Хвори

Глава 1

Было это в 16 веке, в деревне Хорьки. Входила она в округ города Воронож. Так тогда Воронеж величали. Жила семья, по фамилии Хурины. Имели они подворье и детей десятеро. А в разные годы, по-разному проживали. То лучше, то хуже, но достойно. Была у них коза Зоська, единственное животное в подворье. Молоко давала жирное и тягучее, аж два с половиной литра в день. Евсей, глава семейства, имел плантацию, на которой занимался выведением новых сортов растений. Жена его Феодосия, узоры плела красиво, да на холсты накладывала. Получались картины и ковры, необычайной красоты. Пользовались они популярностью. Быстро их скупали. Особенно с княжеского подворья, откуда она и вышла. Ее рождением не были довольны княгиня и князь Софнины, так как ожидали сына. – Третья дочка – это уж слишком, сказала мать. Отец недовольно фыркнул на нее, за то, что рожает только девок. Вслух сказал: - Нарекли Феодосией. Поп - толоконный лоб произрек, что богом она данная. Нужна она ему тут. У греков так и звучит. Мать истошно закричала в гневе: - Мне все равно. Отнесите кормилице это чудо, богом данное, уж не знаю кому. Я сына заказывала у них. Муж подошел и вылил на нее ушат с кислым квасом, который она не выпила в родах. Но она не угомонилась. Стала брыкаться и кусаться. Пришлось ее держать.

- Да что ж такое? Наверно, разведусь я с ней. Не поладить никак. То за сына орет – нужен, то мужа за писюн кусает. Ты крокодил что ли иноземный? Ах да, акула. Бабка Дарья говаривала, в честь нее тебя Акулиной назвали. Хотя, ты засланная из Германии, фрау Бестия.

- Фройлен Хенхен меня звали. И не из Германии я, а из Австрии.

- Это одно и тоже. А вы что рты разинули? Плюнул в толпу придворных и ушел. При этой бушующей суете, присутствовали все фаворитки. Акулина закричала: - заберите же кто ни будь ее Кому нужен ребенок? Вышли три женщины. Кормилица сказала: - Кому дитя улыбнется, к той и пойдет.

- Вот еще. Сунь ее первой попавшейся, по-змеиному произнесла Акулина, стиснув зубы. Навстречу кормилице первой, стремглав выбежала Дель. Имя ее означало, нимфа зеленой волны. Еще прозвище дали, Нимфида, за красивый внешний вид и глаза, прозрачного цвета моря. Она схватила ребенка и метнулась к двери. Приостановилась, только от кинутых княгиней слов ей в спину: - Больше никогда не войдешь в мои покои. И твой муж тоже. Даже спасибо не сказала. Корячься тут на вас. То переспи с этим увальнем, то еще роди для него. Поползал бы по полу ночь в таких болях страшных, узнал бы, как ему дети нужны. Делина улыбалась от радости: - А дети-то здесь причем? Дитя невинное рождается. Вас ведь тоже кто-то родил. И вырастили, воспитали. И любили, наверное. А за труды я вас, конечно, благодарю. И вас и мужа вашего Светозара. Большая честь для меня, княжескую дочь воспитать, благодарствую.

Открыли двери. Вошли мужчины с подношениями и дарами. Начались поздравительные акты. Запели хоралы.

Ой ты матушка детородная,

Молодая, крепкая, да дородная.

Ты бушуй, молодей, да рожай нам детей,

В лучшем лоне судьбей.

Ты будь весела, да и счастлива,

Пусть уйдут дни ненастливы.

Будет свет гореть над твоим окном.

Будет девочка твоя счастлива.

А сынок рожденный, будет счастливом.

Былинники речистые, несите на полгорода,

Затем до поднебесья.

Разнесите весть удалую, прекрасную такую,

О рожденной доченьке.

Затем, вступил в танец, плавный хоровод. Девушки в белоснежных одеждах, плавали, как лебеди по озеру. Закончив танец, одна из них не ушла. Она стала искать свой перстень. Его подарила ей мама на исполнение 16 лет. Не найдя, заплакала и убежала. Акулина закричала: - Вон пошли отсюда. И щенков своих заберите. После них, вон, перстни пропадают. - Так ведь, он у вас в кровати оказался, произнесла, стоящая рядом девушка. Я видела, как он к вам соскочил, когда вы до нее рукой дотронулись. Она, ведь, здесь проплывала, ровно мимо вашей кровати. Акулина прошептала: - Иди, постой у ширмы. Я сейчас вынесу перстень. Ширма эта, была оборудована механическим режимом стрельбы из лука. Это было место казни. Ее отец, почуял недоброе, закричал: - Не ходи туда. Но она, уже вступила на плоскость мишени. Из княжеского подворья уже никто не вышел из ее семьи. Их пара слуг, подбежали помочь к гибельному месту, оказать помощь, да там и остались.

Князю уходил всегда плакать в конюшню. Кони его жалели. Они чувствовали его состояние. Один, даже, слизывал слезы. Там его и нашел друг Иван. Князь вскрикнул: - Кто там? Ты почему без стука вошел, как вор поганый? – К коням, что ли стучаться? Сбрендили вы нынче со своей женой? Что уже возмущает. Надо же такое отмочить, в день рождения дочери! – Это не я, это она. – А она на тебя сваливает. Не мог, мол, мальца занесть. Все девок клепаешь. – Я хотел, но не вышло. – А я девок больше люблю. С ими хлопот менша. Довел до шестнадцати, сдал мужу, и отдыхай не хочу. – Так говорил я ей, не верит. Сказывает, власть нужна. Объяснил, что бабы тоже правят у нас. Не верит, дурья башка иноземная. – Щука попалась тебе, княже. Крепись Светик. Еще не то тебя ждет. Вон Аксеновых, вперед ногами сейчас вынесли от нее. Всю семью, под чистую вырубила. И не поняли чем. И мамашу ее берегись. Подвластна она ей. По взгляду ее, казнь ведет. – Как? Зачем? Это самые верные мне люди. Чистые, не люди, а кристаллы. – Вот за это и погорели. Твоя акула с Аксиньи перстень увела. Содрала во время танца. А Варвара их, увидела это. Жалко девушку. Шестнадцать годков всего было-то ей, и второй тоже. – Как, и Аксинью убила? – Так она, поди, на очереди. Следом и пойдет, если не поторопишься. Светозар вскочил и побежал к терему, со словами: - Ты со мной? – Не. Я домой. Жрать хочу, мочи нет. К застолью твоему готовился. А на поминки уж не рассчитывал. Уехал Ванюша, да уж больше не вернулся. Так же тихо исчезли его жена и дочь.

Прибежав к Акулине, Светозар крикнул: - Ты почто Варвару загубила с ее семьей? – Я не губила. Механизм сам сработал. А перстень с бриллиантом, она сама мне подарила. Бросила, прям в пастель. Нечего его назад просить. – Не бриллиант это, акула моя, а хрусталь. Таких крупных бриллиантов, почти нет. И не золото это, а медь. Видишь, темней становится. – Ну ладно, пусть валяется. Может, дочкам в игрушки сойдет. Или, выброшу, где по дороге. – По какой дороге? – Путешествовать поеду по стране. Посмотрю, как мой народ живет. – Вот тебя, мой народ, и грохнет. Ни одного солдата не дам в охрану. – Что-то ты строг ко мне стал. Иван наговорил худого? Видела я, что он, как крыса, пробрался из толпы, да к тебе побежал. – Почему же, как крыса? Как верный слуга и друг. А что он сказывал, так про это все знают. – Про что? – Да про потерю. – Какую? – Да про перстень этот дурацкий. Лучше бы я этот хрусталик не дарил им на именины дочери. Смертей бы не было. Или не женился бы на тебе. – Так, это ты подарил им этот бриллиант? Да там каратов 40. – Да не бриллиант это. Я сам его добыл в шахтах, хрустального назначения. Пойдем, покажу рудник. Но идти было не кому. Акулина, от такой потери, упала в обморок. Ее еще раз облили квасом. Она сняла перстень и отдала мужу. – На, отдай владелице. Хватит для меня на сегодня. Я устала. Спать хочу. Да еще дочки лишилась. – Что значит, лишилась? – А, так Иван не все рассказал? Ну я же ее кормилице отдала, по имени Делина. – Да у нее детей не было. – А теперь есть. Ну иди ко мне, любимый. – Ты же после родов. – Ну, как ни будь. Есть же способы. – Да спи уже. – Нет, нет, ко мне, дарлинг. Через пять минут, Светозар спешил в трапезную в хорошем настроении. Забыв все тревоги, с аппетитом поглотил половину гуся и стакан черной икры с краюхой белого хлеба с маслом. Запил отборным томленым молоком, и крепко уснул на конюшенном дворе. Через два года, Акулина родила девочку. История повторилась, с той разницей, что она ее даже в России не оставила. Бездетная пара увезла ребенка в Варшаву, а затем в свое удельное княжество.

Но, вернемся от подлости и жестокости Акулины, и безалаберности Светозара, к божественной Феодосии. Жила она в прекрасных условиях до 18 лет. Приемные родители холили да лелеяли ее. Дель называла ее царской невестой. А за красоту невероятную и яркость, прозвали люди ее Аленький цветочек. Никодим, отец новый, так с рук и не спускал. Только и твердил: - Я с Лялечкой, гулять. Я с Лялечкой спать. Я с Лялечкой на рыбалку. Токмо любуюсь ею и нахваливаю. Кукла, а не ребенок. Вся в князя пошла красотою. Да неженка какая. Подползет к ногам, сосу бросит, и давай визжать. А я ей говорю, мол, неженка моя, ну иди на ручки. Обнимаю ее, ажно сердце заходится. Родная, природная душка моя. Ненаглядница. Люблю ее, как родную, а может и боле. Я ведь не знаю, как родных-то любят. Но только эту увижу, так дрожу, как осинный лист. До чего умный младенец. Не пьет, не ест, если не осознано. Потом скажет либо да, либо нет. Это в десять-то месяцев. А, как за миром наблюдат! Как рощи шувелются. Идем, так березы ей кланяются. А она им головой вторит. Или вот, как собаки ее любят! Как ее дух, так со всей округи сбегаются. И бегут радостно, хвостами машут, да прыгают на меня, пытаясь ее лизнуть. А я ее повыше подниму, и шепчу: - Милка моя, родное дитятко, люблю тебя. Знай, я батька твой. А она, вдруг, внезапно: - Да, батя. Меня, чуть в канаву не снесло от ужаса, что все понимат. Крошка же, не должна же. Ан нет. Берет и повторят: - Батя, батя. Чусь, чусь, чусь, чусь. Что такое, не ведаю, но думаю почуять пыталась. Солнце ясное, вот, что это такое. Маленькая, пухленькая, волос длинный. Сплошное очарованье.

Так Никодим изливал душу Ване, и добавлял: - Вот ты спишь теперь на кладбище, а я изгнан с подворья княжеского, ведьмою его иноземною. А что я сделал-то? Токмо дитя ее, в брос не отдал. Да это солнышко взращивал. А она тычет и тычет меня этим. Призывает во двор и орет, будто я у нее дите украл. Мол, неси назад. Все нервы взорвала. И сердце наизнанку вывертела. Я ей говорю, мол, не от мира сего она, святенькая. Даже деревья ей кланяются. А она мне: - Казнить, что ль ее? Ну я догадался, и брякнул: - Не, она духом мстить будет, А вон, Иван. Ходит вокруг могилы и трендит: - Убью я акулу эту. Не за себя. За дочь и жену убью. И рай обрету наконец-то, и для них рай заслужу. Вот тебе и вся рассказя. Акулина в ужас прибегла: - А, что в России духи блудят? – А то. Еще сказал, что черта воткнет в себя, для того происшествия. С него всегда взятки гладки. Не человек же. – Да он же умер. – Не. У мертвых дух высоко летит, а ендот здеся. Вон, у крыльца бродит. – А, что еще обо мне сказывал? – Кто? – Ну, дух. – А, Ваня-то? – Да. – Только, как уничтожать будет. – Меня? – Ну да, тебя, конечно. Не я же его прикончил. Здоровенный мужик был. А красив-то как! Сущий ангел. Уж девки по нем посохли, посохли. А он только Юсту любил. Так вместе, вдвоем, в гроб и залетели. Ну и дочка с ими. И заплакал. – Я не приказывала, вместе с дочкой. – А друг-то какой был хороший! Бывало, как бой, так всех вынесет. Сильный был. – Я про дочь, а не про Ивана. – А я про дружбу. – А я тебе голову оторву. – Да на что она тебе? – Да мне-то не надо. Отец ее требует и четвертую тоже. Хотел бы к обеду видеть. – Вы для нее чужие люди. Не знает она вас. - Ничего, привыкнет. Говорят, красотка? Хоть что-то мое проявилось? – Да не. Вся в Светозара пошла. Как один лик, токмо девочка. На следующий день, Акулина продолжила пытки, призвав Никодима в тронный зал. У них состоялся разговор, подобный тому, что он рассказывал, своему троюродному брату и лучшему другу Ивану, погибшему от руки злодейки Акулины.

И вдруг, княгиня завизжала от страха. Никодим обернулся. Увидел, стоящего рядом Ивана, и сказал: - А, Ваня. А чего-то ты рано пришел. Ты ж вечером обещался. Видишь, занят я. И вдруг, она услышала его голос: - А я не к тебе пришел. В руке у него был топор. В другой, он держал волосы дочери. Это была длинная коса. – Вишь, кому-то на парик понадобились волосы, так я их принес. Выглядел он, как живой. Подошел к трону, положил косу у ее ног. Коса зашевелилась, скользнула ей на шею, и удавила Акулину. Зал заполнился всеми, кого она убила. И они, все вместе, взлетели вверх. На сем закончилось мытарство и живых, и душ-скитальцев. Происходило это, в присутствии 25 слуг, которые вбежали на крик княгини. Но поняв, что бороться здесь не с кем, встали, как вкопанные. Не ожидали, что это, вообще, возможно. Так состоялся божий промысел, что называется – месть богов.

Позвали князя. Неспешно он подошел к Акулине. Казалось, она примерзла к трону. Повернул ее голову ровно. Она была цветом желтой косы. Он услышал голос Ивана: - Тревога. Светозар гаркнул: - Все к Никодиму. Там беда с дочкой какая-то. Иван стоял слева от трона. Светозар сказал: - Спасибо, Ваня. Орден тебе положен. Ваня ответил: - Поздно уж. Вскочив на коней, они прискакали к дому Никодима. Войдя в спальню, они увидели жуткую картину. Над детской кроваткой была повешена Феодосия, а над большой – Делина. Никодим бросился к ребенку. Освободил ее, и стал вливать свой воздух ей в легкие, через рот. И девочка, постепенно, стала дышать. Первое, что услышали от нее: - Тятя, к нам дяди пришли и убили нас. Но дядя Ваня спас. Он поначалу веревочки перерезывал. Они не могли никак нас повесить. А потом куда-то убежал. Сказал: - Подмогу приведу, крепитеся. Светозар снял Дель. Никодим бросился к ней, и так же долго делал ей вливание своего воздуха. Ратники схватили служивых псов Акулины. Они издевались над Дель, нанося ей рану за раной. Следом в дом ввалилось ополчение, против бандитов. Люди выволокли их во двор, и разорвали в клочья.

Феодосия встала на ножки, подошла к Делине, и сказала тихо: - Мама, вставай. Мы живы. В этот момент Дель, как будто подбросило грудной клеткой, вверх Она поймала, с шумным вздохом, много воздуха и закричала: - Зачем, зачем я опять здесь? Где Ваня? Забери меня. И услышала в ответ: - Я-то здесь, а вот злодейки уже нет. – Нет? – Да, нет. И Дель впала в обморок. Вдруг Феодосия громко сказала: - Зло кончено. Оно к тяте ушло, ножками. Вот к тому, и она указала на Светозара. Делина очнулась, и поцеловала ручку своей любимой Феодосии.

Прошли семь лет, заросли раны. Сожительница Светозара родила двойню со словами: - На, держи. Иноземка твоя много лет не могла того сотворить, а я за одну ночку справилась. Двоих тебе правителей отмолотила. Но, через два года они погибли на прогулке, вместе с провожатым. Их нашли в карьере, порезанными ножами. Мать их избила князя, за то, что он их гулять отправил, когда она ушла навестить приболевшую маму. Арина сказала: - Да провалитесь вы все пропадом. Села на коня, и помчалась на край обрыва, к пропасти. Светозар послал за ней конницу. В последний момент успели. На лету поймали баграми. Арина стонала: - Да пусти меня, ирод. Не поеду я к князю. Токмо заводить детей умеет, а сохранить и воспитать нет. Сказала яму: - пригляди полчасика за детками. Мне токмо маме лекарство отвесть. Нет, мешали они яму. Что мешать-то? Во дворе играли ведь. – Они по стеклам били. По изразцам дорогим. – Что в спальне у него? – Да, там. – А, понятно. Опять детей, на передок променял. Кабель нещадный. – Ну над нами-то сжалься. Велено привести тебя к нему. – Поехали, суки. Токмо за свои задницы и тресетися. Приехала. Посмотрела, что Светозара лекарь лечит, и еще какая-то крутится возле, приговаривает: - Ну что же делать-то. Детей уж не спасешь. А разве мы виновны? И всего-то разок побыли. Что тут такого? Арина узнала ее. Это была ее соседка. Однажды, она пришла в гости. Пока все в лапту играли, половину вещей утащила. Арина все поняла. Груша специально отвлекла соблазном Князя, чтобы погубить ее жизнь. Она сказала: - А если бы твоих детей распяли, как моих, ты бы веселилась сейчас или била виновных? – Я бы утопилась. – Не трудно. Арина резко ударила Грушу жезлом по голове, и сказала охране: - Дальше, утопить. Подбежал охранник. – Ариша, пойдем. Я тебя провожу. И взял под локоток. – Ня лапай, сама пойду. Сильвестр издал рык: - Только посмей. Охранник отошел: - Ну что, топить, что ли? – Ну топи, коли княжна приказала. Арина остановилась, оглянулась. Пристально посмотрела на Светозара, так как венчаны они не были. Строго, низким голосом, сказала: - Не надейся. Я за слова не продаюсь. Свой титул княжеский имею. А ты здесь прибери за собой сранину, и детей похорони по-человечески, а не в один гроб, как эта тварь предложила. И, вдруг, князь вспомнил слова Груши в спальне: - Два лица в одном гробу будут, пока мы здесь шуткуем. Как вы с женой, моих ровесниц схоронили. Девчонок бойких, на танец шустрых. Ох, как же мы с ними бойко хороводы водили! И захохотала. И он начал орать сам на себя последними словами. Арина ушла, и 8 лет не выходила со своего подворья. Через 2 года убили двух дочерей Акулины прямо в тереме, одним длинным кинжалом. Одной отрезали палец с перстнем, другой часть уха, вместе с косой. Месть за правление Акулины продолжалась еще несколько месяцев. Стали гоняться за князем. Наконец он понял, что проводник убийц, и есть охранник. Плов, который он приготовил однажды, кинули псам. Они подохли. По исследованию ножей, Светозар понял, что все удары наносились ножом Давыда. Его схватили. С ним в сговоре была его завистливая жена. Она и совершала преступления. Он составлял план, мечтая взойти на трон, и давал ей проход всюду. Их и казнили, по утру, со всем потомством и другими родственниками. Фамилии Федотовы, больше не стало. Груша была его сестрой. Это был семейный клан бандитов, по фамилии Кролины, Цигины, Кольчугины и Демовы.

Никодим сказал: - Пора кончать с такими страшными напастями. Собрал семью, 3 подводы, продав весь двор, тихо уехал со всеми слугами.Искал глушь. Нашел нетронутый уголок природы, в махонькой деревеньке Хорьки. Называлась она так, от фамилии купца Хорькина. Возил он товары по городам торговым, да прибыльным. А в тихое, лесное место, товары свозил, для храния, и дальнейшего развоза. Длилось это 10 лет, пока не прознали о нем ножечники (грабители). Следили за ним из самого Вороножа, который, так и прозвали люди от того, что наваждение там было, воров да ножечников. Прятались они там издревле, в болотистых местах, густого лесного массива. Стали они товары его забирать, дав прозвище этому месту Хорьки. Он и съехал оттуда. Там стояли 3 дома, и то набекрень, на берегу реки Праськи. (Прачки, так как белье в ней стирали, да и сами мылись) Жизнь текла прекрасная. Все помогали друг другу. Делами вместе занимались, и лесными тоже. Особенную радость приносило бортничество, так как в здешних лесах царило изобилие. Феодосия часто засыпала в лесу. Не хотела покидать такую природную красоту. Так ее нашел будущий муж. Он, как раз, занимался селекцией малины. Видит, под кустом девица спит, красоты невиданной. Встал над ней и говорит: - Ой, это что за спящая красавица к нам в лес пришла поспать? – Я не спала, а отдыхала. Я видела тебя. – Так пойдем вместе гулять. – А ножки болят. – Так садись, довезу. Посадил ее на закорки и повез на себе. Затем на руки взял, чтобы в дом внести. – Куда поклажу-то класть? Мать захлопотала. Он ей очень понравился. И вежливый, и красивый, и образованный. Началась их дружба.

Так год за ручку и ходили, до 16 лет. В день рождения Делина благословила, и стали жить они одной семьей.Никодима уже не было 2 года. У Евсея была подобная история. От него отказался отец. Он был царем в далекой Грузии. Сказал жене: - Род у тебя, недостаточно сильный. Отправил ее рожать ребенка к родственникам. По закону гор, они его убили. Отказавшись от сына, отказался от себя. От посторонних они скрыли беременность. После родов, отдали малыша в зажиточную семью. Детей там не было. Его любили, боготворили. У него медальон духовный сиял на груди, с надписью БОГ СЕМЕНИ ОСЕМ Приемная мать дала ему прекрасное образование. Он стал ботаником-исследователем. Несколько раз семья переезжала. Их преследовали. Искали принца, царственной фамилии Багратиони. Наследников на трон больше не было. И только в необъятной России в глуши, удалось спрятаться. У приемной мамы был русский дед. Его фамилию и взяли, Имя она сразу ему дала русское. Имя приемного отца изменили на русское, с Дато на Уст. Она имя менять не стала. Тамара ее звали. Обосновались они в соседней деревне. После свадьбы Евсея и Феодосии, перебрались в Хорьки. Дружно, славно зажили.

Вот, только недруги часто ворошили. Да не сказать, что и недруги. Примерно в верстах восьми от деревни Хорьки, стоял погост. На нем и расположилось общество грабителей да убийц. Человек 30 их было. Мечтали они о большой наживе от княжеских сетей. Но богатеи сюда не заезжали, а с бедных и нищих, что спросу? Одни лохмотья целый день носили в ковчег свой. Да пожрать что-то вырвут с хозяйских дворов. Но, заказы на убийства исполняли исправно, как говаривал священник, который их отпивал, неохотно, И, приходилось Евсею, сквозь их расположение ездить, то на коне, то на телеге, то пеше идти. И, вот однажды, они с него дань попросили – 32 серебряных монеты, коль проехал 32 раза. А он возьми и скажи: - А я не для себя езжу. – А для кого? – Для всего народа. – А чем же ты занят так, что для всего народа стараешься? – Культивацией. – А что это? – Это ботанические сборы, разработки новых растений. Прививки к ним делаю. Смотрю, какой урожай, наблюдаю. Занимаюсь селекцией. – Большой ученый значить. – Ну, не маленький, так бы сказал. – Мои труды в Европе знают. – О-о-о. Что ж ты здесь-то делаешь, в этой попе? – А, вот вы знаете, вы живете, не понимая, что вокруг вас. Вот пойдемте, я вам кое-что покажу. Подвел к кусту смородины. Видите, пестик и тычинка торчит? – Да, как прямо у бабы и мужика. – Правильно. Молодец, заметил. Вот сейчас бери это соцветие, но не рви, и клади на другой цветочек. Потряси тихонько друг в друга. – Гы. Гы. – Умница. Нежен, наверное, с бабой-то своей. Видишь, как цветочек опылил друг в друга ловко, аж кустик задрожал. Все заржали, а он им: - Цыц, дурни. Я сам цветочек опылил. – Ты что, пчела, что ли? – А ты что, думал, что пчелы только этим занимаются? - Да. – А вот и нет. У них целый завод, по переработке бактерий. Поэтому у нас в лесах тишь да гладь, да божья благодать. Ни одной микробы не найдешь. Поэтому здоровы мы, не болеем. – А, что такое завод? – Предприятие, по выпуску продукции. – А, что же они такого продуктируют? – Прополис, например. Это средство от всех заболеваний. Вот ты бы, например, как мне кажется, хорошим пчеловодом бы стал. – А вот он, хорошим ботаником. Ну ладно, ребята, мне пора, дома ждут. – А где твой дом? – Да вон там, за рекой. Мы там втроем живем. Жена моя, ее мама и я. Заходите в гости. Я вас новыми сортами угощу. Заодно покажу, как почву для этого возделывать. Лопаты-то есть у вас? – Ага, четыре штуки. – Ну это мало. – Подкупите на рынке еще штук десять, а ты пилу возьми. – Зачем? – Как зачем? Договорились же пасику строить. – Да зачем она мне нужна? – А ты интересовался, сколько на рынке, килограмм меда стоит? А работа-то плевая. Сливай мед, а они-то трудятся. Я за один сезон зарабатываю больше, чем ты воруешь за год. – Вот и неси нам эти деньги. – Да? А ты мне, что взамен дашь? Я тебе знания принес о том, как деньги заработать, а ты и спасибо не сказал. А вот придется тебе семью завести, детишек, чтобы бегали за тобой и сопели: - Тятя, тятя, и дергали за подолы, а тятя и им сладкого не даст, и сам не поест. Вот так тятя. Сборщик чужого отребья. Подумайте хорошенько ребята, зачем вы в этой жизни появились? Зачем пришли в этот мир? Как волки лесные жить, вон с мертвыми якшаться, или научиться чему-то важному в вашей скромной, но все же, может быть, когда ни будь и светлой жизни? Один встал и захлопал ему, со словами: - Мне самому это все надоело. Все подхватили. Он им поклонился, как знаменитый артист на сцене. – Тогда старший сказал: - Ну пошли на их подворье. Учиться будем. А то здесь зимою околеем, к чертям собачьим.

Прибыв домой, Евсей из далека кликнул Феодосию. Та вышла и опять ушла. Переоделась в тусклую, глуповатую одежду. На голову одела мужскую шапку, и вилы взяла. Сказала: - Мама, к нам гости. Сиди смирно. Потом обскажу. И вышла к ним, в таком виде. Делина захохотала. Время от времени, у нее случался приступ, после той давней истории. Но, затем, выглянув в окно, она увидела, что стоят они с лопатами в рабочей одежде. Успокоившись, она вышла на крыльцо и увидела дочку в кошмарном виде. Закричала: - Что за чмо я родила? Все загоготали. – Не волнуйся мама, за то ее никто не тронет из нас. Евсей строго, но спокойно сказал: – Только попробуйте. Это я с виду поджарый да худой. Я сильный. Джиу-джитсу знаю. – А что это? Борьба такая, восточная. – Против лопаты нет приема. – Да? Ты так считаешь? Евсей произнес на японском: - Сукато, что означало – к бою. – Ты что, выругался на меня? – Нет. Я вызвал тебя на бой. Вышел Федор, самый здоровенный из них: - Ну, кого тут заломить? Евсей ответил: - Когото, что означало драться немедля, и поклонился, поставив кулаки под подбородок еще раз. Выскочила его мать: -

Умоляю тебя, не забей уж их до смерти. У них, наверное, жены дома, да дети.

Все начали смеяться, так как Федор, бывший кузнец, обладал смертельным ударом. Лошадь убивал на повал кулаком, да подковы гнул. А тут какой-то прыщ выскочил на попе, как он выразился. А Евсей сказал: - Ладно, мам. Я немного разомнусь, да и ребята мне нужны здоровые, а не больные. Оба разделись по пояс, и организовали круглую площадку. Ему конец, подумала Феодосия. Муж был строен и красив телом, и кто-то из толпы сказал: - Ничего себе, мышечная масса. А Тамара улыбалась и любовалась им. Феодосия зажмурилась от страха за мужа. А Тамара, увидя это, сказала: - Не бойся, детка. Он и медведя заломать может, а то и двух сразу. Зайди ко мне в спальню. Как шкурка получше, так маме несет. Так я там все устелила, чтоб холод не лез. Открой глазки, да смотри спокойно. Глаза Феодосия открыла и увидела, что мама заплакала. Попросила: - Тамара, спрячь ее, пока, в чулан. Но свечу не давай. Она подумает, спать пора. Обернулась на драку, а там уже трое лежат, вместе с Федором. Одного Евсей свернул в крендель, который с ножом полез. Все остальные бросились бежать, крича взволновано: - Да ну его, этого черта кучерявого. Заклятья знает, какие-то, наверное. Уж не знаю, какая сила ему помогает, но урыл всех в одну секунду. Вот бы такого к нам в банду. – Ты что, дурак? Он нас всех там и вырубит. Придется место наше менять, да и на кладбище жить надоело. А Евсей оделся и сказал: - Ты что, Фесичка, так оделась? Иди славное одень. Праздник у меня сегодня. Выращивание томатов патентовали сегодня в государстве. И готовь на стол, мама. Чахохбили, что ли сделай. Потом обратился к Делине: – А вы, мама, идите отдыхать. Вам надо успокоится. – Да от чего отдыхать-то? Я лучше с Чахохбили помогу. – Да сделала я все уж. Стол готов. – А ты откуда знала, что выигрыш будет? – А я тебя заворожила, чтоб ты всегда выигрывал, и засмеялась. Обе мамы были в хорошем настроении, и я тоже. Мы радовались за успех Евсея, и пировали до утра. На наши песни подтянулась вся деревня. Сосед Иван умел искусно играть на гуслях. Их концерт с удовольствием, и крайнем любопытством, слушали, даже белки, в ближайшем лесу.

Чудесный он, наш Евсей.

Будет он знаменит и велик,

Знаменитых свершений удел.

Будет он света всем проводник.

Будет он, величав, красноречив.

И красивый, как бог.

И планета о славе ему закричит.

И хоралы ему запоют музыкальный стог.

Будет счастлив его отчий дом.

Свет очей, его ласковый взгляд,

Будет выситься, даже в свете ночном.

И служение родине в раз, там

Будут ему, лишь награды дарить.

Будут счастливы мать и жена,

И с тобою всегда будем жить.

Не иссякнет любовь никогда.

И светлее нам длань не найти.

Я пишу для соседей всегда.

Потому, что они во свети.

И Ивашку не придадут никогда.

На следующий день, Евсей сел на коня, и помчался на разработки новых тем для растения – картофель. Как- то, он уехал в Русь белую. Там был картофельный рай. Отобрал лучшие ряды, и через месяц привез домой целую подводу. Там было мешков 30, а то и 40. И, проезжая мимо постоялого двора, вдруг увидел Федора и Ивана из банды. Он остановил лошадей и спросил: - Вы чего сбежали-то? – Ты сильно нас напугал своим умением в драке, Джицей своей, и словами непонятными. Нормальные слова: - К бою, да готовься к поражению. – Это по-каковски? – На японском языке. – А ты что, японский знаешь? – Да. Я же там в школе учился. Хорошо там. Жили мы там 10 лет, пока меня армия не нагнала. Там такие экземпляры были растений, изумительные! Ничего не успел захватить. Они маму захватили. Пол армии пришлось окучить, а половину отец захватил, благодаря японцем. Верный народ. Если дружба, то навсегда. – Я не понял, зачем тебя хватать-то? А, тем более, маму? Хотя, за такие драки, конечно, можно. Да нет. Я маленький был, когда это началось. Принц я. Отца убили, к трону мечом пригвоздили, за то, что меня, как сына не принял. Мать опозорил, выгнав беременную мной из дворца. – А ендо за что? Неужто, другая лядь нашлась? Не знаю. Я не видел его никогда, не то, что говорил с ним. – Сволочь он. Вот, что я могу сказать тебе. Да нет. Там мозгокрутов было много, особенно его мать. Сказала, что наш род недостаточно сильный. – Это в каком смысле? – Она имела ввиду социальный уровень, хотя мы тоже князья были. Род царицы Тамары. – Твою матку в честь ее назвали? – Нет. Я приемный у нее. – Черт, а мать-то родная где? Они заставили ее отдать меня, хотя я слышал, как она стенала, да грозилась убить их всех. Да я уверен, их нарочно развели. Там другая семья на трон метила. Не знаю, что там хорошего? Одни сплетни и бредни. С вами интересней пообщаться, чем с теми крысами. Вас хоть видно, кто вы, а там не разберешь. Собственные родственники могут убрать в секунду, и не увидишь, кто ты. Они раскрыли рот и слушали. Иван сказал, вдруг, культурно: - Может, я вам могу помощь предложить? Евсей подумал и сказал: - Может быть. Приходи сегодня вечером и поговорим. – А где ж я ночевать буду, коль с вечера приду? – Да у мамы в светелке и заночуешь. – У какой мамы? - Сам знаешь, какую окучиваешь. Ишь какой. Какую? Иван усмехнулся: - Ну ладно те, ржать надо мной. Лучше предупреди ее, а то она боится. Стресс какой-то у нее, видно, был. Ну, да ладно. Пойду на рынок, да в лавку зайду: - Что бабам-то купить? – А, что она больше всего любит? – Постелю. – Цыц. О таких вещах прилюдно не говорят. Это не этично, и не красиво для мужчины. Ты вот для чего к ней ходить любишь? Не для того ли? Любитель. Хоть бы торт ей какой купил, али цветы. – Я глаза ее люблю, смотреть в них. До чего необычайно все там! Цельный мир, как подводное царство. Обидит кто, убью. – Вот это другое дело. Ну ладно. Устал я, давно дома не был. Соскучился по своим. Как там они? – Хорошо. Твоя скучает, аж выла давеча. Долго нет, так бросил, говорит. – Да ну, не может быть, чтобы она во мне сомневалась. – Плачет. Говорю тебе, плачет. Ты уж на долго так не уезжай. – Да вот, саженцы привез. – Да ну их к чертям собачьим. Из-за твоей и моя извелась. А ты-то что везешь жене? Не скажу. Сам увидишь. Ладно, поехал, а то завтра картофель сажать необходимо. Яровизирован он уже. – Так мы пособим придем, правда Федор? – Конечно, ежели лопаты уже собрать успели. И засмеялся. Пожрать что-нибудь собери, хоть из ендой картопли. На селе завсегда жрать охота более. – Ладно. Эту уже нельзя, она позеленела к посадке, отравишься. Но есть, кое-что и получше. Барашка не обещаю, а овощи будут странные для вас. И уехал.

Приехал с помпой, что привез саженцы картофеля, а Феодосия лежит, не встает уже. Вышли к нему на встречу мама и теща. Радостно обнялись. – Где Фисочка? – Занемогла. Лекарь сказал неврология какая-то. А на этой почве, обострение с почками. Да, ребенка она ждет, плохо ей. Евсей бросился к жене. – Никогда больше от тебя не уеду. Смотри, я сколько саженцев привез. Подарков кучу. Феодосия привстала и упала на кровать. Он побежал за лекарем. – Георгий, что с ней? – Да разве можно так жену-то пугать? – А, что тут такого? Ну уехал на месяц по делам. – Да ведь беременная она. Здесь надо очень тихо себя вести, все время рядом находиться. А потом, ты же знаешь ее беду. При повешении, все органы сотрясаются, да опускаются. Беречь ее надо, дружок, беречь. А потом что там месяц-то делать? Любая задумается, где мой муж загулял? А ты бы пошел, ей цветов купил, чем картошки. – Сейчас. И побежал. – Да ладно, бери вон у меня. Целый огород жена насадила. Веников понаставила в доме, хоть коровам на скорм отдавай. Переборщица она у меня. Евсей собрал красивейший букет. – А семена дашь? – Я ему про жену, а он мне про семена опять. Где так долго был-то? – В Белую русь ездил. Туда неделю, назад полторы, на перекладных да с товаром. Любой пост проверяет. Искал, искал по деревням лучшие сорта. Потом, друг посоветовал на Слоеный флист поехать. (пункт приема и распределения саженцев) Там у них, оказывается, центр собирательства лучших сортов. Выбрал, что надо и купил втридорога. – А научили ли они тебя сажать картошку эту? – Не, не успел я. Итак, провозжался (провозился) две недели впустую, по деревням. – А нибось у баб ночевать оставался, прекрасный такой. – Да какой я прекрасный? Да и не до того было. А ночевал, где придется. Лето ведь. В основном, в стогах. Хорошо! Зароешься в глубину его обитания и сопишь, не чуя ног. Вот где красота-то! И степь люблю русскую, и равнину, и запел:

- Степь бескрайняя, ты моя глубина.

Я с соколиком моим брожу,

На речную гладь гляжу.

Выйдет молодец в эту степь,

И споет эту песню вслух.

Ручейками пойдут прыжки

Солнцедара, во весь круг.

Ой ты степь широкая моя,

Степь бескрайняя, русская.

Я пою о тебе весной,

Чтобы луги твои воскрешалися.

А твои берега, река, возвышалися.

