Ида Рубинштейн. Балетного танца серебряный лучик

Глава 1

Явленье Иды

Это существо мифическое… Как похожа она на тюльпан, дерзкий и ослепительный. Сама гордыня и сеет вокруг себя гордыню.

Лев Бакст

Даже члены семьи никогда не считали Иду красивой или хотя бы немного привлекательной. Долговязая, угловатая, носастая, какая-то вся неправильная и нелепая. Когда девочка вырастет, к этим нелестным эпитетам добавится «плоскогрудая». Ну, как только она с такими данными вознамерилась покорять сцену? Как собиралась стать идолом и кумиром для миллионов, восхищенных ее красотой и поистине колдовским очарованием зрителей? Тем не менее Ида Рубинштейн сумела не только войти в историю как одна из самых знаменитых женщин своего времени, но и как яркий представитель знаменитого на весь свет русского балета.

Если сравнить внешние данные Иды Рубинштейн с внешними данными великих представительницах мира балета, таких, как Матильда Кшесинская[1] и Анна Павлова[2], в глаза бросается явное несоответствие данных нашей героини принятому во всем мире классическому стандарту. На конкурс в балетное училище приходили мальчики и девочки семи-восьми лет. И строгие преподаватели отбирали детей, обладающих хорошим музыкальным слухом, гибких и крепких, но не менее строго они смотрели на то, чтобы внешность ребенка соответствовала определенному классическому канону. У танцовщицы должна быть маленькая аккуратная головка, пропорциональное тело, кроме того, если девочка сделается излишне высокой, ей будет сложно подобрать партнера, а находясь в кордебалете, она и вовсе будет возвышаться надо всеми, точно деревце посреди поля с пшеницей.

Иду к балетной карьере никто не готовил, даже не допускали такой возможности. Зачем? Она ведь из очень богатой, уважаемой семьи. Девочка обязана соответствовать своему высокому положению в обществе, а не покорять сцену. Нашей героине никогда не придется кровью и потом добывать для себя хлеб насущный или унижаться за место на подмостках, стараясь понравиться дирекции, и в итоге сделаться игрушкой в руках мужчины. Она не познает горечи нищеты, отчаяния от того, что не может кому-то помочь. Внучка и дочка миллионеров — Ида изначально была защищена от такой печальной участи.

Да, родственники откровенно признавали, что Ида некрасива, но разве это так важно для наследницы многомиллионного состояния? А ведь всем известно, что деньги имеют волшебное свойство преображать женщину, делая ее чертовски привлекательной. Из этого следует, что с такими деньжищами мудрено не выйти замуж. А ведь самое главное для женщины — состояться как жена и мать.

Ида принадлежала к одной из богатейших семей, проживающей на юге Российской империи в славном городе Харькове. Дед Иды — Рувин Иосифович Рубинштейн (1815 — 8 апреля 1874) — заслужил звание потомственного почётного гражданина Харькова, города, для которого сделал немало. Он был купцом первой гильдии и за свою жизнь ни много ни мало основал банкирский дом «Роман Рубинштейн и сыновья». Роман — это и есть Рувим. Просто, живя в Российской империи, надежнее, чтобы тебя называли русским именем. А имя Рувим всегда можно оставить для синагоги и узкого семейного круга. Его сын и отец Иды тоже носил вполне христианское имя Лев, но для своих он был Леон. Лев и его брат Адольф занимались крупнооптовой торговлей, в основном, экспортировали сахар, а также владели четырьмя банками, тремя сахарными заводами, и им принадлежал пивоваренный завод «Новая Бавария».

В общем, семья — полная чаша, а от полной чаши грех не помочь другим людям. Поэтому Рубинштейны занимались благотворительностью, вносили серьезные суммы в свою синагогу, помогали прихожанам, кроме того, всегда щедро жертвовали на культурное развитие любимого города. Получив прекрасное образование, братья Рубинштейн стояли у истоков харьковского отделения «Русского музыкального общества», и в их домах можно было встретить людей искусства. В гостиных собирались поэты и музыканты, художники и архитекторы, писатели и театральные деятели.

Тонко чувствующая прекрасное Ида с замиранием сердца слушала исполняемые арии, наблюдала, как художники, пришедшие познакомиться с известнейшими в городе меценатами, с трепетом разворачивали перед хозяевами и гостями дома свои полотна. Для них это был шанс либо тут же продать одно или несколько полотен, либо, если совсем повезет, братья Рубинштейны могли устроить художественную выставку или помочь представить художника и его работы в Санкт-Петербурге или даже в Париже.

В этих гостиных Ида могла слышать и о судьбах несчастных женщин, вынужденных жертвовать всем ради счастья служить на театре, соглашаясь на любую роль, даже скучную и неинтересную. А то и терпеть ужасный коллектив, в котором завистники подсыпали в балетные туфельки толченое стекло или отраву в пудру. И о тех, кому приходилось искать богатого мецената, чтобы удержаться на шатких подмостках.

Ида понимала, что ей такая участь не грозит. Она посвятит свою жизнь театру и будет танцевать то, что ей нравится, и с теми, кто ей нравится.

В мечтах все складывалось очень даже неплохо. Ведь если удалить из творческого процесса унизительную погоню за деньгами, в итоге останется чистое созидание. А это именно то, что нужно маленькой Иде — нескованный ничем полет фантазии, свобода творчества и возможность воплощать в жизнь свои идеи. Скромненько и со вкусом.

