И плачут святые…

Глава 1

Вторая половина XVII века. Майским утром легкий ветер раздувал запахи весны по территории небольшого сельского храма имени святителя Николая. По широкой тропе семенил седой старик с опущенной головой, на его лице — множество морщин, оставленных возрастом и мудростью. Пожилой мужчина старался успеть свидеться с церковным старостой Сергием и настоятелем.

Зайдя внутрь, старик с облегчением вздохнул от знакомого вида: темные бревенчатые стены слегка давили сумраком, мерцание лампад и свечей, небольшие волоковые оконца с слюдяными вставками, без которых свет не мог проникнуть в приходской храм. Пол был устлан грубыми плахами, пахло ладаном и тёплым воском. Но каждый раз для старика было наслаждением смотреть на иконостас, местного письма, увенчанный Царскими вратами с резьбой по левкасу и иконами Благовещения.

— Здравствуйте, мастер Осип, — первым к старику обратился молодой, лет 30–40, староста Сергий, рядом с ним стоял настоятель-священник отец Иоанн, — рады видеть вас.

На искреннюю улыбку Сергия Осип ответил лишь глубоким поклоном, а после протянул икону святых Бориса и Глеба, предварительно избавив её от чистой рогожи.

— Мастер Осип, что же вы принесли? Сейчас так не пишут, — с досадой, качая головой, разочаровался в иконе староста. — Что же вы про благочестивейшие указы и решение Большого Московского собора не слышали? Не могу принять, указ: иконы не по произволу теперь пишут. Но ничего, мы другую закажем, а эту себе оставьте, сын мой Осип.

Пока староста и священник рассматривали и досадовали над иконой, у старца волосы вторично облились сединой. Как же так могло случиться, что, прослужив всю жизнь иконописанию, неся веру и просвещение через образы по древнему благочестию, он получает отказ от Сергия, который ему годится в сыновья? Ведь будучи уже опытным знаменщиком, он видел Сергия ещё не ставшим священнослужителем, а сейчас тот называет его «сын мой»?

— Ознакомьтесь, этот образ нам принёс купец, ходивший в Архангельск. Здесь отражены все новые греческие и фряжские каноны.

Сергий протягивает икону Богоматери. На лбу старца проступает испарина и ужас: «Что же это делается…». Осип видел не икону, а парсуну, изображавшую реалистичный лик, светотеневое письмо. Эстетизм, фряжская манера, прямая перспектива мешали разглядеть святую бесплотность, иное, горнее измерение. Всю грудь щемило, ведь когда-то такие образы по велению Никона выкалывали и жгли, а сейчас ставят в поклонение.

— Мы собрали достаточно «мирских» денег, чтобы оплатить новый заказ. Прошу вас написать небольшой образ Анастасии Узорешительницы по иконописному подлиннику. Очень надеемся на вас, мастер Осип.

Мастер Осип лишь кивнул и, оскорбленный отношением к недавно написанной иконе Бориса и Глеба, побрел в мастерскую.

***

Деревянная, пошарпанная временем дверь бесшумно открылась, впустив городского иконописца Осипа в мастерскую, где на верстаке уже лежали доски с левкасом и стертые в каменной ступке охры. Старик зашёл с надломом. Он знал, что сейчас он будет не писать, а бороться. Осип ждал смирения души и благословения Божия, но его движения напоминали больше резкую суетливость, чем спокойный труд.

Мастер сразу начал подготавливать сухую липовую доску, выбирая ковчег, наклеивая паволоку, нанося левкас в несколько слоёв. Подошел момент шлифовки хвощом, и каждое движение старика напоминало твёрдые стремительные движения сильных рук, словно он молодой, спортивный, горячий парень, готовый к любому труду. Неутомимо, наспех, по прориси Осип переводит контур через припорох; угольный порошок пачкает руки и сыплется мимо, но кисть, уточняя детали, заставляет забыть об осечках.