На красивое пение, вышла жена лекаря. – Что ж ты, прекрасный, а пение твое, еще прекраснее, дома не поешь. Хотя, я бы тебя век и слушала. Голос у тебя, что можно идти к царю петь. Я тебя там и вижу, с букетами твоими из морквы да буряка и еще чего-то там, заморского. Стоишь, счастливый такой, и сад цветет за твоей спиною. А вот жинки, что-то не вижу. А, да вот же сидит и ковры плятеть. Ух хороша она там! В золотых одеждах. Смотри, как бы не увел кто, красотку такую. Хотя, она верная у тебя. Сколь ее тут обхаживали ходили. Не идет ни с кем. – Кто? – Ну, например, сосед ваш Феня. Или, вот Геракл приходил. Огромный такой, с ножами все ходит. Его Иван прогнал. Говорит, замужем она. – А он с намеком, так бросил он тебя. Сам видел, как к чужому двору подъехал. Она его и приняла. Надо мне было в вышине посмотреть, да успокоить ее, что, мол, вернется прекрасный твой. Я подумала, что правда. Уж больно привлекательный ты для баб-то наших. Беги, а то как-бы не померла она от измены такой несуществующей. – Ты смотрел, раны есть? – Да. Две дыры в груди. – Как лечил? Что-то не проходит у нее. Она падает. – Да как? Перевязал и ушел. – Как ушел? И заплакал. Она что, месяц с открытыми ранами лежит, а ты цветы меня заставляешь собирать? Ты что, нелюдь? – А на могилку пригодится. И неча лечить там. Ножи отравленные были. И не наш это ктой-то, а заезжий. Грузин сказывали. Тебя искал, а она эндой грудью за тебя и встала. Сказала, что не найдете вы его, и про матку твою ничего не сказала, хотя он ее пытал, живопыра, ножом в живот. Потом увидел, что беременна она, и сказал: - Может, зря я это сделал? Не привез никого. Хотя бы эту привез. Тоже принц, на трон сгодился бы. Ну, хватит жалеть, пора искать дальше. И ушел, а твоя Феодосия пала. Вот, как все и было. Сам видел. Да, вся деревня видела. Все собрались на грузина посмотреть, такого огромного. – Да ты, я вижу доктор хреновый совсем. Ну, просто – хрен моржовый, и никудышняя у тебя жена. Предательница по дружбе. Мало она к тебе укропу для соления перетаскала? – Да подумаешь, укроп? Вот бы красотой поделилась, тогда бы, да, спасла ее. – Ну так, действуй. Ее не обещаю, а своей поделюсь. – Не, она мужская. – Не, она божеская, и открыл рубаху. На коже, возле горла, сиял знак судьбы бога. Он ввалил в нее половину. – Не вылечишь, заберу назад. – Да, кто тебе отдаст уже? – Боги не просят. Заберу, и все. А еще, за протяжку времени, по исцелению, истреблю вас всех, и весь род ваш, коль не спасете богиню. – А что, у жены тоже есть такой. – Да, но побольше. Она повыше всех нас будет. Роженица она богов категории Египта, да и других тоже. Как у вас мадонна. Только эта одного, кажется, едва осилила, коли это правда, конечно. А моя, на многое пошла, чтобы нас всех осилить, в духовном созерцании. – Дуня быстро подхватила свою лекарскую сумку, и побежала к Феодосии. Лечила ее, 3 месяца. На четвертый, Феодосия начала вставать. Ходила медленно и немного качалась. Раны, которые она зашила, перестали кровоточить. Сильно болела рана под животом, в связи с ростом плода. Евсей заставлял ее есть много яблок зеленого цвета, зная, что они восстанавливают кровь. Потеря крови была большая. Конечно, что он устроил шум, для Тамары и Делины. Сказал: - Как же я на вас жену с ребенком оставлять буду? Вы безалаберные обе оказались. Тамара сказала: - Ну, прости. Я думала, мать проверила. А Дель руками всплеснула: - Я же лекаря вызвала, и когда он сказал – отрава, я ее бес конца травным чаем поила от этого. А так бы она не выжила вообще. Я думала, что он сделал, все, что надо и ушел. – Если она лежит, не встает, надо же посмотреть почему. И ты мама молодец. Знаешь, что она твоего внука носит, а тебе было наплевать даже на меня. А как я среагирую на это? Может я за ней от тоски и горя пойду. Тебе наплевать, видно. – Я не знала, что она беременна. А она не в счет, значит? – Ну, значит что-то натворили, если за ними гоняются. – Это за мной приходили грузины. Она не выдала ни меня, ни тебя. Идите обе, смотрите на раны ее. Дель упала в обморок. От грохота очнулась Феодосия, и поползла к матери со словами: - Мама, я иду помочь. Евсей успокоил ее: - Споткнулась она. Все хорошо, все в порядке. Тамара завыла по-грузински, и убежала, плача: - Что же я за мать такая? Не могу ребенка уберечь. – Ленты не надо оставлять. Все равно, не вернемся домой. Дель удивилась: - Какие ленты? – На деревьях развешивает, через каждые 3 километра, чтобы домой вернуться. Не понимает, что назад дороги нет, в любом случае. И не надейся, жену я менять не буду на грузинскую. Я эту люблю. – Ну сегодня любишь, завтра разлюбишь. Вы ведь не венчаны. Евсей ее чуть не ударил. Сдержала Делина вопросом: - У меня создалось впечатление, что мать твоя в сговоре с ними. Не может разумный человек им знаки оставлять. Да и, при бое, она не переживала за тебя. Стояла и все время улыбалась. Даже я, чуть в обморок не упала от страха за тебя. О Феодосии я уже не говорю. Сама ей сердце из пяток доставала, да на место ставила. Их, человек 20 было с лопатами и ножами, а ей все смех, да смех. Странно уж очень. Тамара с упреком посмотрела на Делину, резко встала и ушла. Евсей сказал: - Может быть. Она ведь была матерью царю. Не знаю, что они там задумали. – Так она бабушка твоя. – Не совсем. Она приемная мать моему отцу. Он тоже был принцем. Родителей убили. Она приняла его. Сама она бездетная. Вот и стремится к власти вернуться, на родину. А я ненавижу их всех, и ее, как мать. – Почему? – Она лягнула мою мать ногой в живот, чтобы я умер, не родившись. Потом, когда я появился, нож брала, но не смогла зарезать меня. Я заплакал. – Сколько ж тебе было? – Месяца два. Я все помню. Мысленно сказал: - Разверни меня. Она развернула, но мало. Я сказал: - До конца. Она посмотрела, бог на теле написано золотыми энергиями мира, и сказала: - На твоем отце тоже было написано, однако он мертвый. Я сказал: - Он для того, чтобы родился я. За него ты ответишь отдельно, а за меня, умрешь сразу. А теперь бери меня, и расти достойно. И знай, что мать мою, тебе тоже не простят, а будущую жену, и подавно. Она бросила нож, завернула меня, и сказала: - выращу достойно, но дальше сам. Кем ты хочешь стать. Я ответил: - Буду селекционером – ботаником. Она захохотала: - Садовником, значит, хочет быть. Зачем ему трон? Пора уезжать отсюда. Потом, встала, как вкопанная, и произнесла вслух: - Как же он разговаривает, такой маленький? Ах да, бог. Взяла меня на руки, ленты, что вешает и пошла к лошадям. С тех пор и скитаемся. Дель сидела и тихо плакала. Феодосия тихо открыла дверь. – Мама, что случилось? – Нет, дочка. Я от радости, что у тебя такой муж хороший, а вот мама его не очень. – Я знаю, что это не его мама. Мне грузин все рассказал. Сказал, что больше нет наследников на трон. Страна без царя живет, а я мешаю им, что на русской женился. – Ну я покажу ему. Вошел Иван. – Вань, собирайся, пошли со мной. Надо найти того сволоча, который здесь бед натворил. Он не уйдет, пока не расправится с нами. Видел я, как он следил за мной, когда я работал на поле с ягодами. Ваня кивнул и ушел. Через 10 минут, собралась вся банда. Цель ясна, поскакали на конях на поиски. За перелеском встали в круг, и лучами разъехались по тропинкам. Прочесали всю местность, в районе десяти километров. Нашел его Вайля, искусный вор. Глаз у него был острый, вот по следам его и вычислил. Грузин устроился у одной одинокой женщины неподалеку. Жил там тихо, и выходил только вечером, в сумерки, в одежде ее погибшего мужа. Он почуял, что по его душу приехал этот конь с наездником. Быстро прибежал домой и одевшись в свое, выбежал, под вой расставания Ульяны. Нашел своего коня, среди трех Ульяниных, я сесть на него уже не смог. Вайля снял с коней упряжь и седла. Оставил на дереве свою метку, чтобы знать, куда вернуться, и кликнул всех кликом утки. Когда увидел грузина, бегущего к лошади, метнул в него нож, который воткнулся ему в горло, ближе к голове. Тот остановился и стал вынимать из горла нож. Но он застрял где-то в шейном позвонке. Вайля вышел из- за сосны. – Кто ты, тварь поганая? У нас таких святых, как эта пара, никогда не трогают. Кто же ты, погань? –Я друг. – Не верю. Девчонку беременную кто подколол? Не ты, скажешь? – Да ведь сопротивлялась она. – Ты же видел, она замужем. – Она сама мне все подставляла. Я потом понял, что она замужем. Подошла Ульяна. – Ах, вот значит, что ты здесь делал? И меня поматросил и бросил. – Не смей, я любил тебя. – Угу, полюбил, да позабыл. Как скотина убежал. Даже спасибо не сказал. – Да дело не в тебе, а во мне. Видишь, за мной пришли. – А ты что, в банду записался? – Какую банду. Спишь что ль? – Это ты дремлешь. Это ж их соратник. Самый бойкий, причем. Ты куда ввязался, дурень. Говорила табе, дома сиди, коль натворил что. – Я не мог. Мне следить надо было. – За кем это? – За одной бабой. – Ну расскажи. Не за мной ли? – Нет. За Тамарой. – Кто она тебе? – Мама. – Что ты несешь? – Тамаре столько же лет, сколько тебе. – Нет. Она выглядит хорошо, не постарела. У японцев что-то делала с лицом. Надрезали немножко и натянули. – Господи, страсти-то какие. – А то бы она тебе старухой показалась. – А сын у нее молодой. – Я ее сын, а тот приемный. Ненавижу его. Божок проклятый. Что прикажет ей, то она и делает. А я ее сношку и пропорол с досады. Все чужих растит, а родных не знает. Не знаю, как выжила. Нож ядовитый был. Какая-то заколдованная она. От него, еще никто не выживал. А она встала. Как кошка живучая. А дура такая, к любви к ближнему меня призывала. – А ты, значит, снасильничал, гад. – Не, это я наврал. - Да хватит тебе с ножом в горле стоять. И резко выдрала нож. - А кто ж тогда с Тамарой-то живет? Кто это? Ходит и охает по мне ежедневно. – Это проводник наш. Жизнью своей не живет. Просто ходит рядом и молчит. Хранитель тела ее, так сказать можно. - А я дура гоню его, иди к Тамаре. Вот дура-то. Такой мужик миловидный, да хозяйственный. Надо к нему уйти. Ну а ты, прощевай, друг, мой милый. Наляпал, лижи сам. И ушла.

Последним подъехал Евсей. Между поиском и домом метался. Боялся за жену, пока Гоги ищет. Увидел его: - Ну что, брат, вот и свиделись. Я тебя давно приметил. Ты ведь здесь, как бельмо на глазу, со своей грузинской плахой. (Нож, в виде томагавка). Знаю все про тебя, молчи лучше. – А я и не могу говорить. Глохну, из-за удара ножом вон того, кто там он тебе? – Друг. – Как друг? Это же бандит. – Ну для тебя, он бандит, а для меня друг. Это ведь, смотря, как себя ведешь. Ты думал, приехал в чужое крыльцо, убил мою жену, ядовитым ножом, и гуляй здесь раздольно. И все захохотали. Стали выкрикивать: - Может, тебе за это, и чарку поднесть? – А может, бабу свою отдать на растерзание, беременную? Да хрен тебе с маслом ржавым. Мы стояли за него и будем стоять. Он за нас жизнь может отдать, а мы за него. – Вон, видишь поле? – Да знаю я. Видел, как вы на него пашете. – Да, пашем, да только общак это наш. – Но от голода спас он нас, а не ты, благодаря своим трудам да знаниям. А ты решил, что можно свои правила привесть с Грузии к нам, и баб невинных убить здесь? Да хер бы тебе, падла страшенная. Налетели всей толпой, и прикончили его ножами. Увезли в болото, привязав к коню. Там и утопили. На этом погони и преследования закончились.

Началось счастливое время спокойствия. Тамара уехала назад по своим лентам. А Уст, что Тамару охранял, перешел жить к Ульяне, сказав, что любит ее всем сердцем, и что никогда не уедет от нее. Она родила ему сына. Назвали Степаном. Однажды, когда малышу было 2 года, она пела ему песенку, уложив спать.

Ты березонька милая,

Молодая, красивая.

Ты живая и сильная.

Ты красивая и любимая.

Я тебя вдоль судьбы поведу,

И подарок сделаю тебе.

Подарю тебе варежки

И кафтан новый с вышивкой.

И лебедь белая прилетит к тебе,

С ясным окликом, как гагарушка.

И твои веси славные,

Будут вышиты тихим посветом.

И вдруг, в абсолютной тишине, она услышала звон. Как будто, падал крупный дождь, но не сверху по крыше, а снизу в подполе. Она посмотрела, что ребенок заснул, и принялась петь дальше, но тихонечко. Потом, на цыпочках пробралась к щели в полу, и стала туда смотреть. Ее поразило все, что она увидела. Она охнула и откинулась назад, как будто на нее напал сильный жар. Ульяна расстегнула блузку, как будто на шее что-то мешало, и приложила туда руку. Отдышавшись, она побежала к Евсею, с рассказом о том, что видела. Не чуя ног под собой, мчалась она по перелеску к соседней деревне. Когда прибежала, там все уже спали. И только Евсей вышел во двор, сложить товар, для продажи на рынке, в утренний заезд. Вдруг, он увидел Ульяну. Она была сильно напугана и тяжело дышала. Видно было, что не на коне примчалась. Значит что-то случилось. Он спросил: - С ребенком что? – Не. Я тебе все обскажу, а ты уж сам решай. Да только не медли. – Слушаю тебя. Феодосия, услыша говор, проснулась. Вышла на крыльцо и увидела Ульяну в растрепанном виде. – А, вот вы чем здесь занимаетесь? Подготовщик мерзкий. – Да ты что, за сундук упала что ли? – Там что-то случилось у нее. Ульяна завопила: - Да ты дура что ль? Зря вышла. Иди спать от седа. Три километра бегла, едва дышу. А она, соня встала, и давай меня шваркать. Вот дура-то. Твой-то умный. Он не уйдет от тебя. И сиди молчи. Тогда Феодосия спросила: - А что случилось-то? – Неси воды, тогда скажу. Пить хочу, аж горло жгеть. Хоть в петлю лезь от ендова. Феодосия быстро принесла ковш ледяной воды с колодца. – Уж холодна как, хороша, ух. Напившись, Ульяна села на крыльцо и выпалила: - Мой-то в золоте купается. Евсей спросил: - Наверху? Думая, что она про покойного мужа. – Каком верху? Заорала она, почти в ярости. – Здеся, в подполу моему. Сидит и звякает там монетами золотыми. Весь подпол в них. Как в океяне купается. Некуда будет картошку под зиму класть. И заплакала. Сын ведь у меня от него, ирода инородного. Даже его не пожалел, гад. Убьют нас за это золото, да и монеты не наши, а ихние. Твои, небось, из Грузии. Тамара-то тебе оставила, а не ему. Он же слуга у них. Может Тамара-то не уехала, а он ее того. И чиркнула по горлу большим пальцем. Думай Евсей, что делать- то, думай. – А что тут думать? Забирать надо. Поехали – Куда забирать-то? Найдут, убьют ведь. – В общак, на общее дело. Вот хозяйство поднимем. Все будут дорого жить, богато. С голодом покончим навсегда. – Угу. А мне-то что дашь? А как же, в первую очередь, и Степе твоему на игрушки хватит. Феодосия: - Да хватит вам. Езжайте быстро, а то уедет. – Да прям. Прилип ко мне насовсем. Куда он денется? – Да не его это деньги, а того убитого. Сама видела, как они блестели у него в телеге. – А что ж ты молчала до сих пор? Ну женщины. С вами на подтяг штанов только жить. И побежал к коню. – Одна молчит, другая в свой подпол по полгода не глянет. Уж и не знаю, что сказать. Ульяна возмущенно всплеснула руками: - За золотом поехал, а мы, знать, дураки. Общак подымать ему надо. А нам, значит, ничего не надо. Вот дура-то я. И заплакала. Феодосия уверила, что долю ее он отдаст. Потом, она дала ей валерианы. Ульяна пошла полежать в сарай, да там и уснула.

Евсей прискакал к дому Ульяны. Уст уже вылез из подпола и искал ее. Евсей открыл дверь, и увидел, что на лбу у него две монеты царского двора. Он сидит и чай пьет с медом, налитым густо на хлеб с маслом. Ребенок спокойно спит в колыбели. Горит тусклая свеча, а Уст сияет улыбкой, краше нее. Он вошел, поздоровался: - Добро в вечер. – Добро, коль не шуткуешь. – Сколько же тебе денег пришлось перелопатить за эти дни. Ух, аж сотрясение пошло в мозгу, да? – Да что ты? Я ничего не знаю. – А ларец мой куда дел? – Я не брал. – А я проверил, пока ты по лесу, на охоте бродил. – Я не бродил. Я только ягоды собрал, и домой, пока Ульяна на поверке. Ты же поверку людей устроил, и регистрацию в ракурсе области и у попа. Ну меня, минут 15 не было. – Но мы двери закрывали. – Для меня замок не преграда. – Ах да, ты же у нас Джиу- джитсу. – Именно. – Ну не знаю, как ты через замок мог пройти. – Да очень просто. Через черных ход. – Вона, черный ход здесь есть? – Да, как у каждого двора. – А что-то мне Устина не показала. Кстати, ты не видел ее? Сижу жду, спать не ложусь. Сынок уж спит давно, а я вот, чай сподобился попить. – А на это ты горазд. А вот на общак, не очень пашешь. Пасквильно это. Неправильно живешь. И вот, деньги мои присвоил царские. – Но это ж царские. А значит, мои. Я же принц, а не ты. – Ну да, только они не тебе дадены. Тамара мне их оставила, на случай, что приедет она сюда из Грузии. – Не приедет она, и ты об этом знаешь. Ну что? Драться будем или так, по собственной воле отдашь? – А кто знает, что ты здесь? – Все мои знают, да и все соседи видели, как я выезжал. – Что, и Иван знает? – Да, конечно. Да все, я же сказал. – А что деньги у меня, тоже знают? – Мы все их ищем для общака. – Тогда забирай. – А, что на лбу у тебя, можешь себе оставить. Хоть терем новый смолотишь здесь. Семья-то разрослась. А может, еще будут дети. – Да на что их теперь рожать-то. Ты ж их Ване отдашь. – Не, только в общак. И то, постепенно. При этой фразе, Уст обрадовался. – Ну на, только Ванюше не отдавай. – Да, конечно. – Ну на тебе еще горсть на сохранность. И засмеялся. Уст помрачнел. - И это все? За все годы мытарств с вами? Ну и сынок нашелся. Как к чужому ко мне. А я его нянчил и возил везде с собой, да прятал, своим телом прикрывал. – Да. Я помню. На тебе за верность. И насыпал полную шапку с горкой, что лежала на столе. – Вот это другое дело, сынок. А то общак. А, что он, этот общак тебе доброго-то сделал? – Да. Вот только мать к жизни вернули, когда сильно хворала она. И тебя не выдали, когда волки – стрельцы за тобой приезжали. Уж не знаю, что ты натворил. Да и грузинам на выдали, а сохранили все в тайне. А так, конечно, все чушь, кроме денег. Так по-вашему? – Да нет. Я их тоже люблю и почитаю. Просто ты-то мне никогда не платишь долги. Вот, наконец, я получил свою долю. - Тут Евсея, просто со стула подбросило. Ты столько лет жил за мой счет, и за счет Тамары. Повидал пол мира. Не заботился о заработке. Даже сейчас пристроился не лихо. И говоришь мне о долге? – Я о том, что ты вырос даровитый, способный, и вообще, красавчик. А я-то тебе был папой. И не игра это была, как ты решил, а норма нашей жизни с Тамарой. Ты думаешь, она всегда была старухой, которой не нужен пастельный режим? Нет, сынок. Мы 20 лет жили в объятиях друг друга, пока разлучница не появилась вдруг. По нраву я ей пришелся. Знамо, приколдовала она меня. Я и ходил к ней, как дурак, пока Тамара сердцем не заболела туго. Тогда я и решил вернуться к ней, а ей уже невмоготу. Не до меня ей, коль я веру не сохранил ей вечно. Пошел к Авдонье, говорю: - Сделай так, чтобы Зоенька не требовала меня к себе, а Тамарочка стала здоровой. Она сказала: - Хорошо, тогда Зое придется умереть, так как она виноватая в отсутствии любви у вас уже полгода. Я сказал: - Спаси Тамару любым способом. Она мне и мать, и жена, и сестра. И сын у нас общий есть. Вместе растили. Великим, прекрасным, и умным принцем сделали. А он не хочет на трон вставать. – А где ендот трон-то? В какой стране? – Я и обмишурился. Сказал, что в Грузии, хотя ты, сынок, не совсем грузин. А погоня получилась, из-за русских кровей у тебя. Вот и все, малыш. И заплакал. Из-за этого и шу получился там. Узнав это, отец его родной, и выгнал мать, на седьмом месяце беременности. Как кот усатый сидел на троне, что не нужна она ему боле. А ты, аж в кулачок сжимался в ей тога. Она и родила тебя тут же, на нервяках-то. Так он еще и объявил, что в сомнении он, что ты его сын, по времени-то. А маме твоей, Амелии, 15 лет и было тогда. Испортил он всю ее жизнь. Она прихрамывала даже, первое время. Видать падала, когда бежала оттуда. После этого, ее никто замуж не брал. Да она и сама не хотела. Сказала: - Больше никто мне не нужен, как будто обиделась на весь свет. Вот только сына дождусь, и спокойно умру. – Да был я у нее. Пришел, переодевшись в слугу, и сказал: - Здравствуй, мама. Мы из Японии прибыли, думал примут на родине, в своем роду. А она сказала – Ты мне уже никто. За 16 лет многое изменилось. И одет ты не так, как надо, не так, как принц должен одеваться. Тогда я расстегнул рубаху и спросил: - А это помнишь? Она увидела амулет, который вешала мне на шею в младенчестве, и произнесла страшную фразу: - Ты что, убил моего сына? Тут вошла Тамара. Открыла рубаху у горла, и она увидела золотистую татуировку бога. Но и здесь она не стала верить. Отвернулась, и как будто заснула. Стоит и сопит себе в платок. Потом я понял, что она плакала. Я сказал: - Прощай, мама и ушел. Больше я к тебе не вернусь никогда. В этот момент она бросилась за мной, крича: - Прости меня, если сможешь, сын мой. Спасаю я тебя. Убьют тебя, если ты здесь останешься, как отца твоего убили. Здесь война идет за трон. Чудовища, а не люди. Тогда она и выкатила мне этот сундук с золотом. Так он и кочует с нами с тех пор. Только Тамара прятала его сильно. Раскладывала по ячейкам каким-то в пути каждый раз. Один раз забыла, куда положила. Хорошо, я запомнил. Но ей я благодарен лишь за то, что она меня воспитала, да и выхода у нее не было. Сына-то не было уже, а я его продолжение, хотя и другой совсем. Как там она, не знаю. Глупая она была. Ясно же, что убьют, после ее подговора, кинуть нас с матерью. – А может, она специально это сделала? Говорят, у нее с сыном отношения никудышные были. Хотя, он ее и слушал. – Не знаю, да и знать не хочу. Я сейчас живу, как король. Никто не давит, и народ в ноги кланяется. Вот тебе и ботаник. А голод-то тянет ко мне всех. Спаси, мол, подскажи, что делать с полем. Вот тебе и зоология. Как ты смеялся надо мной, говорил: - Зачем тебе это вонючее предприятие? Я что тебе отвечал? – Надо, отец, надо. И плакал, что ты ржешь надо мной. – Ну прости ты, ради бога. Я ж не знал, что годы голода начнутся. У нас ведь, дерево посадишь, оно и растет так. – Не совсем. – Ну я так свой сад сажал всегда. – Ну да. Только это делал твой отец, а не ты. – Да, ты прав, но я видел, как это происходит. – Да из далека. Из подола матери. – Ну извини, коль что не так сказал, принц. А ты что, Феодосии изменяешь что ли? – Нет. С чего ты взял? – А с того, что меньше к той же Зойке ходить надо. Черная она. Присушит, хворей не оберетесь. – Я хожу к ней, как к садоводу. У нее семян много хороших. – Да она и начнет с этого, а кончит сердечными приступами у вас. – Да ну, она безвредная. – Какая? Ну, ну. Я тебя предупредил, сынок. Ладно пап, я побежал. Феодосия там мучится начнет. Не может без меня жить. Рядом я должен быть. – Наконец-то, есть душа светлая, которой ты нужен. И заплакал. Евсей встал и пошел к двери. – А ты не забыл ли чего? – А, забыл. Заговорил ты меня. – Ну бери мешок. Вон стоит, мается по хозяину. Материн посыл-то, родной. И ушел. Евсей услышал, как он сел на коня и уехал.

Когда приехал домой, Феодосия сидела в светелке и плакала. – Фесичка, что ты дорогая? Что плачешь-то? – Боялась, что убьют тебя за деньги эти треклятые. – Почему же треклятые. Это мои родовые деньги. Наследство от матери. Жаль, что о них Ульяна знает. – Не выдал я ее, - Ты-то не выдал, а она пол деревне разболтает, если не всей. Я зык-то без костей у нее. – А где она? Домой-то не приезжала. – Она в сарае у нас спит. Пойду разбужу. Ее надо домой увезти. Ребенок там один остался. Вдруг проснется, а ее нет. И пошел ее будить. Феодосия услышала какую-то возню. Взяла грабли и тихо открыла дверь. Ее глазам открылась странная сцена. Муж стоит над Ульяной, а она, смеясь, тянет его на себя. И вдруг, он с грохотом, падает на нее плашмя, повторяя: - Кончай шалить плутовка. Дай встать мне. Наконец, вырвался от нее. А она вскочила и кричит: - Поймай меня, поймай меня. Он стоит на месте, а она бегает вокруг него. Потом подошел к ней и сказал: - Успокойся, успокойся. Ульяна, иди домой. Там ребенок один спит. Как один? Он же с Устом. – Так нет Уста-то. Она остолбенела. – Ты что, грохнул его? – Кого? – Ну Уста-то? – Ты что, с дуба рухнула? Как я своего отца убью? – Да какой он тебе отец? Он не похож на тебя. Ты вон какой красивый, а он так себе. Да и Тамара на тебя не похожа. – А речь не об этом. – А о чем? – А о том, что бросил он тебя, с братиком моим названым. Тут она рухнула и заорала: - Господи, за что же это все мне? Четверых уже одна вырастила. Когда же я счастливой стану. Что ж мужа никак не найду нормального? Феодосия ответила: - Когда чужих перестанешь соблазну подвергать, тварь поганая. А ну, пошла отсюда. – А долг мне отдай. Это я сказала, что деньги у нас. – А я и так это знал. Мать перед отъездом сказала, что Уст сбережет. Но не знал, что он тебе покажет. Ну да ладно, за молчание тебе дам. Разглаголишь, казню. - Нешто, детей у тебя мало, чужого растить? – Уста верну. Пусть на брата пашет, как на меня, когда-то пахал. – Как? – Да он не далеко уехал. Старый уж. Едва потащился на своей кобыле. – Рядом где-то он. – Так спаси его. – От чего? – Убьют же его по дороге. – Он-то отмахнется, хоть и стар, а вот тебя, точно грохнут. Лучше завтра приезжай за ними на коне. – Нет. Я сейчас заберу. Они мне душу согреют. Ну я пошла. – Ну хоть перелеском иди, не иди лесом-то. – Ага, и побежала к лесу. Так короче. – Ну, ну, дуреха. Конец ей и деньгам. На утро нашли ее труп в лесу, а Феодосия поехала за ребенком. Так в семье прибавилось.

Евсей организовал похороны и отпевание у попа. Малютку на похороны не взяли. Евсей сказал: - Мал слишком. Еще за мамой потянется. Вся деревня шла за гробом. Любили ее, хоть и баламуткой была иногда. А Феодосия плакала потому, что ребенок без матери и отца родного остался.

Через 3 дня вернулся Уст, услышав о происшествии с дороги. Хотел ударить Евсея, за то, что не сберег Ульяну. Он перехватил удар и стукнул его по хребту со словами: - Да угомонишься ты наконец? И вылил на него ушат воды, который приготовил коню. Уст, наконец, опомнился. Остановился и начал выть. Евсей дал ему стакан чачи. Он выпил залпом и обмяк. Заплакал и стал жаловаться на то, что у него по дороге стащили это золото. Теперь не на что ребенка растить. Евсей сказал: - Я не виноват, что вам на месте не сидится. Казалось бы, все позади. Нет, вы все, как одинаковые, сами в петлю лезете. Так и Ульяна твоя. Говорил ей, приезжай завтра за золотом. Говорил, иди перелеском. Нет же. Как чумовая, помчалась в лес, на встречу смерти. – А ты не мог ее остановить? – Нет. Не мог. Она тут, при Феодосии, ко мне в штаны полезла. Как будто я дурак какой. Сейчас с ней пересплю, а потом жену брошу. Да так еще заигрывать стала, как в детстве, на сеновале. Аж завалила меня на себя. Едва отбрыкался. – Она что, пьяная была? – Не знаю. Вроде не пахла. Но, я тебе могу сказать, что, если бы ты не уехал, она бы жива была. – А это тут причем. – А притом, что я вынужден был сказать, что ребенок один в хатке твоей остался. Она вынуждена была бежать домой в ночи-то. Ты виновен, генацвали, а не я. И Уст завыл еще громче. Феодосия дала ему успокоительной травы. Через некоторое время он заснул. Проснулся через сутки. Поел и сказал странную фразу, как будто у чужих: - Спасибо, люди добрые, за приют. Еду далее. Евсей сказал: - Ты что, пап, с горшка съехал? Показал на голову. – Может и съехал, а может потерялся слегка. Зря я с Тамарой не уехал сразу. Польстился на Ульяну эту бедовую С той спокойно было, тихо. Дурак я проклятущий. На эти деньги польстился, что мне не принадлежали никогда. И у тебя часть выманил глупо. Оборзел, видать совсем. Прощевайте, люди добрые. Надо дело одно сделать. – Так, может, денег тебе дать, пап. – Не, не хочу я их больше. Вон они, у тебя лежат. И все увидели деньги, лежавшие в миске, но их было меньше. – А где остальные-то? – Обокрали меня, я же сказал уже. Взял себе несколько монет на нужды. Остальное не хочу. Хошь убей, не возьму. – Ну, когда надо, приезжай. Здесь ты найдешь всегда пристанище. – Вряд ли я приеду, хотя кто его знает? И ушел. Евсей сделал вывод: - Пошел за Ульяну разбираться. Он их живыми не оставит. Такой завет у нас в народе. Месть, во что бы то ни стало. Узнал до мелочей, как она была убита, так, что убивать их будут так же. Дель всполошилась: - Скачи за ним. Денег дай. Дурак же. Будет мало. Не самому же троих резать. Придется нанимать. Евсей нагнал Уста, но тот на отрез отказался, сказал: - Я богат, сынок. Получал деньги от Тамары каждый месяц, но куда их тратить? Я их складывал. Все в порядке. Я еще вам помогу. Своих детей нет, так хоть чужого опять выращу. – Не говори чепухи. Степыч, твоя копия. Ты, как отец мой стал, с недоверием к женам. – Я знаю от кого она понесла-то его. – И от кого же ты думаешь? – Да родственник ко мне приезжал из Тбилиси. Мощный и красивый. Не то, что я. Вот она и соблазнилась на него. – Как зовут-то его хоть? – Георгием. – Так как ребенка-то фиксировать в детородных записях? – На мое имя запиши, а хочешь на свое. Но, лучше на мое. Потом объясню, почему. Они попрощались по-грузински, прикоснувшись щекой друг к другу, и разъехались. Через 3 дня, попу принесли на отпевание, троих новопреставленных. Они были исколоты ножами, как Ульяна. Все поняли, что месть свершилась. А на следующий день, вернулся Уст.

Он рассказал, что нанял троих чужаков, против этой банды. Рассказал, как убивать, и отдал все оставшееся у него, золото, Он, забрал мальчика, и ушел жить в дом Ульяны. Через месяц, Уст привез Степу назад. Сказал, что он не слушается совсем, и нет спасу от слез по матери. Малыш бросился к Феодосии с криком: - Мама, мама, я любью тебя, я любью тебя. Она взяла его на руки и что- то прошептала на ушко. Малыш заулыбался и стал играть с кудрями Феодосии. А она пошла купать его в баню. Тельце было опрелое, красное. Было видно, что Уст не ухаживал за ним. Намыла в череде да в сушенице, смазала мазями, а затем и своих троих. Накормила, да спать их уложила. Евсей спросил Уста: - Что, трудное дело, малыша растить? – Не труднее тебя. Пообедал, собрался и уехал. Больше его никто не видел. А через три года пришла весть о том, что он погиб, защищая Тамару в неравном бою. Заняв трон, она тоже погибла. Их погубили троюродные брат и сестра. В родовом склепе, где хранилось ее место, она, будучи еще живой, написала, что любила только одного – своего приемного сына. Евсей ездил туда, под видом русского торговца. Почтил память о ней, возложил цветы. Увидел родную мать из далека, Которая махала платком со стен их замка. Он сделал вид, что не видит. Быстро встал с колен и уехал на вороном коне. По дороге его нагнали трое, но он отбился, благодаря джиу – джитсу. Он скосил их лошадей так, что они подъехать к нему не успели. Использовал и длинное оружие боя, которое было прикреплено к седлу его коня. Ехал быстро, не меняя его, редко останавливаясь на отдых. В основном, чтобы напоить коня. Когда примчался домой, конь уже еле шел, спотыкаясь. Доплетясь до конюшни, он свалился и уснул. Так лежа, и спал сутки, а Евсей двое. Потом он придумал ему награду, говоря со смехом: - За спасение царственного принца. Привез ему отборного овса на год, и водой поил только ключевой. Время от времени говаривал ему: - Да, да, спас. Молодец. Спаситель мой. Не предал, не упал по дороге. Не зря я тебя купил втридорога у того ханыги цыганского, что вас у богатеев ворует. Пожалел я тебя просто. Подумал, что ж с ним будет- то у этого зверька? А у меня ты на полном довольствии и в ласке, да в любви. Уважение тебе и почет. Умник ты мой. А вишь, пригодился как. Ворон, ворон, ворон гордый. Когда он уходил, слышал в ответ ржание, что понял, мол, все. Согласен с тобой. Месяцев через пять, ко всеобщему удивлению, приехала к нему мать. Все подумали, что Тамара вернулась. Не одна приехала, а с тремя джигитами, вышколенными по форме. Евсей схоронился и поставил на защиту Ивана с сотоварищами. Феодосия с детьми уехала в дом Ульяны, который пустовал. Иван спросил: - По что приехала, царица? – За сыном. – Не, не отдадим его. – А я и не спрошу, заберу и увезу. – Попробуй. – Они слезли с коней и начался бой. Тогда вышел Евсей и сказал: - Ша, кончено. Мать его увидела и в обморок упала. Встали всей гурьбой над ней. И вышла соседка Дуня, и произнесла: - Тамара, ты приехала уже? Опять с нами ты? Амелия встала на ноги, махнула своим, и они уехали. Евсей упал на колени и стал кричать: - За что же мне такая жизнь? Что же за мама у меня такая? Ей на северном полюсе в пору жить, среди белых медведей да оленей степных. На этот пронзительный крик выскочил конь, и стал лизать ему ухо. Как будто отрезвил его. Потом встал, сказал: - Пойдем, Ваня. Расходитесь хлопцы. – Не, мы постоим тут денек, другой. Не надоть они нам, дураки. Втроем, против нашей кодлы вышли. Во дурни, так дурни. А мать у тебя ничего. Я думал, жена бывшая. – Она, только на 15 лет старше меня. Да ребята, не пускайте их. Это не мать, а черти-что. – А что она за тобой все ездит, гоняется. – Хотят на трон посадить. – А ты что? – Не, я не могу. Им раньше надо было думать. Воспитать, как царя. А сейчас, что об этом говорить, когда я ботаник. – А что, трудно править? – Не, сиди да указы пиши, наслаждайся жизнью, пока не прикончат, прямо на троне, как моего отца. Кто-то горько хмыкнул, и сказал: - так и мы так живем. – Не совсем. Мы вольные птицы. Где хотим, там летаем. А у царя там, трон – это прикол, у которого уже путь, только в мир небесный. – Угу, понятственно. А что ж ты нам чарку не поднесешь? – Да пейте, сколь хотите, и выкатил бочку чачи. Как раз к ночи, пригнали баранов с пастбища. Евсей и крикнул: - А вот и закусь поступила пешком к нам. Только понемножку пейте, крепкая очень. На лекарства берег. – А откудова у тебя такая? – От Тамары осталась. Она с собой возила. – А давай такую делать. Вкусная… - Давай, только знать надо как. – А что там знать-то? Кастрюля нужна, да провода к ней. – Вот ты этим и займись. – Угу. – А из чего гнать-то? – А хоть бы из овса, хотя из пшена вкуснее будет. – Давай из пшена. – Заметано. Неделю так сидели, возле дома Евсея. Только что по нужде выходили. На седьмой день вернулась Феодосия с детьми. Грузины все это время наблюдали за происходящим. Наши видели это, спали по очереди. Амелия увидела ее и четверых детей. Сказала своим: - Не наблюдать больше. Опять власть некому оставить. Доиграются грузины. И жить-то некому будет в стране. Приедем, расскажете всем, как русские грузинского принца берегут. – А берегут ли? – Да. Я понимаю, что они говорят. Не забывайте, что у меня в роду есть русский. За то и пострадал он и я. За то и муж меня отверг и его тоже, как будто что-то к лучшему изменится в его жизни. Очень глупый был. А его мать у меня ребенка украла, когда увидела, что с ним покончили мои. Тоже глупая. Зачем вернулась на трон? Лучше бы он пустовал. Понятно же, что убьют и ее тоже, за воровство ребенка в роду. Такие двери в роду не открывают, а она открыла. – Ну, может, хотела умереть, как царица. Лет-то ей уже было много. – Да не могла она умереть. В том-то и дело. Говорят, волшебницей была сильной, да и сын ее, муж мой однодневный. Коти, его копия, только умный и сильный. И на теле его, БОГ написано, большими буквами. А я то что? Я только мать его. Да… Сберег его бог и без меня. А я себя корю, что отдельно спать его клала. Молодая была, глупая. – Скажи, спасибо, что сама жива осталась. За Тамарой, ведь не постоит. Подарков я привезла ему, да отдать некому. Не пускают они ни днем ни ночью. – А свези туда, где его жена пряталась. Я наблюдал за ней. Видно, хорошая хозяйка. Дети радостные прыгали. То есть, то пить. Она дает. Так и крутится целый день. А на груди у нее тоже знаки. Бог, золотом написано. Только с шеей что-то не то. Не поворачивает до конца. А так, красивая, ладная. Не крестьянских кровей. Увидела меня и спросила: - Зачем вам нужен мой муж? – Хотим троновать его. А она мне ответила: - У нас в роду, это называется короновать на царский престол. – Ты кто? Царица что ли? – Принцесса. Тоже сбежала. – От кого? – От родных отца и матери. С чужими жила. Тятя умер, Тамары нет и Уста тоже. – Кого? – Ну с ней жил. Длинный такой, с клеймом «смех» на челе. – А, Григорий. Да, это мой брат троюродный. Мы все там братья, только ссоримся. – А зачем? – Не знаю, так принято у нас. Ты вот дома сидишь, а твой муж все деньги пропивает. – Нет. У нас трезвая семья. Он может поддержать соратников, но ни, ни больше. Умный он, да и спорт не дает пить-то. А что других поит Тамариным пойлом, так и правильно. На улице же они. Холодно нынче ночью уже. Согреваются так они, да от болезней лечатся нервных. Судьбы у всех сложные, коверканые, аж душу щемит. – А что он обо мне говорил? – О тебе ничего. А вот о маме много сказывал. Но не держит он зла-то на нее. Только просит оставить его в покое. – Что так? – А помотайся, да поскитайся, как он, да с чужими людьми по свету, вот и поймешь сразу, какого это. Что рассказывать, пол мира объездил, прятался от вас всех. – Не от нас. – Не важно. – А что важно, по-твоему? – По-моему, он уже взрослый и сам решил свой путь. Говорит, что царем расти надо. С бухты барахты на трон не сядешь. А он ботаник, селекционер. Этим все сказано. Во если бы мама твоя видела, сколько у него дипломов и наград и разных стран мира, она бы гордилась им. Сразу бы отстала от призыва его на трон. Он ведь несколько языков знает, как родные, а вы его в залов хотите взять. Не поедет он с вами никогда. И друзья его не отдадут. Он ведь их всех от голода здесь спас. А это важнее всего в этих местах. Зимой-то люто холодно. Да скажи маме спасибо за сына. Хороший он, ласковый, красивый, и не жмот, а коллективное хозяйство поднимает. Каждый к нему за советом ходит. Он их дела тоже решает. – Вот видишь, а ты говоришь не царь. Закладка рода сразу видна. Корону надень, вот тебе и царь. – Ты умный. Я и не заметила сразу, что это и есть власть над людьми. Вот это умение, лучше всех распорядиться событиями и средствами к существованию. Ну да ладно. Не хочет он быть с вами. Прощай. С детьми кружиться пойду. – А что- то четвертый не похож на вас? – А это Уста сын. Ну, Григория вашего. Брата? Дай, хоть на руках подержу. – Нет, нет. Муж не велит. Не могу я. Гляди из далека. Он снял бурку. На вот, передай от дяди из далекой Грузии, и вот еще. И передал длинную шпагу и мешок ярко-красного цвета с золотом. Пусть хранит, хоть память о Грузии. Прощай. И уехал.