С детства Ида грезила театром, мечтая сыграть на сцене все самые интересные женские роли. В своем воображении она все время представляла себя героиней любимых книг, то превращалась в деву удивительной красоты, которую отдавали в жертву дракону, то в Шахерезаду, а то и в царицу Савскую. Почему нет? Кто вообще сказал, что девочка из купеческой семьи не может стать актрисой, танцовщицей или режиссером? Московский купеческий дом Алексеевых, с которым Рубинштейны имели деловые и дружеские связи, воспитал выдающегося режиссера Константина Сергеевича Алексеева прославившегося на весь мир под фамилией Станиславский[3]. И если у него получилось, кто сказал, что она не сможет? Константин Сергеевич бывал в гостях у Рубинштейнов и хорошо знал Иду, так что, задумываясь о своем будущем на сцене, девочка понимала, что у нее по крайней мере всегда будет, к кому обратиться с просьбой о помощи, совете и протекции.

Константин Сергеевич был готов помогать ей на деле. В частности, когда Ида уже жила в Петербурге, Станиславский пригласил ее в свой театр, с тем, что она будет сначала учиться, а затем он постепенно станет вводить ее в труппу Московского художественного театра, задействуя в небольших ролях. Но посетив этот знаменитый театр и увидев несколько прославленных спектаклей, Ида скажет решительное «нет». Реализм, который проповедовали Станиславский и Немирович-Данченко, казался Иде скучным и пресным. Зачем добиваться на сцене жизненной подлинности, когда театр с его тайной — это, скорее, мир снов, нежели реальности? Зачем нужно показывать на театре самую обыкновенную жизнь, от которой зрителям тошно в их собственных домах и квартирах, когда можно превратить театр в праздник и чудо?!

Театр в понимании Иды — это мистерия, действо которой должно было затягивать и потрясать, очаровывать и взрывать мозг. В своих мечтах она уже ставила яркие спектакли, насыщенные завораживающими танцами и смелыми костюмами, интересными сюжетами, персонажи которых всегда бы находились на грани.

Ей хотелось добиваться катарсиса и откровения, в том числе и смелых откровенных костюмов. А в художественном театре на репетиции дамы приходили строго в темных юбках и белых блузах, со скромными прическами и минимумом косметики, точно были ни актрисами, а скромными гимназистками, вынужденными носить школьную форму, во всем подчиняясь железному диктату своего лидера и по совместительству бога на земле. Точнее, божка.

Как так получилось, что во вполне обычной, пусть и богатой, еврейской семье с традиционными ценностями родилась и воспиталась отважная бунтарка, которая будет влюблять в себя мужчин всего мира, охотиться на львов и медведей и водить свой собственный самолет? Я не оговорилась, Ида станет первой в Париже, а может, и во всем мире женщиной, владеющий частным самолетом.

Ида Львовна Рубинштейн родилась в Харькове 21 сентября (3 октября по новому стилю) 1883 года, но, когда девочке исполнилось пять лет, умерла ее мама Эрнестина Исааковна (1849 — 23 июля 1888), и девочка осталась с отцом. А через четыре года, когда Иде исполнилось девять, преставился и отец. Теперь воспитанием племянницы занимался дядя Адольф, в семью которого отправили Иду. Но, вот ведь странная судьба, задержалась она там всего на два года, так как в 1894 году не стало и его. Тогда одиннадцатилетнюю Иду забрала к себе старшая (двоюродная) сестра София Адольфовна Горвиц. София и ее муж Михаил Абрамович Горвиц проживали в Санкт-Петербурге на улице Итальянская в доме номер 11, построенным зодчим Карлом Росси. В этом же доме имел квартиру любимый живописец царской семьи Валентин Серов[4], в жизни которого Ида еще сыграет роковую роль.

Санкт-Петербург

Вас обманули. Вас заперли в четырех зеркальных стенах, и вы думаете, что балет — это весь мир, что человечество делится на тех, кто на сцене, и тех, кто в зале.

Юрий Коротков

Петербург заворожил Иду с первого взгляда, заставив влюбиться в себя. Театры и музеи, концертные залы и учебные заведения, в которых готовили профессиональных танцовщиков и актеров — все что пожелаешь! Правда, в столицу Ида прибыла в одиннадцать лет, а в хореографическое училище брали с восьми — уже переросток. Кроме того, родственники отнюдь не собирались отдавать Иду в балет. Как и многие девочки ее круга, барышня Рубинштейн должна была получить полагающееся ее статусу образование. В Петербурге Ида поступила в частную гимназию Л. С. Таганцевой (ул. Моховая, д. 27-29), которую окончила в 1901 году (18 лет). Помимо того, она брала уроки истории русской литературы у профессора А. Л. Погодина[5], так как интерес юной Рубинштейн в этой области простирался дальше, нежели мог ей дать обычный гимназический курс.

На образование Иды денег не жалели, и когда она заинтересовалась Грецией, ей тут же был найден учитель греческого, с которым она могла заниматься в свободное от остальных занятий время. Свой досуг она посвящала изучению немецкого, французского, английского и итальянского языков. Параллельно Ида училась танцевать, так как решила непременно стать танцовщицей. Правда, шансов состояться со временем как танцовщица у Иды было немного. Хотя бы уже потому, что достаточно проблематично найти партнера для девушки, рост которой два метра. Да и пластика у юной Рубинштейн получалась угловатая, совсем не похоже на изящные округлые движения девочек из хореографического училища. Но Ида все равно часами занималась у станка, стараясь постичь недоступные ей па и пируэты.

Когда она более-менее уверенно начала чувствовать себя в танце, к хореографии добавились уроки декламации и драматического искусства. Учителей приглашали непосредственно из числа артистов императорских театров. Нет смысла экономить на образовании. Поэтому, когда Ида заявила, что для продолжения обучения ей необходимо отправиться в Париж, это тоже было исполнено. Разумеется, она поехала туда не одна, родственники позаботились о надежных сопровождающих, которые защитили бы девушку в чужой стране и позаботились о том, чтобы она по неопытности не оказалась втянута в какие-нибудь сомнительные дела и компании..

