И я там был

Часть I. Теплые вечера

Все, что я чувствовал тогда, Те думы – им уж нет следа; Но я б желал их рассказать, Чтоб жить, хоть мысленно, опять.

М. Ю. Лермонтов, 1839

Ребенок был болезненным и слабым. Приходилось несколько раз возить мальчишку в теплые края, подальше от северного воздуха Петербурга. Августина Алексеевна сама учила маленького сына по книгам. Благодаря ее трудам он к десяти годам отлично знал французский, читал длинные стихотворения по памяти без ошибок, знал основы астрономии и свободно выполнял несложные математические расчеты. Маленький Костя был добрым, отзывчивым ребенком, но и на его совсем юном лице видны были отголоски перенесенных болезней. Усталый и в то же время вечно серьезный взгляд часто делал его взрослее в глазах окружающих.

Сын пригрелся под крылом матери, но пришло время и ему покинуть дом для обучения в Царскосельском лицее, куда удалось поступить в том же году. Это было первым потрясением в его жизни, переворачивающим сознание. Учился он все также послушно, делал большие успехи в языках, да только в ребенке наконец проснулось озорство, и, познакомившись с большим количеством юных дворян, он уже не представлял себе жизни без забав.

Домой вернулся уже другой Костя. Голубые глаза блестели от решительности, он готов был покорить весь мир, была бы лишь возможность! Но судьба преподнесла иные условия: младшая сестра Константина, милая Мария, тяжело болела. Сил у бедной девчушки хватало только на вязание да на чтение пары страниц перед сном. Не до конца окрепший организм юноши заразился от Марии, и Августина Алексеевна вскоре повезла детей на юг, выздоравливать. Михаил Федорович, глава семьи, оставался тем временем в Петербурге, так как он писал статьи в одном местном издательстве, а напряженная обстановка в государстве не позволяла ему покинуть город надолго.

Возвратились в столицу они в декабре 1824 года, уже после наводнения[1]. Константин перестал быть тем задорным мальчиком, каким был со сверстниками еще несколько месяцев назад. Худые плечи опустились, кожа бледнела и о теплом морском воздухе напоминали лишь веснушки на носу. Лицейские веселые будни остались в воспоминаниях, а перед собой он видел предстоящую скучную работу в издательстве с отцом среди серых стен города на Неве.

***

Холодный ветер дул прямо в спину. Константин вновь натянул длинный голубой шерстяной шарф (некогда подаренный сестрой) прямо на нос. Он едва поспевал за отцом. Шаги Михаила Федоровича были в разы больше и уверенней, чем у юноши. Погода в Петербурге в последнее время не жаловала.

– Мы скоро придем? – пропищал Константин и сам не узнал себя. Мороз, по всей видимости, сказался и на голосе.

– Скоро, – сухо отрезал отец. Впрочем, он редко бывал многословным. Сын печально вздохнул, но добавлять ничего не стал и лишь продолжал упрямо шагать по набережной Мойки. Снег сурово скрипел под ногами. Издали было видно, с какой мрачной силой качались ветви голых деревьев из стороны в сторону. Январь не щадил никого.

Наконец, из двери Российско-американской компании вышел знакомый отца, ради встречи с которым они и проделывали столь неблизкий путь. Человек этот был чуть ниже Константина; карие глаза, несколько навыкате, ярко блестели, обращая взор на Михаила Федоровича. Он быстрым шагом приблизился к ним и резким движением пожал руку отцу. Константин наблюдал за тем человеком без особого энтузиазма, зато с ярым желанием поскорее закончить дело и отправиться домой, поближе к теплу камина.

– Ах это вы, господин Левин! Очень, очень рад вас видеть! – приветливо произнес мужчина в пальто с пелериной. Было ли ему холодно в таком одеянии?

– Что, весь в работе, Кондратий Федорович? – усмехнулся отец, наблюдая за тем, с какой суетой и неосторожностью господин доставал небольшую книжку из потайного кармана.

– Да, дел довольно много в последнее время, – небрежно ответил мужчина. – Вот ваш альманах, Михаил Федорович. В этом году выпускать планируем позже и при условии, что нам то будет позволено. Цензура, знаете ли…

– Слышал от знакомых, что «Звезда» нынче популярна. Что же вы там такого написали?

– Прочитаете и узнаете, господин Левин. Критики наверняка обсудили каждую несчастную строчку!

Михаил Федорович, по большей части, следил за деятельностью довольно известного поэта по зову долга сотрудника издательства, хотя стоит отметить, что доля личного интереса также присутствовала. В газетах, что редактировал старший Левин, нельзя было публиковать не принятое обществом мнение, а в этом альманахе можно было все. Книга так и искрилась от светлого духа свободы.

Кондратий Федорович протянул отцу книгу, на обложке которой было аккуратно выведено название «Полярная звезда»[2].

Один желтоватый листок вылетел и закружился быстрым танцем в воздухе, едва Михаил Федорович успел открыть первый разворот.

Константин не растерялся и легко поймал выпавшую страницу.

– Я для вас специально переписал новое стихотворение Александра Сергеевича Пушкина. Оно посвящено недавнему потопу – довольно провокационно, прямо как мы любим! – кривая улыбка проскользнула на губах Кондратия Федоровича. – Публика увидит стих в следующем выпуске, но мне уж очень захотелось поделиться с кем-то сейчас.

На помятом листе неровным, резким аристократичным почерком были написаны следующие строки:

«Напрасно ахнула Европа, Не унывайте, не беда! От петербургского потопа Спаслась «Полярная звезда». Бестужев, твой ковчег на бреге! Парнаса блещут высоты; И в благодетельном ковчеге Спаслись и люди, и скоты.»

– Смело, – твердо произнес отец, подробно изучив перед тем новое произведение Пушкина. – И, могу заметить, вас он тоже стороной не обошел.

– О да, мы с ним хорошие друзья. Великий человек, великий! – ответил Кондратий Федорович, широко улыбаясь. Было ли то правдой на самом деле, конечно, знать никто не мог. Все скрывала гордость, что, по всей видимости, часто брала верх над остальными качествами этого человека.

Внезапно он полностью повернулся к Константину и с нотками самоуверенности в голосе сказал:

– А вам как, юноша?

– Я был знаком с его творчеством ранее и считаю, что у Александра Сергеевича есть и более сильные стихотворения. Что можно понять по шести строчкам, господин?

Оба взрослых мужчины уставились на Константина, от чего тот неловко опустил голову. Не стоило ему произносить слишком резкие речи в присутствии отца, так как его мог ожидать дома очень серьезный разговор. Но боятся в тот момент было нечего – почему-то оба смотрели с некоторым восхищением.

– Михаил Федорович, почему же вы раньше не сообщали, какой смышленый у вас ребенок?! Умение противоречить – вот в чем нуждается современное поколение! – знакомый отца прямо-таки засиял. – Мы таких людей ценим, сами знаете. Вы, молодой человек, быть может, тоже пишете?

Константин улыбнулся и слабо кивнул. Редко из-под его пера выходило хоть что-то толковое, но посметь противоречить такому господину он был не в силах. Отец одобрительно помотал головой: он всегда учил слабого сыночка высказывать свою точку зрения кратко и по делу. Впервые этот навык был показан не только ему, но и достаточно знатному человеку.

– Не хотите ли вы когда-нибудь присутствовать на одном из наших вечеров? У нас собираются самые яркие умы нашего времени для обсуждения крайне важных вопросов общества. Думаю, с вашим умением формировать мысли, вы найдете близких по духу товарищей, обретете поддержку со стороны влиятельных людей…

Константин ничего ему не ответил. Как этот человек по единственному сказанному слову определил его способности? Данный вопрос долго терзал его.

Отец, конечно, позволил побывать хотя бы раз на подобном мероприятии, ибо сам увлекался таким в молодости. Теперь же это звалось тайными обществами.

Поздно ночью, лежа на кровати при свечах он в сотый раз посмотрел на визитную карточку того господина.

«Кондратий Федорович Рылеев. Поэт, издатель альманаха «Полярная звезда», правитель канцелярии Российско-американской компании.

Санкт-Петербург, набережная реки Мойки, 72.»

Вся эта идея показалось правильной и не такой сомнительной, как при первом впечатлении. Выбраться из серых будней, познакомиться с благородными офицерами, доказать другим, что он не просто больной ребенок можно было только таким способом. Идти на риск стоило, терять было нечего.

***

Он стоял у входа в здание Российско-американской компании и переминался с ноги на ногу. Долго не решался постучать и войти. Весенний воздух развивал легкие волнистые волосы. Он прикоснулся к металлической дверной ручке, но повернуть был не в силах.

Чья-то рука опустилась ему на плечо.

– А ты еще куда идешь, Левин?

Константин дернулся и тут же повернулся. Не оставалось сомнений, что рядом был его давний знакомый – Григорий Воронцов. Они оба учились в Царскосельском лицее, нередко пересекались во время учебы, но общего языка найти не смогли. Да и смысла особого в том не находилось, так как Григорий был старше его на три года.

– По приглашению к Кондратию Федоровичу, – четко ответил Константин.

– Неужели и такого как ты пригласили, – закатил глаза Воронцов и, оттолкнув с прохода Левина, широко распахнул дверь.

Тот успел возмутиться и пробормотать что-то не совсем культурное прежде чем поспешить за Григорием. Он бежал следом за ним по лестницам, то и дело перепрыгивая ступени.

Наконец он влетел в квартиру Рылеева, где и должно было пройти собрание. Небрежно кинул серое пальто, пригладил волосы и поправил жилет. Затем Константин побежал прямо по коридору до комнаты с белыми дверями. Оттуда веяло теплым ароматом свечей, доносился хохот и обрывки фраз. Григорий хлопнул одной дверью перед его носом. Константин недовольно открыл ее через секунду, четко осознавая, что военная форма этого человека еще больше испортила, а не обогатила, как хотелось предполагать ранее.

В комнате было много молодых людей. Офицеры в новеньких парадных мундирах сидели за столом, обмениваясь изысканными речами на счет нового стихотворения.