Феодосия завернула подарки в бурку, выкопала яму в подполе, в самом углу. Сделала полог из досок и сложила туда их до исполнения 16 лет Степе.

Когда Евсей увез ее домой, грузины все подарки и сложили в дом Ульяны. На столе оставили, на виду. А туда, порой пьяницы заходили, заваливались спать. Увели все добро-то. Евсей потом по крошкам собирал у них. В основном с собой носили, в кафтанах. Или в шаровары спрячут и идут, звенят ногами. Вот так и собрал свое золото. Их двое было. А бурки зимой носить стали. Бабы смеялись над ними: - Цирк, да и только. Грузины к нам, с русскими рожами, повадились бегать. Вот смех-то. Смотри Лексевна, твой-то ящуром не оделся бы. Маскерад устроили, вишь. Ха-ха-ха. Из-под бурок торчало оружие. Евсей подошел к ним и сказал: - Бурки прощаю, а оружие все собрать и ко мне принести. – Вот еще. Самим чудно носить. – Тогда сам возьму. Применил силовой прием, забрал оружие и ушел. Это было полное вооружение Царя, необычайной красоты. Украшено изразцами и бриллиантами. На одном кинжале стояла печать – «От матери». Слезы сами потекли из глаз.

На этом, преследования за Евсеем кончились. Но, по иронии судьбы, начались у Феодосии. Светозар стал задумываться, кому его власть, княжескую, передать? Поехал в Польшу, с предложением вернуться, к третьей дочери. Та встретила холодом. Она сказала: - Пусть мама теперь правит. Зачем мне к вам ехать? Я и здесь цариц. К этому времени, она вышла замуж за принца Саксонии. Жила с ним в счастье и достатке. Ядвига успешно родила семерых детей, и находилась в обстановке совершенной защиты мужа и отчима. Там уже работала системная защита королевского двора. Когда отец сказал, что мама убита, так же, как и все старшие сестры и младшие братья, она ответила, что он бездарность. И добавила: - Ты не можешь руководить страной. Ты слишком слаб. Тебе надо у моего отца и мужа поучиться. А где же младшая сестра? – Ее повесили рекруты от мамы ее. Она и сбежала с родителями, когда я ее спас. – Какой же ты гадкий, папа. Девочка не могла, в столь раннем возрасте, не могла сбежать сама. Она не взрослая и не могла решить проблемы сама. – Да, но ее родители так решили. – Какие родители? – Приемные. А ты, я вижу, ненавидишь меня? Я не могу все повернуть вспять и исправить. Жаль, что я вообще женился на ней. Все ее притворство и поведение, бьет по мне сейчас. Но, тогда бы, ты не родилась. – Думаю, родилась бы. Только у других родителей. У нас, у фей, всегда был выбор. Там, наверху, я пошла к вам с мамой, только из-за того, что моя сестра младшая и братья, должны были родиться богами. А вы с мамой их не сберегли. – Одна жива осталась Феодосия. – Феодосия! Какое красивое имя. Муж-то есть у нее? – Да. Козел какой-то. Прыгает, да ей угождает. Убил бы. Ядвига взглянула на отца, и он стал задыхаться. Еле дыша, сказал: - Сам не видел его, а Ульяна соседка приезжала ко мне, да сказывала регулярно. Я ее там соглядатаем поставил. Но она, с кем-то не с тем связалась, и ее убили. – С какой целью она смотрела на них? Я приказал ей создавать невыносимую ситуацию для Феодосии и ее мужа. – Зачем? – Это моя месть, как отца, за то, что она сбежала. Казалось, Ядвига абсолютный холод. Но, вдруг, неожиданно она разбежалась и врезалась в князя. Она закричала так резко и сильно, что со всех сторон пустой тронный зал заполнила публика. Среди них, ее охранный корпус, который схватил его. Она кричала: - Будьте вы прокляты, с мамашей. Провалитесь вы оба пропадом. Жутче персон я не видела. И княжество твое уже выеденного яйца не стоит, так как выиграл Василий и Соня его. А вы с мамой дураки. Это они правят страной. И запомни, теперь я наблюдаю за ней и ее семьей, как старшая сестра. Если тронешь ее с мужем, хоть пальцем, я объявляю тебе, лично войну. А Василия я предупрежу, тем паче, что мы с Соней подружки закадычные. Встречались с ней у греси (у греков) Болела астмой в детстве, от моих новых родителей. – Почему это от новых родителей? – А потому, что через два года, у них сын родился. Я была уже не нужна. Поиграли, да выбросили. Я и уехала к троюродной сестре Соне. А она простая и хорошая. Честь ей и хвала. Вызвали, после семилетнего изгнания, потому что сына кто-то убил из чужих. – Ну знаю всю эту историю. Я сам и послал убийцу. Это он прошептал на ухо. Она стала падать, он ее и подхватил. – Ну ладно, дочка, что ты? Ну не хочешь здесь, поехали домой. – Прибежал лекарь. Дал лекарство. Она встала и дала ему пощечину. Затем позвала мать. Вошла Эхта. Она отрешенно бродила по залу и пела глупую песенку.

Мы были дружные и мы не ссорились.

За тем мы бухнулись, и ноги в стороны.

А было времечко, что мы и ссорились.

И били стоя друг друга в похороны.

Я ему родила двоих детей и трех щенков,

А он пошел к другой, не зная тех оков.

Ну да, наш брак не очень удачный, но ох.

Любили мы друг друга, и бегали в пастель без всяких слов.

Вбежал ее муж. Стал кричать: - Кто публику допустил? При чем здесь стража? Все вышли вон. Толпа послушно удалилась. Он взял жену под руку, и аккуратно повел ее из зала. Успокаивая, говорил: - Не надо, дорогая. Я здесь. Все хорошо. - А где Демант? Он в школе еще. А Ядвига уже здесь или у Сони? – У Сони, у Сони. – Боюсь убьет она нашего сына, убьет. Мать-то у нее убийца. А отец-то еще хуже. Что-же мы такую девочку родили плохую?

- Ну что ты? Она очень хорошая, только ногти грызет часто, почему-то. Наверное, ты ее плохо учила. – Нет. Я ее обучала в специальных классах. А она ходит и поет какую-то чепуху, но почему-то при этом я слышу свой глас. Как ты думаешь, почему так получается? – Я думаю, что ее глас, слился с твоим в ее детстве. – Да, может быть. И ушли.

Князь хохотал, над этой сценой. Ядвига сказала: - Ну я не знаю, что тебе показать, чтобы разжалобить. – А меня не надо жалобить. Ты думаешь, это натурально все? – Конечно. Так доктор определил. – Возможно, но слишком прищур хитрый, и взгляд острый у матери. Не может быть, чтобы она больной была. Я знаю больных. У нас блаженных много. Свихнешься от такого люда жестокого. Ну ладно, я в путь. Хлопнул по коленям, вставая. И вдруг, вбежала Эхта. Она встала с голой грудью перед ним и начала хохотать сильно. Король вбежал, и начал ловить ее, а она убегала хохоча. – Где мой сын? Его пора кормить. Я так счастлива! Я умру без тебя, мой король. Подошла к князю и села ему на колени. Он грубо сказал – Ну ладно тебе, прекращай камедь. Я такого в жизни нагляделся, хоть святых выноси. Даже мертвых в живых видел. – А сына моего не видел в живых? – Нет. Только его тень иногда ходит за мной и плачет: - Мама, мама, она что, чокнутая или блаженная какая? – Она завыла и ушла. – Вишь, все соображает. Ядвига тихо произнесла: - Вы чудовище, папа. – Да я знаю. Только, дочка ты на меня зла не держи, и на маму тоже. Мы тебя в любви зачали, в лето. – А что-то холодом все время веяло. – Ну, ладно тебе. Ядвига, движением руки вызвала провожатых. Они, все же обнялись, три раза прикоснувшись друг к другу, по-русски. И вдруг, в зал влетел король Люшви. С криком, убийца, воткнул в него меч. А Ядвиге сказал: - Ты мне не дочь больше. А я тебе не отец. Убирайся вон со своей челядью. Затем вошла в здравом рассудке Эхта, которая притворялась ненормальной, чтобы узнать, кто убийца. Люшви сказал: - Напрасно я тебя не убил маленькую. – А зачем тебе? – А затем, чтобы русские медведи не появлялись здесь никогда. – Для этого не надо было меня брать. Вошел муж Ядвиги, который приехал с охоты и ничего не знал. Князь валялся на полу с глубокой раной в предплечье. Он заявил, что не хочет общаться с дочерью убийцы. Развернулся к двери и ушел. Эхта торжествовала, и он это заметил. Охранник спросил: - Куда это дерьмо девать? – Это не дерьмо. Это мой отец. Отдать его своим. Там есть лекарь. Эхта произнесла злобно: - А теперь, дитя мое, можешь сползти с трона моего. Ну надо же? Двоих одним ударом. И никаких хлопот. Муж услышал и вернулся. – Прости, любимая. Я всегда с тобой. – Нет. Это ты оказался убийцей. Тебе-то что плохого сделал мой отец? По сути, он тебе и расчистил трон. Был бы брат, хотя он тоже приемный, ты бы рядом с ним и не стоял, да и я тоже. Самое интересное, что я его люблю, а не их. Свое же. Князь тихо прохрипел: - Вона, как. Своя-то кровь тянет. Доча… Не теряй власть. Гони эту шелупонь польскую, с играми их да притворством в ад. Садись на трон, да празднуй. А мальца я не убивал. Я пошутил. Сами они его и грохнули. Мешал он им уже. Чужой же. А малый, видать хороший был. Все его любили. Они и есть убийцы. Вон, запри эту сисястую, да и демона этого, что под каблуком у нее, в подпол. И держи их там, до морковкина заговенья, чтоб неповадно было чужих детей тратить. Стал задыхаться. В этот момент вошла его дружинники, и унесли в чертоги, которые стояли подле замка. Один спросил: - Война? – Против дочки не пойду. – Ладно, пойдем, Светик лечится. Ядвига встала гордо, всем улыбнулась и холодным тоном произнесла: - Вы все свободны, кроме этой пары. Все вышли. А мужу добавила вслед: - А вы, навсегда. Он сел у ее ног, и стал просить прощения, но она была незыблема. - Вы можете попрощаться с троном. Так мне приказал мой отец сейчас, который дурак и медведь из России. – А мы? – Я, кажется, ясно сказала всем. Прощевайте, судари, как говорят у нас в России. И знайте, что погубили вы себя сами. – Но ведь цари мы. – Да, но правлю-то я, а вы, как сумасброды, носитесь, со странными результатами по замку. Села на трон, позвала детей. – Попрощайтесь с ними. – А что, папа уезжает? – Да. – На всегда? – Нет. Он может встречаться с вами изредка. И он издал вой. Дети к нему побежали. Он стал их обнимать и плакать. – Я провинен, дети. Я маму предал и вас. – Как? – Мама расскажет. Простите, если сможете. Я уйду навсегда. – Куда? – Домой. Если буду нужен, готов помочь. Ядвига сделала знак, чтобы всех увели. Стража поинтересовалась: - А этих куда? – Заприте в лечебнице, поскольку они тронутые умом. Они уже опасны. Вероятно, убили своего сына. Люшви спросил: - А меня-то зачем? Я же не болен. – Ты уверен? – Да. - Я так не думаю. Ты убил моего отца, на глазах моих. Не уверена, что ты так же не поступишь со мной и моими детьми. – Да. Ты стала королевой. Прости, если сможешь. Надеюсь, уход за нами будет достойный? – Надеюсь.

Князь с дружиной отправился домой. Лекарь выходил его. Через два года, он стал потихоньку двигать правой рукой. И даже женился, но на бездетной. Об этом он не знал, конечно. Но удивлялся, что у нее живот слегка обвисший. А так, красавица была. Но в ней какая-то хмурость была, как будто она всем недовольна вокруг и никого не любит. Фыркала ходила на всех, как на надоевших. И медовухи пила, немерено. Надоела ты мне, Ефра, как редька горькая. Хоть бы ты подохла, что ли? – Сама тебя отравлю, козел старый. Спи со мной и радуйся, идиот ненормальный. – Кто тебя к кухни-то допустит? – Проберусь и отравлю все твое вино. – А сама пить что будешь, коша драная? Вы мне с твоей матерью, дурнаво, вот где сидите. – А что она тебе сделала-то? Ходит тихо, да пьет, как сволочь. Не видно и не слышно. – То-то и оно. И подруга мне надоела ейная. Чудовища какая-то. Ходит, с пальцем во рту, и свистит целый день, как соловей – разбойник. Тоже, что ль ку-ку? Гостей даже иностранных напугала. Такая же чеканашка, как и твоя мамаша чумная. Ты уж прости, но забирай их и уходи. – Да куда ж я уйду, дорогой? – Вот, моя дочь приедет из Вороножа, да и убьет тебя. – Я ее раньше изведу, а сама на трон сяду. – Да какая из тебя княгиня? Ты же хрюкаешь каждый день медовуху. Тут трезвость нужна. А ты, свинота страшная. Аж жуть берет. К тебе уже прикоснуться противно. Вот распоряжусь, чтобы вылили всю медовуху на штоты. (пустые луга, для слива не нужного, отсюда слова-штатив, штаты). – Я те зубы все выбью, урод старый. Я сильней тебя теперь. А ты, с рукой своей, урод теперь, гнусный для меня. Ни обнять, ни приласкать. Тут он уже не выдержал, так как она не понимала увещеваний. Ответила противным. Он с ней развелся. Изгнал и зажил, казалось бы, счастливо. Но, вызвал его к себе Василий, что княжий хоровод ведет (центральный князь). А София к себе, его жену. Первую жену Василия третьего так звали по православному. А в миру, так Соломония Сабурова она была. Василий был прост по натуре, и не любил длинных имен. Сказал ей: - Будешь, в честь матери моей Софьи Палеолог, Софией прозвана, как церковь велит. Что делать? Светозар вернул эту дурочку Ефру, одел красивейше, и поехали. Думал, обругать зовет Вася его, а он распределение новое ввел. За столом обсказывать стал, что к чему. А жены вели свой говор, обычно-то. И София спросила: - Что ж ты голубушка, хмурая такая? Али обидел тебя кто? – Не. Я пить хочу. Да пей, вон сколько всего. – Не. Мне нельзя. – Почему? – Я пухну сразу, особенно после сна. София все поняла. Она поднесла ей чарку, с пол литра, греческого крепленого вина. Ефра опрокинула ее в себя, крупными глотками и рыгнула. Посидела молча минут пять, и свалилась под стол. Василий спросил: - Это что за чудище? – Да разведен я с ней. Уж прости, думал ругать будешь, что расстался с женой. – Раскрепостил поп-то? – Да. Только, мать ее прокляла, за то, что она ее в доме сумятиц (сумасшедший дом) держала пять лет и ту, что с ней. – Какую ту? Ты сам-то не поехал разумом с ими? – Нет, я в поряде. Подруга у нее есть, тоже дура. – Да гони их куда ни будь. – Да уж выгнал. Тут показалась Ефра из-под стола, и пьяным голосом произнесла: - Приедем, удавлю. - Ладно, только ты доехать еще должна. Она поднялась и села, как кукла за стол. Заснула сидя. А Василий сказал: - Да возьми унучку мою Дуняшку. – Ну пусть выйдет, поглядеть-то. – Дуня, Дуня, иди к нам. Из-за двери раздалось: - Не пью я, отстаньте от меня. Не пойду, не пойду. – К нам жених приехал. Она замолчала, и тут же выскочила в трапезную. Увидела Святослава и завыла. – Зачем? Я ж его теперь никогда не забуду. Не возьмет он меня. Я ж страшилище, а он хоть в возрасте, но красавец. Вот дурак ты дед. И замахнулась палкой на него. Василий пригнулся. – А что с палкой-то пришла? – Думала, пить заставите, как вон ту дуру, что под столом опять лежить, да попердываеть. А мне страшно стало, что я такая же буду. – Ну ты на меня не обижайся Дуня. – Никакая я не Дуня, а Евдокия, значить. Вот вам. – А хто тебя в бане купал, хто нянчил? Что ж ты так с дедом-то говоришь без образно? Ну, прости, деда, коли что не так. - А ведь люблю я тебя, дурочку. Тут из-под стола появилась Ефра. – Не иди с ним. Сама ты дурочка. Это он только с виду хорош. Ты царицей будешь, а он так, дурак и ерник. Давай, слезь, слезь с него и уходи. И помахала пьяной рукой. Затем повернулась к Софии. – Слушай, подружка, дай мне с собой такого добра, литров пять. – Ну пять нет у меня. А три дам. Осталось из старых запасов. Новых еще не привозили. – А, жидисся, породья (порода) страшная? – Чем же я страшная-то? – Да не ты, а вот она. – Вы чего такую дуру зачали? – Да это не моя. Одна из внучек Васиных. Ефра повернулась к Васе. – Те чо, долбать было некого? И упала. Василий сказал: - Да брось ты ее, под конец уже. Вон, унучку мою бери. Красивый ты, по нраву ей. – Ладноть, подумаю, да токмо, домой надо спешить, а то собаки родимые не узнают. Долго мы уж здесь. – Да как долго? День всего. – Так берешь внучку-то? – Вась, ох добрый ты человек, да и жена у тебя святейшество, да и красавица, конечно, писаная. Ефра: – Страшилище. Дура дурой. И что они такие уродливые? Хоть бы нарисовали чо нить у ся на роже. Василий: - Чем же? – Угольком брови, губы морковью или свеклой. Может к вам рисовальщицей пойти? Дуня: – Да, да, рисовальщицей. Василий: – Да я ее казню сейчас. Ефра: – За что? – А за то, что ты моих детей пачкаешь. Глумишься над ними. – Как глумлюсь? – Ну как морковкою рисовать? – Морвою нет, а соком-то да. И София моргнула глазами, в знак согласия. Ефра: – Ну, главно, даешь совет знатный, хотя твоя жена меня споила, а они еще морды воротят, даже казнью угрозят. – Ну, покаж, как? – Давай сюда щетку и моркву, и уголь. Ей принесли. Она натерла на щетке морковь. Отжала ее в чарку, из которой пила. Вино смешалось с соком. Пальцами обвела овал лица Евдокии. Потом кружками замазала щеки, и нарисовала ей, не твердой рукой, треугольные брови углем. Василий в шоке застыл, от увиденного. Перед ним стояло просто чудище, каких он никогда не видывал. Он тихо провыл: - Евдокиюшка, поди умойся, дитя мое. София, вместо Ефры лежала на полу. Она тихо сползла туда от смеха. Потом не могла успокоится месяца три. Как вспомнит, так хохочет. А Дуня, выбежав к дворне с криком: - Меня изразцами покрыли, теперь я красивая, перепугала всех на смерть. Маленькая, худая, с маской уродца на лице, прыгала и пела песенку от счастья. Голос у нее был противный. Пронзительный, похожий на визг.

Во саду ли, в огороде

Я любимою была.

Я жила страшилой в горе,

А теперь я расцвела.

Я укропами месю,

Дивной головой трясу,

А подснежники мои,

Скачут на мою росу.

На росу столичную,

Сколь к лицу приличную.

Я красавицей пошла,

И аж в дивность я ушла.

Кухарки запричитали: - Свят, свят, свят, свят. И густо крестились, что не помогало вовсе. Молоденькие завизжали от страха, и стали прятаться кто куда. Ефра заметила: - Во. Царица к народу вышла. София в себя кружку кваса залила, чтобы не ржать во весь глас. Светозар ржал, как конь. Сослался, на поварих, что над ними он зубы скалит. Ефра впервые сказала: - Га, га. И упала снова, отхлебнув из чаши Софии. А София уже смеялась во весь голос и тихо шепнула Светозару: - Хоть пятак привяжи. Все ей в пору. – Ага, и рожки. Василий услышал грохот. И увидел, что за столом он сидит один. Ефра очнулась, открыла один глаз и приказным тоном сказала: - Не занимать мои места под столом. Дайте поспать-то. Тоже мне прием, даже покоев не дали. А может, нам с мужем долбаться захочется. Что, на улицу идти? – Иди. – Не. Никуда я не пойду отсюда. Здесь, конечно, плохо кормят, пожрать-то нечего, но пойла отменного наливают. Пир горой. А ты чего, Вась сидишь, грустишь. Не надо. Все ржут, и ты ржи, как конь. Га, га, га. – Не хочу я. Я унучку люблю. Не виновен я, что она такая. – Какая? – Да сама видишь какая. – Да п на месте, и нормально. Василий третий, рот открыл: – Как же можно говорить такое? А какое? – Ну, срамное. – Ага, как под юбку лазать, так вы все мастаки. А как говорить об этом, так срамное? А как бабе оргазму делать, это тоже срамное? – Я делаю. Я хороший муж. Нет, не срамное. – То-то же, а то получишь у меня. – Что? – Подзатыльник, как мой получал. – Как? – А вот так. И взвесила царю хорошего леща. – Как ты ее терпишь, друг? – Сам не знаю. Ну ладно, Василий, давай прощаться. В дорогу пора. Приезжай ко мне с Сонею и Дунечкой тоже, да семью всю прихвати. Поотдыхаем там честно, да в бане попаримся, да в лото сыграем на денежные куши, и другое, конечно тоже, как в детстве, помнишь? – Приеду, только кикимору убери, ради господа, подальше на это время. А то забоится Дуняшу-то народ-то. Раскрасить там ейную рожу, и все. Нет царицы в будушэм. – А то она есть что ль? Ты ж похоронил ее в Вознесенском соборе? – Не. Это я играми увлекся. Понапрасну захоронивал-то. Шутковал я. – А наспех (зачем) тебе этого надобно? – А вот ендого сказывать не можу я. – Ну, дядь Вась, ты гляну, огромаднейший шутник-то. Почище меня будешь. – Не, так, маненько. Вышли мы однажды, с ее матерью из кухни-то, а Дуняшка-то меня и облей кипятком. - Я ж неряшливо (нечаянно). Разве я бы смогла бы зараньше (нарочно)? – Не знаю, но убить мне хотелось одного, до боли в животе. Светозар: - А ты не отвлекайся, сказывай. – А я и сказываю, точь в точь табе, что ты мне брат, хоть и троюродный. Но люблю я тебя более всех и доверие к табе имею. Созвал я всех на похороны-то. – Да помню я. Потом, кады на пасху-то живехонькой да здоровехонькой увидел, чуть не помер. Аж сердце замерло от твоих весельев-то. А ты что там молча прибывала, в гробу-то, да на отпевании не пикнула? – Они меня сонным порошком упоили. А потом забыли за меня (про меня). Хорошо, щель оставили. Я дыхать могла. А мама дура у меня. Что б я не пужалась (не пугалась), записку мне оставила о том гробе. Приду к табе ночию. – А что ж здеся дурного? А вот то и дурное, что я чтива не знала ешо. Да береста порвалась ешо, в ушико меня колола. – Да как же ты вышла-то оттуда? От такого сказа Ефра очнулась: - Не. Мало сонного дали. Я едино (однажды) травила сына у другого, так он ни вякнул дажа. Ни зги не издал. Рецепцит (репцет) вышлю с нарочным, прада Вась? Токмо он дорожайший. Сама покупку делала за стольградом (за стольным градом). Такая же ханыра, как я, потому нам с ней весело. Василия затрясло от злобы. Светозар, увидев это, дал ей оплеуху: - Да бредит она, пьяная очень. Сонья, умоляю, не дай ей больше пить. Ефра с грохотом свалилась, потянув за собой скатерть и все, что на ней находилось. – Ну, Дуняша, как же тебя достали, дорогая моя? – А я вышла, из щели-то, а там мужик стоит, и сказывает: - Ну что, Евдокия Васильевна, дед сплавил тебя, коль рожей не удалась? А не надо было яму, меня от жаны выкидывать. Я ж ее и такую любил. Стряпиха-то она знатная была. Я подошла к нему, за руку взять, со сказом: - Открывай, дядя, да пойдем отсюда. А он не трогается, не берется в руки-то. Тогда я подумала, что ему жуть, как тоскно (тоскливо) здесь, и начала песенки петь.

Была я девкой молодой

А он ходил с своей ялдой.

А я купаться с им пошла

И с поля вынесла орла

И я родила, и родила,

Ну, а потом, от их завыла.

А он сожрали меня,

Не оставляя даже пня.

Зачем вы, девки молодые,

Идете в реки к мужукам?

А я скажу, что вы хочите

Вы п хочите, стыд и срам.

Ефра ожила. Стала ржать, катаясь по полу. Потом заорала истошно: - Ах ты, сучий сын, поганец Васька. Не смей отравливать унучку свою, как и других дятей. Они, как скоморохи крутятся. Веселье тут. Нормальный он. А ты говорил дурень, дурень. Василий, хохоча до боли в животе, сказал: - Чудно, унучка. Актеркой станеть. Как будто и не заметил ее замечания. Дуняша покланялась, для этикету, как она отрекомендовала, и продолжила свой сказ: - А далее, конюх прослыхал (услышал) и пришел ко мне. Сказывал: - Вот олухи, дитя забыли. Да чья ты будешь-то? Потом посмотрел мне в лик, ахнул и упал навзничь. Василий: - Да, узнал, пришлось казнить его. Ефва: - Как? – Глаза его выкалел (выколол). Неча в лицах усматривать было. Вопил, вопил. Его опричник и добил, как надоевшего. – Вась, а ты не шибко строгачь? – Не. Оставь его, и делу б конец. Разболтал бы все. Светозар: - какому делу? – Дай ей еще чашу-то с пол литру. – На, пей. Светозар налил ей огромный кубок. – Чтоб закрылась уже. Что Вась, неймется поведать? – Да, слухай, брат, да бери в ум. Был я пьяным одиножды, и ходил за матерью Дуньки, а он гад нам мешал. Вон тот, что тенью-то к ней вышел. – А зачем ты их вместе-то свел? Ефра: - Да, зачем? Василий в раздражении: - Да убей ты ее на хер. И живи покойно. – Не, не могу. Ты ж меня знашь брат. Я со своими ни-ни. Какие б ни были. - Добрый ты, дурачина. Ну да ладно, дело твое. Во, кажись храпит во весь апорт. – Ну к. что дальше-то? – А дальше-то стали мне мстить за него. – За кого? – За сторожа? – Какого сторожа? Я про ухажера ейного сказ веду, что мать Дунина, и не выпрашивай, кто. А то моя ее сгрызет. София: - Какое мне дело до вас? Странно даже. Правда Ефра? – Угу. – А, ну ладно, пусть куражится над ней. Видать игрушка по нраву пришлась. Никогда она так не веселилась. Прийдется Дуньке приказать, чтоб кипяточком полила обеих. – Не надо, Вась. Нехлюй (пускай) болтают одни, сами, без нас. Стол-то длинный. Им нас и не слышно. Так вот напали на меня, из-за него Собакины. Грызут и грызут. Вот, вот прыгнут. Братья его родные. Из-за кухарки твоей, Машки? – А ты откудова знашь? – Да по морде лица видать. Вы что, страшилку не поделили? – Вот те и страшилка. А варить, ажно смаки во роте остаютися. Всем така надобна. И Дуняшу вон готовит. И сама хлеба не просит. Показал на трон: - За тубаретом (табуретом) за тем не гоняется, да и Дуня тоже. Дуня, кажи, нужен табе вон тот тубарет? – Не деда, он табе больше идеть. – Это зачем же? – А за тем деда, что я маленькая в родах. У нас бояре токмо малородные, не токмо Собакины, да Суржиковы. Вот как табе сказываю, дед поганый. – Аж щас догоню табе. – Не. Я убегну сильно. И убежала, будто ветром ее снесло. – Неужто догнал бы? – Да шуткую я. Матери своей слова повторят. Глупа до блеска. – А мне она нравится. – Так женись на ей. – Ну ты, Вась обалдел. Куда, невинного детенка-то суешь? – Нешто Нимфа твоя не детенком была, когда ты ее, за ненадь, брату швырнул? – Ну, прям швырнул. Долго мы жили с ей, и с братом. И заржали оба. – А ты ж за Дуняшу и голову снесешь. Да ну тебя совсем, дурень стоеросовый. Ну что Собакины-то? – А ни че. – Как ни че? Ты ж сам сказывал, повествование грядет. Выглянула Дуня из-за угла: - А он их искупал в яде. Ефра: - Искупал? Когой-то? Светозар: - Да иди ты. Спи уже. – Сам пошел вон отсель. Мне тут вольготно. Дурень мой, ненаглядный. Василий: - Во, любова что делаеть с людями-то. И не осознать, где смех, а где грех. Светозар: - Ну дальше-то сказывай. – Во даешь ты, дроздов поить. А жто табе не сказ все? Да я думал, и правда сказ будет. Ну отравил, ну и что? – Ну ландо, подсяду и далее на уши табе, коль не шутишь. Скажу табе, со всеми девками так делаю, что у мене родятся. – Зачем? – За тем же, беда голова. Живы все они у меня. Вон, все подворье в девках. – Зачем же их тревожить так? – А за тем, дружок, что токмо на ендот крюк, вражья стая и изловится. На поминки-то все приблудятся. Никто не побрезгует, да горю посострадают. И еще хочу табе таинство мое скрытое поведать, братик. Скажусь я мертвым в скорости, годам эдак к 50-56. – Это что еще за хворь? – А вот и хворь хворная. – Ты же здравен, что ты несешь? Послушай, братко мой драгой, это уж не смешно. – Да погоди ты стонать по мне. Это я притворщиком буду. Лягу, как Дуня, а потом двойника заколем. Светозар аж вскочил с криком: - Да зачем же? – А ты сядь покойно и выслушай меня. Горяч ты особливо. Девок разбудишь. Ефра: - Что отчаливаем? – Нет, спи. Василий продолжал: - Ну дак слушай. Уйдешь так, все распри и междоусобицы и запрутся на смерть твою. Нет, мол, меня и ландо (ладно). А ты живи покойно у себя. Броди по кремлевским уделам, да песни пой, как Дунья, твоя любимица. - Так, все одно, тебя видно. – Ан нет. Во гробе-то, для всех, я буду, На Земле тады хто? – А, двойник для нас, опять же. Мы все так проживаем, наш род. И табе научим. Бери, без денежного куша. – Да ну. – Дуня, ну ка собяри покойных, да показывай нам всех их. Когда все собрались, Светозар замер от изумления. Он попал в шоковое состояние. Зрелище это было уже в тронном зале, куда они вышли из трапезной. Постепенно стали выходить родственники, которых считали усопшими так давно, что он еле вспоминал их, судорожно капаясь в памяти. Василий комментировал все: - А вот мама моя, а вот папа. А вот ушедшая за ними сестра. И так, вплоть до младенцев. Они шли чередой, здоровались и уходили. И было их не менее 500. Ефра выползла за ними и спросила: - Кто они? И почему их так много? Светозар онемел, и не мог ничего говорить. Она домогалась: - Вась, послы, что ль прибыли с детями? Война, Вась? – Нет. Гости на празднетство прибывают. Слышь, Вась, может их тоже покрасить с легкостью, но за деньги. Празднетство ж, а они бледнехонькие. И Дуню опять. Умыл ее ктой-то, дурни. – Что ты? Ни-ни. И ша, ерничить здеся, и безобразить.