Перед глазами Осипа вырисовывается образ великомученицы Анастасии Узорешительницы, заставивший замедлиться, словно надевая на руки мастера кандалы, приковывая его к столу, а старческий, и без того сгорбленный, позвоночник начинает стискиваться еще сильнее, сдавливая позвонки всё больше. Кисти рук дотрагиваются до пигментов, как будто до дикого зверька, отбившегося от мамы. Казалось, что в любую секунду мать прибежит и нападет. Глазами Осип понимал, что перед ним багор, голубец и киноварь, но конечности словно не знали, что делать, словно цепи тянули их к полу. Спустя полчаса старик смог смешать краски с яичным желтком и квасом для яичной темперы, но лишь благодаря шуму детей и майской листвы с улицы.

Треск тусклой лампады затемнял убранство деревянной мастерской, не давая вдохнуть в полную силу Осипу, накладывавшему на нимбы и фон полимент. Смочив водкой и приклеив сусальное золото, старик приступил к полировке памятным агатом, подаренным прошлым старостой Иосифом. С каждым движением его руки старались вырваться из пленения образа. Случайно Осип оставил едва заметный порез на доске. Он не остановился и не исправил его.

Кости ломило, пот проступал под длинной холщовой рубахой. Приступая к кропотливому доличному письму, Осип осекся и понял, что забыл надеть передник и уже оставил пятна от красок. Старик, шаркая с тяжелым дыханием и руганью на себя, отошел за ним. Ведь некому стирать его вещи. Он пишет один. Верит один. Он живёт один.

На время тюремные мученические узы оставили его горб, и старик опустил плечи и вытянул шею. Осип смог тихонько, без спешки, написать одежду, последовательно нанести санкирь и высветления.

Мастер приступил к личному письму, что задело его сердце. Осип помнил: на санкирь необходимо наложить слои охрений, после — белильные движки, вырисовывая руки и лик Анастасии. Но в момент вырисовывания глаз он понял, что его душа обрывается здесь. Видя, как его руки отступают от прежней веры, передачи святого, — образ, что создает его дух, не сможет поистине выразить недосягаемость святого, — у старика начинается озноб, перетекающий в жар, собирающийся сгустком пламени, в котором видна борьба традиций и нового времени, древнего благочестия с фряжским живоподобием.

Киноварью Осип дописывает «СВЯТАЯ АНАСТАСИЯ УЗОРЕШИТЕЛЬНИЦА». Старик смотрит на свои стены, полки, стол, окно, откуда перестали доноситься птичьи задорные песни и детский смех. Его келья-тюрьма, холодная, словно огромные каменные глыбы, которых так страшно коснуться и ощутить их могущество над твоей смертностью.

Подготовив горячую льняную олифу, Осип содрогнулся. Верно ли, спустя десятилетия, отдать душу взамен на искусное ремесло, несущее лишь краску да кисти и никак не веру и любовь к людям? Возможно ли в старости услышать от молодого старосты пренебрежение и отойти от своего убеждения? Ясно осознал Осип, что сняли тяжесть с его рук, чтобы навек отпустить его. Взяв оставшуюся краску, смешав ее в грязный густой цвет, мастер выплеснул её всю на икону. Тишина.

***

С ужасом и одышкой Осип почувствовал скрип под ногами; выронив глиняную плошку, старик начал на ощупь искать опору. Пелена белая, кромешная, захватила его взор. Словно вязкой жидкостью залились уши мастера. Шея опустилась в пол. Дыхание начало прерываться. «Неужели бесы одолели? Во имя Отца и Сына и Святого Духа…». Осип шептал молитву, прося Бога простить его. Глаза намокли, но их уже не могла подсветить лампада. Всё замерло. Потухло. Горбатый силуэт, плачущий и трясущийся, переступил за порог мастерской. Глубокий спокойный выдох.

За спиной Осипа, над столом мастерской, на него смотрела отвергнутая старостой икона святых Бориса и Глеба. Из их смиренных глаз потекли слёзы. Замироточили.