Через три года после окончания гимназии, когда Иде исполнился двадцать один год и она уже могла считать себя совершеннолетней и вполне взрослой, Рубинштейн решилась сыграть в «Антигоне» Софокла. Помещение для спектакля было арендовано в «Новом театре» знаменитой актрисы, и как все знали, возлюбленной Антона Павловича Чехова[6], Лидии Борисовны Яворской[7]. Театр располагался на набережной реки Мойки, дом 61.

Постановку осуществил профессор Консерватории, известный актер Императорского театра Юрий Озаровский, оформил спектакль и придумал все костюмы Лев Бакст[8]. Всю работу над спектаклем оплатила Рубинштейн из своих личных средств.

Для первого выхода к публике наша героиня решила взять себе псевдоним Лидия Львовская. В противном случае родственники запретили бы показ, а то и под каким-нибудь предлогом натравили бы на Яворскую полицию. Шутка ли сказать, наследница огромного состояния всерьез нацелилась быть актрисой. А ведь все знают, как близко находиться эта профессия с древнейшей профессией куртизанки.

— Если ты искренне любишь театр и имеешь средства, которые можешь жертвовать, стань меценатом, благородной покровительницей искусств, — предлагали ей. — Никто не посмеет осуждать женщину, спонсирующую воспитание юных балерин из неимущих семей или вкладывающую деньги в постановку спектакля. Но самой задирать ноги на сцене… нет, только не это!

[1] Матильда Феликсовна Кшесинская (Мария-Матильда Адамовна-Феликсовна-Валериевна Кшесиньская; 19 [31] августа 1872, Лигово, Санкт-Петербургская губерния — 6 декабря 1971, XVI округ Парижа) — русская и французская артистка балета и педагог польского происхождения, прима-балерина Мариинского театра. Заслуженная артистка Императорских театров (1904).

[2] Анна Павловна Павлова (12 февраля 1881, Санкт-Петербург, Российская империя — 23 января 1931, Гаага, Нидерланды) — русская артистка балета, прима-балерина Мариинского театра в 1906—1913 годах, одна из величайших балерин XX века.

[3] Константин Сергеевич Станиславский (настоящая фамилия — Алексеев; 5 [17] января 1863[1], Москва[2] — 7 августа 1938, Москва) — русский и советский театральный режиссёр, актёр, педагог, теоретик, реформатор театра. Первый народный артист СССР (1936), кавалер ордена Ленина (1937). Почётный член АН СССР (1925).

[4] Валентин Александрович Серов (7 [19] января 1865, Санкт-Петербург — 5 декабря 1911, Москва) — русский живописец и рисовальщик, один из главных и наиболее популярных портретистов русского модерна рубежа XIX—XX веков. Академик (с 1898), действительный член (1903—1905) Императорской Академии художеств.

[5] Александр Львович Погодин (3 (15) июня 1872, Витебск — 16 мая 1947, Белград) — русский историк и филолог-славист, доктор славянской филологии, профессор Белградского университета.

[6] Антон Павлович Чехов (17 (29) января 1860, Таганрог, Екатеринославская губерния, Российская империя — 2 (15) июля 1904, Баденвайлер, Германская империя) — русский писатель, прозаик, драматург, публицист, врач, общественный деятель в сфере благотворительности.

[7] Лидия Борисовна Яворская (при рождении фон Гюббенет, в замужестве — княгиня Барятинская и леди Поллок; 22 июля (3 августа) 1871 — 3 сентября 1921) — русская актриса, одна из крупнейших звёзд русского театра рубежа XIX и XX веков. Её прославили «элегантность и экстравагантность облика, тяга к экзотике и мелодраматизму, жажда пленять, смесь изысканности с банальностью в сочетании с редким трудолюбием».

[8] Лев (Леон) Самойлович Бакст (при рождении Лейб-Хаим Израилевич Розенберг, 27 января [8 февраля] 1866, Гродно — 27 декабря 1924, Рюэй-Мальмезон, Сена и Уаза, Третья французская республика) — русский и французский живописец, график и сценограф еврейского происхождения, один из наиболее известных петербургских художников Серебряного века.

Глава 2

Ида заверила свою кузину и опекуншу, что просто хочет попробовать, каково это — быть на сцене. Может, родственники правы, и на самом деле она не создана для стези актрисы и танцовщицы. Да и сюжет спектакля — древняя классика — Софокл. Антигона — благороднейшая девица с золотым сердцем. По пьесе Полиник, брат Антигоны, дочери царя Эдипа, предал родные Фивы и погиб в борьбе со своим родным братом Этеоклом, защищавшим город. Царь Креонт запретил хоронить предателя и приказал отдать его тело на растерзание птицам и псам.

Тем не менее, по законам Фив, Полиника, несмотря на его поступки, полагалось похоронить достойно. И Креонт был неправ, отдавая такой жестокий приказ. Тогда Антигоны пошла против царской воли и выполнила религиозный обряд погребения.

За это ослушание Креонт велел замуровать девушку в пещере. Антигона предпочла смерть повиновению и кончила жизнь самоубийством. После этого жених Антигоны, сын Креонта, Гемон пронзил себя кинжалом, в отчаянии от гибели сына лишила себя жизни жена Креонта Евридика. Эти несчастья привели Креонта к признанию своего ничтожества и к смирению перед богами.

Даже такого краткого описания спектакля достаточно для того чтобы понять, что на сцене не планируется никакого вертепа, а совсем наоборот. Все будет чинно и благородно.

В результате спектакль был дан всего один раз.