Уж больно шибко рада она, что ее раскрасили, по малолетству-то. Не понимает, что шуткуют над ней, а потом плакать будет. - Да не шуткует Ефра, пьяная токмо. А так, правда, красиво девок рисует. Ефра поднялась, плюнула на ладонь, и потерла бровь. – Вот, смотри, рожа твоя противнейшая, нет у меня краски углем. Все свое, вот токмо резаная я. – Как резаная? – А так, и стала поднимать сарафан к лицу, натягивая на голову. – Вот, есть шов? -Да, небольшой рубец. Это я себе сама резала, перед зеркалом, и снимала лишний жир. Правда потом, чуть не подохла. Меня в лесу нашли двое, муж и жена. Она красавица, а он чучмек какой-то. Но красивый, жутчайше. Я в него и влюбилась, и колдовством у него все забрала. Он от меня пустой ушел, и она тоже. А они, ведь выходили меня. Я травы собирала, чтоб не помереть, вот и упала там без сил в лесу. Заражение у меня пошло. Не знаю, чем лечили, но все прошло у меня. И я живая. На всю округу славятся они этим. А он всего лишь ботаник, сортировщик что ли? Князь покачнулся, а потом сказал: - А она дочь моя Феодосия. – Во, во, точно. Помню, что-то вроде, Фея. Василий с надеждой – Может они и унучке моей помогут. Нет. Они после, когда лечить надо, а порежу ее я сама. Немного с носа срежу и со скул, и с переносицы немного. Но это дорого тебе обойдется с твоей Соней. Я бесплатно не лечу. Василий в ней увидел черта. Чур меня, чур. Забирай свое сокровище, целителку черную твою, а дочь с мужем сюда подать, ко престолу моему, да поскорее. Лекарь мне теперь нужен, да и ботаник тоже, а то сад не расцветет никак. Ефра: - Так это ж весной. - Да уйди ты отсель поскорее. Там черт в тебе сидит. – И что? Дружим мы с ним, разговариваем. Вместе шьем, вместе пьем. – Ради бога, княже, избавь от черта в сарафане. – Ну давайте ее пойло. Так не уедет. Ефра: - пять, как договаривались. Соня – Так ведь три же дала. – А где еще два? – Да нет у меня боле. – Ну ладно, медовуху давай. Василий: - Как ты живешь-то с ней. Наверное, все подвалы выглохтала у тебя? – Нет, не успела. Я ж разошелся с ней, сказал же тебе. – А, вот и ландо. Ну что, унучка-то не понравилась совсем табе? – Понимаешь Вася, молодая она уж слишком, несмышленая, да и телом мы не сходимся. Большой я для нее. Хотя подумать можно. Подумаю. – Ну не урод же она у меня? – Нет, конечно, нет друг. Ефра: - Га,га,га. - Ну ладно, дел у меня в Вороноже уйма. Поеду, пока, потихоньку. – Да по дороге, енду черта не потеряй. – Угу. Прощевайте, братцы и сестры. Не поминайте лихом. И пошли по рекри. Здесь Светозар пожалел, что не взял бригаду. Напали двое сразу, что стояли за дверьми. Отбил. Затем еще трое. Тоже отбил. Затем четверо. Как двери, так нападение. Кинул пару ножей Ефре. Она поймала их, лезвиями в ладони. Князь выругался: - Едрена ть, тьфу. Она ножи выронила, но не растерялась. Одного удалила ногой в пах, а другому перегрызла горло зубами. Остальные двое, были повержены Светозаром. Выскочили во двор, и увидели пятерых. Они стояли у стены скопом. На стенах еще четверо, уже прицелились. Ефра в ужасе сказала: - Там стрельцы. Колчаны за спинами. Нам конец. – Да знаю я. Сейчас пойдем, и екнут в спину. Ну-ка стой. Вон Васька из оконца смотрит ве село. Он крикнул ему: - Вась, а ты шо, решил и родню вырубать? – Я не. А шо, случай какой случилси? – А что ж твои налет учредили? – А шо такого? – Ты что, дурень, не соображашь? – А шо? – А то, что самому другорядь родиться буде негде. – У меня есть род свой. – А как он вымрет, вдруг? И нет веток Рюриковичей. – Да какие вы Рюрики? Так, отребье потихоньку. – Ну не скажи. Дед-то мой, да Никодима, племянником был, от родного брата был Рюрика, а может он Рюрика, сын-то был. Кто ж ведает, коли жена одна на двоих. Третий в этом не замечен был. Да и схожестью они обладали точечной, как вдвоем из одной утробы вылезли в тот миг. И красотой едины, что солнце оба. Что, Васенька, зависть гложет, что я и брат мой, на них красою удались? Убить готов сволочь, за стать мою, да дородность. А то, что я не щадя сил-то ставни (границы) нашей единой Руссии берегу, и в ранах ползаю частенько, это ты забыл. – А, должность дурак, стало быть, у пращура-то была? – Вот плохо, что ты чтива не ведаешь с толком. Да и читывать не учен. – А то что? – А то созерцал бы, что он, дед-то мой, столпынским (генералиссимус) был у него. Управа вся в его руках была. И сотни-то он в полки собирал умеючи. Не токмо ты умеешь ендо. – А ты шо, умешь? – А то? – Ну, прям. – Прям, не прям, а с бабой вдвоем проскачил мимо твоих бульдогов. – А иде они. Да в прихожке у тебя, свой х сосут, правда с кровью. – Вот казню их всех на днях. – Да уж все сделано за тебя. Твоим же оружием. Василий засуетился, метнул ножом в Светозара, со словами: - На табе от Рюрика. и убежал проверять, так ли это? Светозар поднял его, и понял, что все оружие было отравлено. Как-то в право повело и закачало от мелких ран. Ефру тоже слегка повело. Он набрал побольше воздуха в легкие, и крикнул: - Где городничий. Ну-ка открывай ворота. Видишь, знака нет от Васьки. Князь ждет. Ворота открыли, да с испугу очень быстро. Ефра сказала: - Я падаю, милый. – Ну ка, подыми голову выше, а глаз опусти. Не подведи меня. Иди гордо. Взял ее под руку, и по-царски вышел из стен кремля. Там их подхватили его дружинники. Гужевой положил Ефру на телегу, сказав: - Ну эта, не жилец более. Через юбку выступило красное пятно. Она упала и заснула, тихо прошептав: - Иди на хрен. Он ответил: - Ну неизвестно, кто пойдет, я или вы? Князь с трудом залез на своего коня, с приказом: - Скакнем шмеликом. Проехав две версты, они увидели погоню, и свернули в лес. Опричники (наемные на службу князья) Василия пронеслись мимо. А на его дружину, вышла группа шивинистов. Интересовал их обоз, который они и отбивали. Бой был страшный. Светозар бился из последних сил. От смерти, из-за отравы, спасал только квас, который он хлебал сам, и приказал, чтобы поили Ефру. К тому же, оказалось, что рана у нее пустяковая на руке. А кровавое пятно на юбе (юбка, которую одевали поверх сарафана) это разлитое вино, что ей в кувшине дала София. Она защитилась им от удара меча. Домой пришлось добираться лесными чащобами, потеряв двоих опричников и весь обоз. Светозар приказал привязать его к коню, так как ехал на нем без сознания. Очнулся он на своей территории. Она начиналась на левом берегу Москваречки (Москва-река). Сил у него не было, но он пришел в сознание. И спрсил: - Сколько потерь и как там Ефра? Когда узнал, что она оказалась у шиви, развернул дружину назад, на ее поиски, но опять опять лишился сознания, и уже упал на коня, лицом на гриву. Гужевой дружинник прохрипел: - Вечно ввяжется, как дурень, в драку какую. А я расхлебывай. Завтра ведь меня загонит на поиски этой б. От пьянства не могла и речь связать. Князь злобно простонал низким голосом. Их встретили страни (пограничники, отсюда возникло слово страна, сторона родная и др.) Тут-же определили в лекарню, и выходили. Через месяц они могли ехать. Остался только один. Ему в битве отсекли ногу. Светозар приказал искать Ефру. Все отправились в лес. Нашли их шивдом (бандитский дом). Предложили договориться. Парламентер сказал: - Мы вам выкуп, вы нам девку. Они взяли выкуп, а девку другую выдали. Светозар сказал: - Какой же ты дурище. Какую девку? Надоть сказывать, жену князя. – Так ведь, она не жена тебе. – А кто? Раз сплю с ней, знамо жена. – Ты шутишь? Енда сволочь? – Сволочь не сволочь, а битву со мной внутреннюю выдержала. – А где это ты с ней дрался? – Да не с ней, а с князем Московским. – За что? – За жизнь. Напали на нас там, убивали. Я к вам уже в ранах пришел, отравлен и она тоже. – Ах ты, господи. Надо было до конца ее отбивать. Гужевой гаркнул: - Да хрен с ней, с дурой. Бежим сами, иначе и нас захватят всех. Из-за этой б все помрем здеся, как вот енди двое. Их пол ста будет, а нас уже 28 с половинкою осталося. У них ориентир по лесу, а у нас токмо, как домой протить, к своим. Мы затаскали (затащили) Гаврилу, сотника твоего на коня, без ноги, и сами едва залезли. Потом глянем, ты за кустом валяешься. И мы ползком за тобой полезли. – С кем? – С Гаврилой. У меня-то живот был распорот топором ихнем. Прости Гаврило, не мог я один. – Да видел я усе. Молча снес его бегствие. А что ж Бодрый делал? – А гужевой с коня не слез. – Что так? Он вперед поехал. Не видел, верно, табе. – А, понято. Ему не быть более. Князь подъехал к гужевому, который и должен вести весь гуж за собой, и срезал ему ноги. Затем сказал: - Ну а теперь беги. Он умер сразу от шока и потрясения. Светозар отметил: - Правильно сотворил. Что ж это за гужевой, у которого менее му (мужества), чем у стрельца первой категории. Положили труп на телегу. Светозар пошел в шивидом сам, вооружившись до зубов. За ним последовали Гаврило и Прохор. Встретил их главарь: - По што это к нам, сам княже завалился? – А по то, что не моя это девка. Моя у тебя где-то. Да ты что? Что ж ты ее не взял ранее? Тут выскочила Ефра: - Да, что ж не выехал-то за мной? Князь схватил ее за руку, и потащил за собой. – Потом объясню. - А что, долбать стало некого? – Дура ты, меня еще там жестко отравили вином. Без сознания я был совсем. Только 3 дня, как в себя пришел. – А что ж главный-то твой? – Казнен за это. Вон труп в телеге лежит. Ефра бросилась к Светозару с криком: - Любимый мой, прости. Стала вырываться из рук Фоки. У нее расстегнулась блузка слегка сверху, и князь увидел неумело сшитую огромную рану. Он ей приказал: - Иди ко мне, тебя лечить надобно срочно. – Теперь не могу. Кто ж меня пустит? Наводчица теперь я у них. Опустилась, даже до детей. Их граблю, наивных и малых. Не поеду с тобой, не хочу. Зарыдала и прижалась к Лювину. Таперича, я его жена. Он главный шиви. Лювин выхватил короткий топорик, и поднял эту руку на нее: - Ты что меня падала, выдаешь? – Тебя и так, за версту видно. Не надо было на князя нападать, да евоную бабу хитить. А ты, князь уехай, я уже падшая. Не исправить меня. Только выходи аккуратно. Светозар резко развернулся и вышел. На крыльце увидел убитого Гаврилу и Прохора, который бился, как лев. Весь в крови, израненный, но не пускал противника в дом. Они подходили один за одним, на спор, кто этого дурня одолеет, который падает, но упрямо снова встает. Князь издал клик кукушки. На этот знак, прискакала вся дружина. Порубили 40 шиви. Оставшиеся убежали. Князь сказал: - Добьем по дороге, Гаврилу и Прохора положили на телегу, и вдруг Прохор сказал: - Гаврило стонет. Их срочно отвезли в лекарню. Там они пробыли полгода. Там работал лекарь, по имени Афанасий, который стал знаменитым на Руси. Он знал рецепт из гриба, который действовал, лучше антибиотика. Без осложнений на организм. Как Прохор сказал: - Люд из гроба подымает. А вот Лювина убили в этой схватке. Ефра, по праву наследования от мужа, стала главарем шиви – пласта (группировка), в этом лесу. Вернулась она в Воронож через несколько лет, разбогатевшая. По причине болезни приехала. На чудных санях – самокатах, которые ездили без коней по снегу. Мальчишки бегали за ней и кричали: - Ты что, коней сожгла, ведьма? От того, что из саней торчала печная труба. Под санями, уложена была тремя тонкими слоями, дровница. Остановилась она в доме лесника, в том же лесу, где когда-то упала. Нашли ее Евсей и Феодосия, да от смерти лютой, как она сама говорила, спасли.

А целительство их, которое превратилось в профессию, началось с малого. Сидел Евсей на завалинке, отдыхая от наполненного трудом дня. Вокруг бегали его дети, уже десятеро, да Семен одиннадцатый. Играли в лапту. И вдруг, Сеня заплакал. Оказалось, что ногой наступил на гвоздь. Евсей схватил его на руки, крикнул: - Дети, за мной. Одних не оставляли. И убежал в дом, его лечить. Резким движение выдернул из пятки, перочинный нож. А что делать дальше, не знал. Прибежала на крик Феодосия, белье стирала. А у нее уже была спиртовая настойка прополиса. Она и вылила в дыру, добрую долю. Замотала льняной повязкой. Сеня стал кричать: - Мама плохая. Мне больно. И еще больше заплакал. Евсей сказал: - Смотри, и показал шрам, внизу живота. Видишь, все зажило, тоже мама лечила. Он стал разглядывать и успокоился. – Кто тебя так, пап? - Я сам себя так, сам. Не нарочно, конечно. Случайно. После этого, перестал с оружием тренироваться. – А зачем с оружием-то? – Так надобно по правилам Джиу- джитсу. – А ты научишь меня, пап? – Да. Я, конечно, научу. Вот станешь здоровым, и пойдем тренироваться. Мальчик опять заплакал. – А ты что ж плачешь? До сих пор больно? – Не. Я сейчас хочу, а нельзя. – Ну, время у тебя еще полно. Все будем учиться. Я так решил, как только Семен встанет. И все дети радостно закричали: - Юра. Юра (Высотка, юр. Далее возникло Ура). Мы с папой на тренинг пойдем, а не к тетке Зойке за семенами. – А чем вам семена не нравятся? Ответил старший Алексий, которому минул уже пятнадцатый годок: - Нам не нравится, что крики мы слышим из избы Зоиной. Сначала ее, а потом твой. Ну точно такой, как у вас с мамкой ночью. Дель зарыдала и ушла. Потом сказала: - Дети, пойдите ко мне. Алексий, руководивший ими, взял на руки Сеню и сказал: - Пошли, роби. – Куда? Из дома? – В сено пойдем, в сад. Из дома рано еще. Может, мама-то добьется от него чего. Как ошалел совсем, дурак старый. Понятно ведь, чего хочет. – А чего хочет? – Ограбить нас. И ножик она подложила. Решила извести семью. Я сам слышал, как она к этой курице ходила Павлине. Имя-то какое, есть же куриная башка. И десять ножичков у нее заказала в кузнице. А одиннадцатый у меня есть, говорит. А та курица, возьми, да и спроси: - На кой так много ножей тебе, как на охоту? А она и ответила, да со злобой такой: - Я детей его изведу. Заражение ног устрою. Не вылечатся они. Видишь, я еле хожу уже, и показал ноги. Ерема сказал: - И у меня тоже. Делина бросилась к Феодосии, а Алексий сказал: - Не ходи, ба. Вишь, окна завесили. Может, ночь у них. Она вырвалась и побежала дальше: - Не понимашь ты ничего, не понимашь. Колдунья она. Здесь уже всем несдобровать, если Зойка взялась за дело. Все загнемся, как Ульяна и Устин, с которым она перед ей встречалась. – Кто перед кем? – Да отстань ты внук, коли мамка дорога.Так когда она ножи заказывала? – Вчерась. Увидела, что я и брат стоим в дверях, и кинула их в нас. Мы скокнули далеко. Немножко попало в нас. Ничего, заживет. А ножи- то я прибрал, чтобы в братьев-то не полетели. Трус оказывается, мой отец, а я думал, он воин, будет стоять за нас. Да, роби, знать борьбу японскую нам всем придется. Изучим, делать нече. Дель влетела в горницу. Она увидела ошарашенного Ивана. Он стоял разинув рот и слушал, как Евсей попрекает всем хозяйством Феодосию. Мол, кто это все наработал? И добавил: - И хватит меня попрекать Зоинькой. А та стоит тихо и плачет. Ваня тихо произнес: - А я думал, правда благородство у тя найдется. А оно только в общак уходит, да к Зоиньке, тьфу, Зойке, сраной дырке-пронырке. – Ты зачем на нее несешь? Она нормальная. Иван захохотал: - Да, я вижу. Твои-то хоромы стоят на месте, одинаковые. Как пришел в семью, так и живете здесь. А у черной колдуньи Зойки, хоромы разрослись. Это уж терем теперь, княжеский. Прислугу княгиней сделал. И наоборот. Пашет, пашет, твоя жена, не покладая рук, цельный день, а Делина ей помогат, поманеньку. Как хорошо. Таперь и слуг не надоть. Все бесплатно здеся. И уже подарков не надо дарить, зачем? И так справно трудится, как гном какой. Даже за детьми от тебя пригляду не стало. Но, видать ножичков мало пока у ней. Делина жестко сказала: - Как мало? Достаточно. И вывалила семь ножей из передника. – Вот Евсеюшка, сын твой верткий, и второй тоже, а то бы из кузницы и не вышли. Брошены были твоей падшей в них там. Со словами, что она уничтожит детей-то твоих. А состояние твое ей уйдет совсем. Раны лечить срочно надо. Ну, а потом, конечно, все мы пойдем под нож, как и папа твой с женой. Царствие им небесное. Колдунья, ведь она чернушная. С этим надо думать. Она сперва загубы ставит, а потом дружится. Ивана-то уже зарезала в пах. – А его-то за что? – Да был я с ней, как и вся братва наша, но люб остался только я один. Вот и мстит, за то, что к Нимфе моей ушел. Евсей побледнел, и застыл на месте. Феодосия его, как разбудила: - Ну-ка, марш в огород оба. Дети могут погибнуть. Все побежали туда, но нашли только Сеню. Он сказал, что приходила тетя, с которой папа спит, и всех убила-бы, но они спрятались в перелеске, увидя ее. Иван спросил: - А тебя что не взяли? – Я ж уже тронутый ее ножом. Сказала, он уже зараженный, не жилец, мол. Не трогай его боле, сам дойдет. Лови родных. – Евсей аж заорал: - Да кто сказал-то, кому? – Как кто? У тебя же есть спальница. (Любовница) – Ты что, дурень, издеваешься? Издевка твоя надоела. И поднял на него руку. Иван перехватил ее, и прошептал ему на ухо: - Не тронь сироту. Не по божьи это. Евсей сказал: - Да скажи хоть, что к чему? – А что говорить-то? Тетка Зойка пришла нас убивать. Сказала, последним будешь ты, пап. А они с этим чужим мне дядькой, будут жить с припевом каким-то. И ушли. – Куда, в лес? Не. Туда. И показал в сторону дома Ульяны. Евсей взял саблю и побежал в лес. Он соединялся с тропами к ее дому. Это тот лес, в котором ее и убили. Шел быстро и тихо, как рысь. Наткнулся на Алексия. Он лежал и плакал с разбитой головой. –Кто тебя? – И так ясно. Бей ее и его тоже. Вон они. Показал глазами назад. Там за кустами прятались Зоя и Федор. Зная, что свои его убьют теперь, коль его увидел и признал Евсей, размахнулся и убил Зою, ножом в грудь. Та зашипела: - Суки. Оба подлые твари. Один к другим, а ты, самый страшный, к своим. Евсей сказал: - Я не хотел тебя убивать. – А я не о себе. Я о них. И показала на детей, что стояли на мысках за кустиками. – Дети, идите ко мне. – Мы не можем. У нас в пяточках ножики. Зоя захохотала, издала последний крик: - Хоть бы ты подох, гад Федор. И он ее задушил. – Алексий спросил: - Ты поговорить пришел, пап? И упал. Евсей отсек голову Федору и сказал: - Отыгрыш. Схватил сына, перебросил на закорки и унес домой. Из далека крикнул детям: - Всем лечь. – Не, пап, мы постоим. Там болото. Потонем. – Тогда слезьте с ножей, быстро, одним рывком. Зоя и Федор поставили ножи, торчащими из земли. Туда и попали дети, как в ловушку. Они вцепились в деревья. Алексий крикнул: - Роби, прыгайте с ножей и за мной. Ерема ответил: - А Петруша как? Он же маленький. Ему было четыре года. - Держите пока. Сейчас отца приведу и бригаду. Ерема и Ерило одной рукой держались за дерево, а другой, с двух сторон, держали за ворот братика. Он сильно плакал. Остальные, стиснув зубы, мужественно молчали. Ерема еще и уговаривал Петрушу: - Сейчас, братик, папа прийдет, и нас освободит своей саблей. И вдруг он увидел, как Федор, сзади осадил Алексия огромной дубиной, и расколол ему череп. Алексий упал. В этот момент к нему подошла тень Акулины. Посмотрела на всех. Хихикнула и сказала: - Ну, потерпите ножечки, да и ты тоже. Рано вам еще. Но дураком может стать вот этот. Как бишь тебя? – Алексий. Внук твой. – Откуда знаешь меня? – У мамы портрет твой есть и деда тоже. Но молится она только тебе, если что случается. Просит, чтоб ты помогла. – Вот я и пришла на ее моления. Но не только я, конечно. Вон отец бежит за вами. Если, что надо, обращайся Алекс и другие тоже. А отцу вашему я мозги прочищу, как надо детей беречь. – Да ладно, не тронь его. Добрый он в сути. На любовницу дурную налетел, да и живем среди бандитов. – Он бандит? – Нет, он ботаник. Селекцией занят мощно. – Так вы нищие? Что в избе-то такой живете? – Ты же выгнала нас. Вот и живем, где придется. – Ладно. Нового мужа ей найду. – Ни. Деньги-то есть у него. – Откуда у нищего деньги? – У него наследства много. Он принц. Она удивленно покачала головой. – Откуда в этой дыре принц? – Из Грузии. Красивый он, щедрый, богатый. Вот за него теперь борьба-то и идет, мама. Она еще раз удивилась. – Как мама? – Неужто не помнишь? Пятый век нашей эры. Ты стоишь и ругаешь меня, мол, плохой сын, хотел отца убить, а сама палку эту держишь за спиной, которой папу убила. Он состояние отдал мне и трон, а ты из зависти убила меня той палкою. Думала, я умер. А я встал и пошел к целителю. Он спросил: - Враг напал? – Нет. – Кто тебя? – Мама. Мне еще пришлось его держать. – За что. – Ни за что. Папа не ей власть оставил. Дал ему нюхательное, чтобы ожил, а он его выпил. Рухнул, как сосна на лесосеке. Я побрел к другому. Нашел у друга, пьяненьким. Начались те же вопросы. Я сказал: - Лечи, а то убью. Он подпрыгнул, узнав меня по голосу. Лица-то не видно из-за крови. Этот вылечил. За два дня на ноги поставил. Сейчас я понимаю, что прополисом. Запах знаю. Тоже есть у мамы. – А мать-то она хорошая? – Лучше всех. Когда выживу, на руках носить буду и ее и Дель. - Кто такая? – Бабка моя. Тоже царственная, только без трона была. – Почему же без трона была? Как раз-то она и была на моем троне. Только выгнал ее с трона князь, а меня взял. Ну, чтоб ты знал точно, кто есть кто, расскажу твою родословную. – Да вон папа идет. – Да я быстро. Делина отлучалась от мужа, которому ее отдал князь два раза, на зачатие и рождение детей. Так что две последние девочки и есть ее. Думала, деду твоему угодить. Пусть сына родит ему, наследника. – Так бездетная она. – Кто? – Бабушка моя Аделина. – Ну и имя, никак не привыкну. Кто там орет у тебя? – Не орет, а плачет. Терпеть не может пока. Мал еще. Акулина повернулась к малышу, и выдернула его с ножей. Он упал на траву и пыжился к плачу, но не мог. Она мхом ему рот закрыла. – А остальных? – Они не орут. Не буду. Алексий скомандовал: - Кричите. – Не. Папа идет. Зацепился штанами за ветвь. Вот уже освободится сейчас. – Ну что, слушать будешь или отец так и зависнет в ветках? – Ладно, давай, сказывай. – Не бездетная она. Был у нее сын с твоим дедом, да на прогулке их убили. – Да с каким дедом-то? – Со Светиком, конечно. До сих пор люблю его, не знаю почему. Уж больно красив, как сокол ясный. - Кого их? – И его и нянек, в четыре годика. Ужас. – Да ведь и ты ужас. Зачем маму-то повесила семилетнюю? – Я не приказывала. Только Нимфу вашу голубоглазую какую-то. – У не глаза зеленые, как вода озерная, лесная. – Ну и ладно, мне теперь все равно. Почему ты о ней-то говоришь, как о живой? – Снял ее князь с петли твоей позорной. Вот уже дважды ты мне должна. – А буду трижды. – Как это? – Когда мать твою ограблю, если выйдет, конечно. – А кто мы будем. – Ну гляди сам. Во - первых она из дома не будет выходить по болезни. Затем, казалось бы, станет здоровой, но ее ударит ее же молнией какая-то ученица. Затем сосед прикинется влюбленным. – А это тут причем. – А при том, что он однажды, не выполнил ее приказ, а сказал, что сделал. Преступники, которых он не уничтожил в тонких мирах, взорвали планету. Но он вину переместил на нее. С тех пот на нее и валится вся вина. Мы все грешники, но чистые, а он гад, как твой отец, с другой вьется. – Ну это я уже исправил. – Когда? – Сейчас. Как? – Не важно. – Ну, ладно. А я ее обману. И она останется нищей и одинокой. Будет бегать за моим сыном нянькой. А потом, я увезу на свою родину ее сына, которого заманю в мужья и его сына. – А. да. Я вижу. Только ты не угадала. Тебе придется ползать перед ней, уговаривая уехать с места жительства. У тебя недостаточно информации об этом благе. – Ну, выдыбую у нее. – Нет, не выйдет. Так, что лучше ластись к ней, а то не даст ничего, как моей жене там в будущем. Ненавидит она ее. А вот меня позовет, конечно, с дочкой. Может, здесь все отдаст. Одинокой будет долго, после смерти моего отца, но не насовсем. Он и вывезет ее, куда надо. Думают, что он ерунда, а он что надо. – Прощай, до встречи в будущем. – А кто я ей там? – Сын тоже, младший. И исчезла. – Слава богу, хоть мать хорошая опять. А отец не важен. Она обуздает тихо, без скандала и склок, любого. Евсея отпустила ветка. Спасение и началось. Вынес детей по одному ко двору, а там Феодосия с Дель на носилки из одеяла подхватывали. В дом переносили. Первым был Степа. Ему дали жбан с ключевой водой и сказали: - Много пей и много писай. Ножи отравлены были. Надо избавиться от отравы этой. Иван не мог помочь. Был, накануне ранен в пах и умер странной смертью, как будто отказался от помощи, сидя на любимом пеньке во дворе. Сказал: - Вон с той блондинкой пойду. Вроде ничего, глядя на воздух. Только потом все увидели образ Акулины. – Зовет меня. Хохочет и говорит: - Тут лучше. Я тоже ушла молодой и здоровой. Меня Феодосия напугала. Нахлобучила на меня вид Ивана, дружка моего мужа покойного и задушила косой русской. Ой, постой. Это что? Выходит, она меня повесила, вместо себя. На, мол, мама, получи взамен. А, может, и он ее надел, но видела я, двоих в одном. Но, почему-то у нее позвонки вывихнуты. Я не приказывала ее вешать. Иван сказал: - А я -то здесь причем. Я ж другой Иван. – Да кто там будет разбирать ты это или Алекс? Оба в свете. Оба божественные. Я ему должна, а не тебе. Ну собирайся быстро. Мне надоело с тобой рассюсенивать здесь. Ты тоже его должник. Послали и забираю. И ударила его палкой по голове. – Все, ты мой, пошли. Ваня вышел из тела, и они улетели вверх. А Евсей побежал искать в доме Зои противоядие, так как все ножи были отравлены. И нашел три трехлитровых жбана на полке. Она хранила все травы на чердаке. Там же он нашел и последний нож, с пометкой – для Е. Он был уже пропитан ядом, белесым порошком. Он взял его за рукоятку, и обтер о ромашку, что была почти еще свежей. Она засохла. Евсей завернул его и взял с собой. Принеся противоядие, дал его коту, который проходил мимо дома. Он весело стал играть. Тогда, понемножку стал давать детям. Алексий сказал: - Дай им по стакану. – А вдруг хуже будет? – Да видел я, как она лечила этими жбанами. Сначала отравит мужика, а потом лечит. Так они этого пойла за день по этой дыне и выпивали. Помрут, ведь дети. Дай мне, покажу. Вон кот играет. К дому прибился. Феодосия налила каждому по стакану, и они выпили. Первый воскрес Степа: - Папа, мне лучше. Давай еще нам пойла. Его уже час отпаивали женщины ключевой водой. Наконец приехал хирург: - Ну, здесь уже делать нечего. Продолжайте. Кто делал? Феодосия сказала: - Я. – Вы что, хирург? – Нет. Я его мама. – Как же вы смогли себя преодолеть. Рана-то глубокая была. – Да. Жаль, что мозг был виден. – Я удивлен, что он выдержал. Он бы мог умереть от болевого шока. – Я сразу обезболила ему. – Чем? – Хворью. – А что это? – Лекарство такое травное. – И что, не больно было? Посмотрел вопросительно на Алексия. – Нет, дяденька. Мама тихонечко все делала. Даже волос не пошевелила. - Понятно. Рецепт дайте. – В следующий раз. Я сегодня очень устала. – Нет, дайте сейчас. Нимфида позвала его в угол. Сказала строго: - Будете приставать к ней, зарежу. – А в чем дело-то? – А в том, что дети эти все в ранах и отравлены, а ты гад, рецептик просишь. – Ну давайте я осмотрю раны. Я же не знал. Феодосия запротестовала: - Не надо. Они уже идут на поправку. Евсей сказал: - Ну пусть лекарь посмотрит. И он развернул лен на ноге Алексия, и стал падать в обморок. Евсей его поднял и повел к двери. – Это не хирург. Это подделка. Я знаю хирургов, не раз с ними работал. У тех нервы покрепче, да и знаний побольше. Спасибо вам ни за что. Выходя, лекарь крикнул: - омой парню ноги противоядием. А то долго будет выть-то все. Ну хоть что-то помог.

На следующий день Феодосию и Евсея вызвали в совет бояр. Они поехали в Воронож. Думали, за лекаря ругать будут. А их призвали к назначению «Быть им лекарям». Дали диплом с такой надписью каждому, и много лекарств с надписями от какой хвори. Сказали, что раз в месяц надобно приехать и забрать новую порцию. Феодосия поняла, что они все есть у нее дома. Сама собирала и травы, и знания, у кого только могла. Но ничего не сказала об этом. Поблагодарили, да уехали домой. Приехав, увидели, что дети ожили, только раны не дают двигаться. И кот играет с ними тот, уличный. Так и приняли его, вторым котом. Назвали его Эксперимент, а коротко Экспе. Феодосия пошла к Павлине и спросила: - Как бы ты себя чувствовала, когда б устроили охоту на твоих детей? – А нече мужа по деревни запускать. Держи его дома. Да и сама по реже выходи, а то что-то Федор ко мне давно не заходил. Феодосия подошла к Павлине, достала нож, с пометкой Е. – Твой нож? Ты делала? – Да. А что такого? – И метку ты высекала? – Да, кто ж еще? Я ж профи. – Ну возвращаю тебе потерю. И неожиданно положила его Павлине на ладони отравленной стороной. Она, по инерции закрыла ладони, потом уж сообразила, что это. Феодосия сказала: – Ну все, отыграла. Знала, что у Павлины останутся раны, так как Евсей всю ночь точил его, приговаривая: - Будет острей скапеля (скальпеля) хирурга. И вот еще что, побольше насыплю хины, чтоб покислей раствор был. А яд собрал со всех ножей. Сказал: - Чтобы и меня с тобой боялись. А мастерская мне и самому нужна. Добрых людей лечить хорошим инструментом. Не одному на убийство нож не продам. Павлина побежала в дом Зойки, но противоядие не нашла. Утром, поп увидел ее тело в церкви, готовое к отпеванию, и промолвил громко работникам: - Похоронить так, поскольку эта крыса, замахнулась на жизни детей. Могло бы произойти массовое убийство. До сих пор детки лечатся. Не слышно их голосов приятных. Прибегут бывало: - Давай поможем, давай поможем. Не дети, а ангелы сущие, а может и вправду боги. А бесы сами разберутся между собой. Пусть хоть поубивают друг друга. Отпивать не буду. Они гадят, а я отвечай? Нет, не пойдет. Правда, Иосиф? – Ага, батя. Чернее ночи лежат. Пусть уж земля их растлеет. Ну пойдем домой. Матка обедать заждалась. – Ты что, бать? Мы ж только трапезу совершили утреннюю? – Да? А для меня, с этим решением, целая вечность прошла. А потом я подумал, а что, если подмена идет, таким макаром, черного на белое и наоборот? Как вот быть. Мы, вроде добродетели, а вмиг превращаемся в пособников черным силам нечистым, моляся за них. И упокой ведем не верно. Ну, какой покой может быть у таких, как Павлина и Зоя? Их же в ад теперя с трудом примут. Ешо нижее пойдут за детей безвинных. Правда ведь, Иосиф? – Да батя, да. Ты, конечно, прав, а они не правы. – Пойди к Хуриным сегодня, да снеси вот эти конфеты, что мать игуменья передала нам намедни. Да сам не жри. Им нужнее сейчас. Здесь же нет таких. Хоть какая-то радость для детей безногих. – Тятя, а ноги на месте у них, и голова у Алексия тоже на месте. Был я у них вчера. – А как же они исцелились? Там же живого места не было на ногах и голове. Лекаря вынесли от этого зрелища. Провались пропадом эти шалашовки и все, кто такие козни да пытки устраивает доброму люду, а особливо таким, как эти. Чудные, чудные, чудные. И Нимфа их тоже чудная. Что ж теперь за красоту убивать, да за божественность? Что за дрянные подарки принесли? Все в грязи. Выбрось их. Вон, ко входу положи. Сторож пойдет и выкинет. Барана, что ли подкинули дохлого? Что за приход у меня здесь? Одни вопросники. – Батя. – Что сынок. – А знаешь, у нас таперь свой лекарь есть и лекарша. Не надо до округа ехать. – Кто такие? – Да Хурины же. Они и есть. Детей-то они подняли. Вот, тот лекарь и сказывал боярам, что мол, операцию сделали сложнейшую так, как и он бы не смог. Вона как, батенька. – Кто стал лекарем-то из них Феодосия или Евсей. Оба. Но у Феодосии больше дипломов. А мать-то ее рада, мать-то рада. А то плакала сидела, думая накажут за лекаря того, что из дома вывели не с чем. Поп улыбнулся и сказал: - Как же я ее люблю! – Ты что, батя. А я, а мама? – Ты что, дурень мелишь? По-христиански. – А, прости, ради бога, батя. – Ну ладно, пойдем.

Через полчаса пошла в церковь Феодосия, подаяние поднести, с корзинами овощей. А в церкви нет никого. И только труп Павлины лежит не отпетый. Прошла мимо, выложила овощи в таз, закрыла двери и вышла на крыльцо. И вдруг услышала голос Паулины, как будто она пере ней стоит: - Давай теперь твое тело. Ты у меня мое забрала. Я войду в тебя. И Феодосия увидела тень ее, перед собой. Сказала: - отойди. Мне надо домой. Детей лечить. – А что, они не померли? – Нет. С чего им помирать-то. Жизнь только началась. Эта тень затряслась от гнева. – Тут поп над нами речь пронес, аж дурно стало. Мы, мол, и в ад не годимся с Зойкой. И отпевать не стал. Так я напряглась, и сама из тела вышла. Надоело оно мне. Теперь в тебе жить буду. На крыльце стояли грабли. Феодосия схватила их, и цевьем проколола грудь тени Павлины. Она завизжала, и черная тень исчезла. То есть она была уничтожена, как колдунья. Выйдя за ворота, Феодосия увидела тот сверток в черной бурке, что грузин оставил для Степы. Поняла, что Павлина его откапала, и всегда таскала с собой на привязи. Так и умерла с ним. Понятно стало, почему она приняла участие в уничтожении семьи. Принесла домой сверток, развернула. И тут подбежал Степа: - Что это, мама? – Это твое наследство. Вырастишь большой, у тебя уже богатство имеется. – А другим тоже положено. – Да, соберу. – А мне по что первому? Первый же Алексий. – Это тебе дядя оставил. – Какой? – Из Грузии. И Феодосия услышала: - А мне, а мне. И она резко сказала: - Все уже распределено, скворцы. Не чирикать. Украли это. Вот нашла. Степа пошел к детям и сказал: - Роби, там столько золота! Килограмм, наверное. А может, и более. Мы богатые, роби. Очень. Мальчики заулыбались, успокоились, и притихли засыпая. Алексий: - Мама, расскажи сказку. Какую хочешь? – Про ледник свой расскажи. Как люди жили первые, и как боги ими руководили. И почему мы сейчас не летаем, а раньше могли. Многое не ясно. Раньше могли жить под водой, а теперь нет. Это не справедливо. Мы должны отличаться от всех, хотя бы для защиты от зла. – Не переживай. У нас еще все впереди. – Да, если выживу. – А куда ты денешься-то? Вчера проверяла, через три дня, можно будет уже лицо править. Там корочка своя появилась с кожицей. Значит и внутри так же. Ну слушай мой рассказ… Через три месяца дети стали потихоньку расхаживаться. Добрые люди навещали, среди них и поп с сыном. А через полгода мальчики стали ходить на тренинги с Евсеем: - Начнем с лечебной гимнастики. И начал. Хорошо он их поддержал, зная упражнения на соединение тканей и развитие суставов. К восемнадцати годам, каждый владел системой борьбы Джиу- джитсу в совершенстве. Каждого довел до высоток, и наградил черным поясом. Сам выписал диплом на японском языке и поставил печать, так как в Японии имел звание учителя. Там была у него практика. А главным занятием в семье, стало целительство. Открыли свою лекарню, куда свозили больных и рожениц. Там же и дети проходили практику. В последствии все пригодилось. Двое сыновей стали лекарями в Царском селе. Один – хирург, другой – зубник (стоматолог). Имели личную неприкосновенность. Фенион – тренером по боям, так как освоил много видов. Спониян, Леждей и Сониян занялись животноводством и ветеринарией. Ерило уехал в Польшу к Ядвиге. Там женился на дочери Ядвиги, Фении. Она ему выделила очень большую вотчину, так как он стал отменным управленцем. Был первым советником у Василия третьего. Долго не мог вырваться от него. Наконец сказал, что невеста у него в Польше сидит. Ежели не тронется он туда, так война может быть. Тогда с печалью, он его отпустил. Иосип стал лекарем душ (психолог, психотерапевт, психиатр). Ерема и Ерило обучались в Аравии, нюхательному делу, да как украшать себя. (Парфюмерия) И другим наукам включая военный эпохонд (военное искусство, по историческим факторатам). Ерема жену привез оттуда, принцессу. Здесь руководил отраслью алхимия в стране. Создал первую химико-технологическую базу химической промышленности. Михалик уехал в путешествие, в Индию, и там остался, женившись на прекрасной принцессе. Иван стал мастером кислых дел. Учился в Чехии, сотворению кислых напитков, коими считались эль, пиво, сунго (светлое пиво с зеленым окрасом, станго (светлое пиво с красным окрасом). Изучил устройство пивоварен, и на Руси, построил промышленную сеть оных. У Алексия было много предприятий, разного толка. У него были огромные цехи (заводы, фабрики), по выпуску тканей, стекловолокна, хлеба, мебели, обуви и других. Открыл множество целительских центров, которые назвал больни. Возвел много учебных заведений. Для этого на пять лет ездил учиться в Голландию, откуда вернулся с красным дипломом и с совершенным знанием голландского языка. По этим стопам, потом пошел Петр первый – гениальнейший царь, который был когда- либо на Руси.