–… Всюду встречи безотрадные! Ищешь, суетный, людей, А встречаешь трупы хладные, Иль бессмысленных детей[3]…

– Браво, господин литератор, браво! – зааплодировали слушатели.

На белой скатерти было не так много блюд, а из напитков Константин узнал только водку в рюмках да вино. Двое человек стояли у огромного книжного шкафа, разглядывая литературные сборники и прочие диковинные вещи Кондратия Федоровича. Григорий напряженно смотрел в окно, будто выглядывая кого-то на пустой темной улице.

И только один человек смог поистине удивить Константина – невзрачный, на первый взгляд, мужчина в потрепанной одежде поставил на полку три пустые стеклянные бутылки, отошел на несколько шагов назад и, направив дуэльный пистолет прямо на них, выстрелил. Юноша пошатнулся от хлопка. Белый дымок заполнил зал. Одна из бутылок, пробитая той самой пулей, разлетелась на мелкие осколки. Константин не понимал одного – почему все остальные люди беседовали, будто ничего и не было, и лишь его окутывал страх, хотя ранее он не раз слышал выстрелы.

Второй выстрел. Третий. Все бутылки разбились. Стрелявший наконец повернулся к публике.

– Вот кому стрелять надо! – выкрикнул кто-то из-за стола.

Константин стоял все время у двери и не решался даже слово вымолвить. Он наблюдал за раскованным и непринужденным поведением молодых людей с пониманием, что сам он не сможет при них расслабиться и на секунду. Казалось, что подвох был буквально в каждом взгляде.

– Ну что ж вы, друг мой! Разве каждый из вас не умеет того же? – с насмешкой произнес мужчина, положив пистолет на край стола.

– Бутылки с трех метров-то действительно каждый осилит, а вот что касается судьбы человека… – тихо произнес Рылеев, наконец повернувшись лицом.

Он сразу заметил Константина, кивнул ему в знак приветствия и, пройдя к столу, потянулся за стеклянным бокалом. Константин широко раскрыл глаза и вновь содрогнулся. Человека…

– Что же ты к стене прирос, Левин? Проходи, не стесняйся, – насмешливо сказал Воронцов, приблизившись к нему. – Или испугался слов о смерти?

– Ничего я не боюсь. Просто впечатлен масштабом этих встреч, – наигранно ответил ему Константин.

Боялся, еще как боялся. Его пугали безумные мысли в стихах, резкие фразы, дерзкие взгляды. Про судьбу какого человека сказал Кондратий Федорович? Неужели он, сын почетного дворянина, находился в кругу убийц?

Тогда Григорий усмехнулся и протянул юноше пистолет, которым недавно стреляли в бутылки.

– Ну же, смелей! – улыбался Воронцов, а в его глазах играли нездоровые огоньки сумасшествия.

Константин помялся, но все же взял пистолет. Не для выстрела. Холодный металл обжигал руки. Он взял его, чтобы положить на верхнюю полку книжного шкафа. Подальше от чужих и собственных глаз.

Григорий наблюдал за ним с интересом, без какого-нибудь скрытого злого умысла. Улыбался легко и искренне.

– Ты знаешь его? – чуть погодя спросил Левин, осторожно указывая на того странного человека.

У него были темные волосы и слегка закрученные усы. Вся его фигура была точной и аккуратной. Одна лишь одежда выдавала его бедность – на фоне офицеров и поэтов он был бы пустым местом, если бы не порывистые движения и громкие слова, на которые многие отзывались аплодисментами.

– Каховский из «Неаполя»[4]. Характер пылкий, довольно своеволен. Крайне небогат, не имеет ни родственников, ни друзей, – бойко отвечал Григорий. – А вообще я всех здесь знаю, обращайся если что.

– Не стойте же на пороге, юноши! Проходите, не стесняйтесь, – произнес незнакомец, таким образом безвозвратно втянув Константина в разговор.

Он не успел и глазом моргнуть, как оказался зажатым среди людей, а в руках оказался бокал с каким-то золотистым напитком. За столом дружно переговаривались, смеялись, обсуждали, казалось бы, все на свете. Вскоре все обнаружили в Константине достойного собеседника, пускай и с приземленным мнением на происходящее в мире. По крайней мере наш герой мог прекрасно излагать красивые речи, которые так почитались в этих кругах.

Так было до тех пор, пока один знатный господин, сидящий по левую руку от Рылеева, не произнес отрезвляющую фразу:

– Срубить бы верхушку одним движением, да так, чтобы без крови получилось.

Константин выпрямился, оставляя едва поднятый бокал на столе. Нужно было быть внимательным как никогда ранее.

– Совсем уж без крови не получится, – отвечал ему другой человек.

Юноша относился к подобным темам осторожно, в то время как офицеры приветствовали бурные высказывания. Воронцов, заметив его реакцию, подошел сзади и, будто наклонившись за бутылкой, шепотом сказал:

– Лицо сделай попроще. Никто здесь не хмурится, видишь?

Тогда уж Константин разозлился, но, чтобы не сказать чего плохого Воронцову в присутствии десятка людей, осторожно сделал глоток алкоголя и поморщился. Слишком горько!

– А вы, господин Рылеев, разве не обещали нам речь в прошлый раз? – сказал молодой человек в коричневом жилете, подходя к столу.

– Точно! – воскликнул другой мужчина. – Речь, требуем речь!

Все дружно захлопали и с веселыми криками устремили взгляд на Кондратия Федоровича, который тем временем прошел в центр зала, уверенно поправляя манжеты на рукавах. Лесть ему всегда была приятна.

– Что ж, поздравляю с поразительным успехом последнего выпуска «Полярной звезды», господа! Знали бы вы, сколько копий мы разослали по домам!

Дружный смех под еще слабым действием двух бокалов шампанского расслабил Константина, но боковым зрением он все же продолжал следить за Воронцовым. Тот, уже знатно опьянев, хохотал вместе с незнакомым господином в стороне и не обращал на Левина никакого внимания. Так, пожалуй, было даже лучше.

– Давайте поднимем тост за наше светлое, безоблачное будущее! За смелое поколение вольных людей! – он невзначай кивнул в сторону Константина, отчего у того в животе все сжалось. – За свободу, друзья!

Бокалы сталкивались друг с другом, стекло гремело, шампанское лилось через края. Пусть речь не отличалась свойственным ему красноречием, но все же подняла дух в компании и вскоре сомнения и страхи испарились в воздухе.

Несмотря на все свои предубеждения о себе и о них, спустя время Константин все же позволил себе расслабиться, лениво расправляя плечи. Теперь общество показалось ему весьма привлекательным хотя бы потому, что он мог спокойно наблюдать за чужим мнением не выражая собственное. Его даже не пугала какая-то задумка с «Конституцией», о которой он слышал впервые.

Около полуночи пьяного Константина подвез до дома один офицер. Поднимался он по лестнице в парадной, слегка покачиваясь из стороны в сторону, не заметил ступень и споткнулся, коленом ударившись о перила. Он шмыгнул носом, протер глаза и неторопливо поднялся. В свою комнату проскользнул тихо и мгновенно уснул, едва его голова коснулась прохладной подушки.

Ему снилось нечто странное. Во сне к нему будто посреди тумана приближался размытый образ человека. С неба падали снежные хлопья. Он был одет в синюю форму, золотые пуговицы страшно блестели. На мутном лице были видны лишь темные глаза, вызывающие трепет в груди. Подойдя почти вплотную, мужчина с размаха ударил Константина кинжалом в живот. Левин испуганно схватился за рану. Что-то теплое проникало в кожу. Он перевел взгляд на свои ладони. С них медленно стекали яркие капли крови на снег. Сделал шаг назад, взглянул на улыбающийся лик человека и, оступившись, свалился на землю.

Проснулся посреди ночи от страха и сильной головной боли. К горлу подступала тошнота. Константин смотрел в ночное небо и тяжело, прерывисто дышал. До самого утра он не мог заставить себя заснуть, писал мысли на бумаге при свечах, чтобы отвлечься.

Сомнения слишком быстро покинули сердце Константина, что впоследствии и послужило роковой ошибкой.

***

Однажды Константин ошибся временем и стучал в дверь квартиры Рылеева за час до собрания. Тот, усмехнувшись, впустил его. Не сразу Левин понял свою оплошность, но уходить не стал.

– Возьмите книгу, если есть желание, – крикнул ему Кондратий Федорович из соседней комнаты.

– А можно мне бумагу и перо? – сказал Константин и тут же хлопнул ладонью себя по лбу. Не стоило ему упоминать свои глупые стишки при поэте.

– Бумагу? – переспросил господин.

Последовало молчание. Вскоре перед Константином лежали лист, чернила и перо. Кондратий Федорович скомандовал: «Пиши!», останавливаясь за его спиной, словно дела крайней важности его уже не волновали. Слова полились сами собой. Строчки кривые, почти никуда не годились и исключением лишь служило то, что они были от сердца. Так еще и рисунок оставил.

За правое дело бьются солдаты, Поэты о подвигах слагают стихи И теплым вечером в шумной компании Решаются судьбы. Свою расскажи!

– Неплохо, – сказал Рылеев улыбаясь, будто разглядывая в юноше своего приемника.

Он направился к двери, решив оставить Константина наедине со своими мыслями. Но как бы невзначай шепотом добавил нечто вроде «Когда-нибудь увидит, что русские люди еще умеют писать по-русски»[5], но юноша этого не услышал.

Он-то знал, что правильные взгляды еще можно было навязать, а вот в способностях Левина даже не стоило сомневаться. Следовательно, им тоже можно было управлять. Общими силами они добьются свободы, даже если придется пробираться через опасные пути лжи и манипуляций.

Вскоре стали собираться люди. Кондратий Федорович следил за мальчишкой на протяжении вечера. Смотрел, как у Константина бегают глаза, как он криво улыбался и короткими обрывками отвечал Пущину, всячески избегал Оболенского[6]. Все-таки Константин Михайлович был нерешительным и, как ему показалось, немного трусливым. Такой человек лишь может следовать за всеми в толпе, но не идти рядом с ним в первом ряду. И все-таки что-то в нем было особенное, непонятное.