Критики отметили «ученическую» игру дебютантки, её «плохую дикцию, невыразительный резкий голос». То есть, статьи были сплошь хулительные. И возможно, другая, менее уверенная в себе девушка поставила бы тут же на себе жирный крест, но Ида была не только амбициозна, но и весьма умна. Она понимала, что любое упоминание в прессе — это реклама. И не важно, что она выступала под псевдонимом, все равно две трети зала были заняты друзьями и знакомыми, которые отлично знали, кто скрывается под именем Львовской. Кроме того, у нее появился практический опыт, и за время подготовки спектакля она завязала полезные во всех отношениях контакты. К примеру, начатое на «Антигоне» сотрудничество с Львом Бакстом продлиться на долгие годы. Бакст обожал Иду с ее нетипичной восточной красотой и все время рисовал ее и для нее.

Ее учителя

Балет и опера — это трехмерные комиксы с музыкальными субтитрами.

О’Cанчес

Просмотрев все упоминании о своем начинании в прессе и выслушав посетивших премьеру друзей, Ида сделала следующий вывод: ей придется серьезно взяться за себя и продолжать учиться, причем на этот раз она сама желала выбирать для себя учителей. Так что спектакль состоялся в апреле, а уже осенью Рубинштейн поступила на драматические курсы при Императорском Малом театре, которые закончила в 1907 году. После чего получив достаточную подготовку драматической актрисы, Ида решила, что пришло время подтянуть хореографию. В Петербурге в то время гастролировала непревзойденная Айседора Дункан — великая босоножка давала спектакли и в свободное от сценической деятельности время соглашалась заниматься с группой танцовщиков, а также давала частные уроки. Ида напросилась сначала позаниматься с группой, а потом уговорила великую Айседору дать ей частный урок.

Восторгу Иды не было предела, Дункан являлась ярким воплощением ее самых смелых фантазий: никаких пуантов, свободные туники, естественная пластика. В порыве восторга она подскочила к Айседоре и заключила ту в крепкие объятия. Дункан и сама была достаточно рослой и сильной, но она совершенно не привыкла к подобным дерзостям, если не сказать, дикостям и немедленно прогнала девушку. Так что Иде пришлось спешно искать для себя нового учителя, и она отправилась к хореографу и педагогу Михаилу Фокину[1] и попросилась к нему в ученицы.

— Вам двадцать четыре года! А балету учатся с восьми! — попытался урезонить юную миллионершу Фокин, но Ида стояла на своем. Будучи дочерью купца, она прекрасно понимала: если преподаватель дает частные уроки, стало быть, нуждается в этой статье дохода. И она с ее средствами могла удвоить или даже утроить цену данной услуги. Фокин сдался, и вскоре ему стало понятно, что богатая девица готова не только сорить деньгами. Она занималась днем и ночью, не давая себе поблажки, и стремительно наверстывая упущенное. Зато и своеволия в ученице оказалось с избытком.

В балете первое время ученики вообще не отрываются от станка, добиваясь чтобы мышцы укрепились и при этом сделались достаточно эластичными. Ида не отказывалась от муштры, но при этом было понятно, что если она когда-нибудь и встанет на пуанты, то нормально танцевать на них, — то есть, наравне с занимающимися с детства танцовщицами — не сможет.

— Не проблема, мне и не нужны пуанты, — успокаивала Михаила Ида. — Я играла в «Антигоне», возможно, сыграю Электру или Саломею, да и вообще, для сюжетов из древней истории пуанты не нужны.

Прекрасно зная все работы Фокина, а у молодого балетмейстера их было еще не очень много, Ида имела в виду балет «Эвника» по книге Генриха Сенкевича «Камо грядеши», который буквально недавно ставил Фокин:

«Помимо технического отличия от греческих танцев в старых балетах (я, конечно, отказался совершенно от выворотных ног, от пяти позиций, пуантов, пируэтов, антраша, всяких батманов и ronds de jambe), мне удалось самую пластику приблизить к тому, что дошло до нас от древнего мира. Арабески, аттитюды, вытянутые, как палки, ноги в четырех позициях, руки «веночком» над головой... — все это сразу и навсегда ушло из моих балетов на античные сюжеты»[2].

Фокин прекрасно понимал доводы Иды и был согласен с ними. Глупо танцевать «Орфея и Эвридику» на пуантах и в пачках, хотя именно так все и происходит. А если взять сюжет из отечественной истории или из русских былин? Абсурд!

Да и что плохого танцевать, не поднимаясь на носочки или во время шага делая прокат по стопе? Но на сцене императорских театров не разрешали даже разуть танцовщиков. Не дай Бог в зале кто-нибудь узрит голую пятку! Когда же по сюжету требовалось, чтобы герой или героиня танцевали в открытых сандалиях, на балетных туфельках специально рисовали розовые ногти.

«Мне уже ставили в вину: во-первых, то, что я превращаю балет в драму и, во-вторых, что я отрицаю танец на пальцах, увлекаясь босоножием. Я хотел показать, что люблю не только драматический, но и чистый танец, что признаю и пуанты, и тюники, но только там, где они уместны, и не в том виде, который они приняли в балете. Пуанты я признаю как один из приемов танца, как наиболее поэтичный, далекий от реальной жизни танец. Когда же танцовщица прыгает и делает трюки на пальцах вопреки смыслу момента, с единственной целью показать "стальной носок", никакой поэзии я в этом не вижу. Когда тюник с целью открыть или показать ноги укорачивается до того, что принимает вид зонтика, я говорю, что это уродство, что поэзия и красота приносятся в жертву акробатизму»[3].

Пройдет совсем немного времени, и в 1912 году Вацлав Нижинский[4] поставит балеты «Полуденный отдых фавна», а затем «Весна священная». Кстати, стремясь создавать балет не для пуантов, Фокин невольно начал присматриваться к мужчинам-танцовщикам, так как мужчины ни на какие пуанты не поднимались, а традиционно танцевали в мягких тапочках.