Когда Алексию исполнилось шестнадцать лет, приехал Светозар. Сказал, что на именины. И за столом, начал разговор о власти. О том, что ее не надо терять, и о том, чтобы родовые процессы проходили, как положено: - Положено вам быть князьями, будьте. Кем родился, тем и пригодился. Потом прокашлял трижды, прикрывшись носовым платком. Потом еще раз десять. Алексий спросил: - Что это с ним? Может, вычихивает нас из жизни, нам нужной? Феодосия сообразила, и поставила оборот в него, его воздействий. Кашель его просто бил, что выглядело неестественно. Князь выбежал на крыльцо. Затем вбежал, взял свой плащ, и не попрощавшись убежал. Шатаясь, взгромоздился на коня. Его дружинники бросили костер и еду, не притронувшись к ней, вскочили на коней и поскакали за ним. Доехали до охраны селения, с вопросом, где лекарь тут у вас. Охранник не мало удивился: - Прости князь, но ты от них и приехал. – От кого, от них? – От лекарей наших. – Ты что, сбрендил совсем? Я у дочери был своей. – Ну так они и есть целители и лекари здесь у нас. Боярская дума их вызывала. Дипломы с печатями привезли. – Я убью тебя сейчас. Я умираю, а ты шутишь. Еретик проклятый. – Да какой еретик? Что ты, князь? Спроси хоть напарника моего. Вон спит на печке. Вань, Вань, вставай. - Что уже заступать? Едри еху корень, Вовсе не выспался, как чурбан. – Да ты скажи только князю, кто лекарь-то у нас. – Хурин, кто еще. И его жена. А, может, наоборот. Его жена и Хурин. Князь начал ерзать на коне, глядя на них в оконце. – Ты что, дурак, несешь? Имена-то их как? – Вона как, фамилию дитя не знает. – Я свою знаю, а его не обязан. – Во дурак-то тупой. - Ты чего там плетешь, что бурчишь там. Сейчас плеткой отхлещу, будешь знать, как князю свою жопу сонную показывать. Иван вскочил, подбежал к оконцу, нагнул коню голову, приблизив свое лицо к лицу князя, и гаркнул во все горло: - Хурины Феодосия и Евсей. Причем, по слогам, за что получил оплеуху от Светозара. Ваня отошел, потирая щеку: - Чо дересся-то? Я чо сказал ты, то и делаю. – Ну ладно, прости. На вот тебе пятак на водку, и бросил его в оконце. Монета загремела на полу. – Не надоть мне твоего пятака. У меня оклад хороший есть. – От кого? – От Евсея, конечно. Это он на вид нищий. Тут Тамара, бабка его целое состояние оставила. Потом, мать еще приезжала. Тоже много дала, и оружие красивое. А чем он еще занимается, что ты им помогаешь. Я не помогаю, я ему служу. В разговор вступил Евлампий, поняв, что это надолго: - Иди Ваня, поспи. Я, как главный по смене, им сам расскажу. Князь взбудоражился опять: - Кому им? – Ну, тебе, князь светлейший, конечно, в опережении всего, да дружине твоей честной. Ох, уж больно хороши вы все, нарядные да чистые, аж дух замреть, отомреть, замреть, отомреть. – То-то же. Я думал, забыли князя-то, со своим Евсеем. Что в нем хорошего? Чурбан и есть чурбан. У Ядвиги, хоть саксонец проклятый был. И вдруг резко остановился. Даже оторопел от себя самого. – Чтой-то я несу? Я совсем сбрендил, други? Дружинники молчали. Он подумал и хихикнул, как-то по-детски: - Обосрал я своих дочерей, как будто они падчерицы, и с мужьями развел. Вот они и погибли все без защиты. Одна только она у меня и осталась, Феодосия. Значит, муж-то нужен. Вишь, охрану организовал. Спят по очереди, как положено. Ваня: - Ну, он же принц, центрального царя, сын в ихней Грузии. Не то, что ты, второстепенный. А мы его дружина. - А сколько вас? - Спросил Светозар, понурив голову. А тебя я убью, конечно. - Нас 83 дружинника. Как бы тебя здесь не пришили. Он наш общак ведет гордо. Все делает для народа, ну и для себя, конечно. Мы и рады. И поля ведет и жинка его, и лечат нас. Зоопарк устроил, из животных, брошенных скоморохами проезжими. В лес их везут, а они там не могут жить. Ведь ручные же. Жаль их ему стало. Вот и создали общаком безделицу для детишек. А он сказал умную вещь: - Если нет познаний у детей, да любви к вашим братьям меньшим, жестокость растет одна и безграмотность. Вот он какой, наш царь. Князь со злобой плюнул. Ваня захохотал: - Ты тут плюй, не плюй, а поосторожней все же. – А то что? – Сам знаешь. Я предупредил, хоть оплеуха еще ноет. Светозар махнул рукой, и они поехали назад.

У Хуриных уже царило веселье. Вся компания пела песни за длинным, наполненным яствами столом. Туда опять и ввалился князь, со своим горем. Феодосия спросила: - Что ж вернулся с дороги-то? – Я не с дороги, а от лекаря. – От какого? – Да сказали мне, что зря ездил, искал, да что вы и есть лекари. А еще сказывали, что вы богатые и оружие есть у вас богатейшее, да красивейшее, ну как и ты сам. Евсей: - Да ладно, придумывают. Ваня, точно, балаболит. Показал, однажды саблю родовую мою, что от отца досталась по наследству, - А что еще у тебя есть? Показывай, отдавай. – С какой-то перепалкой, я должен что-то тебе? Ведь ты своей дочери даже наследства не дал. На что жить-то княгине? – Ну, дочь-то она не моя. – А чья? Что ж ты гоняешься за ней, на трон посадить? – Брата моего родного Никифора. То же царствующий князь, так что она княгиня. И любил он ее так, что сума сходил по ней. А у меня так, холодок один. – А у нас по-другому. Вот, Степыч не наш. Видишь, в документах написано, отец Устин. Так его троюродный дядя отвалил ему наследства. Вынес и показал три килограмма золотых монет и оружие. – Ну давай все теперь мне. А то я думал, что ты нищий, а у тебя и охрана есть и зверинец какой-то. Алексий сказал с громким смехом: - Наш князь Святослав, или как там тебя, нищий. Дель сразу подхватила. До чего же смешным он ей показался. Захохотала во весь голос, и проговорила быстро: - Дань приехал собирать али с племянницы, али с дочери, ныне и не помню уж. И поставила его этим в тупик. – Дак кто? Племянница или дочь? – А кто его знает. Не я же придумывала, вертеть детьми, да постелями нашими. Жена твоя Акулистая, третьей в постель к вам заставляла ложиться. Все замерли, особенно поп: - Дак, как же? Я думал ты чистейшество? Ведь Нимфа же. Я к Саваофу заходил, прямо в его иеговальню. (обитель для бога, в его царских чертогах). Он мне подтвердил, что Хурины – семья богов, а мать ее нимфа, тоже божечка. Евсей: - Правильно он сказал. Знает нас хорошо. Брат он мой, слегка поверженный. Пониже нас всех будет. – Однако он на небе, а вы здесь, в наземном просторе. – Мы везде. Что-то ты Феодор, о вездесущести забыл. А вот ему, запрет пошел сразу, плотным быть. Вот и болтается в околоземном, как ты говоришь, просторе. И тут Алексий вспомнил ту историю, и сказал: - Акула-то ко мне прилетала, когда я с головой пробитой помирал в лесу. Князь всполошился: - Что сказала? – А то и сказала, деда, что Саваоф ее прислал, вместо меня Ивана забрать, бабушки моей нового мужа. Отец Феодор вскочил со словами: - А ну вас здесь всех. Не разберешь кто из вас, кто. Пойду я, подальше от греха. – Да что ты, дядя Федор. Нормальный, вроде мужик-то. И жена справная у тебя. Неужто не интересно послушать? спокойно. Жена ему шепнула: - Ну ка, сядь. Как девочка прыгаешь. Будь доволен, что за столом вместе с богами сидишь. Князь поднял руку законодательно: - Сядь поп, и сиди, пока княже не скажет выйти. Феодор сел. Алексий рассказал всю историю. Поп завыл: - Вы что, ее не отпевали? Что это она шастает туда – сюда, без надзору? Князь ответил: - Ну сам-то шастает к как там его, бишь, к Саваофу. И кто имя ему такое дал идиотское? Был бы Симеоном али Феофаном, тады понятственно, а ендо имя нам царям, здеся не по нраву, и стукнул кулаком по столу. Ну давай свои богатства-то. Семилетний Семен твердо сказал: - Это мое, княже. Мне мама отдала, когда откапала, где прятала. – А ты вообще молчи, ты не наш. Евсей вытянулся в струнку, как делал обычно, перед боем. Феодосия встала так же, так как часто тренировалась вместе с детьми хоть и в меньшей степени. Позвоночник не давал покоя. Они оба, по-японски, поклонились Светозару и произнесли: - Сукато. Кагото. Князь вскочил и отпрянул к двери, так как от Ульяны знал все, что видела она. Следом встала Делина и произнесла тоже самое. Затем встали все дети, и тоже произнесли эти слова вместе. Князь завопил, доставая кинжал: - Вы что, грех на душу возьмете? Евсей ответил железным тоном: - Этот отрок Симеон, тоже принц нашего рода, великого рода Багратиони. Рода великой и святой царицы Тамары. Мать его Ульяна умерла зловещей смертью, от таких же бандитов, как ты, которому я насыпал его долю наследства. Отец его Устин, погиб гордо, как верный паж, защищая свою царицу, мою бабушку, сидящую на троне. Сейчас он под моей защитой, и уже навсегда. И я буду биться за него до конца. Так же, как за всех своих детей. Где он, там и я. Князь выскочил на крыльцо с криком: - Дружина. Уперся в гужевого дружинника, который стоял за дверью, и слушал каждое слово. Но не только в него, но и в его нож: - Надоел ты, княже, слегка уже. Ни дня покоя с тобой. Где не побыл, там отраву оставил. Ты по что внуку именины испортил, мразь бесконечная? – Гад он. Он меня обманул с рассказками своими. Быть такого не могло. – А вот и могло. Я сам так мать свою видел, когда кровью истекал в бою, а ты мне руку не подал. Хорошо, кухарка спасла. Так, в благодарность, я на ней и женился. А у тебя благодарности, видать, ни к кому нет, и доверия. Ну так, лучше, иди к Акулине. Успокоится она и тебе будет покойно. И вдруг, за спиной Феофана, он увидел ее образ, в голубом платье, с той русой косой на шее. Она поманила его, сказав – пора, и поплыла от него. Светозар прошептал: - Я с тобой, я с тобой. Дольше-то я с тобой прожил, хотя и не лю. Она захохотала: - А я лю. Тело его обвисло. Из него вышла тень. Он подхватил ее на- руки и они улетели. Были слышны слова: - Куда мы, дорогая? Мы летим. Ты знаешь? – Да. А летим в царскую обитель. Там уже готово место для тебя. – Склеп? – Нет. – А что-же? – Царская обитель. Для начала, нас помучают воспоминаниями. – А потом? – А потом, немного в аду придется побыть. – А за что? Ведь это ты шалила, а не я. А за то, дорогой, что ты плохо воспитал меня. Там в святцах написано, что взял жену, неси за нее ответственность. Не воспитал ты меня, мон шер. – Да не пойду за тобой я тогда. – Пойдешь, как миленький. Он попытался вырваться. – И не думай, не отклеишься от меня. Мы оба приговорены к одинаковым грехам. Вместе и наказание понесем. И он завыл. Затем вышел поп, с подвернутыми рукавами у рясы, подумав, что дружина готовит бой: - Ну, я готов и вся команда готова к бою. – Что это они батюшку на бой выперли? Что, у остальных кишка тонка? – В том-то и дело, что не тонка. Евсей погнался за князем, а я дорогу перекрыл. Сказал, что бой должен быть честным. С открытым забралом. Лицом к лицу. – Какое забрало, отец? Какой бой? И отошел от стены. Отец Феодор увидел приколотого кинжалом к стене дома, князя. – Ух, я думал, вы все такие, а ты хоть нормальный. Пойдем, откушаете. Застолье ведь у нас. Я зайду, но для другого дела. О власти. – Ах, да, проходи. Первым ввалился широкоплечий, молодой красавец поп. За ним гужевой дружинник. Евсей сказал: - Рад знакомству. Сиото. И поклонился, как японец. А Феофан отвесил русский поклон до пола: - Здравь будь, княже. Евсей движением руки пригласил за стол. – Благо дарь. Спешу сообщить тебе, краса наша ненаглядная, царица мира всего Феодосия, свободен трон. Править поди скорей, матушка наша, с мужем твоим ненаглядным, и пасынком, и детками родными, красавчиками. Родина-то и расцветет. И добавил: - Иди на прием к Василию, во Московию, что центральным князем стал не так давно. Слышал я разговор их прощальный, годика два назад. Приказал он вам, явиться к нему, с подношениями ботаникой какой-то. Да еще просил Дуню какую-то, родственницу свою, вылечить от туманных смотрений на эту жисть. – А кто эта Дуня? – Внучка яво. – Да нет у него такой. – Ах да. Чавой-то я? Забыл, проше (просто). Евдокия ее звати. Ну и назвали. Ну кака, Евдокия-то, с такою харею? Ты бы видел ее, упал. – Ну, привыкнуть, наверное, можно. – Да шо ты? Какой там. Испуг сразу, и смерть. Все захохотали, даже поп. Приезжал князь туды с дурою его пьяною, дак написала пьяная-то на ней морковью да углем рожу. Сказала, вишь, дружно ей ендо, красивейше. И развел руки в стороны. Феодор, чуть с лавки не свалился от смеха, так как видел ее однажды на службе в церкви Спаса на крови, на Московии. Жена спросила: - Что ржешь-то так, как конь? – Да у меня тоже такое мнение о ней, прости господи. Как черт малолетний. Ни фигуры, ни лица. Жена ему: - Не лезь в чужой рассказ. – Ни чужой он мне. Видел я ее. Так они меня заставляли на ней женится. Еле открутился. Бежал, как от не чести. Поэтому, душа моя, мы здесь живем, а не на Московии. – Так ты что, из-за меня местом пожертвовал? – Ну, можно и так сказать. – Любовь ты моя ненаглядная, а я строга с тобой. Все строгости с тебя снимаю, душка ты мой миленький. Гляди Иосиф, какой у нас тятя. И смел, и верен, и покоен, и не пьющий, заглядение какой. И заплакала. Евсей спросил: - А где же князь-то. – Да приколол я его, как и положено, к воротам вашим. Пускай повесит, посушится. А то обсалси он, увидя меня, супротив него стоящим, с клинком булатным моим. Намучилися мы с ним, с дружиною моей. Как няньки ходили за ним. Ведь самим ни в кусты отлучиться, ни поесть, ни попить. Все сорвет. Вот уж думали, у вас-то посидит покойно, у семьи-то. Расположились, еду вынули, костровище завели, да нет же. На именинах внука устроил пожар. Вот дурень проклятый. А ты, княже молодой еще, неопытный. Мой тебе совет, добрейшество, не побрезгуй оным. Повидал я многого. Убил бы он, конечно, тебя и так, как и всех мужей, дочерей своих. Док Люк сказал, знать, фобия у него. Думает, что все гоняются убить его. – А может, это и так? – Да кому он нужен? Все братья от него разъехались. А, кого-то, его жена убила, та, что мальчик ваш перед смертию видел, а Иван ету смерть на себя взвалил и понес ее. Сейчас она тоже приходила за ним. Я видал ее, и вся бригада моя видела. Хитро заиграла его и увела. Сказала, в царские чертоги его поведет. В платье голубом своем приходила, не как у всех баб сарахван, а спышной юбкою такой. И показал руками. Алексий обрадовался совпадению и сказал: - Во, во. И коса, у ей на шее, как жгут легла, токмо чужая, не ее. У самой волос-то не было совсем. Лысая была. – Прав малец твой. Так и было. Правда все, а то наврал, наврал. Вот дурень, сучий пес, твой дед. – А он, може, и не мой дед. – А кто ты тогда? – Может это Никифор. Дедушка мой родной. Я так понимаю. Вот к нему тянет, а к ендому дураку, нет. Я сказал ему – деда, а он даже не крякнул. Спала-то бабушка с обоими. Нимфида: - Да обе они были от Никифора, брата его родного. Я ж, как поведут со Святозаром спать, прокладку ставила, как лекарь научил, из лямона. Говорил мне, с кислым не будет ничего. – А зачем ей это, бабушка? Тут баба спорят за мужика, а енда сама давала его тебе. – Любил он меня сначала. Потом, как платье ее увидел дивное, за ней поперся. А она представилась принцессой беглой. Сбежала, мол, от опасности с мамой и сыном ее, лет шестнадцати. Вот и выпер меня брату. А когда повенчали их, оказалось, это только платье, а там ничего особенного. Вот и стал на двоих жить. Спасу не было. И оба пыжатся на дружку, меня поделить не могут. – А ты бы, баба, стукнула кулачком по столу, мол, хочу токмо с Никифором. – Это, внучок, невозможно было. Приводили меня к нему связанной. Сказал, бошку отсечет, если не буду ходить. Так, каждый раз, прощалась с Никифором, когда уходила, под охраной его. Феофан сказал: - Да, так и было. Алексий спросил: - И ты ходил? – Не. Я по делам ратным был. Мне чистый бой дороже этой гадости. А он, конечно, сволочь. Ничего боле не скажу, и не проси, малец, а то заплачу сейчас. Все, баста. Дай, хоть выпить немного. Евсей сказал: - Да веди всю братию. Хоть огреетесь, да поедите. – Нет. Ты не прав, король. Там стоят исполнители. Это твои слуги, и жены твоей, теперь. Они имеют о тебе представление, как о высшем. Пред ними должен быть горд, за одним столом, да во хмелю, не смея. – Я не пью. – Наконец-то. Но стенку между ими ставь всегда. Ну, здравь будь, государь, да с государынью. Выпил чарку, и взглянул на Евсея, в крайнем удивлении. -Что это? Аж залом по телу пошел. – Это жена моя испекла для лекарствия. – Что за лекарствия? – Да вот, и достал бутыль. – Раны сращивает, кожу наращивает, ну и другое. Феодосия встала, убрала золото и бутыль. И шепнула Евсею: По миру нас с детьми пустить хочешь? – Да, что ты. Ну подумаешь, показал? – Больше ни слова. Феофан засмеялся: - Твоя жена умнее. Вот царица, так царица. Эх, Евсей, знай, что твоя простота и любовь к истине, здесь, в наземном, хуже воровства. Ладно, сохраню в секрете ваш рецепт. – А я рецепт не сказывал. – Да я по цвету догадался, да по запаху, что это. Ну уж не серчай, что я о нем знаю, сам сказывал и на показ поставил. Феодосия заплакала. – А что ты плачешь-то жена? Феофан ответил, вместо нее: - Ну, ей же детей кормить, не тебе. – Как не мне? – Хоронит она тебя, жалея. – За что? – Да я уж сказал все тебе. Да, и служивым лишних бырышей не давай. Разбогатеют, слуг не найдешь. Разбегутся все. Уж прости, коль что не так. И старушке вашей скажите, чтобы не плакала боле. Хватит слез. Дель вскипела: - Какая же я старушка? Я ж молодая еще. Ты что, не видишь? – Я-то вижу, а вот остальные нет. Ты оделась, как простынь людская. Одежда вся выцвела, да пожухла. Как вот к Васе-то поедете? – У меня денег нет уже. Феофан замолчал. Посмотрел на Евсея с вопросом: - Что ж за девками-то не следишь? Стыдно ж самому таких иметь. Ну на тебе денег. Хоть платьев купите, и кокошник смените, жуть смотреть-то уже. – Евсей всполошился: - Да есть у меня деньги. – У тебя-то есть, а у нее-то, поди, только горе худое. Как же ты княгиня, так докатилась так? Да и не лечишься сама-то. Что-то ходишь боком, как будто боли терпишь сильные. Ну поедем, я тебя к нашему лекарю отвезу. Сильный хирург. Если сама лечишь, так и здоровой должна быть. Дети закричали: - Мама, возьми наши деньги. Феодосия сказала: - Хорошо, мои милые, возьму, позже. К доку надо ехать, да и владения осмотреть свои. Влезла в свою фуфайку, собрала Алексия и Делину, которым необходимо тоже лечиться, сказала: - Скоро приеду и ушла с Феофаном. Феофан раздел ее на ходу, обернул в свой кафтан, и сказал: - Не позорься там Евсей вспомнил, как он привозил одежду в общак из города, и кафтаны, и сапоги, и шапки, и сарафаны, и кокошники, и туфли красные, а про жену с тещей забыл. На пороге спросил: - Что же вы из общака не брали? Дель обернулась и спросила: - Евсеюшка, а тебе жена общак? Он остался думать над этим вопросом, почему он не обращал внимания на своих. Вспомнил, что дети сами бегали и выбирали, что им нужно в общаке. Все суетились, что-то брали, а жены там не было. А он этого не замечал. Ждал Зою, которая и без того была одета отменно. Однажды она пришла и спросила: - Ты что, такое отребье и жене привозишь? – Нет. Я ей не привожу. – Почему? – А у нее все есть, кажется. Еще от родителей осталось. Она фыркнула презрительно и ушла. Потом вспомнил, как соседка ему намекнула: - Вон, мол, твоя лебедь белая поплыла, и громко захохотала. А Феодосия хромала уже. Он стал сетовать на себя: - Ничего не видел. Я что, оглох и ослеп? Почему я ничего не видел, не замечал, что Зоя старая уже, и не красивая она, вовсе. Я что, жену на подделку променял? Два года, как коту под хвост. А эта, все молчит и терпит, ради детей уже, наверное. И вторая молчит. Уж как стыдно мне, дети. Хоть под землю провались. – Ну ладно, пап, ты теперь понял свои ошибки. Вовремя, а то маму уже замарашкой звать стали. Ребята обзывали уже: - Твоя матка жадина, не купит себе одежонки, хотя дешевенькой. Я говорил, она все время на огороде. Ей некогда. – А что слуг-то не наймет? – А на что? – Не притворяйся. Знаем, что денег полно у вас гдей-то. В казне грузинской лежат. – Мы не видали ничего. – А на что же он в общак покупки делает? – На что заработает, на то и делает. – Ну значит, он дурак у вас совсем. У меня вон какие штаны, а у тебя дырявые. – Не правда, мамка три раза зашивала. – И ты нищим будешь ходить, в презрении. – Почему? – Ходишь, последние сладости раздаешь, вот дурень, так дурень. Жаль мне тебя, поэтому и говорю, а так бы молчал, как все. Ну уж все говорят, что твой отец – грузин дурак, жену замучил. Ей 32 года, а ходит в старушечьей фуфайке, кривая от повешения, как он говорит. А бабка Агафья сказала, чем больше об этом сказывает, тем больше рану открывает. Не надо было никому об этом знать. Надо было матку в город вести, к лекарю отменному по костям, но тихо. И прижал пальчик к губам. Ты ведь виноват, что нас убивали. У Алексия, до сих пор глаза впалые. А ведь нас беречь надо было. А ты нас к тете Зое водил, что нас убивала, да во дворе оставлял. А сами там кучерявилися (развлекались) вдвоем. Нешто мы глупые? Какие там травы. Не до трав вам было. Ну нам-то что? Маму жаль. Только роды, да труд. Что за жизнь? – Это кто тебе сказал? – Сам вижу. Нешто мы слепые? Ты и учиться нас не послал никуда. – Вы ж ходите к Феодору заниматься. – А зачем нам его песнопения? – Какие песнопения? Я же за математику платил. – Не, какая математика? Он и слов таких не знает. Думает, что в попов нас готовишь. Евсей сел и заплакал. Рыдал долго. Дети к нему не подходили, не мешали размышлять.

Евсей сделал вывод, что не знал нормальной семьи, поэтому так себя ведет странно. И с обществом не общался, как должно. Решил, что сделает выводы, и станет другим.

На следующее утро, он натаскал воды для коней, накормил детей, оделся получше, сел на коня, взяв оружие, и помчался к Феодосии. Как вихрь промчался, эти 15 километров. Вошел в кремль свободно. Дружина его признала: - Муж он ейный, пропусти. Знаю я его, были там. – Отвечать сам будешь. – Отвечу, сейчас, по ялде ныне. – Ну, ландо, не обижайси, брат. Я ж не спроста, Я ж против игры, ихних, чужаков наших. Видел, как конем владеет? – Ага, словно фокусник, и конь его слушает, как родного. Ужас, как хорош! – Кто, конь? – Да иди ты к маминым лешим. Оба. И захохотали. Вошел он в кремлевскую залу, а там жена его в золоте сидит, да в короне, и что-то пером чиркает, да так быстро, в глазах зарябило. Рядом Феофан сидит и красавец невероятный, внушительных размеров, который произрек: - Невероятная конкуренция тут у вас. И к престолу не подойдешь. Кто таков будешь-то, красавчик молодой? – Не тебе отчет давать. К жене приехал. – А стало быть, ей? – Нет, Феофану. Разговор есть у нас с тобой, Феоф. - Ну говори. Что стоишь? – Пойдем выйдем. – Ну, занят я, как видишь. – Как с царем говоришь? – Ну прости, государь наш красный. Иду с покорностью и любовью. Давид вопросительно поднял глаза на Феодосию: - Что ж это? Я тут лапти гну перед тобой, а ты замужем. – А ты ж мне не сказывал, что лапти гнешь. – Люба ты мне, красотуля неописуемая. Румяная, бровь дугой. Стройна, как кипарис, да умница несметная. Выходи за меня, милая. Детей рожать будем, да жить вдоволь. У меня поместье есть княжеское, да денег не - мерено. На основной трон я не мечу, а мой небольшой имею у себя в Армении, в Ере (Ныне Ереван). Я буду любить тебя всегда, как у нас полагается в народе. Я ведь и приехал к дяде за дочкой его. А он, видишь, в отсутствие попал. Я молодой, красивый, что тебе еще надо? Мне ведь только 28. – Ну я тоже не старая, да и муж мой тоже. Ну можно, хоть стопы поцеловать? Феодосия понимала, о чем он. От разговоров-то его уже в дрожь бросало. Такая в нем притягательная сила была, как магнит. Воля неволя, ноги раздвинешь. 193 см ростом, косая сажень в плечах, а лик – картина. И голос бархатный, как будто сама любовь в дом зашла. Ответить отказом она не успела. Вошел Евсей: - Я подумал, пора сюда перебраться. Дети соскучились за неделю, в Сеня-то плачет целый день. – Где моя мама? Где моя мама? А я-то с ног сбился. Все встречать ездил тебя. Как ты по здоровью-то? Как спина? – Уже лучше, но дальше продлили лечение. А ты там, не умаялся с ребятами? Не, нормально все. Вместе на рыбалку, вместе на охоту. Всем гуртом в баню. Девок-то нет. Одни, сами себе хозяева. – Ну иди, с дороги, откушай что-нибудь там, на кухне. – А где? Я ж не ведаю пока здесь ничего. – Ах да. А где Феофан-то? Пусть проводит. – А ты не пойдешь, разве, со мной? Ну, вообще-то, надо бы уже. Давид обрадовался: - Да и я бы не отказался от завтраку-то. – Решено, перерыв. Тогда уж, в трапезную пошли. Феодосия потихоньку встала, и Давид увидел, как она ходит, и у него сжалось сердце от жалости: - Что это с ней? – Да повесили ее маленькую, еще в детстве, да за ноги сильно дернули, что б уж наверняка, а она вот выжила. Видишь, все они померли, а она у власти, жива и. дай бог, будет здорова. – Говори адреса. Считайте, что их больше нет. Давид в ярости стал доставать меч из ножен. Евсей тронул его за руку и сказал: - Нет их никого. Расплата уже состоялась. Давид спросил, как это было? Феодосия тихо сказала Евсею ша, и он не ответил на этот вопрос, а сказал: - Это трудно, переживать много раз. Давай о чем-нибудь приятном поговорим. – Давай. О чем, например. – А что же ты жену не взял? – Я свободен пока. – А что забыл в наших краях? – Жену ищу, как раз. Вошли в трапезную, и уселись за стол. Стали выносить блюда, один за одним, которых Евсей никогда не видел. Он удивленно смотрел на это представление: - Здесь и зажиреть не трудно. Работница пролепетала: - Что ы, сударь батюшка, и царица, милашество наше. Все из собственных запасов, да по особым рецептам старинным сотворено. Как лекарь иноземный предписывает вам, царям да князьям. – Ну садитесь с нами, откушайте. У Давида ложка во рту застряла от такого панибратства. Феодосия поперхнулась, тоже. – Да, как же я сяду-то? Я ж работница бедная. Ну, хоть выпей с нами, вот этой вот безделицы. – Ну, коль царь прикажет, сделаю. – Ну, давай, пей. Она взяла другую чашу, не ту, что принесла. – Э нет, поставь на место. Возьми ту, что принесла. Давид сказал: - Так ведь она мне ее принесла. Или ты не рад, что за столом сижу с вами. – Нет Я рад. Просто однажды, я приехал к брату на застолье в Тбилисо. – И что? – А то, что его так же отравили. И я не хочу, чтобы это был ты, а Ядвига одна осталась. Муж ты, по-моему, достойный. И свой родственник в Польше опять же. Давид: - А меня-то за что? Я же только приехал. А они меня с тобой спутали. Мы же кавказцы с тобой, почти. Отличие имеем от русского населения по всем канонам, как я недавно выяснил, не только по внешним. Давид: - Да и, до странности похожи с тобой, как будто в тебе, себя вижу. Может, отец, где нашутковал, а может мать. Кто его знает? И засмеялись оба. Затем Евсей встал, и подал эту чашу Никифоровне. Она отшатнулась: - Не пью я государь. Колени у нее дрожали, аж юбка ходуном ходила. Он перекрыл ей выход. Она стала бегать по трапезной и кричать: - Караул, травят меня, травят, спасите. Визг стоял такой, что сбежалась вся челядь. Давид встал на помощь. Одним рывком поймал ее за платье. Она поняла, что ей не отвертеться. Стала плакать и рассказывать: - Я ж не знала ничего. Никитий подсыпал в ваш стакан порошка. – Кто это? – Сын мой маленький. Евсей увидел, что один намерен сбежать. Приказал караульной страже, схватить его. – Это он? – Да, это мой сын. Ему, всего-то двадцатый годок пошел. Мал еще, умом скуден. На днях вот, жену привел, а она его рылом назвала, так он и сказал, что к царице пойдет свататься, больно красива она. – А это тут при чем? Ты что плетешь? Так вас сначала убить было надо. Все затихли. Никитий провопил: - А что это, чужеземец, нам здесь будет мешать? Лучше я буду править. Давид с Евсеем захохотали. Давид спросил: - И с чего начнешь? – С тебя, чужеземец. Я тебя убью, как ты убил моего хозяина старшего? – И на много ль он тебя старше был? – Не. На пять или шесть лет. – О ком это он? Никифоровна завыла: - Дурень, что ты мелешь? Ты ж маленький еще, а князю уж 58 было. Дурень стоеросовый. Хоть бы ты сдох, со своими придумками ранее. Лодырь проклятый. Править он будет. Не знает он счета еще, царь батюшка. И она бросилась в ноги Евсею, с криками о пощаде. Он отпрыгнул, и приказал всем: - Отойдите от этой гидры. Она вся ядовитая. Иглы у нее в руках. Давид и Евсей выхватили мечи, и уничтожили эту пару. Евсей сказал: - Забирайте ваши вещи, и все выметайтесь отсюда, особенно вы, глядя на стражу. Они затрясли головами в недоумении: - Как, как? Давид расставил все точки над и, сказав: - Смена караула. Это означало, что начался выгон для всех, в связи со сменой власти. Все покорно вышли. - И приберите

за собой. Караульные фыркнули: - Вот еще. Евсей среагировал мгновенно. Ударом ноги в грудную клетку, отключил их. Давид серьезно посмотрел на него и спросил: - Что это было? – Это японская борьба. – Какая? Я тоже владею несколькими способами борения, но такого фокуса никогда не видел. Как это? Удар один, а мертвяков двое? И не тронул ты тела их. – Ну, этому учиться необходимо много. – Я готов. – А как же Ядвига? – Ну ты покажи, как ты это делаешь, я и буду делать. – Не. Не выйдет. Вот этому приему, я учился два года. Дело и в технике, конечно, тоже, но в основном, в энергиях. – Я что-то не очень понял. Скажи, что учить не хочешь. – Почему не хочу? Дело привычное. Я в Японии два года преподавал, а здесь уж лет десять. У меня все дети знают эту борьбу, особенно Симеон. Он, с разбегу, так и трех уложить может. – А ты сколько? – Я не пробовал. – Так он что, сильней тебя? – Может быть. Не знаю. – Мой тебе совет, не делай никого сильней себя, и даже в ровне тому не вставай. Они могут врагами обернуться, даже если это дети. А там, как знаешь, конечно, княже, твоя воля. – Ну я понял, ты тоже не лошок, а бывалый принц. Видно, что в боях участвовал. За отчизну, наверное? – Нет, за престол. Маму туда посадил, а то лезут, кто не попадя, аж мерещится уже, что попой из дворца летишь. А они стоят, да надсмехаются. А как ты все же догадался, что хотят отравить? – Я не догадался, а увидел на ее лице ядовитый смех. Затем подметил, что у нее руки трясутся, а ноги семенят, как горох топочут в лаптях замшелых. Да и старая она. Таким уже не доверяют выносить еду – Я удивлен тобою, друг. Приеду от Ядвиги, буду у тебя учиться. – Думаю, что она не отпустит тебя более никуда. - Это почему? – Вкусы у них сходятся на внешность мужчин. И оба захохотали. Феодосия сказала: - Вы уж простите, что завтрак не удался. Хоть в трактир иди. Давид вытащил вещевой мешок огромных размеров, темно- малинового цвета. Достал оттуда пирогов с пряными травами и сыром, а также вина светлого: -Вот, не побрезгуйте. Здесь чисто все. Мама моя пекла, да складывала. – А, вдруг, в дороге подсыпали чего? – Нет. Я его с собою ношу. Коли спросит кто, говорю, что кадки (кирпичи), слоновой пряжи (цвета), везу показать. – Мудро. – Феодосия, вам с мужем в трапезной нужны пробники. Они здесь были раньше. Феодосия догадалась: - Неужто они их потравой сделали? Они встали вместе и пошли на кухонный двор. Увидели, что трое лежат недвижимы. – А вот и они, сказал Давид. Один с перерезанным горлом, второй, с ножом в груди, а третий задыхался в петле на шее. Евсей бросился к нему. Разжал петлю, и разрезал веревку, связывающую руки. Тот вздохнул и прошептал: - Ну вот, хоть помереть, по-человечески, а не привязанным к челке (кухонная жаровня). Приоткрыл глаза, и из последних сил просипел: - Основной нападатель (нападающий) – это Феофан. Он к власти рвет свои когти. Евсей произнес: - Он друг. – Уж тебе точно, нет. Влюбился он в твою жинку. Сказывал, ежели не она, так смерть мне на веретене. Убьет он вас всех, кроме, конечно…, да кто его знает. Батроны (патроны) какие-то у него есть, сами стреляют. И умер. Давид сказал: - Что же мне делать с вами? И бросить жаль, и ехать надо. Да ладно, показывайте, где мои покои. – Да выбирай любые. – Никогда не давай любые. Гости должны подальше жить. – Ну это гости, а защитники рядом. И Давид остался навсегда со словами: - Во имя любви к самой прекрасной женщине в мире и во имя дружбы с ее мужем. Евсей сразу назначил его управляющим кремлевскими владениями. Погиб он через 48 лет, в глупой схватке со своим кузеном, который подумал, что Давид явился разделить власть у него на Родине. Он же приехал, повидаться с родней, планируя пожить там неделю. Феодосия умоляла его не ездить со словами: - Я чувствую, что тебя там не ждут. Не будут рады. Большая опасность тебе грозит там. И плакала. – Душа моя, краса ненаглядная, я мигом. Вот увидишь. Последними словами его были: - прости Феочка, душа моя искренняя, люблю тебя и всегда любить буду. Тело его привезли назад, по его завещанию в записке – «Если я погибну где, или сгину по дороге, тело мое отдайте святой Феодосии, во всех планах ее реалий. Пусть упокоит в склепе. Твой Давид».

Глава 2

Вернулся Феофан. По наставлению Евсея, он привез детей и имущество. Вбежал Мишась и закричал: - Папа, папа, я думал, тебя уже нет. – Почему, сынок? – Дядя Феофан сказал, что он мой друг, а может и отец. Евсей посмотрел на Давида. Они молча вышли к Феофану, который разгружал телегу. И он удивился: - Ты здесь еще? Потом взгляд перевел на Давида. Тот молчал. Феофан сказал: - Ну ладно, привез все. Разгружайте, молодцы добрые. Пойду пожру что-нибудь на кухне. Евсей невозмутимо сказал: - А кони где? – Они, чтой-то капризами, да не пошли со мною. – Ну поезжай, налегке, без детей-то, забери их сюда. Добрый товар. – Да денег у тебя полно. Хватит тебе о товаре. – Да как же? Имуществу счет. Да смотри, хоть одна лошадь-то пропадет. Я ведь скаредный. – Какой? Алексей подскочил: - жадный он. Схватил бидоны, и побежал на кухню ставить. – Феофан сказал: - Ну ладно, роби, я устал. Дайте, хоть, попить с дороги. Давид строго произнес: - Тебе приказано, поезжай. – Делать нечего, поеду. Вот только, за что вы со мной так? – Как? – Ну, на от маш гоняете. – Ты ж не доделал работу. Что такого? Тут скакать15 минут. Ну, попить-то дай. Давид: - Ну на, и дал походную флягу. – Фу, вода кипяченая. – Какая это тебе вода? Это вино. – А мое что, не пили? – Как не пили? Чудо, как хорошо. А это, только на пробу даю. Феофан забегал глазами: - А Феочка где? Феочка. -Сидит, документы кропает до сих пор. Вот ждет коней на учет поставить. Спрашивала тебя. Привыкает она к животным. Любит коней она. Не для себя стараюсь тоже. – А, я сейчас, други. Он ринулся изо всех сил в путь. Как потом оказалось, подложил он гарево (первый порох) в конюшню, и засаду поставил, чтобы зажгли, когда Евсей за ними вернется. А вернулся сам, и чуть сам не взлетел на воздух, так как его засада заснула. Спросонья, они и дернули, думали враг, как они потом ему объяснили. Еле выжил, аж оглох. Кони, в испуге разбежались. Он их до вечера искал. Одну так и не нашел. Она на следующий день, по следам остальных дошла до кремля. А вечером Феофан вернулся со своими подельниками двумя. Тех, оставили за воротами. Феофана впустили. Он пошел спать со словами: - Где Феодосия? Давид: - На что она тебе? – Да так, просто – Да попрощались мы с ней. – Как попрощались? Да вот, какой-то гад ей в вино отравы наложил. Феофан сначала онемел и побледнел, как полотно. – Что ты Феофанушка? Аль расстроился, как по жене? – Да что вы понимаете. Люблю я ее больше жизни. Я ведь свататься к ней хотел. – А что ж не пошел? – А не пошел я други, из-за ее отца, который меня выгнал с ендой просьбой, а ее увез далече. Искал я ее по всей округе, да встретил, когда мне Светозар проговорился, по пьяному делу, сидя у костра, что в лесу она ендом прячется сраном с ими. Вот ведь, дурак старый. Как вижу ее, аж сердце заходится и стучит, стучит. – А больше у тебя ничего не заходится? – Да иди ты, дурень. Как чувствовал, ехать не хотел. Да там еще кто-то кадку подложил. Она, как грохнула, чуть не потух. – Да слыхали мы, как грохот над лесом стоял, но не думали, что это ты там вертишься. Ну иди, с ее телом попрощайся, наконец-то уже. Феофан снял шапку и вошел в тронный зал. Там она сидела за столом, и писала послание королю Людовику. Он подумал, что это ее дух, и произрек отрешенно: - Ой, как быстро отошла. Светлая душа, моя божечка. Как же я тебя люблю. Склоняю пред тобой колено, и уповаю на близость духовную с тобой. А вино я это не травил. Это Никифоровна с Никитием сделали. Сволочи, живодеры проклятые. Мою девочку утратили. Прости ты меня, ради бога, что не уберег мою любовь вечную. – А Феодосия возьми да спроси: - А зачем ты его травил? – Кого? – Мужа моего и гостя нашего Давида? – Я не травил их. – Ну как же, пробников-то уничтожил. – Я не хоронил их. – Сознавайся теперь, пошто мне дал выпить яд? – Я не тебе давал, а токмо Евсею. Мужем хотел стать твоим. – А что ж ты меня-то не спросил, хочу ли я? – А разве не хочешь ты в довольстве жить, да в тепле мужском, да в защите полной? А какой он тебе защитник? Изменник он. Пока по бабам шлялся, всю любовь к тебе растерял. Он мне сам в этом признался. – Зачем духу врешь? – Ну да, не признался, а только чую я это. – А куда бы жену дел, кабы пошла я за тебя? – Да Никифоровна не плохая бабка, но дура. Она-то мне все бывало вылежеть, а я с ее амвону, есть не хочу. В ненависть превратилась. Уж жуть, как тебя хотел иметь женкою-то. - Ну что, государственное преступление пишу, против царя. – Пиши, пиши, свет мой. Ангел ты мой ясный. Люблю тебя вечно. Только, не я это затеял, а он. – Кто? – Обернись, увидишь. Она медленно повернула голову влево. Там стояла статуя. Оттуда шел шепот, немного с эхом. Голос сказал: - Я пришел забрать тебя. Пойдем. Феодосия встала и ушла. Феофан опять зарыдал. Что-то пошла, как живая. Вот бы обнял ее, а вишь не судьбина она мне. Отняли орлы небесные ее у меня. И зарыдал, пуще прежнего. В это время Давид буквально подплыл к нему, и пронзил в сердце сзади. Феофан охнул и заорал: - Иду к тебе, дорогуля моя. Так не стало гужевого дружинника, великого князя и великой княгини Хуриных. Давиду досталась, за великие заслуги по защите княжеской четы, еще и должность Феофана. (министр обороны и личная охрана, который всегда рядом).