Константин по началу всегда сидел со всеми за общим столом, любезно общаясь то с Бестужевым, то с Трубецким, а потом словно отделялся и оставшееся время на встречах проводил в кругу более молодых людей, в том числе и с Воронцовым. Ему нравились пустые разговоры на французском, не всегда приличные шутки и философские вопросы среди таких же выпускников лицеев. На опасную дорожку тайных обществ заманивали почти всех без особых раздумий, и было много тех, кому не исполнилось еще и семнадцати.

Конечно, не следовало и думать, что молодежь могла бы устроить переворот самостоятельно. Но под чутким надзором более старших и, так сказать, самых осознанных участников Северного общества можно было вполне спокойно рассчитывать на поддержку молодого поколения, а значит и на их присутствие во время свершения планов. Не зря же говорят, что на войне все средства хороши.

***

Он отчетливо понимал свою роль на собраниях и верно ее исполнял. Стоял чаще всего в стороне, прислонившись к стене, и улыбался, восхищенно рассматривая молодых революционеров. Они открыто и в то же время серьезно критиковали реформы, читали вслух заметки из газет и собственных сочинений, громко обсуждали проблемы современного общества и состав «конституции» Н. М. Муравьева[7]. Все это стало привычным делом, достойным занятием воспитанного дворянина. Но все-таки он был наблюдателем, поскольку самостоятельно осуждать Империю, и тем более самого Императора Левин был не в состоянии.

С отцом у них теперь появилась новая тема для разговоров, которая, несомненно, их сближала и помогала работе в издательстве. Как-то раз он вовсе уговорил Михаила Федоровича напечатать короткое стихотворение Рылеева в газете.

Матушка часто ворчала, ибо по-прежнему тревожилась за состояние сына, да противостоять желанию Константина посещать собрания не смела. Его бледный тон лица постепенно стал набирать цвет, в глазах появлялась решительность.

Северное общество становилось его второй семьей. Он был лично знаком со многими участниками, и, пусть определенные лица не вызывали доверия, других Левин безмерно уважал и ценил.

На встречах он нередко сталкивался и с представителями Южного общества. Их руководителем был полковник Павел Иванович Пестель. Он был человеком грубым, порой бестактным. Тяжелый нрав выдерживал не каждый, но какими-то волшебными силами господин-поэт все же был способен усмирить его пыл, хотя нередко попадал под горячую руку сам.

Составитель «Русской правды»[8] с вечно сдвинутыми к носу бровями, бывало, спорил с Кондратием Федоровичем в одной из комнат, но объединить два общества так ему и не удавалось. В последнюю их встречу он был так зол, что, казалось, в окно обязательно должен был прилететь какой-нибудь предмет (да потяжелее!), но такого, ко всеобщему счастью, не произошло. Зато не обошлось без громкого хлопка дверью, да такого, что стены словно сотрясались. И если все привыкшие к подобному поведению просто равнодушно пожимали плечами, то на Константина это произвело неизгладимое впечатление, при том не самое хорошее.

Иногда появлялся и господин Муравьев-Апостол, средний из братьев. Константину удалось как-то раз побеседовать с ним на счет парижского обучения. Юноша пришел в восторг от прекрасных разговоров Сергея Ивановича о Франции и позже делился искренними впечатлениями с матушкой, которой так нравились рассказы о далекой и невозможной стране.

Вскоре, на одном из вечеров, Муравьев-Апостол заявился с молодым подпоручиком Михаилом Павловичем. Бестужев-Рюмин был не сильно старше Константина и мысли их при одном единственном разговоре так сильно совпали, что к концу вечера он спокойно назвал Левина «mon jeune ami»[9].

Собрания были регулярными. Константин, по началу не решавшийся прийти даже на первое, втянулся в них с головой. Он уже знал многие понятия и принципы людей, старался не вмешиваться в беседы с порывистым Каховским и сам иногда писал короткие стишки под сильным давлением творчества Рылеева. Теплые вечера у камина при смелых беседах о политике и храбрых воинах были прекрасными. За окном дул сильный ветер, иногда пронося с собой мимо квартиры ворох разноцветных осенних листов. Огонь мирно потрескивал в камине. Все шло так, как должно было идти, пока в один момент здание Российско-американской компании не заполнила пугающая новость.

Император Александр I скончался на юге Империи. Престол оказался свободным.

Газеты с драматичными заголовками мелькали в руках участников общества слишком часто, разговоры стали жестче, а встречи секретнее. Иногда двери захлопывались прямо перед Левиным и Воронцовым, из-за чего оба в ожидании оставались стоять на улице до того момента, пока их специально не пригласят.

Константина беспокоили сумасшедшие слова, которые окружали его на каждом шагу в тех комнатах. Все почему-то вновь принялись много говорить про Каховского, мол, у него одного нет связей и родственников и только он в силах убить. Константина, как и других юных участников, не посвящали в подобные тайны. Он долго думал: кого им хотелось убить, если обсуждаемый ранее Император уже умер?

Воздух становился напряженным и чересчур тяжелым. На каждом новом собрании Константин стал чувствовать головную боль с ужасающим стуком в висках. Готовилось что-то страшное.

***

Декабрьским вечером нехорошее предчувствие охватило Константина. Он получил сразу два письма. В одном было личное приглашение от господина Рылеева на срочное внеплановое собрание, которых на последних неделях было и до того предостаточно. Во второй же записке Григорий Воронцов коротко изложил свои беспокойства на счет происходящего. Константин решил, что его приятелю также прислали письмо с приглашением, да только не понял, с чем конкретно связаны недовольства Воронцова. Его же сердце почему-то стало биться быстрее прежнего.

Проходя по улицам Петербурга, Левин то и дело оборачивался по сторонам, пытаясь найти в лицах людей ответы на собственные тревожные мысли. У здания компании он встретился с Воронцовым и они оба в спешке поднялись по лестницам. Двери в квартиру распахнули довольно громко, после себя крепко заперли. Беспорядок и шум переполняли комнаты, людей было слишком много.

Константину удалось скоро найти Кондратия Федоровича в зале. Он склонялся над картой города и, бурно обсуждая планы, чертил серым карандашом пути на бумаге. За столом сидели также члены иных обществ и внимательно продумывали вместе с ним свои ходы. Позади них стояли офицеры и солдаты, поэты и просто благородные дворяне.

Левин старался прижиматься к стене, чтобы остаться незаметным, как он и дела обычно, а Григорий тем временем ворвался в самый центр событий и уже успел поспорить с каким-то представителем другого тайного объединения.

Константин заметил недалеко от себя резной деревянный стул и приземлился на него. Из угла было гораздо удобнее наблюдать за всеми. Помимо поглотившего всех беспокойства, многие люди радовались. Их планы должны были стать явью меньше чем через сутки, чего ж не веселиться?

Спустя время, когда под треск камина его начинали окутывать грезы, краем глаза Константин заметил, как господин Рылеев отвел в коридор мужчину. На это кроме него никто не обратил внимания. За пылкими фразами участники встречи вообще не замечали ничего вокруг себя.

Юноше это показалось весьма странным, и потому он не нашел лучшего решения, чем последовать за ними. Главное – оставаться в тени. Он бесшумно прошел по коридору и забежал в полупустую комнату. Она была смежной с другой, куда и прошли мужчины. Константин увидел в отражении зеркала голову Рылеева и кинулся к стене. Прижался спиной, аккуратно придвинувшись к дверному проему. Он знал, что о его присутствии не догадывались, но старался не делать резких движений. И лучше было не дышать.

– Петр Григорьевич, все остается в силе? – любезно поинтересовался Кондратий Федорович.

– Совершенно точно. Завтра Николай Павлович будет устранен, – спокойно отвечал Каховский, который и оказался тем вторым господином.

У Константина округлились глаза. Сжатой рукой он касался стены, стараясь не упасть.

На следующий день была назначена присяга. Нового императора хотел убить Каховский. Рылеев, Бестужев, Оболенский, князь Трубецкой, Пущин – они все не просто заговорщики. Настоящие революционеры. А все те карты, все намеки в стихах и нескромные шутки офицеров о политике – все это было спланировано заранее. Ему просто следовало открыть глаза раньше, собрать все факты воедино. Готовилось восстание, и на чьей стороне будет победа ему было неизвестно.

«Неужели так скоро?..» – думал он.

– А в Зимний Дворец вы как войдете? – уточнил господин Рылеев.

– Не беспокойтесь, Кондратий Федорович, все тщательно продуманно, – расслаблено говорил Каховский. – Я и в цепях буду вечно свободен, вы же знаете. Но не думайте, что я так скоро сдамся. Он будет убит от моей руки.

Константин допустил оплошность и тяжело выдохнул. Он понял, что ничего более важного не услышит, да и не нужно было. Детали легко сложились в общую картину. Медленно стал продвигаться ближе к коридору и едва успел затеряться в толпе идущих солдат, как из комнаты вышел Рылеев. Брови его были сдвинуты в напряжении, руки сведены за спиной. Он даже не обратил внимания на испуганного Константина, отскочившего с прохода в сторону.

А вот Каховский, идущий следом, приблизился к Левину вплотную. Пока все переключили внимание на главу Северного общества с какой-то речью, Петр Григорьевич под руку схватил Константина, завел за угол и прижал к стене за ворот рубашки.

– Что, маменькин сыночек, страшно стало? – произнес Каховский со сжатыми зубами.

– Отойдите от меня, господин. Мне некому рассказывать то, что я услышал. Все равно восстание состоится, что толку от меня? – сказал с переполняемой его злостью Константин.

Он старался не выдать дрожь в голосе. В этот раз стены не спрятали его.

– И правда ведь, в чем смысл твоего присутствия?

Петр Григорьевич, с силой сжимая плечи паренька, выпроводил его за дверь квартиры. Кинул ему в лицо пальто и длинный шарф.

– Не вздумай появляться на площади! Увижу – убью. Трусам нет места в революционных движениях, ты и сам это должен понимать. Всегда в тебе сомневался, и не зря же! Завтра свершиться правосудие, о котором ты потом узнаешь разве что из газет.

И он на самом деле захлопнул перед ним двери.