Именно благодаря Фокину и Нижинскому, мужчины в балете, в конце концов, сумеют выйти из тени своих блистательных партнерш, исполняя сольные партии и главные роли в балетах.

Но если мужчины на сцене, как уже было сказано, не танцевали на пуантах и обычно находились в тени своих партнерш, то есть, не высказывали балетмейстеру особых претензий к его требованиям, убедить женщин изменить своему годами наработанному имиджу на сцене и попробовать что-нибудь новенькое оказалось нелегким делом: «Надо же понять, что танцовщица привыкла выглядеть так, как ей к лицу, привыкла делать те па, кот[орые] у нее лучше и эффектнее выходят, привыкла появляться на сцене в эффектных entree, встречаемая аплодисментами, привыкла после каждого танца долго раскланиваться, прижимая руки к груди, и привыкла бисировать свои номера, привыкла быть всегда в одной и той же прическе, с теми же самыми бриллиантами на голове, в ушах, на шее... Не перечислить всего, к чему привыкла танцовщица классического балета и что оказалось совершенно ненужным, неприемлемым в "фокинском балете".

Но главное, к чему привыкла балерина классического балета, это то, что балет для нее, а не она для балета».

Но вернемся к Иде. Ей уже исполнилось двадцать четыре, с точки зрения любого балетного педагога, если, конечно, это не человек, просто стремящийся получить деньги за уроки и поэтому готовый нагло льстить своей ученице, обещая ей великое будущее на лучших мировых сценах, с точки зрения любого балетного педагога, Ида уже пропустила все сроки, и все, чему ее можно теперь научить, не имеет никакого отношения к профессиональному танцу, тем более, к классическому балету.

Когда, позанимавшись со своей ученицей, Фокин предупредил ее, что со следующего месяца у него начинается отпуск, который он намерен провести с любимой женой в Швейцарии, Ида с готовностью сообщила, что будет рада поехать с ними. Мало того, она сама договорится с супругой Михаила Михайловича. Все, что требуется от Фокина, это позволить дамам несколько минут пошептаться наедине.

Фокин действительно позволил Иде поговорить с Верой Петровной[5], — и, о чудо! Через полчаса обе женщины вышли к ожидающему их Михаилу, и жена радостно возвестила, что они едут втроем!

Ида обещала оплатить Фокиным их отдых, причем сделать это, что называется, на высшем уровне. Со всем купеческим шиком. А это не то же самое, что отдохнуть на свои кровью и потом заработанные деньги.

Фокины не были богаты, Вера только что поступила на сцену, и молодой семье приходилось на всем экономить. А тут такая возможность провести отпуск в роскоши и довольстве и при этом не заплатить за него ни копейки. Конечно, оставались обязательные уроки с Идой, но это не то же самое, что работать с несколькими учениками или ученицами, час за часом натаскивая их делать одно и то же движение и умирая при этом от скуки и усталости.

Другой танец

Она производила впечатление какой-то «нездешней» сомнамбулы, едва пробудившейся к жизни, охваченной какими-то грезами… Уже тогда она изъездила чуть не всю Европу, отлично говорила на нескольких иностранных языках, знала историю искусства, отлично писала.

Александр Погодин, историк и филолог

Иде требовался другой танец, может, не совсем такой, каким грезил Фокин, для реализации его задумок требовались более подготовленные, нежели она, танцовщики. Но когда это балетмейстер не мог подстроиться под танцовщика? Если танцовщик или танцовщица были хороши в прыжках, для них придумывались танцы, содержащие эти выигрышные элементы, а в случае с Идой приходилось отталкиваться прежде всего от того, в чем была хороша именно она.

Представим себе ситуацию: к преподавателю балета подходит ученица, которая частным образом желает выучить особенно трудный балетный номер, такой, за который не всякая опытная танцовщица со стажем возьмется. При этом дама настаивает на своем и предлагает двойную или даже тройную оплату труда преподавателя. Ну, что поделаешь, приходиться либо нежно уговаривать начать с чего-то попроще, или отказывать. В результате обиды, недопонимание, жалобы…

Что касается Иды, в ней хватало здравого смысла, чтобы не пытаться прыгнуть выше головы. Она была действительно умна и понимала, что сможет сделать, а чего точно нет. То есть, с ней можно было работать, и эта работа обещала принести плоды. «Она представляла собой интересный материал, из которого я надеялся слепить особенный сценический образ, — писал Фокин об Иде, — нечто вроде иллюстраций Бердслея».

А Ида уже готова была ошеломлять своего учителя новыми головокружительными проектами. Так в 1908 году на собственные средства Рубинштейн подготовила постановку драмы Оскара Уайльда «Саломея» на музыку только что назначенного директором Петербургской Консерватории Александра Глазунова[6]. Спектакль должен был пройти на сцене Художественного театра, но был отменен по требованиям цензуры.

В то же время театр Веры Федоровны Комиссаржевской[7] объявил, что, несмотря ни на что, поставит «Саломею». Вполне возможно, что Вера Федоровна решилась на этот смелый шаг как раз после разговора с Идой. Как и в прошлый раз, спектакль оформлял Лев Бакст, а Фокин взялся поставить хореографию. «Я бесконечно счастлива играть у Вас Саломею», — писала Ида Комиссаржевской из Швейцарии.

Комиссаржевская была рада деньгам такого щедрого мецената, как Ида Львовна Рубинштейн, однако она не собиралась ставить неопытную актрису на главную роль. Почему Вера Федоровна не сочла нужным сообщить об этом Иде, прежде чем взять у нее деньги, осталось загадкой. А впрочем, к чему лишний раз расстраивать девушку? В результате роль царевны получила Волохова[8]… а Ида, каждый день как на работу, которой у нее не было, приезжала на репетиции. В роскошный одеяниях, с ярким макияжем Рубинштейн выходила из кареты, ни с кем не здороваясь, садилась в глубине зала и смотрела, мечтая о Саломее и не смея поверить, что с ней так обошлись.