У Ефры, в доме лесника, где она пряталась от правосудия, в глубинных лесах Вороножа, открылась кровавая чахотка. (туберкулез в открытой форме. Тогда это было частое заболевание. Холода лютые были. В середине зимы температура доходила до 50 градусов. А уж 28, считалось сильно потеплело. И коней не выгуливали. Животных ежедневно сеном укутывали, и печурки ставили в конюшнях и яслях. Доливали им в пищу горячее масло три раза в день, чтобы сохранить им внутреннее тепло. Как говорили тогда, чтобы не околела животина-то. Сказывалось на людях и недоедание, что зависело от урожая, как на полях, так и в лесах. Леса богатые были в то время, конечно. Очень было развито бортничество. (Собирание в борт. Это плетеный, глиняный или кожаный кувшин, который носили за поясом. Зачастую, подходили друг к другу и интересовались, много ли набортовал). Но это с половины лета и осенью. А зимой опять голодно. Трудно продукты было сохранить в то время. О сахаре и не знали, а соль на вес золота ценилась. Была она, только у царских порогов. Аж из Астры. (Астрахань) вели потоки караванов. Да еще не все доходили, при таком разгуле воровства да шивинизма. (Тогда бандит назывался шивина или шиви, а бандитизм - шивинизм).Ну и конечно, множество нервных стрессов. Как тогда говорили, сотрясения нагрянули. Не успели отойти от набегов кочевников, так свои же что-нибудь учудят. То конюшню спалят, то между собой подерутся, то шиви нагрянут. Не спокойное время было. Стала Ефра ходить по лекарям, а те шарахались от нее, как от чумы. Не брался никто лечить ее. И вспомнила она о Хуриных, которые ее когда-то к жизни вернули. Села она на свои сани – самовозы. (самоходы) и поехала к ним, в Хорьки. А прибыв, узнала, что они съехали, и царствуют в Вороножской, Ростовской и Липецкой областях А так же в Рязанской, частью во Владимирской, частью Тульской, Саратовской губерниях и по левобережью на Московии. Она постояла во дворе, плюнула от страшной завести, и уехала. Поехала она к Матрошке, к бабке, которая занималась чернокнижием. Сказала: - Наколдуй на них, чтобы они здохли в своем богатстве и власти. Матрошка отказала ей, сказав, что божечки они, не может. Наказание пойдет мне такое, что я потом не найду себя. Тогда она сказала: - Ладно, сама справлюсь. Отменила лечение, и дунула, со страшной скоростью в Москву. Матрошка ей в след: - Куда же ты, глупая? Казнят ведь тебя. – Сама знаю. Быстрей подохну, но им подтяну(подпорчу), и крупно причем. – Не суйся, богом заклинаю. – Отстань, пиява. Не порть удовольствие, повидаться с царем. – С каким царем, дура? – А с Васей, который третий, и с женой его Сонькой. – Да, вроде Сонька уж в монастыре обитает. – Вот жалко. А то бы я ей напомнила, как она меня ужрала. - Как? – Вином своим треклятым, а они ржали надо мной, что я под стол сползла. А потом Дуньку свою подставили, дуру енду. Суриму(катастрофа) какая-то. – А чо за Дуня? – Да иди ты, надоела. Отмахнулась, и поленцев побольше подложила в топку. Матрошка имела маленький рост, и прозвище имела – колдобушка. (придорожный овражек). Завидовала она росту других женщин. А Ефре, особо. Высокая она была. Говорила сама себе: - Вот плывет, как верблюд, с гордо поднятым подбородком. А я, как пигмей, по полу ползаю, да сную везде. А о мужике, токмо мечты имеются. Вот пойду, и порчу ей сделаю, все наоборот. Не одно дело-то у нее и не склеится. А потом подохнет, от тоски по мужу-то. Я ему тоже порчу сделаю-то, умереть от ножа. Да сам напросится, ухарь противный. Приехал и говорит: - Приворожи мою дочь к другому. А от мужа отыми. А-то убью. Денег дал немерено. Аж пять рублев. Да я за них и прыщ на жопе не наведу, не токмо отсушку делать от мужа венчаного. Думал, возьму грех на душу, а я взяла, и токмо немножко разъединила, на время, ну года на два, ну а потом, еще по два. Ну и детям их, немножко там подкузьмила. А так-то ничего, живы будут, только, смотря как. И язвительно захихикала. А-то красавцы да красавицы Хурины. Вот и хур им. Особенно малому, чтоб завершить их род-то. А чужочному, чтобы он их ненавидел, а не почитал. На этот раз, она решила доконать Ефру, за ее сани и богатство, которое ей само в руки идет. Пробурчала: - С ендой конешо, буде не просто. Она самая ведьма страшная, но потихоньку я справлюсь. Саней-то, знать бу, у ней не станет. Пеше потащится, а там и сгинет, где нить. Апорт, чертяки мои полосатые. Захихикала, по обычаю ехидства своего. Кинула ей в след черный башмак, завыла, как волчица, и ушла. Ее соседка, услыша вой, заметила: - Смотри-ка, как Матроша ликуеть, знать перебросов наделала многовато. Ух, стервь жутчайшая. По дороге, Ефра заехала в Воронож, чтобы увериться в том, что бабы плетут. Служивые на воротах (стража), доложили Давиду, сказав, что доложат князю. Ефра ждала, что выйдет Евсей. Когда она увидела Давида, пригнулась от страха, и открыла рот. Удивление ее оглушило, и она на время перестала слышать. А в мыслях, судорожно повторяла «Это он, это он, это он. Стал еще краше и ростом, кажется повыше. Одет не в русское, а, как принцев рисуют. И шапочка какая, с кисточкой на голове. А, это перо. Ебжишь, где таках делають? Я, как дура кажуся пред ним. Во дура-то. Во с кем крутить-то надо было. Просидела в ендой шиви гребаной. Тильки гнуси пропиталась. А им во, как здеся свезло». Давид спросил: - Что нужно тебе, девица? Этим вопросом, вывел ее из оцепенения. – Я Ефра, - Я рад за вас. – Может, ты меня выпить пригласишь? – У нас нет трактира. – А где он? – Вон там, за углом. – А, ну ладно, я вам покажу, за углом. Я в Москву еду, к Ваське. – Счастливого пути, и махнул ей рукой. Девид, которого звали и так, удивился странной особе, и поспешил на тренировку высшего состава воинов. Ефра, закупив вина и закуси, как она выражалась, отправилась в Московский кремль.

Как и планировала Матрошка, Ефра едва доплелась до Московского кремля. Сани сломались по дороге, верстах в трех от цели. Она оставила их в подворье у подруги. Подумав, что это она ее сглазила, послала ей проклятье: - Вот гадюка. Пусть будет одинока и не долбана. И пошла, под покровом, что она жена Святослава, к Василию третьему на прием. Велели Евдокию убрать подальше, заняв тем, что она любит очень. Ее увели на кухню, печь пирог, нового рецепта, с названием – Пара любви. Она и убежала туда. Стражники отвели ее в горницу ожиданий. Иван Суровый, в последствие названый Грозным, проходя мимо, засмотрелся на шаль из его коллекции, пропавшую 5 лет назад. С интересом спросил: - Где же шаль такую красивую взяли? – Ты кто? Секретарь, али так, подъедаешься тут? Хотя, конечно, жрать тут нечего. – Да, секретарь. – Так доложи Василию Шустрому, так его все называли, что жена Святослава Слуцкого приехала, князя вашего. – Так он опальный. Казнен вместе с женой. – Это зачем? Ой, за что? – А не сдал вовремя налоги. – А Хурины здают? – Да. И много. – Так я по их путь и приехала. – Откуда же у нас будут налоги для тебя, ежели они всю казну, со своей деревенской бандой, отымают. – Но все не жалуются. – А потом, говорят, грабят они вас гдей-то. – Почемуй-то грабят. Мы достойно живем. – Мы-то достойно, а они жируют. Уж бабы у них по двух мужей имеют, а мы не одного. – Ты ж сказала, Святослава жена. – Да, сказала, коли вы мужа моего извели совместно с Хуриными. – Ах, значит ты Ефра. – Вот гады, уже доложили. И хватит врать мне. Ты думаешь, я не узнала твою рожу кривую, да страшную? Такую же, как у Дуняшки твоей. Ты отец-то, вроде, ничего, но до того страшный. Таким, как ты, вообще дети запрещены. – А жены говорили, красавец я. – Да скажешь, если тебе хрен подставляют сосать, с такою рожею. Хоть представить, что рядом красавчик, как Хурин, к примеру. – Вот стерва ты, поганая. – Да на что тебе сестра-то моя сдалась? Уничтожить ее хочешь из завести? – Да, а что тебе, жаль ее? - А тебе бы не жаль было сестру? Здесь Ефра заржала гоготом. – Хватит ржать. Здеся тебе не трактира, с пьяными дураками. В этот момент она сна стала кашлять взахлеб. Она прикрыла рот варежкой, расшитой жемчугом и бисером. Он их узнал. Когда-то Дунечке подарил, от посадских мастеров, в дар ему, для дочери. Дружнику показал знак, чиркнул по своему кадыку левой рукой, так как был левшой. Ее схватили, и казнили во дворе. Василий в оконце увидел казнь отсечения головы, так как уже прятался от чужих, поддерживал версию своей смерти. Во двор он не выходил. Он выбежал к Ивану, ковыляя и переваливаясь с ноги на ногу, как утка. Имел, среди других заболеваний, сильнейший пороз. В последствии, его носили на носилках, а последние два года, перед кончиной, лежал. Умер он мученической смертью, от разложения в 1588 году, на четыре года пережив своего сына Ивана. Официальной датой смерти Василия, является 1533 год. Ходили байки, что чернокнижница, услугами которой он пользовался, заколдовала его на жизнь, без конца, и предупредила: - Приказ я твой содеяла, но помни, как дотянешь до 90, устрой уход самому сабе. Иначе жисть твоя, адской для тебя станет. Нет у меня молодостного шику, старая, и молодости дать табе не можу. Старичком содеешься дряхлым, да тело твое на ходу и растлеется. Грех на душу, через табе бяру. Условие одно, чем более пагубы содеешь другим, тем более их жистей в сборе у табе прибудет. И затораторила: - По приказу царя сдобила, по приказу царя сдобила. И так повторила многократно. Подходили к нему сердобольные: - Может, помочь? Он отвечал: - Сам дойду, надеясь на какое-то странное чудо, которое не состоялось. Последними словами его были: - А что я хотел? Я ведь не бог. И до света таперь не добрацать. Уж вижу, как черти на сковородах палят, да шпарят. Аж туго стало, а необходимо взайти туды. Аж мурахи по спине-то бегуть, бегуть. Вишь, как я утомился-то, других казнив беспричинно. Еще и Хурины навязвлися. Таперь, за них-то бошки нам посносят. Вот Иван пришел ночью, и сказывал: - Бойся, токмо, что расправу над богами учинял. У нас-то черная веточка Рюрика, а у Софниных да у Хуриных, богодланные они, ажно свет идет от семей-то их, и веточка светлейшая, да священная. Вот за них, меня и побили там насквозь. Я поглядел на него, а он, как решето стоит, едва на ногах стоит, раскачивается, того гляди упал бы на земь, да не может. Заставили стоять, как бы плохо ни было. Как стебель высох там. Не кормят его не поят. Только бьют и бьют, а он ведь меня отговаривал, на них хаживать, да ужимки чинить. Да видно мало, как им надобно. А меня-то, вообще, в уборной-то спустят, да хлебай там, чего сольют. Ох. И умер. Ну а пока, Иван прошествовал в трапезную. Василий спросил: - Ты что, уже казнишь за говор? Совсем головкою поехал? – Не, хорь (не руководи). Ступай к себе, и леж в ендом гробе тихо. А то смрадом чтой-то пахнет, тятя. – Чьим это? – Маминым. А енда заразная, кровь из горла хлещет. – А что сказывала-то? – А то, что Хуриных проверить надобно. Зажрались, вишь. И долбится княгиня много, с двумя сразу. – Ну в это я не поверю, но при случае, можно к церковникам обратиться с прошением об отлучке от власти. – Да не поверят они. – Не, не поверят. Их бог оповестил, что богиня она. Поосторожней с ней будь и со всеми Хуриными. Все, кто их обидел, мертвы. И, вон в уставе написано, что княгине положено три мужа, даже, коли она отлучится в монастырь. А божественным, четыре, пять, и сколько захочет. – Да ну. – Вот тебе и да ну. – А про князей, что сказывают. – Да тоже. А вот у центровых добавок нет. Надо бы добавить до восьми. – Вот я дурень. Зачем Соньку в монастырь сбавил? Она ж там будет с монахами дурачиться, как с тем осто-

лопом из охраны, которому я хрен-то снес. – Ну вот, тятя, теперя тебя таже казня ждет, через яйца-то. – Ты что дурень мелишь? – Я тебе токмо законы обозначил. Вот и все. Так что, слушаться меня теперь будешь, коль я ведаю твои енди тайны. – Вот дурень. Чур тебя, чур тебя. – Да не тебя, а меня. – Ах да. Да с тобой заикаться станешь. – А что, ежели ты у князей уже херы рубишь, как быть? Только сдерживать как-то. – А сам-то. Княгиню зарубил ныне, и был таков. С оным как быть. Вот и хто кого держить. – Вот ты дурень, тятька. Она в росписи церковной с им и не бывала. Не княгиня она, и не княжна, даже. А так, пастельное бельмо на глазу, вот и все. Дьякон их приказу, хотел яво осудить за оное. То и оно, что я вступился. Люб он мне и дорог, Светик наш ясный. Как родного люблю, хоть он родный мне, через одного. Хозяин хороший, цепкий, деньгу несет, да умысла против нас Ухашивых, да Кромынских не имеет. Весельчак да балагур. С бабами не везет токмо. Да и ландо, я вон помог яму. Башку вон, и навзнич. (переворот трупа на спину, для осмотра и обора на ценные вещи). Как ее Вороножские пустили, ведь така шивота (бандитка) отъявлена. Жуть, от бабы табачищем злым преть, да алком (алкоголем)спертым. Хто кого держить. Знамо хто. А Хуриных не трожь. Трудятся, яки пчелы. Основной доход-то нам с их ползеть. Василий дернулся что-то сказать. Иван остановил рукой: - И не смей, даже. Отобедал и ушел на отдых, к своему любимому занятию, купанию в бочковых изделиях. Не успел раздеться, как прибежали к нему городник (управляющий кремлем) и палочник (исполнитель казней). В испуге, срывающимся голосом на перебой роптали: - Не гневайся, Иван Васильевич, солнце нашеное ясное, голубь нашен сизоокий, ладь писаный нашен. Иван, с раздражением: - Хватит, лизоблюдствием пробобляться. Что надоть, трясуны головами? Начал городник Фома Микурин: - Подошел я к Володьке, помочь слегка. Вроде, баба не богатая, но и не бедная. А Володька, палочник твой, с ейной шеи, цепочку урывает вже, с общака-то. – И чо? Сам разъехаться с им не мог? Осовел совсем ты, Микитич, на старости лет-то. Менять пора. – Да иди ты Ваня, в машну собачью. Не до шуток мне. Страшно, аж до боли. Палочник, нервно: - Ты по сущему (по существу) говори-то. Что мелишь-то чушь? – Ну вот рубанул он ее, а она черная стала, прямо чернее ночи, и вышла из себя. Встала над собою мертвой, и представь себе, глаголит. Иван: - Хто глаголит? Белены ты объелся, Фома Микитич, али сам на плаху выйти захотел? – Ничего я не хотел. Как было дело, так и сказываю, что глаголила она. Ну, давай, скажи чудо чудное. Рассказ перехватил Владимир Исаев, который ранее был посадским поваром. С животиной дело имел. Мясо рубил искусно, аж не вякнул никто не разу. С годами постарел, сына своего привел. Вот и дали ему работенку полегче, да с прибытком. Сиди по пол дня, пока кого казнить не надо, а то и по целому. Отдыхай, да жизнью услада, по его мнению. Так вот он, начал быстро и по существу: - Воспарила она значит над собой, знать душа ее черная, и сказывает мол, зачем ты, шкура мерзка по мне шаришь, своими пакостными ручищами гадкими? Я говорю: - Ну прости, должность такая. Палочники мы, казнители значить. А она говорить: - Вот дурак. Иди рожу свою умой, а то на ней вор написано. – А на тебе не накрапано такового? Я-то с мертвых беру, считай подать, за свою подвижническую деятельность государю, а ты-то обобрала Дуняшу. Ребенок ведь. И когда успела-то, все за столом спала. А она мне отвечат: - Не за столом, а под столом, во-первых, а во-вторых, подарки мне это. Я прямо-таки и охнул. Подумал, правда можеть. Ты спроси у дитя своего, чего она раздает-то? А то ведь всех здеся переказнишь за проста, да так. Она ведь спросила: - Что, меня за это палкой твоей трахнули что ль? Я и ответил: - Какой палкой-то, топорищем, через отсечение головы. Она ажно поперхнулась: - Какой головы. Я и показал ей: - Вот ендой. А шо, красивая была девка. И завыл по-стариковски. Микитич оскаблился (проявил сарказм). – Шо, влюбился, поди? – Есть немного. Ну не так, шоба очень, а жаль ее. Молодая еше, чтобы не пожить-то? И заплакал. Как курице бошку срубил, а шейка тоненькая, ажно самому поплохело от гнуси самого себя. Если б молчала, другое дело, как полено. А так жуть, как страшно. Иван, просто ошарашенный рассказом, позвал Дуньку: - Ты ей отдавала все? – Кому? – Ну, тетке пьяной. – Да я не видела ее. – До чего сущеглупая овца. Дитя – паразитка. – Что я такмо (такого) сделала, тятька. – Дура ты. – Сам ты дурень проклятый. Ты мамку грохнул? Отвечай, гадина. Думал, я маленька, да глупа? И хватит меня Дунькой называть, Евдокия я. И оставь меня с ендой теткою пьяненькой. Табе чего, шо я дарю? Убудет с табе, шоль? – Ну я-то заказывал стокмо (столько) табе платиков (платков), варюжек, бисером, да каменьями расшитых, а ты чо делашь, малютка бестия? - Я не малютка уж. Дед уж женихов ищет. – Дурак, твой дед. Ходит, воет, что не берет никто. Вот дурень старый. Уж ржут над тобой. Знать, не чует дед, кому пристроить. Придурок долбаный, а не отец. Да к Хуриным таперь придолбался, по доносу ендой сучки, что без головы за тобою стоит. – Как это, стоит без головы? Она что, ее потеряла? Ефра вслух сделала вывод: - Ну эта-то тут ни при чем. Такую низкую замуж выдают, ростом с табурет. Ну что, краска моя тебе по нраву пришлась тады? – Что ты, плакала я долго. Все меня боялися. Даже умыть меня брезговали. Теть, да ты голову-то надень. – Не, мне так легче. – Почему? – А она не болит теперь. Жаль, только выпить нечем. Рот-то отдельно от меня. - А ты пить хочешь? – Очень. – Ну ладно, сейчас табе чаю снесу сюда. Самовар тащить с пряничками? – Да, по горячее пусть приедут (развоз чая был на колесном столике). Я его твоему деду за шкуру залью. – Не, не надо дедушке. А лучше тятьке, за то, что он меня Дунькой обзывает. А то еще, похоронить хотят меня в склепе заживо. Поднесла палец ко рту, и тихонько произнесла, как будто дунула: - Хурины. А я тетку Феодосию так люблю и мужей ее обоих, красавчиков. Вот выйду замуж за Евсея, будете знать. – А откудова знаешь их? – Меня тетя часто к себе забирает. Здесь-то я никому не нужна. – Не насилуют? – Ты что, дура, штоль? Правда безголовая. Меня тетя подле себя держит, и занимает играми всякими и умениями, странными до ужаса. – Ну расскажи, а я постою, послушаю. – А чем ты слушать будешь? Ефра, показала на Василия, который прибежал на шум с другой стороны: - Табурет вон тот надену, и буду слушать. – А разве может мертвяк табуретом слушать? – Так что ты можешь-то от Феодосии, тетки твоей? – Джиу-джитсу начала. Вон, видишь, на столе тарелка стоит? - Да. – Вот смотри, коль не боишься меня, и взглядом подняла тарелку со стола. Володьку, в затумании (глубоком обмороке) вынесли слуги на воздух. Они сновали сквозь приведение, со словами чур меня. чур меня. Кто-то вызвал отца Никодима, сказав: - Нырнула, она черная, опять в себя, взяла топорище, и пошла царю голову срубить. Так она говорила. А я к табе побег. Знамо дело, тук его, да без царского надзору останемси. Жуть что, жуть. Отец Никодим, выскочил с тремя опоклонниками (поклонниками) из часовни Великого святого Димитрия Донского, где принимали чаю малинового, с листами да ягодою подсушеную, да ворвался так же через Ефру в горницу посольскую. Увидел Василия, что стоял с бешеным взглядом, над своим орлиным носом. Рядом крутилась его внучка, с небольшим самоварчиком, еще бушующим внутри. Увидев попа, Ефру сорвало сместа. Она крикнула хрипло: - Уйди отсюда, Дуняша. Шивинизм начался (бандитская разбора). Она вылетела на черной метле, и срубила им всем головы топорищем для казни. Сказала: - Прахтально, конешо (конечно), но я достигла. Сделано. Ну а теперь к Матрошке, с ней разделаюсь, но по - другому, и бросила топор. Невозмутимая Дуняша своим острым голосом залепетала: - А чай-то будешь? – Ну ландо, давай. – А куда лить-то. Поп, отчаянно молившийся доселе, резко остановился в этом, и спросил в великом удивлении: - А что, тут покойникам чай наливают? Дуня, тот час, ответила: - Да, дяденька Никифор, с пряничками да с маковым подсыпом. – А что ж я пряников не вижу? – Да вон они стоят на каталочке, да с подсыпом. Мягонькие, легки, как пух. Хочешь ли, сам-то? Хурина Феодосия научила. Сама пекла вчерася. Ефра ощетинилась, и начала поганить Феодосию, вместе со всем родом Рюриковичей: - Понять можно, что разбогатели. Все родство держите? Везде руки свои зажиточные да алчные распустили. Аж из-за щек ужо не видать-то вас. Гнусь поганая. Убью сразу, как приеду сюда в след (следующий) раз. Погаными метлами выметать буду, пока не сдохните все оконца (до конца). Иван грозный упал на пол, как бревно. У него начался приступ грина (эпилепсии). Эта болезнь и недоверие к окружающим, возникли, когда он увидел, как травили его мать. Подмешали в пивной квас горькой хины и другие яды, что б уж наверняка, и насильно вливали чару за чарой это пойло в нее. Он устроился заранее в темном углу, потому что объявили увеселительную идею (маскарад со скоморохами и дрессурой животины), но только для взрослых. А он девятилетний туда не попадал. Вот и спрятался, чтобы увидеть праздник. Было весело и дружно. Затем все разъехались в благостном состоянии. Оставались еще за столом бояре Собакин и Субордин. Один в маске скомороха, а другой верблюда, как он называл весь вечер – верблядун. Василий ушел провожать гостей, под видом его двойника, троюродного брата Афони. Так как он и стал им. Исполнил свои планы, о которых рассказывал Светозару. И эту смерть он использовал тоже. Уничтожил Плотницкого Андрея Ильича, советника Елены, с которым она встречалась только в его вотчине. В кремль он не появлялся. Пришлось его выманить собственными похоронами, разыгранными искусно. Он сума сходил от ревности, и подозревал, что они плетут заговор против него. Возможно, и не случайно, так как последнее время часто приговаривал: - Слишком уж власть круто берешь. Не пойму, зачем бабе этого надоть? Ни к чему ендо табе. Сподкнесся, глядь, не подыму. Накануне, она ввела денежную реформу, при которой удержались только князья, и то не все. Остальные слетели жутко в денежных расчетах. Они поили ее и приговаривали: - На, испей наше горюшко, чтоб не повадно грабить было. Ну что, Алена Глинская (Елена), чрезвычайная комиссия к табе приперлася таперь. Чрезвычайной важности дело шьем, волюту меняем. Важнейше для государства и страны. Вы уж потерпитя, посидитя, а мы ужо вам-то чарочки и поднесем, да с прикупом. Собакин гаркнул: - Не с того начала, сучка драная. Она вскочила, схватилась за меч, что всегда висел у нее за поясом. Сначала он заклинил, и они снова схватили ее, и влили вторую чару. Она опять вырвалась, и с силой рванула меч из ножен. В ее руках осталась только рукоятка. Меч был обрезан так, что клинок остался в ножнах. Собакин захохотал: - Видишь, как муж твой, князюшка наш, Васенька твой излюбленный, нам подсобил. И упиратися не надобно. Бултых третью чашу в тебя, и тишина. Ну вот ведь, одна за анафему на нас, что сопротивлялися реформистским твоим узам, другая за сами реформы, что без штаников нас всех оставили. А третья за то, что ты метелка позорная, сына моего на войнах кокнула, и вот его тожа. Ты думала, что проще пареной репы, нас ушибить, чтобы бабы наши погромче выли? А я вот измышляю подругому. На тебе, сучье вымя, подонская рожа твоя проклятая. Ну дай ей еще Субордин в грудь, чтобы молочко не прибывало, а также в пипку, чтоб деток она не имела никогда. Зачем они ей, коль не сберегла она их. Княгиня все выдержала молча, но здесь истошно, приказным тоном, уже хриплым от воздействия ядов прошипела: - Ваню не трогать. Гады. Не люди вы. И Васю не погань. За них убью. Собакин от хохота на стулик (стул) осел. Затем вскочил, вспомнив где он, и вместе с Субординым, они выскочили в рекрии (коридор). Их звали Никола и Дема, но упоминали их по кличкам Мара и Шмара. Где что-то случалось, там их искали. Но здесь, похоже, сговорились все. Когда Ваня подбежал к матери, она просипела, чтобы он бежал к лекарю. Он помчался, а убийцы еще стояли за дверью. Поймать они его не смогли. Пьяные, еле на ногах стояли, а вот рекрии (проходы) все были перекрыты. Ивана спасло только то, что он знал все потаенные (потайные) ходы. Он достиг лекарских покоев, но его там не оказалось. Иван смог там запереться. Быстро разделся, так как спина у него сильно щипала, и там жгло. На одежде он увидел огромную дыру, и выпала длина волос, коими обожжена была так же и шея. Он пошел в личную помывочную лекаря, и простоял там очень долго. Там нашел его Василий, и жутко возмутился, когда Ваня рассказал, что бояре его облили в след, мол не жилец боле. Лекаря нашли на кухне. Его казнили там же отсечением рук, а затем и головы, с приговором, чтоб больше не лечил и не думал. А после еще отсекли зад, за то, что ему на месте, в его лекарне не сиделось. Затем казнили Шуваловых, так как они вели дозор, который не состоялся, и работников их, бояр Фудиных. На этом закончились репрессии. А Ваня стал немного заикаться и забывать, что ему надо сделать. Злился на себя за это и озлобился на весь мир. А когда ему минуло 15 лет, на него также напали бояре Максим Курин и Гофра Степанов. Пришлось опять его долго лечить, и у него начались фобии страха. Началась эпилепсия. Спасала его только Делина, которая по долгу сидела с ним и разговаривала. А он ею любовался. Был влюблен в нее безумно. Просил Василия, благословить его с ней на брак. Он сказал, что Делина слишком добрая для царской власти. Разрешения не дал. Вскоре ее увез Светозар, который тоже был в нее влюблен. Фамилию князей Скобелевых по отцу, а по матери Василевских, она поменяла на фамилию князей Софниных. Как только пара выехала из Московского кремля, Иван схватил плетку, и бросился к отцу. В отчаянии, что потерял свою любовь и давнюю дружбу, избил отца до полусмерти, Василий оставил это, как упрек ему на всю жизнь. Иван, в свою очередь упрекал отца, в том, что он несчастлив в семье. Говорил: - Кого не приведешь, это ж не Нимфа моя. Пошел вон отец отсюда. Коромыслом сейчас огрею. И тот выскакивал вон.

Дуня, не вынесла хулы, которую источала Ефра, подошла к ней с самоваром, отперла крышку, и вылила кипяток на нее. В этом пару у нее проявилась голова. Она была немного выше над шеей. Затем она выругалась: -Ети еху мать. На те Дунька сверток. Никогда не выживешь за то, что меня испарила. Дуня заплакала и обиженно поизнесла: - Жуйте сами с волосами и с ватою из пепла. Уйди, бестия отсель, со свертыками. Вот дура-то. Что стоишь, как балда на мыне (на проезде, позже это слово трансформировалось в тын). Она обернулась водянистым штопором, и исчезла, движением вниз. Тело ее жгли 3 дня. Оно тушилось вином, пивом, и другими напитками, которые были привязаны к ее поясу, но хранились под юбкой. На третий день она истлела, и поп прекратил читать молебны. Но вернемся к началу правления, в своем княжестве, Феодосии и Евсея.