Примечания:

1 – имеется в виду наводнение 7 (19) ноября 1824 года

2 – действительно существовавший альманах декабристов, издаваемый К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым-Марлинским в Санкт-Петербурге

3 – отрывок из стихотворения «Стансы» К. Ф. Рылеева (к А. А. Бестужеву), 1824 г

4 – гостиница на наб. канала Грибоедова

5 – отсылка к возможной фразе А. С. Пушкина на счет того, что Рылеев писал не как «русский» человек

6 – один из самых активных участников восстания, русский офицер, друг Рылеева

7 – проект программного документа Северного общества, составлялась в 1822-1825 годах

8 – проект программного документа Южного общества, принята декабристами в 1823 году

9 – мой юный друг (фр.)

Часть II. Холодный день

…И на обломках самовластья Напишут наши имена!

А.С. Пушкин «К Чаадаеву», 1818

Снежные хлопья размеренно крутились в воздухе. Утренний прием проходил четко по плану. Во двор Зимнего дворца съезжались многочисленные экипажи.

Да только этот дворец еще не знал, что где-то неподалеку из казарм вышли солдаты на улицу. Они взбунтовались. Кто-то нарочно подливал масло в огонь. Офицеры отчаянно пытались преградить им путь, но солдаты уже показали блеск своих сабель. Первая кровь полилась на снег. Подло, совершенно бесчестно солдатские сапоги переступили израненные тела своих командиров.

К солдатам на улице стали сбегаться толпы зевак. Не все понимали, что именно кричали идущие впереди, но все равно присоединялись.

Наконец, спустя столько лет подготовки, скрытых мыслей и бесконечных тайн, процесс был запущен.

***

Константин спрятал шарф под одной из плиток в парадной дома. Шарф бы душил его при беге, а бежать нужно было чрезвычайно срочно и при том долго. Лошадей ему бы не позволил дать отец, да к тому же никто не должен был знать, куда он направлялся. Хлопнув тяжелой дверью, юноша повернул на улицу и стремглав пронесся по набережной. Ветер раздувал каштановые волосы, снег больно колол щеки. Давно не было такого морозного дня.

Он стремился успеть на Дворцовую площадь, куда, по его мнению, могли прийти его былые товарищи. Константин сменил бег на шаг на Английской набережной, перешел на другую сторону дороги и, едва усмирив дыхание, хотел было снова сорваться с места, но услышал крики обезумевшей толпы впереди.

Простые люди сбегались на Сенатскую площадь. Те, чье любопытство было менее сильным, наблюдали издали. Левина сковал страх, когда он заметил благородных воинов в строю, с кем недавно пил из одного бокала вино. Они у основания памятника Великому Петру. «Нет, так не должно быть», – подумал он и прикрыл ледяные губы ладонью в попытках скрыть изумление. Они могли его обнаружить. Среди них мог быть Каховский, грозившийся убить его.

Константин не придумал ничего лучше, чем скрыться за выступами здания. То было похожим на наблюдательный пункт, который давал возможность идеально видеть происходящее на площади и при том оставаться в тени. Он молился, чтобы на этот раз холодные стены его не выдали.

На площадь стало сходиться все больше зевак. Двое мужчин, что быстро пробежали мимо юноши, обмолвились парой фраз, долетевших до ушей Левина.

– Слышь, говорят рота по льду двинулась. Вот же дают мужики! – хриплым голосом сказал один.

– Что с ними дальше станется – ума не приложу! – ответил второй и проговорил еще что-что, но то уже Константин не услышал.

Он с непривычной ему тяжестью смотрел в сторону памятника, к которому приближались люди. Внезапно в площадь врезался генерал Милорадович, грациозно восседая на коне. Усталым взглядом Михаил Андреевич осмотрел рассерженных солдат и офицеров. Происходящее явно не вызывало у него никакого удовольствия.

– Очнитесь же, воины русские! Вас одурачили безумцы! Николай Павлович уже при всем народе зачитал манифест, вам надо лишь учтиво поклониться ему да принять истину, – с жаром произносил Милорадович и со словами из его рта выходил пар. – Как же вы посмели пойти против самих себя?! Уж не вы ли сражались под Аустерлицем, не вы ли с Бородинского поля уходили, опустив головы? Я не желаю вас видеть здесь такими. Приказываю немедленно вернуться в казармы и присягнуть!

Тихий шепот солдат пришелся Константину оглушающим криком. «Вернитесь. Вернитесь в казармы, прошу!» – твердил он про себя, продолжая следить за ними. Сомнения подступали слишком быстро.

Михаил Андреевич обернулся к простым людям, со стороны поглядывающим на офицеров.

– Вам стоит уйти, – сказал генералу мужчина, уверенно шествуя к нему на встречу. – Уж не получиться нас остановить.

– А вы что же делаете? – не обращая на него никакого внимания, упрямо говорил Милорадович народу, прежде чем из его ноги полилась кровь от мощного удара штыком.

Он едва смог схватиться за бедро, удивленно раскрыть рот, как вдруг раздался выстрел. Глаза Константина от страха расширились, он пошатнулся и крепче вжался в стену. Люди вскрикнули и разошлись в стороны, прикрывая головы в испуге. Левин издалека увидел, как с коня падает тело генерала. Услышал, с каким грохотом оно оказалось на снегу, как конь в бешенстве поднялся на дыбы. Стоящие в ряд солдаты не расступились. Перед ними стоял мужчина в тонком дешевом пальто. В его вытянутой руке и держался пистолет.

Тот самый, которым некогда разбили стеклянные бутылки. Он поднял глаза и усмехнулся.

Это был Каховский.

«– Бутылки с трех метров-то действительно каждый осилит, а вот что касается судьбы человека…» – припомнил Константин слова товарищей. И промелькнула тогда другая мысль, еще более громкая, чем воспоминания.

«Он что же, не убил Николая, получается?»

Милорадович был смертельно ранен, его сердце еще билось, но Константин был уверен, что жить ему осталось не долго. Они не могли оставить его в живых при любых обстоятельствах. Русского генерала, прошедшего войну со шведами, с турками и, в конце концов, с Наполеоном, убила не вражеская пуля, а позорный выстрел в спину от соотечественника.

Тело унесли не сразу. Когда же наконец раненого Милорадовича переносили в ближайший госпиталь, Константин даже порадовался, что не видел белого лица генерала. Ему было невыносимо смотреть ничего не делая и при том испытывая стыд за поступки своих товарищей. Или не товарищи они ему вовсе?

Толпы людей, желающих ранее захватить Зимний дворец, стали сходится к Сенатской площади с разных дорог. Уж больше тысячи людей стекались к памятнику и Константин понял, что постепенно оказывался в ловушке не только своих собственных мыслей.

Ближе к половине третьего на площади появилась новая фигура на коне. Величественный мужчина лет тридцати в парадной форме окинул собравшихся мятежников суровым взглядом и улица ответила тишиной. Ему даже не пришлось напрягаться и пытаться усмирить их голоса словами. Но солдаты не склонили пред ним головы. Император вырвался к народу в день присяги – такого еще не было.

Левин решился на отчаянный шаг и вышел из тени на Сенатскую площадь в попытках разглядеть происходящее. Человек с черной повязкой на голове стремительно направился к Николаю. Он остановился около коня и сжал руку под покровом ткани. Тогда Император склонился и со сдержанной улыбкой опустил ладонь на плечо этого мужчины. Они обменялись многозначительным взглядом, после чего человек в спешке покинул Николая.

Мужчина, поправляя темную повязку, проскальзывал между людей и вскоре двинулся мимо Константина. В глазах человека Левин прочитал неподдельный ужас, от которого по его телу пошел холод.

Но Императора не слушали. Все бесполезно, абсолютно все…

Казалось, что грудь разорвет от переполняемых чувств. Кулаки сжимались сами собой. Константину захотелось выбежать к ним, остановить весь спектакль, разогнать народ по домам. Зачем кричать о конституции, если Николая уже утвердили? Он сделал еще пару шагов к центру из своего укрытия, но неожиданно кто-то потянул его за ворот сзади.

– Чего в стороне отсиживаешься? Пошли на площадь, у нас мало времени! – Григорий с такой силой подвинул Константина в сторону, что тот запутался в ногах и повалился на землю.

– Что мне им говорить, если даже у Рылеева с его наполеоновскими планами ничего толкового не выходит? – пробурчал Левин, быстро вскочив. Он старался не выдать свое замешательство и опустил голову, стряхивая снег с брюк. – Кстати, где он?

Недопонимание смысла его слов сильно отразилось на лице Воронцова и он отшатнулся в сторону, продолжая сверлить гневным взглядом. Со стороны памятника раздались очередные крики, то и дело отвлекающие от нужных мыслей.

– Да разве он не там? – воскликнул Воронцов.

– Я его не видел со вчерашнего вечера, - задумался Константин, вспоминая все произошедшее за два дня. – А Трубецкой тогда почему не вышел? Его же диктатором хотели назначить!

– Нет, ты не понял. Я видел их обоих около часа назад, разговаривали они на улице. Но я думал, что Кондратий Федорович вернется сюда вместе с ним, – отвечал Григорий. – Отлично! У нас восстание без предводителя, оказывается!

– Понятно теперь, почему у них ничего не выходит.

Константин вдруг поджал губы и отвел взгляд. Хотел что-то еще добавить, но воздержался, боясь сказать нечто обидное.

– Надо их остановить, или сказать что-нибудь, – спустя время произнес Воронцов.

– Бесполезно – там Николай Павлович. Всех по домам через минуту разгонят. А я не хочу, чтобы меня завтра арестовали за участие во всем этом.

Григорий сразу остановился, его щеки пылали и, казалось, стоило Константину еще раз открыть рот, то он бы точно взорвался.

– Это что еще за бунт на корабле? – вскричал ошеломленный Воронцов. – Погоди минутку! Ты что же, испугался выйти со всеми или же вовсе предать в самый ответственный момент вздумал?! Я, конечно, всегда знал, что ты та еще трусливая крыса, но чтоб настолько…

Константин повернулся и нахмурил брови. Внутри что-то начинало вскипать.