«Ежедневно приезжала в театр, молча выходила из роскошной кареты в совершенно фантастических и роскошных одеяниях, с лицом буквально наштукатуренным, на котором нарисованы как стрелы иссиня-чёрные брови, такие же ресницы и пунцовые как коралл губы», — вспоминал актёр театра Веры Комиссаржевской Александр Мгебров[10].

[1] Михаил Михайлович Фокин (11 [23] апреля 1880 или 23 апреля [5 мая] 1880, Санкт-Петербург[2][3] — 22 августа 1942, Нью-Йорк, Нью-Йорк) — русский, позднее американский артист балета и хореограф. Основоположник классического романтического балета XX века. Много работал с Анной Павловой и Сергеем Дягилевым.

[2] М. Фокин «Против течения».

[3] М.Фокин «Против течения».

[4] Вацлав Фомич Нижинский (28 февраля [12 марта] 1890[1], Киев, Российская империя — 8 или 11 апреля 1950, Лондон, Великобритания) — русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Один из ведущих участников Русского балета Дягилева. Брат танцовщицы Брониславы Нижинской. Хореограф балетов «Весна священная», «Послеполуденный отдых фавна», «Игры» и «Тиль Уленшпигель». В 1909—1913 годах ведущий танцовщик и балетмейстер труппы Русский балет Дягилева.

[5] Вера Петровна Фокина (урождённая Вера Петровна Антонова; 3 августа 1886 — 29 июля 1958, Нью-Йорк) — русская балерина.

[6] Александр Константинович Глазунов (29 июля [10 августа] 1865, Санкт-Петербург, Российская империя — 21 марта 1936, Париж) — российский и советский композитор, дирижёр, профессор Санкт-Петербургской консерватории (1899), в 1905—1928 — её директор. Народный артист РСФСР (1922). Старший брат энтомолога и путешественника Дмитрия Глазунова.

[7] Вера Фёдоровна Комиссаржевская, Коммиссаржевская (27 октября [8 ноября] 1864, Санкт-Петербург — 10 [23] февраля 1910, Ташкент) — русская актриса, одна из самых знаменитых петербургских артисток Серебряного века; старшая дочь оперного певца Фёдора Петровича Комиссаржевского, сестра актрисы Надежды Скарской и режиссёра Фёдора Фёдоровича Комиссаржевского. Первая исполнительница (в 1896) роли Нины Заречной в комедии Антона Чехова «Чайка», организатор и руководительница именного «Драматического театра» в Петербурге (1904—1909).

[8] Наталья Николаевна Волохова (1878–1966) — русская, советская актриса. В 1906 году по приглашению Веры Фёдоровны Комиссаржевской поступила на службу в её театр на Офицерской в Петербурге.

[9] Александр Авельевич Мгебров (1884–1966) — советский театральный режиссёр и актёр. В 1908–1910 годах Мгебров был актёром Театра Комиссаржевской.

[10] Александр Авельевич Мгебров (1884–1966) — советский театральный режиссёр и актёр. В 1908–1910 годах Мгебров был актёром Театра Комиссаржевской.

Глава 3

Саломея — мечта Иды Рубинштейн. Почему она продолжала приходить в театр, зная, что роль отдана другой актрисе? Может быть, ждала чуда, что ее утвердят во второй состав. А может, до последнего верила, что происходящее — недоразумение или глупый сон, из которого она вот-вот проснется.

«…когда Ирод, по случаю дня рождения своего, делал пир вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским, — дочь Иродиады вошла, плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним; царь сказал девице: проси у меня, чего хочешь, и дам тебе; и клялся ей: чего ни попросишь у меня, дам тебе, даже до половины моего царства.

Она вышла и спросила у матери своей: чего просить? Та отвечала: головы Иоанна Крестителя.

И она тотчас пошла с поспешностью к царю и просила, говоря: хочу, чтобы ты дал мне теперь же на блюде голову Иоанна Крестителя.

Царь опечалился, но ради клятвы и возлежавших с ним не захотел отказать ей.

И тотчас, послав оруженосца, царь повелел принести голову его». (Евангелие от Марка, глава 6, стих 22).

Когда, несмотря на немалые спонсорские вложения, спектакль все же был запрещен цензурой, Ида решила поставить его в Михайловском театре, забрав с собой всю свою команду, да еще и пригласив в качестве режиссера Всеволода Мейерхольда[1]. «Она не была совершенно бездарна, и все зависело от того, какой режиссер с ней работает. Она была очень восприимчива, понятлива, любопытна», — отзывался о нашей героине Всеволод Мейерхольд.

Центральной частью действа является танец семи покрывал, которые танцовщица скидывает с себя одно за другим. До Иды «Саломею» воплощали на сцене и другие танцовщицы, и обычно их покрывала били навешены одно на другое, так что женщина была упакована в них, точно кочан капусты. Бакст продумал костюм Иды таким образом, чтобы каждое покрывало воспринималось как новый костюм, и этот костюм давал повод для нового танца. Как именно танцевала принцесса Саломея перед Иродом? Да кто ее знает!

Фокин прекрасно понимал возможности своей ученицы, но при этом его завораживали ее формы, эти удлиненные руки, как бы вытянутые к вискам глаза. Она не умела крутить фуэте или делать балетные прыжки, поэтому Фокин разрабатывал для нее движения, в которых выигрышно смотрелась сама Ида. И она двигалась по сцене с плавной, тягучей грацией змеи, время от времени останавливаясь в выигрышных позах. Такое движение в сочетании со своеобразными внешними данными завораживали публику, вводя ее в транс.