И так, в их семье появился Давид, похожий на Евсея, особенно обворожительной улыбкой. Хозяйство в княжестве разрасталось и умножалось год от года. Не стало нищих. Люди забыли о голоде. От Василия, который еще не был объявлен мертвым, раз в год приезжали даневые (сборщики дани). Увидев, что Евсей вынес богатую дань, даневый предупредил: - Умерь дань, царь. Не надо казаться лучше, чем все. Ты думаешь, тебя похвалят? Нет. По итогу, казнит тебя Вася, от зависти и злобы, что у него хозяйство меньше. – А что сказать-то в другорядь? Мы же не рисуемся. Отсылаем названый процент. – Ты чудак большой. Вижу, что не брешешь. И хозяйство ваше вижу, а вот он не поймет. – Ты думаешь, Микита? – Я уверен. Ты вот приезжий. Не знаешь русских категорий. А я расскажу тебе. Был я однажды в профи (командировка по работе), и был у меня друг один, как ты, безалаберно открытый. И сказывал он одному егерю, как он коней однажды увел в детстве случайно. Они, табуном пошли за его лошадкой. Он ехал не спешно. Подумал, что табун гуляет вольно. А этот табун был княжеских. Их сторож заснул в кустах. А потом он не смог избавится от них. И хохотал, что кони-то в лошадку его сивую влюбились. И, представь себе, через пятеро суток, пришел к нему штраф на мильен. А как ты думашь, может он плату таку дать? – Нет, конечно. – Он и сказал, так табун-то свой забери, князь. А князь сказал, что дело не в табуне, а в том, что факт ты этот от меня запер под свой замок. И несколько лет я скакал не на своей лошади. В общем-то, казнили его на рассвете. Но дело не в этом. Ты, конечно, сам княже. Царствуй на здоровье. Но пойми, что есть центр, куда мы деньги везем. И он там правит вами. – Я понял уже тебя. – Вот ты здесь сидишь спокойно, а Васька там на вас зуб точит. – На нас? Мы-то при чем? – А при том, что дланевых князей не осталось, кроме вас. – Как не осталось? Полно. Или казнили всех? – Вот ты лыбишься, а Рюриков-то больше нету. И тут до Евсея дошло, как и до Давида, который сидел рядом, на другом троне, что есть прямая опасность. – Дошло, наконец, до обоих? Так что, забери пол суммы хотя бы. – Ну это не честно же. Не тот процент. Давид тихонько тронул его ногой. Заметив это, Микита спросил Давида: - А ты как думаешь, царь, считая, что это брат Евсея. Давид молча забрал всю сумму. Позвал счетчика, и пошел возвращать деньги на место. Микита закричал: - Что ты, демон что ли? Я к вам с добром, а вы что ж, с попою ко мне грязною? Казнят ведь меня, как того рассказчика. Давай треть суммы сюда. – Не дам. Это тебе урок будет. В преть не будешь сидеть, и указывать, что князьям делать. – Да помилуй, княже, помилуй. Да когда это было, чтоб ваша сторона деньги-то не сдавала? Сразу пойдут ополчения на вас. Ты что? – Так отразим. – Как хочешь, Дэвид. Без денег не уйду. – Грабишь, значит? – Так не для себя же, для князя стараюсь, что в центре сидит. Ну, давай же треть и я уеду. Верные слуги доложили Феодосии о сем происшествии. Она выбежала из купальни, и помчалась в тронный. Микита Микитич, уже валялся на полу. Княгиня схватила мешок с монетами, отсыпала треть, и подала ему руку. – Да что ты, княгиня, сам подымусь. – Не гоже, родне нашей, на полу-то в горнице париться. Да возраст у тебя уже не тот, батенька. Сейчас со мной в купаленку пойдешь, баньку примешь с дороги. Да подарков я приготовила сестрице, и тебе тоже, дражайший мой дяденька. Евсей заметил: - Что-то я их не видел, когда мы в деревне парились. Феодосия показала ему кулак, за спиной у Микиты Дроздова, главного сборщика налогов и доверенного лица Василия. – Ну ничего, в след раз и подъедем вместе в лес-то. Нам у нас вотчина для отдыха махонькая есть. Леса пушистые. А ягод-то, грибов-то уйма. Микита зарадовался: - А, может, ныне и отправимся? – А как же? Одно за одним и пойдет. Сначала здеся, а завтра и туда. – По утру? Давненько по грибы не хаживал. Вот домой приеду, всем похвалюсь, какой я грибник. А твоим более говорить не буду ничего. Их бессмысленно учить. Два чурбака. Ничего не понимают. – Да что ты, дидь, они и над собою так злынгают (шутят). – А, злынгают? Знамо, злынгают. Нешто, ты думал, под дедово коромысло тебя сунут? – Да. – Не. Слышишь ржут, как кони? Ну это они над дружкой уже. – Ты прям, как пришла, как горе схлынуло. – Да какое горе-то? Евсей ботаник, а не убийца. – А Дэвид твой? – А он актерством продвигает. Розыгрыши любит, спасу нет. Микита захохотал, плывя рядом с Феодосией в обширной купальне. – Ой, хорошо у тебя детка, спасу нет. И на реку ходить не надо. Холодно уж, осень. А вот тебе скажу за ласку твою и любовное отношение: - Призывал через отца твоего Светозара, когда он жив был, ботаника твоего к себе Василий. И Соня вторила ему, да надо сад нам завесть улучший в мире, коли грамотный он такой. Возьмем его года на два. Пусть разведет нам его. А я ж сказывал: - Да как это можно, мужа на два года забрать из семьи? – А он сказывал, другого найдет. Вот и думай, что ждет тебя, краса моя ненаглядная. Евсей и Давид стояли в купальне у пристенка, и слушали разговор. И уже им стало не до смеха. Хоть, на самом деле, опять в Хорьки беги. Евсей все- таки хмыкнул, а Микита сказал: - А что смеяться-то? Он так всех братьев своих переманил насильственно. Более их никто не видел. Вот и сам подумай, куда он их девает-то? – Ну и куда? – А пес его знает? Нет его, и все. 44 родни уже израсходовал. И еще один рассказ, если выдержишь, конечно, не заржешь. – Ну, ну. – Что ну, ну? – Да говори уж, коли начал. – Токмо за рада Феочки, дочки моей дорогой. Ой, за грибами далее попыхтим. Красота! Во грибов-то наберу здеся! Богатым буду. Евсей: - Ну ладно, дремать пойду. – Да погоди ты. Токмо случается это, после похорон его девок. А кто это, внуки или дети не понятно, даже ему. Кто кого там долбат, не имею знания. Ну, дело-то не в этом. Феодосия: - а в чем, дядь. – А в том, дитятко мое, что сборка-то всей родни, да князей удельных, да бояр пристольных на похоронах и идет. – А хочешь ли ты сказать, что он убивает детей женского пола, чтобы братьев изымать? – Вот именно, дитя мое. Вот именно. Смотри, чтобы твой Евсей 45 не стал, а ты 46. Мощная ты очень, да умная, а про красоту уж молчу. Евсей: - А красота-то при чем? – Ну, наконец-то, хоть слушать стал, а не хмыкать вот с этим диаволом. А то мешки денежные вырывать токмо и может. Так вот видел я их, други мои. Евсей: кого? – Кого? Мертвых, конечно. – Братьев? – Да каких братьев? Детей. Сам сказывал, обнищал наш род на девок. И, вдруг нечаянно, по пьяни крикнул: - Маша, девки плачут, каша готова с овсом что ли? Что ты завозилась там? Малыши ж они совсем. Писк стоит, невыносимо. Быстро всем гулять во двор. А одна-то выбежала с игрушкою, а за нею бабушка несется покойница. Я и протрезвел сразу. Видишь что, сонным поят, а потом достают из гробов-то. Евсей: - Да полно дядь. Не верю я в эту чушь. Феодосия: - А я верю. Дядя Мика, просто так не скажет. Знаю его хорошо. Часто к нам в гости езживал, да помогал маму на ноги поставить. – А что ж не помог тебя выходить? – Не знал он, и я не знала. – Про что? – Не важно. Вылечилась уже, почти. – Да что болит-то? Евсей: - Позвоночник. – Там есть, на Московии такой доктор. Собирает по частям, как волшебник. Скажу ему, к тебе примчится шмеликом. Любит меня до жути. Да денег не давай, сам оплату сделаю. Не из нищих. Евсей: - Ну немножко-то надо. – Нет, ни, ни. Подарок мой тебе, дочка будет, кажись к рождеству. Феодосия: - Спасибо, дядь, спасибо тебе. Ну что, париться пошли. Полки уж пышут от жара, да поскрипывают, мол, давай, давай сюда, Микита. Зазывают, знать. – Да как же мы пойдем, мы ж голые. А эти смотрят стоят. – А вы не смотрите, а разделись и ко мне. Не на равных мы, вишь? Они покорно разделись, и залезли в васю (бассейн, сбитый из множества огромных бочек). Слуги подкатили бочку с хмельным. Феодосия приказала: - Закуски поболее неси, Прохор. Давай дружочек, мой хороший. Видишь, тятька второй мой приехал. Да лучшее все тащи. Да из сада принесть надобно. – А что? – А все. – Да что ты, милая? Я ж не увезу. Ну выбери, без овощей токмо. Евсей: - Ну ты приказала на радостях-то. Соскучилась, поди по дядьке. Я б тоже со своим встретился. Да ты принеси по одному экземпляру. – Чаво? – Да по штучке одной. – А, ага. Я мигом. – Да Георгий пусть поможет. – Спит уже. Немощный стал. Говорит, а то завтрева не стану по утру. – Ну, жена его пущай. Феодосия: - Не, сам Прохор. Я здесь одна буду царствовать. И захохотала. А мужикам смешно стало, да под хмельком, чуть не захлебнулись. Вышли из парной залы, и Микита, спеша в прохладную воду, вдруг замер. Он увидел огромный колесный стол, заваленный неведомыми для него плодами. Давид подошел тихо сзади, и окатил его из кадушки ледянкой (холодная вода). Микита даже не дрогнул: -Да иди ты. И быстро посеменил к телеге. А то думал окатил холодненькой, и я растаю, как снегурочка. – Да, ничего се старик. Да ты, как молоденький, бодрячком поди еще. – А ты думал, по ночам с женою в дуньки (шашки) режемся? – Ха, ха, ха. Микиту невозможно уже было оттащить от этого стола. Он ел и ел. По началу выбирал, что красиво выглядит, а потом гаркнул: Проша, чисть давай. – Как? – Как себе чистил. Вон шкур-то сколько. Хоть бы выбросил преступный след свой по окраинам. – Я ненародь (ненарочно). Соблазнился чуток. Кишки-то навыверт. Вот и хочу сладенького. Евсей: - Надоел со своими кишками, надоел. Видишь, ест человек. Прохор начал чисть ананас, фрукты с растений Синайского залива, резать дыню, арбуз, и вдруг, Микита стал падать. Прохор подхватил его. Следом подскочил Евсей: - Что ты, дядь? Объелся что ли? Может наружу тебе сделать? – Ты что, дурной? Не дам назад. – Ну ежели плохо-то? Где болит? – Сердце. – Вишь, упарили мы тебя, лбы здоровенные. Дядьку уделали. – Не. Я от вашего изобилия упал. Впервые вижу такое чудо в Руси. Аж больно стало за себя, что такого не имею, и заплакал. – Ну что ты. Я тебе тоже такой сделаю. Готовь помещение. – Правда? Какое? – Завтра покажу. – Да доживу ли я до завтра-то? – А я доживу? Как испугал меня. – Не. не. Ты живи. Не может такой ум и сердце отказать. Ты береги себя теперя. Я ж бледный стану, ежели такого не получу. - Сделаю, сказывал уж тебе, вставай. Пошли омоемся малость. – Не, не. Я еще поем. – Добро. Ты сядь, вот в креслице, и кушай. Да и ты, Прош садись. Вот два инвалида-то собрались, аж князь ухаживает за ними. Раздался общий смех, и веселье продолжилось. Феодосия: - Проша, хорош суетиться около. Неси другие закуски. – Не, не, сиди рядом. – Не, не можу. Царица казала, должен идти. – Ну давай, давай, исполняй. Вернулся Прохор, с таким же столом, заполненным яствами. Микита повторил тот же номер. Но все, зная, что он играет, не стали подходить к нему. Первый подошел Прохор, и сообщил: - Что-то бледен он. Феодосия: - Говорю вам что-то не так. Кликни Зину, пусть лекаря ведет. Ты что, опять шуткуешь над нами? Дядь, ну не смешно уже. – Не, я в зависти сильной к вам. Когда плохо, я помогу, а когда слишком, я завидую. Евсей: - Ну выбрось ты эту зависть-то, и сожги. – Угу. Прямо достал, вытянул и сжег. Черта какого-то. И легше стало самому. А ты что, так с собой делаешь? – У меня зависти нет. – Да ты святой, поди. – Я бог. – Да брось ты, не греши. Евсей поднял рубаху банную. Микита увидел световую запись на его теле. И у жены такая, только по половине у нас. Одной я отдал, чтобы жену спасла, когда ее бандит зарезал беременную Алексием. А у нее любовница моя украла. Так с ней и померла. – Ты что ж дурень, лучше твоей жены и нету. И Давид сказал: Да. Не понял, как это ты от такой, изменил? – Да колдунья она, присушен был. Отмахивался, отмахивался, а потом в какой-то капкан попал. К бабке я ходил, к черной какой-то, но от колдовала здорово. Более не шучу с этим. Микита послушал и сказал: - Мне, конечно, плохо, но я бы тебя удавил. Как ведь теперь отыграешь, любит она тебя. – Да вон Давид стоит. С первого дня встречи готов к оному. Только и ждет, что она кликнет его. – Да ну, иди ты. – Что иди-то? Ты глянь на него-то. У него аж полотнище (полотенце) колом стоит, не то, что елда. Микита повернул голову в сторону Давида. И они оба грохнули от смеха, а Давид выскочил из купальни. – Ну вот, обиделся. Подумаешь, пошутил. И все услышали голос Алексия: - Вы почем его обидели? Он и так здесь не свой ходит. Баб много, а он один. Не может он спать ни с кем более. Он маму любит. Мам, ты не видишь, как он смотрит на тебя? – Нет, внимания не обращала. Ну пусть женится на ком- ни будь, или заведет кого. Поговори уж с ним. Не мне же этим заниматься. – Говорил уж. Микита: - А кто это? – Это я Алексий. – А когда я к вам приезжал-то? 2 года назад. Ты что, так вымахать успел? Да копия отца. Не знал бы, подумал он вышел. А ты что, пришел-то. – Лечить кого-то. А вы все ржете здесь. – Этот Геракл лекарь у вас? Ну, знамо залечите вы здеся меня. Откормили, можно убивать. Ети еху корень, ну попал. – Да не волнуйся ты. Дедов не едим на ужин. – Да отстань ты. В миг помру от смеха уже. Все угомонились, наконец, и Алексий начал лечебную процедуру, положив Микиту на стол. – Ты чо делашь-то? Все шувелится внутрях. – Лежи ты тихо, дед. Тут тишина нужна. Я же тебя должен слышать. – А чо сказывать-то. – Сердце слышать надо, и другое. Все, ша. Лечил его 20 минут. Потом сказал: - Зашить бы чем. Феодосия подсказала: - Нити кокосовые подходят для этого. – Ах, да. Забыл совсем. Она подошла ближе, сделала нити и подала их, уже на игле. Капнула каплю кокосового сока на рану. Она стала слипаться. И он тончайшей иглой, ювелирно, зашил разрыв на сердце Микиты. Затем закрыл его тело. Ран не осталось. Этой техникой он овладел на Филиппинских островах, однажды познакомившись с капитаном, который ей владел. Тот рассказал начальный курс. И у Алексия стало получаться. Капитан сказал: - Знаешь, что друг, высажу ка я тебя на Филиппинах, а на обрате заберу. – А когда это? – Через два года. - Да я хотел мир повидать, а потом в Голландию, учиться. – Ты пойми, туда ты успеешь, а здесь уж случая не будет. А у тебя дар от бога. Так и стал целителем. А уж затем он его и по другим странам повез. Так что Алексий стал специалистом во многих областях, с официальными дипломами из разных стран. А Микита еще неделю пробыл у Хуриных, так как Алексий приказал ему не двигаться. Василий послал гонцов, в поисках его. Думал убили его. Микита отослал их со словами: - Передай царю, у Хуриных лежит, захворал я. Они меня лечат, холят и лелеют. Вернусь в скорости, не перживай. Денег привезу много, но сам. Назад поехал со своим денщиком, да на колдобину попали. В роде-бы встряска небольшая, а на сердце повлияло. Пока Микита спал, он побыстрей поехал, хотя ему приказывали ехать медленно и осторожно. Назар сказал, что грабли кто-то подложил, он и дунул быстрее. Думал, налет будет. Микита, дома его наказал плетьми, да потихоньку чтобы били распорядился. Сказал: - Не ведаю, спас он меня или угробил. Его лекарь сказал: - Не справлюсь я. Ендо важно сложно. Вызывай Алексия опять. Он начал, пусть завершает. – А что, ходить-то можно? – А как не ходить-то. Хоть по малой нужде вставай. – А Алексий, сказал, нет. – Вот и лечись у его. Встал и ушел. Жена Микиты, Карина стала уговаривать Панаса, что б исцелил за ради бога, побежав за ним вслед. Он вернулся, со сказом, только ради тебя, и дал капли, от которых больному стало хуже. Микита гаркнул: - Хватит скакать, как курица за им. Быстро вестового за Алексием. – Да ведь мальчик вовсе. Что он знает-то? – А вот и знает. Пошла вон, дура. Сам встану, дам наказ. Карина крикнула: - Я сама. И ничего не сделала, думала, может само пройдет. А Миките становилось все хуже, и он позвал е на прощание, со словами: - Ну видать не свидеться более мне, с дружком моим, спасителем, Алексием. Что-то не едет. Карина промолчала. И вдруг, влетела кухарка: - Ради бога, прячьтесь куда-нибудь. Микита попытался встать, и не смог от боли. Карина убежала по тайному ходу в перелесец (перелесок). А в светелку к нему, вошел Алексий с дружиной. Красавец, копия своего отца, с разворотом плеч 2 метра, таким же ростом, и широкой улыбкой. Микита будто ожил от того. Вскочил с пастели, и кинулся к нему в объятия. – Ты чтой-то старина распрыгался? – Да думал все, помру я. Карина токмо вчерась послала за тобой. Как доскакать-то успел? На крыльях летел что ли? - Нет, и вестового не видал я твоего. Сам примчался. Мама сказала, что чует недоброе. Сердце ей женское подсказало родовое, что помощи тебе требуется, на месяц уже точно, а то и на два. – А жив-то я буду? Что мама-то сказывала? – Ну, она-то жива. – А что, ты и ее лекарил? – А то? Мы дружку сами-то и лекарим. – А что с ней? – Да в забытьи ты что ль? Позвонки же ставил ей. А ты чего разбежался-то у меня тут? Ну ка быстро в пастель. Карина, прокричал он громко, горшок тащи, да низенький. Опорожняться надобно кажные 5 минут. Вошла Карина, с улыбкой на лице, и погостной телегой сзади. И сала заигрывать с Алексием: - Кто ендот ясный сокол, со своею дружиною? Вот уж не признаю тебя. Что ли князь ты великий, аль царь ужо радужный. Али то и то совместно, як пирог ягодный, да многословный? И начала павой ходить круг него. Да песню запела.

Мы жили тихонько, и жалобно выли.

А он прибежал, и открыл ворота.

И были мы вместе, но позабыли,

Что тятька вернется, и кинет (накажет) тогда.

Микита прохрипел: -Долбани ей по кумполу, чтоб харю свою неумытую умыла, а п на клей посадила. Лядь, да и токмо. Да лопатой дай ей по ж, чтоб летела на енду повозочку. Вот, нахально не помру. Сука. Алексий в изумлении открыл рот, от того, что муж больной лежит, почти около паперти, а она, жена его песенки спевает. Да еще и приплясывает с улыбочками к нему, являяся по родству, считай племянчитой бабкою. Ендот от болей стонет, а она радостев источает. Чудно, до жути. Надобно ее обходить стороночкой: - Здрав будь, бабка Карина. Штой-то ты на нервах распелась-то? Готовь все к операции. Воду кипяти. иглы тонкие дай, да кипячивай оных по долгу. – Да кто ж ты будешь, унучек? Что ж я, так стара? – Да нет, по родству ко мене. А ты что ли, не помнишь мой лик? Ну пару лет-то позади, вместе по грибы-то бегали совместно. У нас в Вороножу. Ты тогда по боле шустрой была-то. Корзину за корзиной из лесной чащи-то перла, чтоб обзавидовалися все, как ты сказывала. – А, ендо ты что ль, Алексий. А что ж не сказывал ранее, что плывешь сюда летом? – А я по образу смерти сюда прибыл, а не на развлек. Микита удивился: - Какой смерти, сынок? – Да твоей. Походу, схоронили здесь тебя, не сообразя, что нет тебя, да и их считай нет. Не простит ведь царь доставщика излюбленного. Видишь, и не сообразит никак, что горшок нужен, да и все, что перечислил. Время-то на счет идет. Ситуация сложная. Убил бы твоего денщика. Сказано было, славно да плавно вези, гаденыш. – Наказал я его, из последних сил сказал Микита. – Как? – Плетями. – Добрый ты, не кстати. Карина, со злобой на лице: - А можеть, тебя самого плетью-то, как в детстве? – А в детстве меня никто не бил. – Врешь ты. – Иль брата твого не родного? – Врешь, падала (падшая). Микита сказал: - Двинь ее, да как след. Неугомонная. Дочка, которая подготовила все к операции, и внесла в светелку, плакала навзрыд, подошла к стрельцу. Тот удивленно: - И девка их туды жа. Обе ляди шо ли? Не семья, черти-шо. Чо надо-то? Отомсти за папу, прошу. Княже-то отказ дал. Говорит время нет, с бабкой-то драки устроить. Не, ендо правильное дитя, вроде. А что, она безобразит тама? – А то. Вот толкнет его под локоть. Что он там зашьет-то? А тятька помреть, да казнит царь Алексия, да сотника его. Жаль брата-то. Такой уж он распрекрасный, словно солнышко ясное. – А это и есть его звание у нас. Краше токмо его отец, а может и так же красен. Да еще у них Давид живет. Вот странно-то, вроде не брат, а похож, как одна семья. - Так ты сможешь мне, дядь? – Смогу, чтоб не смочь. Взял вожжи в сарае, выволок туда Карину, и выпорол ее, как плохую слугу, привязав к столбу, приговаривая: - Не будь я сотник, кабы князю своему, защиты не дал, от языка твоего поганого, да поведенья тошного. Аж зубы болели, скорей бы вмазать табе. И коли муж еще жив будь, то до конца бейся за него. А ежили надост (надоел), так уходи токмо, а не телегу подкатывай похоронную. А таперь надела свою холстину подлую, и знай, сука, против подлинного бога замахнулась ты сегодня. Карина, плача: - А ты почем знашь? – В одной бане моемся. Почем мне не знать-то? Встал на колени, умылся ее кровью, сказал: - За князя. И вышел. Карина прошипела: Сотника убью, но не сама. Как сенную девку избил, гад. Слыхивала я, шо Хуриных боятся, но чтоб баб бить, впервый ход. Не было такого. И тут же послала посыльный Василию. Посыльный приполз назад избитым. Записка от него была пустой, что означало казнь для Карины. По утру за ней пришел страж из двоих опричей от царя. Она лежала навзнич. Один сказал: - Коли навзнич леживает, попугали токмо. За тем зашли к Алексию и разбудили его. – Что, дружники, ехать пора? – Куда ехать, князь? – К Васе, который третий. – Не, не поеду. У меня сегодня еще две операции. Кому? – Деду моему, Миките. Его спасаю, и спасу. – А ее за что приговорил? – Кого? – Жену его? – Как приговорил? Вы что несете-то? Леон, иди сюда. Что там с бабкой-то моей? Шлепнутая она, конечно, но чтоб приговор несть, такого уговору не было. Леон: - А это вам малая его расскажет. И показал на Микиту. Пришла Марфа, дочь Микиты и сразу сказала: - Я сама это сделала. Надо было мать попугать. – Ты что, обалдела? – Нет. А кабы вашему тятьке делали операцию на сердце, раздвинув перед, и руками и иголочками да ниточками, сшивали его? – И что? – А то, что мачеха сзади подталкивала под локоть, как бы невзначай. Самая маленькая ошибка, и его нет. Кому-то необходимо было остановить ее. А коль вам своих тятек не жаль, то мне прижальчейше. Да и кто будет дяде Васе деньги возить? Подумайте сами, роби. А ей невдомек. Она, вон похоронную телегу пригнала для тятеньки мово родного, вместо воды горячей, что целитель просил. Да работный двор изгнала, чтобы не служили ему. Ежели уедет дружина князя Алексия, вот с ендим красавцем сотником его, убьет она тятеньку. Я вовсе сиротой стану. А Карина, не узнав Алексия, занятной стала с им. Крутит хвостом-то, да песни до- соблазну поет, коды тятя от болюшки страшной воет. – Так ты сама била-то ее? – Да. – Да как ты смогла? Карина: - Врет она. Алексей бил. Дружники и так ухмылялись, а тут грохнули смехом. Приезжий от царя сказал: - Давно в штаны не писал со смеху. Столько слуг, а он мараться об него будет. – Дурни, я вас засужу. – А ну ка, раздевайся. – ендо за каким таким хреном? – За мужниным, не за твоим же. Она прижалась к стене. Они содрали с нее рубаху, и осмотрели спину. Она была ровной. Красовалась одна маленькая царапинка. Опричники плюнули ей в лицо, сели на коней, и помчались к Василию с докладом. Прихватили диплом о том, что Алексий лекарь, главный специалист, который порвала Карина. Кричала: - Таперя казнят тебя, красота моя ненаглядная. Вот табе за ендо, красавчик писаный, солнце ясное мое. Что только не несла. Аж всем тошно стало. Леон встал с топориком рядом с ней. Орать перестала, начала плакать. – Я люблю его таперича, а он презрел меня намедни. Как жить-то таперь? – Токмо убить его, но для начала вот ендого. И показала на сотника. Далее она пошла еду подсолить, и насыпала туда отравы, а Леону руку ядом облила. Пришлось лечить всех, так как Алексий не любил зайчатину, из которой и была похлебка. Поел хлеба с молоком козьим, да и ладно. 10 суток не спал, а Карина с ее служанкой сбежала. На пятый день, Феодосия почувствовала не доброе, и помчалась к сыну, собрав с собой все средства для лечения и инструменты. Бинты купила по дороге. Развернула, а они ржавые, стиранные уже. Вернулась, набила по щекам продовашке (продавщице), со словами: - Ты что царице подаешь? Подать сюда цельные, да свежие. Она напугалась, и принесла лучшие и много. Когда Феодосия вошла в терем Микиты, поняла, что попала в лазарет, и вовремя. Как была, в золотом наряде, так и засучила рукава. Начала действовать. Хуже всего было Леону. А сын только и смог прошептать: - Мама, я больше не могу. – Иди сынок сосни часок другой. И оставила его срать на сутки, пока сам не проснулся. Всюду поставила свою сотню. Евсей ждал пять дней, по обычному договору. Взял три сотни ратников, и поехал через Литву, там прихватив родню от сестры Феодосии. В то время Литва принадлежала Польше. Приехал, и увидел госпиталь, вместо войны. Распределили всех по близлежащим домам. А Василий струхнул не на шутку. Думал, что Хурины оккупировали Москву, и сразу отписал ряд земель по левобережью. Прискакал от него опричник, с извинениями, о проверках Алексея. Отдал диплом об образовании, уже склеенный, грамоту с похвалами за заслугу рода и документами на новые земли. Через неделю, все выехали назад. Потерь не было. Здоровые, повеселевшие, попрощались на границе с Литвой с польской езой (польский отряд), но достигли дома только через неделю. Повстречались внезапно, с казалось-бы, свойским отрядом их стрельцов, лучечников (снайперы) и опричников трое - Вяземский, Штудгард и Хроев То есть сборка из трех княжеств. Евсей сразу осознал, что посланцы Василия, и зычно крикнул: - Мечи из ножен. Все мгновенно приготовились к бою. А Алексий узнал одного из них, что впереди шел, и с радостью кинулся к нему: - Вяземский, Андрюхан, век тебя не видел. Что ж не заедешь к нам? А помнишь, как в лапту-то играли в детстве задорно? – Что ж, другорядь можно. И с размаху стукнул Алексея ногой в подбородок. Евсей кликнул: - Пли. Уйди Алеша. Путь нам дай. Не сможешь, ляг на земь. Дружники мгновенно встали в одну линию на своих конях, и уничтожили половину дружины противника. Далее, выехала на своем белоснежном скакуне Феодосия, и подняла вверх белый бинт. Платка у нее не было, что означало вызов на переговоры. Вяземский сказал: - Что надо, мать? – А вам-то что надобно. Микита исцелен, едем домой. – Ай, недогада ты у нас будто? Вот с Алексеем покончим, и с тобою начнем. – А за что? – Хватит дуру-то из себя строить. Евсей стоял с поднятой вверх правой рукой. Вслух сказал: Лес родимый, помоги, маво сына искупи. Собрал всю энергию леса, и стал бомбить их всех сгустками светлых сил. Он буквально рвал их на части, и шептал: - Алеша, вставай, пробудись ясно солнце, князь славный да светлый мой, последыш славный мой. Алексей, как будто сквозь сон, услышал шепот отца, И в недоумении сказал: - Тятя, тятя, иду к тебе. Феодосия все поняла: - И сказала: - Сынок, что-то они не верят, что ты тело-то раскрыть можешь, да сердце достать. От такого неожиданного и оглушительного удара от друга детства, он не понимал, что происходит, и ответил: - Да, мам. Сейчас, только руки помою. Я шмеликом. – Да ладно. Я их уже помыла тебе. А все готово? Нити, иглы? – Да, и вода кит уж. Начинай, малыш. – А кому делать-то? – Да вот ендим, да поскорей. Умрут, ведь. И Феодосия взглядом сожгла их катаны на груди. – Мам, отойди подале. Ты мешаешь у стола. Андрей усмехнулся: - Чеканулся, поли. Профи, жуть. Феодосия, не опуская белого бинта отошла, и увидела рану на шее у сына. Боковым зрением увидела, что эти трое уже в крови, а сердца их падают к ним в руки. Феодосия зычным голосом приказала: - Пли. Всех под корень. И, махнув платком, быстро легла рядом с Алексеем. Тот прошептал: - Ты права мам, другов нет здесь на Земле этой. А есть приятели, и то на время, и провалился в обморок. Феодосия схватила часть энергий, что клубом вились над головой Евсея, и ввалила в сына. Через минуту он очнулся. Увидел мать, отца, нескольких братьев: - Мама, спас будешь. Люблю тебя очень. Кабы не ты, не было б меня уж. Вот странно, на чужбине никому я не нужен. Живу покойно, а на родной-то сторонушке, все убить норовят. Вот ты не думно бросилась за мною, а отец простоял. Да, тять? – Нет, сынок, я воевал. – Как? – А подымем, так увидишь. Да и все держались жестко. Да будет, что воронам, да ястребам поклевать. Феодосия сказала: - Да кабы не тятя, мы б все погибшими вернулись. В ножки ему покланяйся, за свое ему непослушание. Сказал к бою, значит к бою. – Прости, тятя. Жалкий я какой-то оказался. Всех подвел получилося. Евсей сказал: - Урок тебе, Алеша. Впредь. серьезным будешь. Не княжеское это дело, по лесам за Микитой скакать, и дружину морочить. – Так жаль его, тять. И маме тоже. – Не жальче себя, сынок. Не остался, как мы ему говорили, ослушался приказа княжьего, вот и влип в историю. Ну он же деду Василию деньги вез. А тебя не настораживает, что дед Вася, себя давно покойным объявил и во гробе лежит? Алексей нащупал свои шейные позвонки, поставил их на место, и челюсть нижнюю тоже. Феодосия ее зафиксировала бинтами. Сказала: - Ну зубы-то мы тебе передние нарастим из слоновой кости, а вот челюсть лечить надо. Да ладно, доедем до себя, так и вылечим кости-то. По косточке соберем. Евсей продолжил: - Ты, сынок, не думай, что Вася наш друг. Осторожен с ним будь. Играть шибко любит, особо на удачливых и даровитых. Хитрый он и мерзостный. Поэтому Дуня, бывало, подбежит ко мне, и сказывает, что дед Василий – дурень такой, что мороз по кожке сыплется. Хоронит всех и хоронит, хоронит и хоронит, и живых, и мертвых. Не прямая наша веточка Рюриковичей, а сковная какая-то. Я вымолвил, сводная, наверное. – Да, да, такомо, такомо. И все-то ты знашь Евсеюшка, умен, умен. Алексей удивился: - А когда ты успел с Дуняшей там говорить? – Так не было тебя. В путешествиях ты был. – И что? Пропустил чего? Евсей не любил открываться, но подумал, что отвлечет этим, от ран сына, и сказал: - Ну слушай, сын мой, да на ус намотай, чтобы ошибок наших, по доброте нашей, более не снадобил (сделал). Призвал нас с мамою, Василий к нему в кремль. Для начала над мамою измываться стал, снова и снова: - Что ж сюды не прискакали сразу. Я ж обещал златые горы за сад свой. Мама сказывала, что не гоже отца у детей отымать, а мужа у жены. А он, как колом встал, и говорит: - На, два миллиона монет, и затей мне сад свой, ботанический. И дает мне меди мешок, за тем еще один. И так, их четыре сунул. Взвалил я их на плечи, и пошел. Мама говорит: - Ты куда пошел-то? – Не знамо. Куда сказывать будут. И заплакал. Понял я, как ты, по малолетству, без опыта, что душу всю вынет, а сад все одно заставит делать. А сила у нас не такая была, как ныне. Мама вопрос задала ему: - На сколь долго забрал? – Может год, может два. Кто его знает. Как подрастит. – И что же тять, ты так и понуро побрел, как на казнь? – Именно, сын мой, наследный. – А что же я наследую от тебя? – А вот этот сказ. – А я думал все. – Да что ты, сынок, любимец мой. Только начало. Так вот разъединились мы с мамой на два лета (года). Алексий заплакал. – Не, не плач, сынок, дальше легче будет. Вызвал я свою бригаду, с кем у нас садик делал, и сотворил ему чудо за два года. Да не так мал он вышел-то, а огромен и красив. Будто оазис на Московии. Но за это время, узрел я множество секретов, какие не надо знать никому, окромя его самого, Васи то бишь. И гоняет он с тех пор меня и всех Хуриных. И острогом грозился, и смертию мамы, и вас, деток, конечно же. Сосватал он мне бабу справную, чтобы я не горевал по жене любимой мною. А мне сказывал, что живет она с наместником там, с Давидом. Ну в это я, конечно, не поверил. – Почему, тять? – А потому, сынок, что сцену видел единожды (однажды). Какую, ота? – А такую. Сидит в креслице своем, красота моя ненаглядная. Волос распущен, одежда для ночи прозрачна, и бумаги пишет, токмо перышко поскрипывает. И видно, что нет времени на него-то. – На кого? – Да на Девида. А он в ногах у нее валяется, и красотою ее писаной любуется. И жаль его, аж сердце щемит, и себя не сладенько зачувствовал. Конкур (конкурент) он опаснейший в любовной теме. Красив, да молод, что еще? И вижу, не забава это для него. А истинный он. Стон от сердца его, аж по всей светелки стоит. И вижу, плачет он, плачет. Вот думаю, беда-то какая. И люблю его и ненависть пытаю. И убить готов, и жаль его до боли в душе. А она сидит, как будто не касаемо к ней это. Строчит свои бумаги и строчит. Ну царица, и есть царица. Вначале дело, а потом все остальное. И говорит ему: - Поди, спать ложись, дорогой. Дел у меня ныне многовато. На утро и поговорим. А он и говорит: - Ты какая-то холодная, как дыня без огня. Я ведь тебе любовь предлагаю, а ты на меня плюешь, как мать когда-то плюнула. Вот и скитаюсь с тех пор. Тебя увидел, думал жену нашел, а ты и не видишь меня. Дела, да дела. – А ты будто не ведаешь, будто я с мужем живу. Ты не любишь его что ли, дружка закадычного? – Да как же, люблю его. В том-то и дело. Его, как друга люблю, И, не знаю, что мне делать. – Мы ж тебя обженили. Что ж Дарья- то не подходит тебе вовсе? – Да подходила бы, как бы любовь была меж нами. А так, баланда какая-то. Тут, он начал целовать ее ноги. С туфелек начал дамских, мягких таких, домашних. Ей, как будь, равно было. А как выше коленок-то дошло, она простонала: - Что ж ты делаешь со мною? А что, если я не удержусь? Что ж я мужу-то скажу? И заплакала. Он встал, поцеловал ее руки, сел на тумбу, уперся взглядом в комод, и тоже заплакал. Тут я уже вошел, и взял жену за руку, сказав ей: - Надобно спать идти. Бросай бумаги, родная моя. Утрешняя зорька, новей вечерней. Все до завтра оставь. Она удивилась: - А куда идти-то? Я ж в светелке своей, да и ты тоже. – Да найдем, где ни будь место-то. И я увел маму в светлицу, для гостей. А она плакала пол ночи, не могла успокоится. Я уж ее гладил, и жалел. Ничего не мог понять. И любит она меня, и все хорошо, а вишь, как получилось. К любви он больно сильно призывал, с начала самого, а я уже у нее, как само собою шел. С 15 лет мы вместе, в 16 объявили семью. Ну это маме. – А тебе сколько было, ота? - Мне 28, когда встретились. Маленькая, худая, в чем душонка держится, а красивая невыносима. Думаю, ну и что, что без сисек, зато лик, как мрамор, как изваяние. На маму мою родную похожа, но только обликом. Внутренний мир вовсе не тот. Кабы у меня такая мама была, мы бы ныне всей Грузией правили дружно. А она жидковата. А вам вот повезло с ней, да и со мной так же. А она оформилась, особливо апосля родов тебя, и еще лучше стала. И появилось все женское-то. – Тять, а что же ты не снимешь порчу на любовь, что на груди у обоих висит? И такая же у дяди Дэвида. – Ну видишь, так брызни. – Так не брызгается, тять. – Ну ладно, сам сниму. Ой, не могу и я. – Ну давай вместе. – Ну вот и получилось, сынок. – Все равно, кто-то третий влезет. Вижу, он ее полюбит, как и наставник наш, Дэвид великий, а его самого-то уж и нет. Но он так похож на него. А имя-то какое у него странное – Эсте, Эсте, а далее не слышу. Так мама его зовет, и ты тоже. Но это, тять, не ревность, это помощь тебе и маме. И назовет она его вторым. – А я-то жив, сынок? – Да. Он красивый, веселый, на ногу легок. Вместе на охоту, на рыбалку, по грибы. Счастье в доме от него. А потом ребенка вижу, девочку. Евсей вздохнул: - Наконец-то. Хоть будет кому в старости шнурку повязать, да и труды кончились с вами, значит. – Ну, здорово живешь, кончились. Это токмо начало. Ну чего дальше-то, тять? – А вот чего. Угомонил я ее к утру-то поцелуями и еще кое чем, а к обеду поехали земли пустынные глянуть. Что за посевы туда определить. Вдруг из-за кустов отряд Дэвида выезжает, а его волоком за лошадь тащат. Я глянул, и кликнул: - Пру. Стоять всем. Все встали, а Дэвид лежит. Я и гаркнул: - Ну ка выйди сюда, сука, кто его привязал. Вдруг, с лошадки маленькой соскакивает сын его, лет пяти, шести. И глаголет: - Тятя приказал, чтобы его так дети покатали. – Кто сказал тебе такой ужас сотворить с отцом родным, и остальные кто? – Это мои братья и сестры по роду мамы. А сказывала нам ендо сотворить, мамочка моя благодушная. Чего же не прокатить ота? А я ему и ведаю нарочно: - Да уж укатали тятю-то, Мертвяк он поди. Все скочили с коней и убежали. Маленький заплакал. А почем мама не сказывала, что так бывает? Она нам связанным его дала. Сказывала сюрприза ему будет. А связала ночью его, во сне, за то, что он ее не полюбил никак, а деток уж трое. – Ну, так что, убить за это надо? Вот ты малой, а понял, что папу убил так, чтобы мама, убийца истинная, безнаказанно ходила. – Я не знал, а думал, мы празднику ему вершим. Тятя, тятя, вставай. Я не знал, я не знал. Обнял его и заплакал. В это время, конечно, вся дружина им занималась. Я энергий в него набросал, сколько мог, даже сам в него лег. Наконец, уже на телеге, где везли инструмент для проверки почвы, он открыл глаза. Первую, он увидел маму, которая лечила его руками своего тепла, и спросил: - За что вы меня так? А она умна до мудрости, и ответ дала: - А что, не надо было спасать? – От кого? Вы же ночью ворвались? – Нет. Мы всю ночь плакали. Под утро заснули часок, да поели земли смотреть. Удивлены были, что ты дома застрял. Евсей сказал, ну мало ли? Ребенок малой еще. Трудно ведь ныне. Не спит по ночам-то иной раз. Подъедет, дорогу знает. – А он всегда с тобой был. – Всегда вместе. – Кто же это? Не пойму. И тут малой рассказал ему, как было. Дэвид из последних сил протянул: - Дети? И ушел в обморок. Стали спасать по второму кружку его. Довезли домой, там уже легче стало. И лекаря подняли, пьяного опять. Стал зашивать, не может, руки трясутся. Пришлось, сынок, самому. – А мама что делала? – Обезболка не работала уже, так она ему сонное готовила. Обмывала потом. Он раз десять опорожнился от такой тряски и так, и эдак. А хоть и при смерти, а все одно трясся ее (стеснялся ее). Так вот подняли мы его. – А поле как? – Да не до полей уж было нам. На суд, в Московию призвали, к деду Василию. Дети признались во всем. С ними поговорили тихо, покойно, и отправили всех в монастыри. Девочку семи лет, в Спасо-покровский, женский. А мальчиков, их там пятеро было, в мужской, на Славяновской, что стоит, у дороги, возле Суздаля. А старшему, который племянник ее, и которому 14 было, уши срезали, пилою быстрой. А мать его, умом тронулась, но она тоже была в сговоре. Знала о всем, и пустила дитя на такое. – А уши-то почем. – А потом, что они более пострадали, сын. – А с ней-то что сделали, с женой его? – Так же прокатили, а затем четвертовали так, чтобы дети видели, и им не повадно было. Да, еще забыл поведать-то тебе. – О чем, тять? – Да вот, что интересно. Как бы дети, не понимают. А вот вошла мама твоя, кормить его. – Дэвида? – Ну а кого? – И что? – Ох ты, любопытный какой! Умный, пытливый, молодой, красивый. – Ну тять. – Ну, ладноть, так и быть, далее сказываю. А в окне, малый с ножом оъявился, лет 14. Подошел к Дэвиду с ножичком, размером с калач, и уж размахнулся. А мама наша ему и говорит: - Ну ка сядь паренек. Поговорить надобно. Тот сел от испуга, что еще кто-то здесь. Она ему и объяснила, что по чем. Что не любовники они с Девидом. И понапрасну убиение они затеяли. А он и говорит: - Это только присказка. Сказка впереди. А не только за то мы убийцами становимся, а за то, тетенька, что он на погост меня отправил, и всю семью нашу, за ради веры в своих арми-богов. В Ери они живут, на его земле. С него выкуп такой стребовали. Вот тебе, и поднял опять нож. – Так в Ери и началась наша вера. От них она пошла. Каких еще богов? – Как? И опустил нож. Дэвид открыл глаза. – Что ж мне тетка Мальва сказала, что у их язычество еще страшное. – Обман это. А кто это, тетка Мальва? И вдруг Дэвид, после месяца комы простонал: - Моя непутевая жена. Феодосия радостно закричала: - Миленький, как долго я тебя ждала. Наконец-то открыл глазки, и что-то сказал! Мальчик просипел: - А что, он не был здесь? – Нет, я не был. Витал где-то, между небом и землей. – А развеш так быват? – Со мною было. – Ну и зверь она, ваша Мальва. – Вы и есть зверь. Кто проволоки Мальве ставил в затылок и заставлял ее скакать при ендом? Кто в валенки ей нассал, да на морозе держал в них полгода? А кто лошадок наших меньших отравил, потравою адскою? Дэвид схватил его за руку, и сказал очень тихо: - Поди к Мальве. Пусть развод готовит. Феодосия встала и сказала: - Пойдем, я тебя провожу. И нож с собой забери. Мамка ругать будет, что потерял. Не возьму, это их нож, Мальвин. Деви спросил: - Зачем ты его принес? – Чтоб тебя унять на совсем. А то, по ее расчетам, что-то долго не умрет никак. – По чьим расчетам я никак не умру? – По тетке моей, Мальвиным. – Мальвины что ль моей? Жены? – Во, чеканутый. Она уж четвертую ходку на тебя делат, все никак не добьет. Меня уж пятый раз просит прикончить тебя. Сказывает, с тебя нече взять, ты мелкий. Судить не будут. Он завыл и начал вставать, а встать не может. – Так ведь, Хуриными назвались. – А то, ты думал собой, что ль мы назовемся. Кто сильней, кого более боятся, тем и назвалися. Вот те и весь сказ. – Тебе это ныне велено сказать? – Что сказать-то? И только тут он осознал всю ситуацию. – Я думал Евсей. Феодосия охнула: - Как тебя Евсей спасал, я тебе потом расскажу. Он и себя не пожалел. Потом захворал. Теперь вот двоих лечу. То его, то тебя. – А ты пожалела? – Не могла я отдать свои энергии, когда мы мертвым тебя нашли, остановив этих коней с шиви-детьми на них, что тебя не один час по колдобинам таскали. Я считаю, что это детских шивинизм, под руководством твоей жены. Завтра, они все уедут на суд к Василию, на Московию. Вот и пойми, какими дети-то рождаются, у таких, как его Мальвина? Стало быть, это уж где-то уже заложено, как в генофонде растений, кому и какими быть. Сор убирать необходимо, а хорошие всходы, вроде тебя, и взращивать. Да, ота, токмо не дают частенько. Вишь, добить стараются меня. Стану здоровый, на Филиппины уеду, года на 2 опять. А ты не рассказал, как ты от Василия выбрался. – А так. Помнишь, когда ты тогда еще вернулся из поездки, ко мне приехал на Московию? – Да. Я тогда, помню, с тобою одеждою поменялся, чтобы ты смог братьев увидеть и маму. А сам, в твоей стал ходить. И вовремя, ей, ей. Весточка пришла от твоей тамошней, что тебе подсунули, что сделал сад ты, пора убирать. Много знает, стало быть. Но, когда она ввалилась ко мне, онемела, для начала, конечно. Потом уж начала тоненько, как бы подвывать: - Чтой-то ты Евсей плохо на себя похож. Как-то постройнел, помолодел, и выше ростом стал. А лик вроде неизменный. Она села на стульчик маленький, что у тебя возле двери стоял, и закудахтала: - Что же ендо деятся на свету белоснежном? Господи, как же быть-то нам с ендим усем? Дружники, что ехали рядом, и слышали Алексия, чуть с коней не попадали от смеха. А он сказал: - Да не ржити вы, дьяволы, мне ж больно смеяться-то. Когда смех утих, он продолжил: - Да я, Марфуша, ныне важнейшее дело для государя делаю. – Какое? – Экспиремент провожу. – Чаво? – Слухай сюды, токмо чи. Тайна этоть, понято? – Да. Я табе слухаю униманием. – Вот и умница, молодец. – Токмо я не Марфа. – А кто? В связи с экспирементом, память чутку тронута. Напоминать мне бушь. – Ага. Клавдея я. – Здрав будь, я Евсей. – Ой, совсем тронулся, умишком-то. Почитай, 2 года вместе паримси, а он забыл меня. – Частично, конечно, Клавдея, жена моя. – А может, это и к лучшему. Евсей не выдержал, слез с коня: - Сейчас, оторжусь, далее поедем. Все зделали также. А Алексий продолжал: - Вот дурни, мне смех опасен ныне. И это не шуточное дело, меня б казнить могли. Я ответил ей: - Может быть, но токмо не пойму, где наши дети? – Ты меня, Евсей Устиныч, с Феодосией спутал, женою своей. – Так у меня две жены? Вот радость-то какая. Редкий случай, как повезло. Просто фортуна гресская. – Не знамо, что делать, жаль мне его. Мужик-то хороший был, добрый, и сад при нем зацвел. И заплакала. – Что ж ты, Клавусенька, плачешь-то. Что тебе палочку не ставлю ныне? Ну, пойдем, огорошу немножко, под звон колоколов-то. – Нет, что ты, не делай етого. Болен ты ныне, останься пока в покое. – Ну ладно, так вот в чем эксперимент. А в том, что я изобрел элексир молодости для растений. Они, поэтому, у меня быстро растут, крепятся и расцветают. Она охнула и схватилась за рот: - А я-то думала, что с тобой? Уж не подмена ли? Таперича вижу, помолодел токмо. Там он. – Кто? – Да ты же Евсей, кто же? – А. А то, я думал, не узнала ты меня, со вчерася. – А вчера я не прихаживала. – А с кем же я спал ночию? – Думал, ты приперлася, и храпишь, как боров, в постеле моей. Думал, животина забралася в ссаных штанах или Егорыч приперся за зельем, ну, что чача у нас, да заснул. – Ой, что ты? Не я это прибегла. А кто ж ето мог притить? Ну, думать давай. – Ну давай, Клавдея, женушка моя. – Да какая я жена твоя? Мы с тобою и так пару раз-то и были, да и то слегка. – А, да. Мы ж с тобою, токмо в бане вместе парились. И оглянулся вокруг, как бы подыгрывая ей, как будто я понял, что необходимо скрыть тайну их гребли. Мужики уже попадали с коней, как груши. Никто не заметил, при этом общем веселье, что княгиня сползла с коня, в предобморочном состоянии. Евсей велел всем заткнуться, А Алексию прекратить рассказ. Положил ее рядом с ним. Он прошептал: - Прости меня. Я забыл, что ты здесь. И ей стало совсем плохо. Алексий промолвил: - Ота, ты подумай, что сказывал. – И ты тоже. Оба замолчали. Когда Феодосия заснула, сотник спросил: - А чем кончилось-то? – Да это токмо началось. - Ну, в кратенько, хоть. – Опорожнился я пару раз. Сказала, что лучшее стал. Евсей взбеленился: - Что ты несешь? – Да шуткую я. Не был я с ней. – Вот и я не был с ней. Мне зачем такая нужда нужна. Шпионкой они ко мне ее подослали, подружкой. А на харю ее блевотную смотреть не могу. А она вот, небось там с Дэвидом была. – Ну ладно, сами разбирайтесь, кто кого. А там-то в их кремле затертом, вообще дурка происходит. Не понятно, кто с кем долбится, и кто от кого родится. Та же Дунька, не поймешь, то ли Васи, то ли Вани. А Клавдея эта, походу, Марфа умершая та, что в младенчестве-то померла. А в рекриях стыд и срам творится. Долбятся, прямо у всех на виду. И князья-то покойно смотрят на это. Не воспитаны они вовсе в этом. Как скоты живут. Не дают на распыл, токмо кого соберутся на трон сажать, решением общим. Вот тепе, ота, и общак твой. Это ты из своего сада не выходил, а я прошел, да все пронюхал. А эта дура, все ж разнесла про эксперимент об молодости. Пришли ко мне опричники его верные Пашков и Магдалинов, повешенные в прошлом годе, над кадками во своих дворах, и сообщили, что я должен покинуть помещение. Я сказал: - Конечно, други мои. Ведите меня к царю. Когда он меня увидел, то просто вырубился, что дуб на срубе. Упал и лежит. Я говорю: - Ну сделайте что ни будь. Что ж он лежит-то? – А то и лежит, что зависть его обхватывает, от твоей красоты и молодости. – Ну что ж мне с им, что ль поменяться? Один заржал. А другой ему, цыц, пущай посопит маненько. Стар уже. А я сказал: - А что он не в склепе-то спит? Рядышком с Аленочкой своею. Они взглянули друг на друга, и стали ржать втихую. Потом один громко сказывал: - Вася, Вася, вставай. Приказ исполнен, и удалились. Василий встряхнулся и произнес: - А узнаешь ты меня, Евсей? – Да. А ты думал, я тебя забыл за 2 года? – Какие два? Ты год у меня служишь. Никак девку мою не распечатаешь. Хочу табе на трон след сделать. – А сам-то не хошь помоложе сотвориться? – Не. – А чо так? – А то так, что это ум теряет. – Не, токмо поначалу. Потом норма идет. – Ну, тогда подумать можно. Вот, как ты думашь, кто ендо? И показал Дуняшу. Она, как закричит: - Дядя Евсей, дядя Евсей, енда я Евдокия, Дуняша. Помните, я к вам однажды была, даже с маменькой. А она мне сапоги патокой обляла, а ты стирывал, да приговаривал, аккуратней надобно быть. И бросилась ко мне в объятья. Дед Василий мудрейший вывод обнаружил: - Да, вишь, узнал Дуню-то. Мерзавки, вечно выкрутются. А я схватил ее, и говорю: - Конечно, моя хорошая. Ух девка, красива будет. – А когда, дядя Евсей? – Ну, за год-то попробую, справлюсь, дай-то бог. Василий сплюнул: - Точно, съехал он крыжечкой-то. Права была Марфа-то. – А я ей и говорил Марфа, а она уперлась, Клавдея, говорит. – Дак ты ж ее не помнишь, Марфу-то. – Да это я так, наобум Лазаря сказывал. – Ну точно не в себе он. Пора домой отпускать. - Да как же пора? Я ж не знал, что у тебя год за два идет, али наиборот, два за единожды. – А с кем ты там долбишься-то все в коечке? Я ж не велел к табе зайти никому. – Да так, все чудится чтой-то чудное. – Вот, Дуняша, к примеру. – И ктой-то там в ссаных штанищах? – Да я ж тебя казнить должон ужо ныне. Смрадный ты стал. – А ты лицезреешь хоть меня? – А как же? – Ну, и какой я? – Так жа. – Дуня, по-твоему, как я, меняюсь понемногу? – Да. Еще пригожей стал, да краше. Красавчик писаный. Свет в оконце мой. Ужас, какой славный стал. – А ты говоришь, дураком стал, казня мне грозит, что о Дуняше думал, плохо. Тут его подбросило просто. Он вскочил. – Вы что, одурить меня вздумали? Кто ему доложил, что завтра казня его? – Кого? – Да тебя, шалопут, Алексий. А заодно, и отца твоего. А мамку твою в жены возьму. – Так ты же умер намедни. Вон, в часовне гроб твой стоит. Дуня: - Не, уже у склепу. – Ах, да. Я забыл. – А эти два покойника, ну опричники твои, они скоро меня на место отведут? Мне необходимо эксперимент продолжать оченно важной моделированной системы, по произросту волосяного покрову у свиней, с тяжелейшиями заболеваниями. – Ты что Алексий дурень, я сейчас же умру от смеха. – Не, стоит более. – Ты думаешь. - Ес, Ты уже умер, на всякий случай. – Ах, да. – Да и я еще из поездки не вернулся. И Дуняши уж нет, почти что. Вон, одни косточки осталися. Ходит ими и гремит. Вот я и подумал, элексир молодости сотворить, по божьей дланевой моей ипотеке. -Чаво? – Да вот чаво. Я снял кафтан, открыл рубаху с подрубашником. И они надпись увидели на мне, золотыми энергиями мироздания БОГ ВСЕХ ВЕТРОВ. – Ендо чем нрисовал-то, на своих Филифинах? – Ножом выпелил, а затем напильничком подштруховал. – Да иди ты, чумной. – А что, правда можешь, лексир-то, Алексий? – Да. Я в Индии этому научился. Когда вернуся, поведаю. - Откудова ведаешь об опричниках моих? – Да заходил я к им как-то проведать. Вижу висят, качаются. Думал снять, а один плюнул на меня злобно, и сказывает: - Стоять, дурень. Я и оторопел, дед Вась. Даже в штаны наклал. Вот ты смеесся надо мною, а мама моя заплакала, когда их стирывала. – Так ты шо, такой и вспять скакал. – Поскочишь тут, когда с тобою трупы глаголят, да еще сами вешатся желают постоянно, да запрет ставят грубым гласом на съем их оттудова, из петли-то живьем. Василий, хохоча до слез, кричит: - Стража, схватить торопенько. У его язык-то без костей. А стража едва поднялась на ноги. Сначала сели, за троном-то, скорчившись от смеха, затем легли: - Вот Алексий чешеть, спасу нет от смеху. Не могу боле, за раз перну. Один говорит: - Так и пусть мелит. Все смеяться будуть, да не поверят ему. Безобидный он ныне. – Да? А отец его сбежал. – Да не сбежал он. Вон стоит за парчой дневною, да ржет совместно с вами всеми, поди. Открывают, там Евсей. – Ой, тять, а мне тут глаголили, что повесили тебя третьего дня на кладбище, вместо меня. Василий: - Пусть так и будет. Пишу указ царский. – Не, постой. Давай разбираться. Вот ты дед, тебе ужо пора. Так ли? Обратясь ко всем. Дуняша радостно подбежала и зычно крикнула: - Я за ендо. А мы все живенькие будем. Василий: - Что ж ты делашь, Дуния? – Я табе Евдокия. Я, може замуж за Алексия желаю, а ты мешашь, позорный дед. Алексий с вызовом: - Да. И хватит уже нас Рюриков обижать. – Да каких Рюриков? – А таких, нарядных. – Брось. Вы Курины. – Постой – ка, что-то ты заморочился. Во-первых, мы не Курины, а Хурины. – Какая хрен, разница. – А не хрен, а морква. Вот и слушай, Курины – это, кто жизнь прокуривает, да в трубочку сматывает, да с пеплом ровняет. А Хурины, произрастают от слова хур, что означает дружное пение. Это, кто хуралом поет, да людей на бой супротив ворога нашего поднять может, да за общую победу хур веет. Вот тебе и разница. А беда твоя дед в том, что ты две буквы друг от дружки без отличия ведешь. Вот когда научишься отличать буквы да понятия, тогда поймешь, кто есть кто. Василий обалдел от объяснения такого. И впервые выговорил букву к: - Так вы не относите себя к опальным Куриным? – Конечно, нет. Это другой род. – Так вы Хурины. И сам удивился, что все понял. Но все одно, знай Алексий, за трепотню твою и ересь против меня, я твой род Хуриных в аналы исторического ведания велю не вписать. Пусть там пустота возникнет в истории. – А я вижу, что мама. Когда-то книгу напишет, и все станет на свои места. Ведь ваш род краешком задет за Рюрика, а мы прямые последки его, Рюрика Великого и могучего. Поэтому ты и боишься нас. Мы сильные, умные, красивые, деятельные, и нас много. Как могучее древо растет, так и мы. И у нас все впереди еще. А вы-то загнетесь, видел я в умении оного. Жаль, в едином роду придется рождаться, по смешанным веткам пойдем. Да, слабее и слабее из-за вас, что кормчими становитесь. Вот беда-то, так беда для Руси. Государство подымать надобно. Голод вокруг. Люди сено жуют по зимам. А ты вон, жрешь тут, со своей мертвою оравой все, что отец насадил. А в народ не запустил. Видел я, какое у тебя там изобилие. Гад ты, дед. И опричники у тебя гады. Ладно, оставайся здесь на троне, так и быть, в Московии своей сраной, где жены мужей убивают, и их не наказывают. – А что, не наказали? – Так-то ты любишь своих соближников. Что, Микита плохой денежный подвозчик? – Нет, справный. Рядом, стоял гужевой: - Ети еху корень, вот бы мне такого сына. Алексий скомандывал: - Ну ка встать всем, когда князья выходят. Все встали по струнке, и Василий тоже. Пойдем отче домой, а то дети уже Давида, гужевого нашего тятькой звать стали. Разбить хочешь Хуриных? Не выйдет. Василий уже решил избавится от тебя, тять, мол, не видать кому другому такого садища богатейшего. Тут Дуняша выскочила и вопрос задала: - А смотреть-то кто будет за садом? – А смотрителя назначу. – Дед, что ж ты глупый такой у нас, как пенек на вывозе.Ты ж казнил его на высочайшем ряду, за хворобу сада своего, и соседского. – Какого соседского? – Ну у Темьяновых-то? – Ах, да Я и запамятовал. Ну тады второго. Дуняша вскипела от возмущения. Взяла острогный меч (меч, которым казнили на месте, без суда и сразу) у гужевого, и брякнула им об пол, со словами: - Вызываю табе на битву, деда, коли ты меня ненависти предаешь. – Как предаю? – Сказано, муж он мой скорый. И баста. И вот, что интересно, тять. Она, как будто этим мечом такую острогу поставила, что меня более никто не тронул. Ша. А гужевой его перекрестяся сказывал: - Прости Вась, не пойдем, он прав. А где истина божья, там царям не пройти. Сотник подтвердил: – Это правда. И угомонили они его. А ты, тять, как с цепи сорвался, погнал в сад свой, что-то взять, мол, надобно. Какой там, взять. Бежать надо было стремглав. Сказывал же, что вешать они тебя удумали. За руку ж дернул тебя, мол, иди рядом. И иду покойно, думаю, ты позади чешешь со мной. Вышел за ворота, говорю: - Ну вот и свободны. Обернулся, а тебя след простыл. Что ж ты за чудо-то такое в перьях? Ну зла не хватает. Ну побрел к опричникам своим, до ближайшего перелеска. Вижу, коняка мой, Сивочка, ко мне скачет, и радостно головой вверх трясет. Говорю ему: - Ну что, Сивочка, скучал по мене? – Он, как ответ держит, да, да. Аж слеза из ока потекла у него. Обнял я его, поцеловал в нос, и говорю: - На Филиппины заберу с собой. А он в кусты юркнул, и как бы глаголит оттеда, мол, какие выезды, тятьку-то забыл. Ужас, какой умный. Ох умен. Вон идет, горбит, жалеет меня ныне. А тогда, презрел. Не идет ко мне вовсе, и закон таков. Я его и так, и сяк, и сахарком маню, сам не ем, ему готовлю, а он мне хари свои лошадиные строит. Вот так, вырастишь с малыша жеребеночка, а он взрастет, и никак к тебе. Конь остановился, и начал двумя передними копытами бить по земле, и фыркать на Алексея. А он объяснил: - Это он не согласный со мной. Верный он и хороший. А я напраслину возвожу. Был бы рядом, он бы меня, вмиг хвостом огрел. Уж жуть, как драться любит. Мама, обезболку готовь. Боль возникла вновь. Надо коня похвалить. Ну уж люблю, люблю тебя. Шуткую я ныне. Хороший ты, верный мне, и тяте тоже, только больно уж характер у тебя поганый. На сраной лошади не подкатишь. Что ж за жуть-то достался мне, Сивыч? Конь опять покосился на него хмуро. – А что? Не ты ли, за три дня до отъезда, нассал мне в капот (задние накладные карманы на кафтане, внизу), не ты, скажешь. Савраска подошел, и плюнул на Алексия. – Вон, видели, как дурень плюется. Видит, что я болен, и все одно делает. Феодосия стала протирать его лицо. Как только она закончила, Алексий встал. – Мам, легко-то как стало. Боль-то на себя взяла? – Нет, на ворогов спровадила. А Сивушку не обижай. Вернее, коня не встречала. Изумительный он, да дородный какой. Сивка победно заржал, высоко подняв голову. Алексий объяснил: - Вот мол, прав он вишь, как раз мама-то за него. Сивка покачал годовой в знак согласия. – Не мам, такой мне конь не нужен, что в хозяина плюет. – Да прекратишь ты издеваться-то над ним. Живой ведь он, да как бы не помер. – Это от чего? – А вот, что однажды на моих глазах происходило. Хозяин один неразумный, своего коня пилил и пилил языком своим, а он не выдержал, и околел. Вот и все, везти не кому. И побрел пешочком-то. Алексий сошел с телеги, подошел к коню, и приказным тоном сказал: - Ну ка ложись и околей. Надоел ты мне, дурень стоеросовый. Конь фыркнул на него, и ушел к гужевому. Алексий за ним: - Ты чего на меня пыхтишь и глазами зыришь, как будто я тебе яйца отдавил? Конь повернулся и вывалил на него вонючую кучу. Вся дружина захохотала. – Вот, мама, теперь еще мой меня. Вот, что твой любимый Сивушка сотворил. Феодосия ответила: - Ну что ж, сейчас помою тебя, Сивка. Здесь уж и лошади заржали. Евсей пошел отмывать его: - Сынок, осторожнее надо быть. Ну что ж ты с конем так не аккуратно. Да и хватит дергать его. Позоришь и позоришь бедного. Нешто, он не княжий конь? Да и ты-то не шутовский сын. - Тять, а ездить-то скучно, а так весело. – Да, очень. Теперь молва пойдет, что сын князя Евсея и княжны Феодосии, был обосран его же конем, да и обоссан когда-то. – Я не подумал об этом, ота (папа). Да и не сказывают они нигде. Клятву дали за это. – А, ну ладно, сынок, тогда смеши дружину свою честную, да обосранным ходи. – Ну что ты мелишь, тять? Я самый первый в бою и в охоте. Да и в рыбалке мне везет. И они это знают. Лучших же и выбирают вперед. – Да, это так, токмо хурь (хор) должна быть серьезного масштаба уж. А ты все, как младенький веселишься. Предают они тебя уже. – Как? – А так. Сегодня тятя тебя мыть проводил, да помог, а постромной (защитник внутренней жизни. Второй, после гужевого, защитника от внешних врагов) и не двинулся. И странно, конечно, да только Сивыч за нами поплелся, хотя и вне настроения он, явно. Алексий обернулся, а позади стояла вся дружина. – А вы, чой-то тут, роби? - А, вдруг, сзади кто нападет? Так мы полукругом и встали. – Да, ота, может ты и прав, но постарайся и меня понять. Уж не обессудь. Ну у леса мы тебя дождались тогда, Сивка все ж доковылял (медленно довез) меня, когда я пообещал за тобой вечером подъехать. Хитрый, черт, не выходил, пока я не поклялся. Да Сивыч, довез ты меня тихонько? Сивка спрятался за кустами видя, что Алексей еле движется. Что, черт невезучий, скажешь на меня? Сивка проделал копытами, какой-то странный рисунок. – А, это он меня, ехать на себе зовет. Сивка заржал. – В миг выйдет мириться. И достал сахар из кармана. Белоснежный конь медленно подошел к Алексею, полизал ему шею, и ткнул носом в попу. Алексей сказал: - Нет, не буду. Конь опять ткнул. – Сказал же, не буду ссаться с тобой и сраться.Что я, животина что ли? Я, лучше тебя. Да, роби, предлагает, что б я теперь с ним так сотворил, что он со мной. И за общим смехом, не заметили, как подъехал чужой патруль, с какой-то ладьей на перевес. Алексий повернулся: - А, Марьюшка, ранили меня. Не могу бежать-то к тебе. Как пыточники били, а я к ним с дружбой выскочил. Она бросилась сама к нему, и затораторила: - Как прознали мы с тятей, так на перевес к ним встали. Часть войска, мы им загубили. – Так и вшешний враг выигрывать начнет, ежели наши перегубятся. Вот дурни, из-за каких-то паршивых земель, вдоль Московии, что Царь отписал, всю дружбу в болото спустили, да и сами откинулися. Ну вот видишь, сам тепер не бросаюсь на шею. – Да нешто мы вороги тебе, сокол ясный мой? – Да ты-то нет, да тятя твой ворогом глянет. – А, пошто ота, ворогом глядишь? Отец ее промолвил с удивлением: - Да что ты, Алексеюшка? Кабы нужда в девице есмь, забирай, хоть завтрева. – Что так подобрел Семеныч, князь тыквенных дел? – А то и подобрел, что Василий, хотя и незабвенно-умерший, распоряжение дал, повысить тебя, преподобный князь Хурин, до Обер почмейстера (министр планового и информативного центра) и главнейшего лекаря его двора. На Московию тебе, обер (обратно), гнать-то придется. Скучно без него-то будет вам, роби. Алексий мученически посмотрел на мать. Феодосия побледнела. Взяла себя в железные рукавицы, чтобы не упасть в обморок. Евсей помчался к ней. А внешне, с безразличием к этому сообщению, сказала: - Ну все же, муж мой, Алексий, сын княжий, старший, готовый ко престолу, первый наследник наш, совершенство наше во всем, и наш последыш, знать бы хотел. Немного помолчала в полной тишине. А затем веско сказала: - Как ты вышел из заключения в ботаническом саду, что заставило всех нас мучится два года, организованное великим пыточником и истязателем, стяжателем княжеских пунктов, уничтожителем многих князей, Василием третьим? Алексий закричал: - Мама, засада. На них надвигались семь опричников. У Феодосии сильно отекли ноги, она не смогла перейти на коня. Евсей сел на своего скакуна, и поехал тихо рядом со словами: - Погибать, так совместно. Славно мы жили, молодцы. Феодосия села, упершись спиной в телегу, гордо подняла голову, и громким голосом пропела