– Меня вообще Каховский вчера прогнал, сказал даже не появляться здесь. И так рискую, а ты еще меня прямо к новому Императору посылаешь? Да нас обоих пристрелят за поднятие волнений!

– А! Так господин Рылеев пригрел под своим крылом змею настоящую! – тут же встрепенулся Воронцов.

Его золотистые волосы ярко выделялись на фоне побледневшего лица. Григорий вновь подскочил к нему, сжал рукой пальто Левина, держа под контролем бывшего товарища, каким он успел стать за все время встреч на собраниях. Дружба разбилась об углы несовместимости мнений.

– Они убили генерала! Убили! Такие, как ты, именно это называете революцией? – вскричал Константин в попытках выкрутиться из хватки Воронцова. – Я бы стоял с ними рядом, если бы все действительно было так, как они говорили. Без крови! Мы все еще поплатимся за то, что вообще вышли на площадь!

Тот резко ударил в живот. На лету Константин схватил парня за локоть и оба повалились на заснеженную дорогу. Воронцов вдавливал его в землю, между ударами выкрикивая:

– Без крови? Как ты тогда посмел появиться здесь?! Кто ты такой, скажи мне! Поэт, офицер? Ты ничего не можешь, ничего! Трус несчастный! Да чтоб твои кости сгнили в этом снегу!

Из последних сил Константин отвернул голову от очередного удара, поднялся на локтях и перевернул Григория так, что теперь он оказался под ним. Воронцов не ожидал наплыва бодрости от соперника и в глазах промелькнул короткий испуг. Левин и не пытался прижимать его в ответ, лишь с усталостью взглянул на него.

– Мы всегда были по разные стороны, но ты не видишь, что я тебе не враг. Если ты в центре событий, то я все время просто стоял и молчал. Уже устал молчать! Я не поддерживаю ни тех, ни других, и ты прекрасно знаешь это, потому и осуждаешь. Я всего лишь хочу жить в мире, даже если все считают это трусостью или предательством. Пустое место – да, так и продолжай думать обо мне. Пусть так. Лучше быть просто тихим мальчишкой, чем только притворяться сильным, как всегда делал ты. А площадь… Да сгорит к чертям эта площадь! Они уже стоят там. И мы ничего не сделаем. Не успокоим, не поможем. Смирись, что твое влияние сейчас незначительно так же, как и мое.

И он встал. Медленно пошел, оставляя следы на снегу. Ему уже и не важно было, куда идти – на площадь к восставшим или прочь от них. Шаг, еще шаг. Константин даже не успел свернуть за поворот, как одним ударом его вновь сбили с ног.

– Перестань сидеть на двух стульях. Раздражает!

Он упал лицом на заснеженную дорогу. Дышать становилось тяжело, все мутнело и плыло. Последнее, что он запомнил – черные сапоги, проходящие возле его лица и дерзкая насмешка. Сознание оборвалось и весь мир будто окутала бесконечная буря.

***

Туман перед глазами развеял громкий выстрел картечи, сотрясающий землю; после него последовали стоны людей, чью плоть, похоже, разорвали снаряды, и треск оконного стекла.

Константин поднял голову. Люди бежали вперед, не обращая никакого внимания на него. Он осторожно встал, опираясь на стену здания, придерживая голову. В висках у него будто эхом отражались крики, бешенный стук сердца и боль во всех частях тела. Из носа стекала кровь прямо на дорогу, оставляя после себя темный след на лице.

Второй выстрел.

Он пошатнулся, закрывая уши руками. От площади к мосту бежал незнакомый молодой человек. Подойдя к разорванному ограждению, он с испугом взглянул на потрескавшийся лед и опустил голову. Видимо, это его солдаты начинали тонуть в буйных водах Невы. Те, про которых пару часов назад говорили бежавшие мужчины. А выбраться они не могли – ледяные волны уносили тела дальше под лед, и шансов спастись у них уже не оставалось.

Левин развернулся и пошел прочь. Прочь от безумных людей, прочь от грохота взрывов. Ноги почти не слушались и сами отвели его к дверям дома.

Он ворвался в квартиру на третьем этаже. Мать сидела у окна на кухне и смотрела на падающие снежинки. Ее лицо выражало то ли траур, то ли полное безразличие. Отец, сжимая шапку в руках, сидел за столом в своей толстой шубе. Видимо, он сам не так давно вернулся с улицы. Родители все понимали без слов. Хорошо еще, что сестры видно не было.

Внезапно его взгляд столкнулся с глазами Михаила Федоровича и сын бросился к нему, упав на колени, убитый собственным раскаянием. Из глаз текли слезы.

– Я не хотел, чтобы так было! Правда не хотел! – кричал он, задыхаясь.

– Я знаю, – отец понимающе похлопал его по плечу.

– Как же такое могло произойти? Вы знали, что я туда пойду?

– Тише, тише! – негромко сказал Михаил Федорович. – Я все тебе объясню. И если ты действительно там находился, то обязательно поймешь.

Это заставило сына утереть слезы и опуститься на стул. Он внимательно посмотрел на отца, скинул пальто в сторону и приготовился слушать. Константин бы непременно понял, где в рассказе должна была быть правда, а где ложь.

– Я узнал, что господа замышляют что-то страшное еще в 1822 году, сам ходил к некоторым на собрания. Но я для них слишком стар и неповоротлив. Им нужны ловкие, гибкие умы. Ты был идеальной кандидатурой. При том я всегда был в тебе уверен, что ты не пойдешь за толпой, а будешь в первую очередь обдумывать, придерживаясь своих принципов.

– Революция, гибель Императора… И про это знал? – резко выпалил Константин, не скрывая обиду.

– Догадывался. «Полярную звезду» мы не просто так тогда в январе брали. Знаешь, мальчик мой, государствам нужно двигаться вперед, народ не может стоять на месте. И если не сегодня грянет революция, как ты говоришь, то в скором времени это обязательно случиться.

Мать отошла от окна, посмотрела на разбитую бровь Константина и молча удалилась в свою комнату, не в силах сказать ему что-либо. Это был уже не ее маленький сыночек. Перед ней сидел молодой человек, создавший гору проблем для своего же будущего, пусть и чужими руками. И вдруг сердце его печально кольнуло – по одним ее движениям он понял, что впервые не оправдал материнских надежд и окончательно потерял доверие с ее стороны.

– Зачем? – лишь смог спросить Константин, на несколько секунд погрузившись в раздумья.

– Я ходил к ним для благого дела – чтобы выведать все и написать статьи. Люди узнают правду рано или поздно. Тебе я просто предложил пойти на один единственный вечер. Кто думал, что тебя затянут в интриги? – произнес отец. – Тайные общества – как яд медленного действия. Сначала ты его не ощущаешь, он постепенно заражает голову, а потом как гром средь ясного неба поражает тебя насквозь. Я не в состоянии погрузиться в мысли других людей, кто стоял там до победного конца, не могу знать, чем они жили столько лет и как пришли к единственному решению, итог которого ты видел своими глазами. Именно поэтому ты сам должен ответить на свой вопрос. Меня там не было, а ты, хочешь того признавать или нет, был им другом. И, выходит, тебя тоже посещали разного рода идеи. Сейчас же настало время их все переосмыслить.

Холодная слеза вновь скатилась по щеке и Константин тут же стер ее, разозлившись на отвратительную слабость внутри. Ладони вспотели, колени жгло от царапин. А ведь брюки-то были почти новыми…

Ответ приходил в его мысли и пугал его еще больше. Левин ходил туда вовсе не за весельем, выпивкой, новостями и обсуждением проектов. Он всего лишь переставал чувствовать себя одиноким, хотя всегда таковым оставался. Смех окружал его, но смеялся ли он с ними? В конце концов, возник и другой вопрос – кем он был вообще?

– Кто же я тогда? Бунтовщик? – сказал он шепотом, подняв голову.

Отец мягко улыбнулся.

– Ты просто заблудился. Сейчас не можешь понять кто ты, кто эти люди вокруг. Ничего, скоро разберешься. Со всеми так бывает.

– А с ними… – тут же выпалил Константин, в миг забывая про себя. – Что же случится с ними? С Николаем?

– Я успел все выяснить, пока ты плелся до дома. Ты же больше часа шел! – усмехнулся отец, но через секунду снова стал серьезным. – Восстание официально подавлено. Император в полном здравии возвратился в Зимний дворец. Народ разогнали, но вскоре начнут искать заговорщиков и участников бунта. Кровь медленно засыпают снегом, раненых спасают.

– К Николаю подходил мужчина в черной повязке. Они и словом не обмолвились, как тот отскочил и прошел рядом со мной. Он был испуган, я видел!

– И таких я знаю.

Константин удивленно взглянул на Михаила Федоровича. Казалось, ему было проще перечислить, кого он не знал.

– У него пистолет в кармане был. Николай понял это и потому показал своими действиями, что еще один удар в спину не состоится. Иногда совсем не обязательно говорить, чтобы объяснить человеку свои намерения. На самом деле во взгляде любого императора всегда есть что-то такое необычайное, будто он хранит знания целого мира и не делиться тайнами. Может, тот человек прочувствовал эту тяжесть в глазах на себе?

«Что же это за люди такие?», – думал юноша, пока отец не озвучил одну важную мысль, которая крутилась у него на языке, но сам Константин сказать ее был не в силах.

– Так или иначе мы все будем плохими в чьей-то истории.

Они еще долго разговаривали. Константину нужно было знать все. Нужно было понять свою роль в восстании и при том не ту, которую раньше считал совершенно нормальной, скрываясь в углах комнат, а ту, что сыграл он на самой площади.

Отец посоветовал чуть позднее пойти к Кондратию Федоровичу, чтобы спросить о дальнейших действиях и объясниться перед ним.

***

Константин закрыл за собой дверь в комнату, осторожно подошел к окну, опасаясь, как бы его лицо не заметили с улицы, хотя, конечно же, об этом никто и не мыслил. Медленно наступал вечер. Первые звезды появлялись на небе, излучая слабый бело-голубой свет в ночной мгле Петербурга. Слева от окна в его крохотной комнатке стоял темный деревянный стол с парой ящиков. Огонь свечи едва заметно колыхался. Серые стены по-прежнему отдавали холодом.