«Ты будешь необычайно прекрасной царицей, Саломея, если тебе будет угодно попросить половину моего царства.

Она будет прекрасной царицей, не правда ли?.. О, здесь так холодно! Такой холодный ветер, и я слышу... почему я слышу эти взмахи крыльев? Да, кажется, что это какая-то птица, огромная черная птица летает над террасой. Почему я не вижу ее, этой птицы? Такие страшные взмахи. И они поднимают страшный ветер. Страшно холодный ветер... Но нет, здесь совсем не холодно, здесь жарко. Я задыхаюсь. Полейте мне воды на руки. Дайте мне снега поесть. Расстегните мою мантию. Скорее, скорее, расстегните мою мантию... Нет, оставьте ее. Просто мне больно от моего венца, моего розового венца. Эти цветы горят, как пламя. Они обжигают мне лоб. (Срывает венок со своей головы и бросает его на стол.) О, теперь я могу дышать! Какие красные лепестки! Они похожи на пятна крови на скатерти. Но это не имеет значения. Нельзя во всем видеть знамения. Это делает жизнь невыносимой. Лучше было бы сказать, что пятна крови так же прекрасны, как лепестки роз. Да, это было бы намного лучше сказано... Но не будем об этом. Теперь я счастлив, я необычайно счастлив. Разве я не имею права быть счастливым? Твоя дочь будет танцевать для меня. Ты будешь танцевать для меня, Саломея, не правда ли? Ты обещала, что будешь танцевать для меня»[2].

Спектакль должен был пройти на сцене Михайловского. Режиссировал Мейерхольд, декорации и костюмы писал Бакст, музыку сочинил Глазунов, танец поставил Фокин. Ирода репетировал Самойлов, Иоканаана — Ходотов. Уже были расклеены афиши и напечатаны билеты. Но в последний момент, буквально за несколько часов до премьеры, постановка была отменена по требованию цензуры. Церковь возроптала на спектакль по библейскому сюжету, в котором будет неприличный танец с элементами обнажения. Кроме того, цензура не желала допускать любое произведение Оскара Уальда. Так что все усилия оказались напрасными.

Балетмейстер Михаил Фокин уже ставил «Танец семи покрывал» для Анны Павловой. Это произошло за год до премьеры Рубинштейн, правда, тогда он еще не думал о пьесе Уальда, танец же был частью балета «Эвника», который он ставил для благотворительного концерта в пользу защиты детей от жестокого обращения: «Танцев в балете было много, и по темам они были разнообразны. М.Ф. Кшесинская, исполнительница главной роли, рабыни Эвники, кроме главного танца перед статуей Петрония, поэтичного и драматического, исполняла еще «Танец среди мечей». Восемь острых мечей втыкались в землю остриями вверх, и весь танец происходил между их лезвиями. Для Павловой (роль рабыня Актея) я поставил «Танец семи покрывал». Павлова выходила закутанная в шести покрывалах и прикрытая вся седьмым, громадным. Потом я видал много Саломей, танцующих «Танец семи покрывал» и при появлении на сцене производивших впечатление большого шара из разноцветных материй. Я распределил вуали так, чтобы они не толстили танцовщицу и чтобы при снятии каждой вуали внимание зрителя концентрировалось на части тела, освобожденной от покрова»[3].

Ида попыталась переиграть ситуацию, заявив «Саломею» как частное представление, но фокус не удался. Ни о «Саломее», ни, тем более, об Уальде и речи быть не могло.

В конце концов, ей удалось спасти только знаменитый танец семи покрывал, который был показан 20 декабря 1908 года на Вечере художественных танцев в Большом зале Петербургской консерватории. Ида была умная девушка и, рассудив, что цензура запретила конкретно спектакль по пьесе Уальда, а заодно возроптала на само упоминание о Саломее, она предложила показать танец, как отдельный и никак не связанный с запрещенным спектаклем. Просто красивый восточный номер. Если же у кого-то возникнет ассоциация с Иродом — это его личное дело. Постановка прогрессивного Всеволода Мейерхольда — любимого режиссера Иды, хореография Михаила Фокина.

Во время танца Ида грациозно сбрасывала с себя одно за другим все семь покрывал, в результате оставаясь в прозрачном и расшитом крупным жемчугом и рядами цветных бус платье по эскизу Л. Бакста. Хотя многие из очевидцев после уверяли, что в результате на ней удержались одни только бусы.

Минуту или даже больше публика застыла, пораженная увиденным, а потом на Иду обрушился шквал аплодисментов.

Пластический танец, который исполняла Рубинштейн, завораживал, российский зритель не привык видеть на сцене так много чувственности. А Ида двигалась с пленительной грацией, каждый взгляд, каждый поворот головы был выверен и прекрасен. Танцуя, некрасивая плоскогрудая Ида превращалась в опытную искусительницу, в восточную чаровницу с яркой незабываемой библейской внешностью. Зал молчал около минуты, после чего взорвался восторженными аплодисментами. Когда танцовщица остановилась почти обнаженной, многие утверждали, что Ида сняла с себя все до последней тряпки и они были свидетелями этого незабываемого зрелища, этого откровения, обнажения души танцовщицы. Журналисты писали, что в тот день Рубинштейн своим смелым актом начисто перечеркнула всю прежнюю условность и закрытость театра и вдохнула жизнь в новую эротическую эпоху современного балетного искусства.

«Расставив ноги и не сгибая колен, девушка вся изогнулась так, что подбородком коснулась пола; и кочевники, привыкшие к воздержанию, римские воины, искушённые в разврате, скупые мытари, старые священники, раздражённые учёными спорами, — все, раздувая ноздри, трепетали от вожделения»[4].

