. В Нидерланды.