Он метнулся к столу. Зажег еще пару свечей, достал из ящика помятую записную книжку, перо, чернила и сел писать.

14/XII 1825

Мне впервые так страшно стало. Я видел на площади огромный, нескончаемый поток людей. Видел пролившуюся за наше Отечество кровь. Находился я вдалеке, один лишь Воронцов из моих знакомых приметил меня. Да не наблюдал я всех людей с собраний так называемого Северного общества, коим участником я сам являлся. И страшно мне становится лишь при мысли о том, что все же меня выдадут да четвертуют со всеми. Если бы только Гришка не проговорился!

Уж после всего натолкнулся я и на другие мысли. Я потерялся в этом мире.

Есть ли у меня право выбирать сторону?

Теперь стены моей скромной комнаты давят на меня, забирают последний воздух. Когда-нибудь я найду себя, как говорит отец, но буду ли это «Я»? Что такое «Я» в наше время? Мнение незнакомцев, собственное восприятие, отражение в зеркале, непоколебимые принципы, воспитание? А если в будущем окажется, что не зря они боролись? Вернее сказать, им все-таки было за что бороться. Что же теперь? Они пойдут на виселицу. Пойду ли я с ними? Увижу ли я еще свою сущность?

Кто же я?

Герой или предатель? Победитель или проигравший? Кто все эти люди с Сенатской площади?

Константин отложил перо и задумался. По быстрым ударам сердца понял, что еще не все сказал. Необходимо было выплеснуть все чувства до единого, и пусть не родителям, так хотя бы на бумагу. Слова лились из него сами, словно хрустальный кувшин переполнился водой и теперь заполнял ею все окружающее пространство.

Перо вновь опустилось в чернильницу. Появились неумелые строки, зачеркнутые предложения и кривые рисунки на полях.

И я там был, все то я видел… Кровь офицеров на снегу Не смоете, и потому теперь не спите – Я вспомнил это, глядя на Неву.

Меня ведь приглашали не случайно! Душой я с ними был, но мысленно вдали. Те офицеры всей правды не рассказали, Чтоб с ними сидел я. Какие умы!

Нет, я не прав. Стою сейчас я в стороне И стены мрачные следы мои укроют. Забуду вскоре все, что было, как во сне! Грусть и обида побегут рекою.

Но отпущу все мысли и терзания, Декабрьский холодный день… И заберут с собою те мои страдания, И вместе с ними расцветет потом сирень.

***

Перед входом в квартиру Рылеева его догнал Воронцов. Он свысока посмотрел на Константина, ухмыляясь.

– Что же, теперь шарфом прикрываешься?

У того под правым глазом было синее пятно от удара, сквозь белую прозрачную кожу проглядывались тонкие ярко-красные сосуды и ему самому следовало бы прикрыть лицо чем-нибудь, как посчитал Константин.

– Задушу тебя им когда-нибудь, так и знай, – спокойно ответил Левин, которому было уже настолько плохо, что соблюдать рамки приличия и хоть как-то сдерживать себя он был не в силах.

Григорий помотал головой, как бы говоря одними глазами: «Какой же ты глупый, Левин!». Затем он потянул ручку и открыл дверь.

В тусклой квартире оставались лишь самые преданные. Те, кто не сбежал с площади. Те, кто стоял вместе со всеми в толпе, принимая на себя тяжелый удар нового Императора. Только вот спустя такое огромное количество счастливых вечеров, когда они с энтузиазмом строили планы на светлое будущее, последние участники общества обдумывали одно – как бы не попасть на праздник собственной казни.

Рылеев пересматривал свои бумаги, сидя за столом, и так глубоко задумался, что вовсе не замечал царивший вокруг него беспорядок из голосов. Каховский был похож на привычного себя – крутил бокал в руке, с абсолютным умиротворением (по крайней мере, внешним) глядел на переливающуюся жидкость. Несколько офицеров сидели за спиной Кондратия Федоровича, сжигая бумаги в камине. Запах табака заполнил комнату. Еще один человек, бывавший на некоторых встречах, находился у противоположного дверного проема и, так же как юноши, безмолвно наблюдал за всеми.

– Нас всех убьют, – сказал мужчина слева. Его окровавленный мундир остался дома, но от виска к челюсти проходил едва затянувшийся шрам, как напоминание недавнего восстания.

– Ну-ну, решать все надо на холодную голову, – ответил ему Каховский. – Может, и не убьют вас. На все воля Императора!

– Если и не убьют, то по голове уж точно не погладят, – отозвался Рылеев и снова окунулся в раздумья, склонившись над стопкой со стихами.

Затем он поднялся, осмотрел всех присутствующих тяжелым взглядом и как-то стихли голоса после этого. Возникло неловкое молчание, которое господин-поэт тут же поспешил нарушить.

– У меня остается одно условие: молчать на допросе. Пусть бьют, пусть отнимут еду – все равно молчите! Не выдавайте своих. Не будьте трусливыми глупцами, каким оказался Трубецкой. И мальчишек спасите, – он мотнул головой в сторону Константина и Григория, отчего оба мгновенно побелели. – Они не виноваты.

Вновь повисла угнетающая тишина. Что стоило говорить? Поражение всегда лишает человека разумности на первых порах, а после приводит к неизбежному отчаянию.

– И что же… Получается, мы проиграли? – сказал Григорий, ощущая наступающее чувство обиды.

– Что вы, не волнуйтесь, господин Воронцов. Не я изменил историю, так обязательно изменит ее кто-нибудь другой.

***

Около семи часов вечера, когда все разошлись, Кондратий Федорович попросил задержаться двух молодых участников. Он пригласил их в свой кабинет, где обычно и писал свои стихи. Юноши молча переглянулись, останавливаясь посреди небольшой комнаты.

– Мы действительно проиграли битву, – флегматично произнес Кондратий Федорович, одним глотком осушая бокал шампанского. – Нас всех будут допрашивать, в этом нет сомнений. Всех, кого там заметили. Постарайтесь не попадаться на глаза ближайшее время, не выходите из дома без особой нужды. Забудьте лица людей, которых здесь видели, и все пустые разговоры, что здесь слышали. Вас-то не предадут, не запятнают ваши судьбы. Я в своих людях уверен. Вы молоды и сильны. Константин Михайлович, прошу передать мое почтение вашему отцу, Михаилу Федоровичу. Он был мне хорошим товарищем, сами знаете. А теперь…

Он подошел к рабочему столу, на краю которого стоял подсвечник, и потянул к огню лист бумаги. То были его стихи. Следующими должны были быть списки с фамилиями присутствующих на собраниях. Бумага вспыхнула. В его карих глазах тоже горели искры, разве что совсем не такие, как были раньше.

– А теперь ступайте. Ступайте же, господа! И пусть метель скроет ваши следы.

***

В дверь постучали. Сначала вежливо, затем все громче и требовательнее. Сквозь сон Константин подумал – это за ним. Допрашивать будут.

Он резко вскочил с кровати, мельком глянул на часы. Стрелки показывали полночь. Спешно вышел из комнаты, не зажигая света выпил стакан ледяной воды в столовой.

В дверь продолжали настойчиво биться и тогда не выдержал уже отец. Через минуту в коридоре появилась и мать.

Михаил Федорович открыл дверь. На пороге появилась худая женщина в тонком пальто и плохо затянутой шляпке. На руках она держала маленькую темноглазую дочь. Левин отступил, жестом приглашая гостью в квартиру.

– Проходите, Наталья Михайловна, проходите же скорее. Вот, жена моя стоит, Августина Алексеевна.

Мать скромно кивнула.

– Извините за беспокойство в столь поздний час. Не поймите меня неправильно – мне больше некуда идти. Муж оставил мне вашу визитку, Михаил Федорович, – тихо произнесла женщина едва сдерживая слезы.

И тут девочка громко заплакала. Поглаживания по голове никак не помогали ее успокоить. Августина Алексеевна в одном ночном халате поспешила в комнату к дочери.

– Мария, милая, быстрее!

Девушка взяла у бедной Натальи Михайловны малышку и сама принялась ее укачивать, лишь бы та не плакала.

Тем временем все переместились в столовую, на ходу зажигая свечи. Августина Алексеевна присела на козетку, внимательно осматривая гостью. Быстро взглянула на мужа и тот одними губами ответил на еще незаданный вопрос: «жена Рылеева». Теперь уж все стало ясно.

– Что же у вас случилось? – спросила Левина.

Наталья Михайловна нервно перебирала ткань юбки, странно тряслась. Щеки ее залились румянцем.

– Арестовали, – коротко и при том серьезно ответила она, прежде чем с рыданьями опуститься на пол посреди зала.

Она вся дрожала. Слезы капали на чистый паркет. Константин переглянулся с сестрой и на ее осуждающий взгляд только пожал плечами, мол, а вот тут он не причем. Девочка на руках Марии сунула палец в рот и молча смотрела, как билась в отчаянии ее мама.

Августина Алексеевна не растерялась и приобняла женщину, недовольно глянув на мужа. «Посмотри, как страдают женщины из-за ваших несчастных выдумок».

Наталья Михайловна вытерла слезы лишь спустя четверть часа, и вот вся семья Левиных вместе с внезапными гостями оказались посреди глубокой морозной ночи за столом.

– Всю квартиру обыскали. Шкафы с моим бельем даже перерыли, – всхлипывала Наталья Михайловна. – Говорила мне маменька – будь послушной женой… Я же люблю его, люблю! Честной была, и что же… Не остановила, не сберегла!

– Ну-ну, дорогая, не плачьте! Вашей вины здесь нет, – мягко говорила Августина Алексеевна, с нежностью поглядывая на нее.

– Они просто не рассчитывали на скорое поражение, – подал голос Константин, сжимая ладони в кулаки под белоснежной скатертью. – Все произошло так внезапно… Но вашей вины в том, действительно, нет. Кондратий Федорович говорил много хорошего про вас и, уж поверьте мне, никогда не стремился вас подвести.