Присутствующий на вечере Константин Сергеевич Станиславский после напишет в своих воспоминаниях: «Звал же я ее учиться как следует, но она нашла мой театр устаревшим… Более голой и бездарно голой я не видел!».

Нельзя сказать, что такой эпатаж был однозначно принят с восторгом всеми зрителями без исключений, кто-то плевался и уходил, задетый неподобающим поведением танцовщицы и тем, что администрация допустила подобное в святая святых. Но Ида знала — это ее победа! Теперь она перестала быть просто купеческой дочерью и сумасшедшей миллионершей, в этот день родилась великая танцовщица Ида Рубинштейн.

Через психушку и брак к финансовой независимости

В ней чувствуется та Идумейская раса, которая пленила древнего Ирода, в ней гибкость змеи и пластичность женщины, в ее танцах — сладострастно-окаменелая грация Востока, полная неги и целомудрия животной страсти.

В. Светлов

Прежде никто из родственников и не помышлял для некрасивой Иды карьеры актрисы, боже упаси, она просто должна была стать умной, интересной в общении женщиной, которая выйдет замуж и со временем, возможно, создаст в своем доме литературный или музыкальный салон. А то, что маленькая Ида мечтает блистать на сцене, так кто же из девочек этого не хотел? Вырастет — поумнеет. А выйдет замуж, пойдут детки, тут уже не до театров.

Что касается свадьбы… опять же, какая девочка не грезит о прекрасном женихе и роскошном подвенечном платье? Разумеется, Ида много раз представляла себе, как она стоит под хупой со своим нареченным. Она режиссировала это действо, уносясь в заоблачные выси. Впрочем, все эти прекрасные мечты почему-то заканчивались зрелищем прекрасного обряда, ну и, естественно, ночью любви. А после? А что же после?

Ида никогда не хотела стать женой или матерью семейства. Ей не нравилась мысль день за днем ждать мужа со службы, заказывать кухарке обед, посещая благотворительные вечера и сходя с ума от вынужденного безделья, зачитываясь романами и постепенно тупея в своем узком и душном мирке. «Угловатая грация тела, раскидистость несколько надменной, смелой и хищной позы во всяком случае нам дают законченный образ женщины, оригинальной по интеллекту, характеру, не лишенной чего-то влекущего, но не обещающей уюта»[5].

Когда же после «Танца семи покрывал» девушка в который раз уже заявила своим родственникам, что окончательно и бесповоротно намерена посвятить свою жизнь театру, Иду снова повезли в Париж, как объяснили ей, подальше от скандала, связанного с раздеванием на сцене. В Париже жил и работал дальний родственник семьи профессор Левинсон, который, услышав о передовых идеях миллионерши, спешно распорядился приготовить для девушки комнату с решетками на окнах. То есть, прямо на приеме у врача Иду задержали и препроводили в самую настоящую клинику для душевнобольных, где теперь она должна была проходить лечение, принимать лекарства, беседовать со своим лечащим врачом, мечтая о том дне, когда она, наконец, сможет покинуть мрачную обитель. Но только как это осуществить? Сделать подкоп? Попробовать перелезть через стену? Соблазнить кого-нибудь из санитаров?.. Или попросту забыть свои мечты, примириться с семьей и выйти замуж за приготовленного ей жениха. От нее даже не требовали совсем отказаться от театра, просто после того, как девица сделается женой, ее нравственность уже будет заботой ее супруга, который вряд ли одобрит занятие жены стриптизом (тогда это называли бурлеск).

Ида оказалась перед очень тяжелым выбором. Что делать? Соврать родне, выйти замуж, а потом бежать от мужа? А как тогда быть с деньгами, не отойдут ли они все ее мужу? И не принудит ли он ее к совместному проживанию через полицию? Не запрет ли снова в психушке?

Но тут к несчастной затворнице в гости приехал ее родственник Владимир Исаакович Горовиц, который, выслушав Иду, разработал вместе с ней следующий план: Ида признает, что заблуждалась, и попросит у всех прощения, после чего согласится выйти замуж за него. Они официально вступят в брак, после чего отправятся в свадебное путешествие. Ну а когда страсти немного улягутся, Ида отпишет ему солидную часть своего приданого, и он оформит с ней официальный развод. Таким образом, за сравнительно небольшое время Владимир прилично заработает, а Ида обретет полную финансовую независимость и дальше сможет жить так, как пожелает.

На следующий день Владимир Исаакович сообщил родственникам, что был у кузины, просил ее руки и она была совершенно сражена его чувствами к ней, так что готова выйти за него хоть завтра.

Так Иду выписали из лечебницы для того, чтобы сразу, буквально не заезжая домой, препроводить в синагогу, где она, к радости семьи, вышла замуж за банкира Владимира Исааковича Горовица.

Как и было условлено заранее, брак продержался до конца медового месяца, после которого Ида выписала солидный чек своему экс-мужу и со спокойной совестью вернулась к своим проектам.

На Благовещенье православные отпускают птиц, а Владимир Горовиц отпускал свою фиктивную жену, оставаясь при этом с очень даже неплохими отступными.

[1] Всеволод Эмильевич Мейерхольд (при рождении Карл Казимир Теодор Майерхольд; впоследствии Мейерхольд-Райх; 28 января [9 февраля] 1874, Пенза — 2 февраля 1940, Москва) — русский и советский театральный режиссёр, актёр и педагог. Теоретик и практик театрального гротеска, автор программы «Театральный Октябрь» и создатель актёрской системы, получившей название «биомеханика». Народный артист Республики (1923).

[2] О. Уальд «Саломея»

[3] М. Фокин «Против течения».

[4] Гюстав Флобер «Иродиада».

[5] Упоминание в прессе о портрете Иды работы В.Серова. цитируется по статье «Ида Рубинштейн. Величие или безумство»