– Что ж, вам сейчас необходимо позаботиться о благополучии дочери, – твердо сказал Михаил Федорович, в который раз наполняя фарфоровую чашку чаем. – И, если господин Рылеев успел передать вам свои драгоценные рукописи, попрошу их сохранить. Такое количество материала обязательно нужно передать потомкам!

– Хранить их негде, еще придут…

Она поправила прядь темных волос, выпавших из прически, и замолчала. Все почему-то сидели в тишине, пребывая в своих мыслях.

Родители Константина при дочери (так еще и при ребенке такой особы) не смели поднимать тему участи арестованного, да и стоило ли? И без слов было ясно, что ничем хорошим их история не закончиться.

– Приносите к нам тогда, – вдруг упрямо сказала Мария. – Нас обыскивать не станут, я уверена. Брат, хоть и был там, но сыграл менее значительную роль, так что его, пожалуй, оставят без внимания. А спрячем в моей комнате, например. Туда никогда не доберутся! Настенька подрастет и напечатает все. Я вам обещаю!

На том и закончили. Наталью Михайловну с дочерью оставили ночевать в гостевой спальне – не отправлять же дам в такой холод на улицу! И только под утро в квартире Левиных наконец все затихли. За окном долго кружила метель. Звездная ночь вскоре сменилась рассветом.

Часть III. Туманное утро

Тюрьма мне в честь, не в укоризну, За дело правое я в ней, И мне ль стыдиться сих цепей, Коли ношу их за Отчизну.

К.Ф. Рылеев, 1826

Константин мог укрыться от удивленных и встревоженных глаз Августины Алексеевны только в своей комнате. Он стремительно разорвал конверт, закрепленный кроваво-красной сургучной печатью, и принялся читать едва разборчивые слова.

Здравствуй, господин Левин!

Пишу скоро, времени на красивые слова нет. По всей нашей Великой Империи прошла волна восстаний. Ты знаешь, что я не раз был на допросах (и даже при самом Николае!) и за мной следят, присматривают, но не сообщить эту новость тебе я не в состоянии – на юге катастрофа. Восстание Черниговского полка как отголосок нашего бунта на Сенатской. Многих наших арестовали, один мой добрый друг и вовсе застрелился, не выдержав сие давление. Словом, все гораздо серьезнее, чем мы с тобой могли представить. Но попрошу об одном – уж если ты остался трусом, так молчи о всех нас до конца! Нам же этим поможешь.

Не прощаюсь, свидимся когда-нибудь и еще раз обговорим все. Без кулаков.

Твой давний знакомый, Григорий В.

Он тяжело выдохнул. Да уж, прекрасные новости доставил почтальон. Так еще и от кого! Сам Воронцов удостоил огромной честью сообщить о том, что, в конце концов, касалось их всех вместе взятых. Малейшие попытки восстановить руины после произошедшего провалились. Письмо добило окончательно.

Константин выпрямился, расправил плечи и, поджав губы, сжег бумагу. Никто не должен был знать об их переписке, включая отца и мать. А если допрос? Обыск? Хуже уже и быть не могло.

***

Его привели на допрос к самому Императору в отдаленный кабинет Зимнего дворца. Николай задумчиво перебирал бумаги, но было видно, что Рылеева ожидал уже довольно долго.

– Да отпустите же! Я и сам могу идти! – прикрикнул он на стражу.

Одним движением пальцев Император приказал оставить их наедине. Когда Кондратий Федорович высвободился, он тут же поправил фрак болотного оттенка и устремил свой взгляд к Николаю.

– И что вы мне расскажите, господин Рылеев? Говорят, вы повели всех на площадь. Долго планировали, да?

– Не то что бы долго, Ваше Величество, – спокойно отвечал он, будто бы не был сильно заинтересован в беседе.

– Как же ваше тайное общество называлось? – улыбался Николай.

– Какое из? – раздался насмешливый ответ.

Терпение у обоих было железным, но на поведении сказывался и недосып. Император не спал, готовясь к раннему вступлению на престол, заговорщики же готовились к нападению, и двое суток ночные грезы не посещали их всех.

– Ваше, господин.

– «Северное» Вас устроит?

Император сделал пометки на бумаге.

– Извольте озвучить ваши замыслы. Не стоит от них теперь уворачиваться, дальше моего кабинета все равно идти некуда, – как бы в очередной раз демонстрировал свою значимость новоиспеченный государь. – Разве что на виселицу.

– Конституционная монархия.

– А, так, может вы за моего брата решили поручиться?

– Затрудняюсь ответить, Ваше Императорское Величество, – лениво проговорил Рылеев.

«Затрудняется он, как же! Не скажет ничего толкового. И какой прок от поэта обычного? Рифмы мне подбирать на допросах будет? Унизительно, унизительно!» – думал Николай, снова оставляя записи пером.

– Участников, конечно же, не назовете?

– Отчего ж не назвать? Князь Трубецкой, Ваше Величество.

– Трубецкой?! – изумился Николай.

– Совершенно верно. Не пришел он на площадь, но я знаком с ним лично, и многие другие мои люди знают его. Сергей Петрович в Северном обществе зачислен, представляете? И стихи мои любит, такой вот подлец!

– Довольно! – махнул рукой Император и Кондратий Федорович мгновенно замолчал.

Некоторое время ничего не говорили. По всей видимости, Николай вновь задумался, какой же вопрос ему еще можно было задать.

– А молодых людей зачем привлекли? Ладно бывалые офицеры, но половина-то еще совсем дети. Не стыдно совсем?

– Дух времени такая сила, пред которую они не в состоянии были устоять, и потому поддались влиянию. Вот такая у нас эпоха!

– Безобразная? – устало поднял бровь Николай.

– Для Вас видимо да, – пожал плечами поэт и не стал добавлять, что для них эпоха все же была почти сказочной и свободной, пока эти императорские законы не испортили все их представления.

Терпение Императора вышло первым и в кабинет зашла преданная свита. Рылеева приказал заключить под стражу с условием выдать бумагу, чтобы тот мог излагать свои дерзкие мысли ему письменно, пускай даже в глупых стихах.

***

После теплой белой ночи на город опустился густой туман и наконец можно было ощутить прохладу в воздухе. Ветерок качал траву. Волны тихо переливались в проливе Малой Невы, скромно ударяясь о берег.

Константин быстро шел в сторону Петропавловской крепости. Не было еще и пяти утра, потому людей на улицах почти не оказалось, разве что кроме тех, кто тоже решился пойти на казнь. Уж сколько лет не глазели люди в Петербурге на повешенных!

Он остановился позади небольшой группы людей, чтобы смотря в глаза своим старым добрым знакомым оставалась возможность скрыть смятение за их спинами.

Невольно он снова задумался о своей собственной роли в ходе восстания. Прятаться за стенами зданий, теряться в толпе людей – это все, что он мастерски умел делать. Левин знал, что никогда не посмел бы противоречить участникам Северного общества, пускай взгляды их и не совпадали. Что же он за человек тогда? Слабое, трусливое существо, не позволяющее себе хоть раз подать голос?

Сначала вывели приговоренных к ссылке в Сибирь на каторгу. Константин насчитал больше сотни мужчин, то и дело спотыкаясь взглядом на какого-нибудь знакомого человека. С шутки одного он громко смеялся, с другим сосредоточенно беседовал на счет поэзии, третий вообще как-то раз приходил к Левиным на чай домой и являлся довольно близким другом Михаила Федоровича.

Приговор зачитали. Серьезных слов, что там упоминали, просто не счесть. В толпе слышались горькие рыдания близких родственников осужденных. Тех, кому вообще удалось показаться на публике в такой тяжелый для всего государства день. Список фамилий, казалось, тянулся бесконечно. И ведь тогда еще никто не знал, что некоторые жены этих самых участников восстаний героически пойдут за мужьями на место вечного заточения.

С парадных мундиров сорвали погоны, эполеты, награды и беспощадно бросили в костер, приготовленный заранее. Пламя полыхало, унося в небо вместе с едким дымом былые победы неверных подданных.

– Где же это видано, чтобы офицера, прогнавшего Наполеона с земли русской, лишали всех званий? Эх вы… – раздался расстроенный голос огромного мужика позади Константина.

– Скажите спасибо, что жизни не лишили. Да здравствует Император! Ишь, чего захотели – свободы им мало! – прикрикнул другой человек и нервно сплюнул.

– Был дворянин – и нет дворянина! Ха-ха-ха! – хохотали откуда-то слева.

Константин устало смотрел ледяными голубыми глазами вслед уходящим людям, которые через несколько часов должны были отправиться в далекий неизведанный путь. Он мог сидеть среди них. С него бы не сняли мундира, вовсе нет! Его никогда и не было! Но была честь. А лишиться чести в ту пору даже хуже, чем расстаться с собственной жизнью. Сквозь это он провел тонкую нить едва сросшихся мыслей и вновь внутри что-то порвалось. Фарфоровая душа дала трещины на уже давно заклеенных израненных участках.

«И я там был…» - беспорядочно стучало у него в голове.

Через время зачитали следующий приговор, ломающий судьбы пятерых уже навсегда. До боли знакомые фамилии озвучили слишком быстро.

Выводили приговоренных к повешению. Полковник Пестель, идущий сбоку от Рылеева, с каким-то большим приливом сил и энергии сказал:

– Неужели мы не заслужили лучшей смерти? Я не припомню, чтоб мы хоть раз уворачивались от пуль или ядер. Могли хотя бы расстрелять, уж этого достойны!

Тот ничего ему не ответил, зато Муравьев-Апостол усмехнулся, но скорее собственным мыслям, чем его словам.

На эшафот поднимались медленно, один за другим. Константин смотрел на них и колени сами собой подгибались.

«Я же мог быть среди них. Если бы я не соглашался, если бы не пришел тогда на собрание, то, может быть, и всего этого не было. Не было бы восстания, бездумных выстрелов, моря крови. Но я там находился. Я был частью этой картины и останусь ею навеки, как бы трагично она не закончилась. И пускай невозможно смотреть на них без слез. Пускай! Я заслужил это наказание!»

Он обошел людей и встал прямо перед ограждениями, чтобы не пришлось снова скрываться. Смотрел на каждого и, будто с тяжелым грузом на плечах, вспоминал, как когда-то пожимал им руки.

Петр Григорьевич Каховский. Стрелял в бутылки, чем знатно напугал Константина в первый день знакомства с обществом. Имел пылкий характер и свободолюбие. Был резким и своевольным человеком, при том бедным, одиноким и совершенно несчастным, даже если не показывал этого никому. Убил на восстании генерала Милорадовича, ранил офицера свиты, но в Николая выстрелить не сумел, хоть и намеривался. В воспоминаниях Левина он был суровым и беспощадным, и мнение такое запечаталось. Теперь же он дрожал, пока на голову натягивали серый мешок.

Павел Иванович Пестель. Составил «Русскую правду», которую намеренно сжигали пред всем народом, словно книжка с примерными изменениями в будущем государства была каким-то черным проклятьем, отравляющим мысли. Он не отличался чем-то особо примечательным, был смелым, но с повадками нарцисса, потому вызывал пренебрежение у многих участников тайных обществ. Его не сильно жаловали видеть в кругу благородных революционеров, какими бы «благими» не были намерения. Мешок затянули кривым узлом.

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин. Молодой еще совсем, не успел пожить толком. Говорил некогда изысканные речи на почти родном французском, играл в карты, смеялся. Его приговорили за участие в восстании на южных землях, за непосредственное общение с участниками обществ, и, в конце концов, за крепкую дружбу с Муравьевым-Апостолом. Теперь же он ровно стоял под висящей веревкой, смотрел пустым взглядом другу в глаза и не смел даже слово проронить.

Сергей Иванович Муравьев-Апостол. Некоторые считали его слабым и неприметным, не видя в нем необычайную силу и дерзость мыслей, присущие не каждому. Был лично знаком с императором французов, дослужился до высокого звания. Находил общий язык с любым человеком, в тайне задумывался о свободе и душевной вольности, чего в итоге так и не получил. Не получил также и признания. Стоял с гордо поднятой головой, при том сжимал в страхе губы и отчаянно пытался не смотреть в лицо Мишелю. Он не оправдал не только свои, но и его надежды.

Кондратий Федорович Рылеев. Поэт, «господин-литератор», как его называли знакомые. Храбростью не выделялся, но мыслил широко и развернуто. Вел за собой толпы людей, умело манипулировал сотнями юных сердец, направляя на избранную им дорогу. Слишком хорошо вошел в доверие Константина и сам же растоптал его, выставив плоды своих идей на площади. Упрямо высматривал в толпе людей лица жены и маленькой дочери с одним лишь желанием не увидеть их там. Позорно умирать вот так.

И, когда их взгляды нечаянно столкнулись, он быстро улыбнулся Константину. Тот сразу вспомнил морозный зимний день, кровь на снегу, Воронцова, который, к слову, даже не удостоил их честью присутствовать на казни. Руки Левина тряслись от ужаса, и чтобы никто этого не заметил он быстро сжал их в кулаки, ногтями почти разрывал кожу.

У каждого из них была своя правда, разный жизненный путь. Да только эта правда не совпадала с мнением государства, а судьба в итоге обрывалась одинаково. Смешно даже, что смерть мучительную заменили смертью позорной.

Но минута настала. Веревки натянулись и пять тел слегка закачались. Еще минуту назад они имели право говорить, теперь же их голоса растворились в воздухе навсегда. Одна холодная слеза скатилась по щеке. Толпа людей притихла.

Треск. Три веревки почти одновременно разорвались и тела в мешках упали, ломая под собой доски эшафота. Константин, кажется, совсем перестал дышать. Солдаты и свита Императора быстро подбежали, доставая из-под обломков полуживых повешенных. У Муравьева-Апостола слетела ткань с головы и публика увидела перекошенное лицо, когда он приподнялся. Других двоих, Рылеева и Пестеля, пришлось поднимать, ибо самостоятельно стоять они уже были не в силах.

– Несчастная страна! И повесить порядочно у нас не умеют… – проговорил кто-то из упавших.

Один из мужчин в форме повернулся к Императору и спросил мучающий каждого вопрос.

– Прикажете помиловать или казнить повторно? – голос его дрогнул.

Николай задумался. Обычно, если у казненных обрывались веревки, их отпускали, ссылаясь на Божье благословение. Тут же был иной случай, как считал Император, и непозволительно было оставить их живыми. Такую милость не простили бы ему никогда.

– Казнить, – коротко отрезал Император, развернулся от людей, сложив руки за спиной.

Кто-то из толпы ему выкрикнул, мол, не делают так. Жестоко обошелся он со своими подданными.

Веревки нашлись не сразу, лишь через пару часов, а два других висящих мертвых тела снимать не спешили. Вскоре узлы затянули вновь, крепче прежнего, и пятеро революционеров вновь воссоединились, но уже не на этой земле.

Константин уходил домой медленно, слегка пошатываясь. Все обдумывал как же вообще это могло происходить с ним. Надвинул шляпу на лоб, чтобы никто из окон не смог разглядеть глубокую печаль в его стеклянных глазах. Туман все не отступал и продолжал окутывать дороги Петербурга. Он прошел мимо здания с колоннами и небольшим балконом на втором этаже, затем завернул за угол и скрылся где-то посреди серой улицы. И спустя много лет всех участников восстания, включая Константина, назовут декабристами.

Послесловие

Где точно похоронили казненных декабристов неизвестно и по сей день, а вот о судьбе Константина Михайловича Левина знают многое.

Он стал вполне известным автором очерков и коротких статей в Петербурге. После казни Рылеева долгое время скрытно передавал его стихотворения людям, так или иначе поддерживающим восставших. С какой целью? Да кто же его знает!

В двадцать один год женился на чудесной девушке Екатерине, с которой познакомился в издательстве отца еще за три года до восстания. У Левиных родились две прекрасные дочери, они много путешествовали по России и в принципе больше не испытывали огромных потрясений.

Сестра Мария долгое время жила с матерью и отцом, вышла замуж в двадцать пять лет за смелого серьезного офицера, с которым, как оказалось на одном из семейных ужинов позднее, Константин был знаком еще с собраний Северного общества.

Григория Воронцова также не отправили в ссылку, и потому он посвятил свою дальнейшую жизнь военной службе. С Левиным он пересекался пару раз на светских вечерах, обмениваясь шутками и с теплотой вспоминая те встречи на квартирах и нелепую драку.

Левин умер в 1875 году от болезни, оставив своим близким приличное состояние. Всю жизнь он нес внутри себя память людям, с кем так и не смог постоять рядом на Сенатской площади из собственных принципов. Считал себя трусливым и тихо, находясь по-прежнему в стороне, продолжал думать об их безумных идеях.

Исторические сведения

Восстание декабристов – так теперь именуется бунт на Сенатской площади, что произошел 14 (26) декабря 1825 года. В те времена в Петербурге действительно были распространены тайные общества, где в большинстве своем собирались аристократы, представители полков различных чинов, а также привлекали совсем молодых юношей, поэтому не могу исключать, что где-то среди тысяч участников не было прототипа Константина Михайловича Левина.

П. И. Пестель, С. И. Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин были казнены за организацию и поддержку в восстании Черниговского полка на территории Украины, что в повести упоминается лишь смутно. И если Пестеля арестовали еще за день до событий на Сенатской площади, то двух других 3 (15) января 1826 года.

Изначально на казнь было приговорено 36 человек, но в итоге Николай I помиловал многих, заменив виселицу ссылкой. Четвертование пятерых он также отменил, вместо этого предоставив казнь путем повешения. Факты есть разные, поэтому точно не сказать, присутствовал ли на казни сам Николай. Князя Трубецкого, участника Северного общества, первым в списке приговорил к ссылке, хотя он был достаточно значимой фигурой в подготовке восстания и многие думали о его казни. Его отсутствие на площади сыграло свое дело.

Александр Сергеевич Пушкин вел переписку с Рылеевым, присылал свои произведения в «Полярную звезду» - знаменитый альманах среди декабристов. Там же публиковался отрывок из «Евгения Онегина». Пушкин был знаком со многими декабристами, даже рисовал их примерные портреты на полях. Есть рукопись с небольшим изображением пяти казненных и словами «И я бы мог…», что служит небольшой отсылкой к общению с заговорщиками и к названию данной повести.

Генерал Михаил Андреевич Милорадович не выжил от полученных ранений и умер в тот же день.

Человек с черной повязкой из второй части – Александр Иванович Якубович. В 1825 году присоединился к Северному обществу, ходили слухи, что он должен был арестовать императорскую семью. Был довольно двойственной личностью: то отказывался от своих идей, то опять их принимал. А в день восстания на Сенатской площади приходил, уходил и затем снова возвращался к восставшим. Словом, он переживал достаточное количество душевных терзаний, но не стоит отменять сам факт того, что он долгое время держался рядом с Николаем и думал убить его. Повязку на голове постоянно носил из-за тяжелого ранения, полученного в 1823 году. Якубович имел достаточно хорошую карьеру до восстания, а после отбывал ссылку на каторге за попытку цареубийства.

При желании подробнее ознакомиться с другими участниками восстания, их идеями и сложившимися судьбами, рекомендую почитать про И. И. Пущина, М. С. Лунина, И. Д. Якушкина, Н. И. Тургенева, И. И. Муравьева-Апостола и М. И. Муравьева-Апостола, Н. М. Муравьева, Е. П. Оболенского и А. С. Грибоедова (т.к. последствия восстания сильно повлияли и на его творчество).

У Южного и Северного обществ были свои программы, объясняющие принципы и повествующие о приблизительных и неточных планах на будущее государства. Идеи Южного общества были радикальными и слишком резкими. Северное общество представляло более лояльные стремления, которые все же были доступнее в достижении.

На самом деле, главный герой вряд ли мог быть знаком со всеми казненными декабристами лично из-за разницы во времени вступления в общество, так что один из фрагментов первой части повести абсолютная выдумка.

Декабристами называют всех причастных к восстанию, казненных и отправленных в ссылку. Их можно считать первыми революционерами, развернувших ход истории настолько масштабно.