Яры вороги упали, и все птицы унеслись.

Его куры потоптали, а у нас мечты сбылись.

А затем, четко: - Раз два, коли в спины.

Держать штронгаут

Бой, до последней капли крови.

Стрелочники, на правый кронт.

Паси, к ежевельнику.

Биточники, держать речников, отнять ладью.

Евсей, на левый блоцгаут.

Редуты полны. Марш.

Редуты полны, это значит, полное войско. Мгновенно произошла правильная расстановка сил нашей дружины. И все, кто шел в нападение, в страхе разбежались. Затем любезным тоном добавила им в спину: - И деду Васе передай, Марьюшка, большой, большой привет. И она с зареванным лицом побежала к своему обозу, понимая, что навсегда потеряла Алексия, за которого так надеялась выйти замуж. Последовал выстрел из кустов. Феодосия уже этого ждала и пригнулась. Евсей крикнул: - Ах ты гад, баб стрелять приехал. И кинулся за ним. Феодосия резко и зычно закричала: - Держать редут, царь земель Русии и Грузии. Евсей быстро вернулся на место. Понял, что там ему готовился капкан, который и предотвратила Феодосия. Она схватила колчан со стрелами, который оставил Алексей, и начала стрелять, встав во весь рост, и приказав коням: - Пру. Стоять сильно. Они не подвели. Стояли, как вкопанные. Стреляла она превосходно. С отцом своим, Никодимом, на охоту ходила всегда. Да и рыбачила лихо. Здесь сразу пускала по три стрелы. Обнаружилось потом, что всех снайперов убила. Один, умирая, спросил: - Кто стрелял? Мы пачками падали, по трое сразу. Не успеешь тетиву натянуть, как тебя уже нет. – Феодосия, царствующая наша. Вот ее-то надобно царицей на центре сделать. – Кто ж ее учил-то так, что и не заметили мы, как ушли. В военном деле она королевская. Не ведаю уж что, но наши так не смогут никогда. Наконец Феодосия увидела Алексия, который вовремя вернулся с войском в две тысячи, и Феодосию, которая не переставала обстреливать редуты врагов. Он подскочил к ней, положил ее спиной вверх, и сам лег на нее спиной, увидев, что возвращается дружина, что бежала от страха. Отбивался, не вставая с нее, лежа. Полег бы за нее, если бы не Алексей, Который, во главе войска помчался со всей крути во порт, с криком: - За Родину, роби, за мать нашу Феодосию, княгиню чешскую, польскую, русскую нашу. За Евсея батюшку, кормильца нашего, вперееееед, в атаку. Нет оружия, дубинами глуши. Войско выглядело странновато, конечно. Собирал наспех, на крик, тревога. Выскочили сразу из всех домов, кто с чем. Алексий кричал: - Жесткое нападение. Хоть в трусах, но быстро в лес. Бабам закрыться и никого не впускать, готовить черные ходы, не голосить, сидеть тихо. Детей уймите, займите чем-то. Тишина. Фроловых убить. – Так ведь, невеста твоя, - Всех. Потом рассказал, что руки она его сковала сзади чем-то, пока обнимала, да щеки нацеловывала. А в это время Сивка сзади веревочку сжевал, как я ему знак подал, иди сюда поешь. Посадский быстро все понял. Подбежал, вроде как услужить чего, что подать, княже великий, может поесть принесть, и подсадил меня. А тут меня и видели. В первой деревне, что в пяти верстах, тревогу стали бить. Все и всполошились. Смотрю, Дэвид со свойской дружиной чешет, почуял что. Видит, я перевязанный. Кричит, что с ней? – Убивают нас. – Где Евсей? – С ней редутом командует. Он в шоке был. Крикнул: - Плететесь, как быдло. Не надоть вы мне тогда. И понесся во весь апорт. За ним 10 верных, а потом и эти быстрее помчались. Евсей собрал все энергии леса, со словами: - Я вас породил. Святая помощь надобна мне ныне. Потом отдам. Над лесом бушевали клубы энергий золотого цвета. И бомбил он ими беспрестанно, иначе бы не устояли. По руслам Яузы, под руководством Фролова, приплыла вторая флотилия. На ладье помещалось 120 бойцов, плюс кормчий и трое чтецов (поочередно вели счет гребцам) Всего было четыре ладьи и три сотни сухопутников (наземные войска). У князей Хуриных было две дружины по сотне, и два десятка личной охраны. У Дэвида было всего 150 воинов, но он отбирал самых огромных и сильных. Тренировал их, как дрессируют собак. Их называли, волчья стая. Каждый из них представлял груду мышц, с максимальным разнообразием навыков различных видов боев. Если он говорил: - Фас, то вокруг за минуту никого не оставалось. Он их хвалил: - Молодцы. Расщелкали орешки и ушли тихо. Выставлял им оценки по пятибальной системе. А Фрол, который в троечниках ходил, оказался лучшим. Дэвид присвоил ему чин оберстацсоветника (стационарный советник по делам защиты). Он вошел в личную охрану Дэвида. Как только прибыли войска Дэвида и Алексия, через 10 минут, бой был завершен. Из чужаков, никто не вышел из этой бойни. Алексий прокричал: - Ну и кто кого повесил? Да, роби? Все закричали: - Юра! Юра, отцу нашему, Евсею! Юра, матушке нашей, Феодосии, божественно красивой, любимице нашей. Не сдавшей ни один редут, Слава княже нашему, Алексию, и наставнику его Давиду! Слава! Слава! Слава! Феодосия надела корону, и золотой плащ. Все надеялись, что она произнесет победную речь, но она сказала: - Раненых в казбеки (крытые повозки). Партитурным, (воины, которые расписывали движение войска) подойти ко мне. Все вздрогнули, поняв, что основной бой еще впереди. Евсей подскочил: - Зачем ты их напрягаешь. Феодосия не ответила, и продолжала: - Вислых, (гребцы чужого флота), сдать паруса. Их в плен, скрепив между собой. Кронштадтских (полк защиты, обычно состоял из двухсот отборных бойцов) собрать в пирамиду. Впереди пойдут флагоносы. Полевым, собрать все оружие. Раздать безоружным. Выстроиться в хроники (прямоугольники). Часть по лесу, часть по суху, часть по воде. Гофмейстеры (Кремлевский полк из Москвы), выстроились в отряды Феодосии со словами: - Они нам самим надоели. Воюют со своими же. Скоро мужиков-то на Руси не будет. И мы бояться стали его сумасбродства. У Василия семь пятниц на неделе. Дурак дураком. И Ванька такой же растет. Идиот, да и только. А по ночам орет, аж кошки стонут. Всем виселицей грозит. А ну его к чертям собачьим. Сдаем провизию, и айда к Феодосии с Евсеюшкой, что с темной головой, да светлым разумом. Это были самые сильные войска у Василия. Всем стало ясно, что собрал на эту бойню буквально все свои войска, и даже почетного легиона и почетного караула. Их воевода, Хрумынин Петр сказал: - Прости, батюшка Евсеюшка, жена твоя, царица наша, права. Вишь, костры-то над кремлем вашим, не по-нашему вьются. Знать не русичи клали борозды бревен-то. Евсей строго гаркнул на него: - Я что, бороздьев не знаю? Способы другие кладки, но это наши, с Руси. Странно токмо, что костры клубами вьются. У нас дымоход вверх организован, чтоб не пропахивать дымом. И крикнул: - К бою готовсь. И войска двинулись ко кремлю Вороножа. Петр предложил: - Евсей, свят батюшка наш. А нешто, я виновен перед тобой? – А то нет? Кто мое плечо прострелил. Не отравлена ли стрела? Петр взмолился: - Да помилуй, князюшка, нешто сам я? Ерема, в суматохе подтолкнул меня случайно. На него телега наехала чья-то. А хотел я Васькину одну собаку загубить. Он у меня, в прошлом годе, сыну ногу срубил, да так, чтоб побольнее было. Все одно, настиг его, ногу отрезал ему. А он в тебя, тварь, целится стал. А он отскочил, а ты на его место встал. Счастье, что не целиком. Предплечо только задело тебе. – Ничего себе, только. Ты ж насквозь прошиб меня ею, стрелою-то. Да не волнуйся ты, мигом выну. Петр проткнул стрелу насквозь, сломал оконечник (наконечник), отломил его, затем резко дернул ее назад. Кровь из Евсея хлынула фонтаном, так как она всегда у него была не густой. Хорошо, что он застонал. Феодосия услышала стон и его ругань: - Пошел ты к черту, дурак долбаный. Я как ныне опять в бой пойду, бескровный? Черт лысый, изыди с глаз моих. – Я пойду, вместо тебя. – Ну да, так. Так наши и пошли за чужаком. – Зачем ваши? Я своих поведу. А те подумают, что мы им свои. Понято? – Ныне точно по шапке получишь, дурень. – Ой, прости, княже. За все прости меня, юродивого. – Нельзя в бою, думать о личной мести. Запомни это раз и навсегда. В этот момент Феодосия бросилась снимать кольчугу с Евсея. Когда раздели его, обнаружилось, что все тело его в ранах. Петр недоумевал: - Почему, князь, береговых (телохранители, которые стоят вокруг князя по кругу, лицом к врагу, их шестеро). – Отдолбись ты от меня. У меня жена, стоя с повозки стреляла. – Куда? – В гвардии войсковые копии стрелков-точечников Василия третьего, правящего из-под трона, из гроба своего, и Ивана Сурового (Грозного), который ныне же охоту поимел, жениться на моей жене. Ведь ей же более половины государства принадлежит. И ветка предков у нее, более родовита к Рюрикам, чем у него. У нее-то сразу глянется, напрямки, а у него, только свод с ним. А летописи, извратил на оборот, убив нескольких летописцев, что отказались от подлых дел в записях рода. А, что подлые, да неряшливые в этом, жить остались, наверное. Петр поморщился от такой подлости, и произнес с досадой: - Да знаю я. Он вас не в одну летопись не включил. Даже старинные фолианты исправил, а то и вовсе заставил переписать, как будто вас и нету, да и не было никогда. Сам был в приказе тогда. Сам знаю и видел эту сторию. Иван супротив отца попер. Аделины род, которую он смолоду любит, как образец красоты, род Софниных, род Хуриных, род Куриных, Столыпиных, Обрядчиковых, и еще многих, не помню уж, стереть приказал Василий. В ежовых рукавицах привести ему. Потом сдался Ваня. Это гаденыш этот всучил Ивану мысль о жене твоей. Сказывал, мол, двух зайцев убьет сразу. Мешает, только его брак. Он взял, да уничтожил девку. Куды дел, не ведомо – Да ладно, не переживай за нас. Как жили мы здесь, так и будем жить. – Ну пока, да. Где ему теперь армию-то найти. Да кабы враг ныне не подступил, видя безысход в ситуации. Не чем, да и не кем уж защититься. Ногу сына ему никогда не прощу. Он приказал, свинота. Знаю я. Ей их отдал. – Ну, хоть половину бы отдал. – Сказал, от дзынь, шкура. Раскрыли ноги, они все исколоты. Раны глубокие. Феодосия взяла самый крепкий настой прополиса, и буквально облила его им, забинтовав все тело князя льняными полотнами (плотные, широкие бинты). Затем, постромные (служба обслуги в походах), переодели его в чистое, за тем уж кольчугу. Она приказала ему лечь в царскую кибитку, на колесах. Алексий тоже был весь изранен. Лечил и себя и других. Еле ползал, а помогал. Феодосия громко приказала: - Кормчим ныне Ивану быть. Евсей крикнул: - Я буду. А про себя прошептал, Ивану еще жить да жить, молодой вовсе. Иван подъехал к отцу: - Ну что ты ота, как? Ответа не услышал. Евсей стал падать с коня. – Ота, ота, тятя. Поддержал его. Крикнул постромным: - Ну что, бездельники, уволю вас. И гужевому: - А тебя во первых рядах. Евсей прошептал: - Не, Иван. Гужевого не дам. Он сам весь в стелах едет, проколотый ими. – Да он ползком должен ползти к тебе, спасая. Должен понимание иметь, нет тебя, нет его. – Он один за меня стоял под обстрелом, один. Все дыры мои на себя принял. Ну не все, а половину точно. Минут через 10 гужевой скатился с коня. Феодосия, сама раненая, поспешила к нему. Звали его тоже Петр, по фамилии Затулкин. Железный был мужик. Его Дэвид подарил Евсею на день рождения: - Лучшего отдаю от сердца. Феодосия уже не знала, что делать, на столько много было раненых. От усталости, она уже ходила спотыкаясь. И вдруг услышала: - А кто эта добрая старушка? Она обернулась, а это Ваня, сын ее спросил. Он закричал в отчаянии: - Мама, что с тобой? Дэвид приподнялся с повозки, и опять упал. Вся голова и коса до пят, у Феодосии были седыми. Один Евсей прошептал: - Мама, мама что орешь-то? Как будто вышел только, из ее утробы. Лишь бы жива была. А косу мы починим. – Ота, и голову тоже? – Да, конечно, Ванечка. Красочка у меня имеется изумительная. Намажешь раз, и месяц держится. – А потом, ота? – Что потом? – Можно ли след (далее) красить? – Да сколько хошь. – А хватит ли? – Чего? – Краски-то. – Да я тебе ее ведрами сотворять можу . Хоть укрась маму всю. – Фу, аж от сердца отлегло. Мама, мама, тятя тебе много красочки сделает, много. Сколько хочешь. Евсей, в полузабытьи: - Ежели выживу, конечно. – Ота, ради меня и всех детей твоих, и мамы ради, не помирай, а? Феодосия повязала платок, убрав косу под накидку и сказала очень спокойным тоном, поскольку Ивану необходимо было спокойствие. А он умел все, а в душе еще оставался ребенком. Чистым очень был и честным. Алексей ему крикнул: - Вань, корма-то выдержит тебя? Кормчий (рулевой) наш ныне. Ты ведь вторый, после меня, а маме я операцию сделаю. Молодость так волью, так она моложе тебя будет казаться. А остальное зашьем. Евсей, как бы со страхом в голосе: - Что остальное-то? И все грохнули со смеху, и Иван тоже. Алексий продолжил: - Как что? Наверное, Девид лучше знает, что. Тут уже гоготание раздалось. Феодосия: - Ну ка кони, прекратить ржать над матерью. – Со всех сторон раздалось: - Мам, прости, прости, мама. В этот момент она осознала, что вся семья рядом, и все живы. По дороге умер Павел, кормчий Алексия, которого он считал лучшим. Ладьей управлял ювелирно. Про него говорили, как иконописец пишет, на воде токмо. Одоевский Андрей, самый искусный стрелок – точечник. На охоте говорил: - С одного выстрела, из двух, точно трех выбью. И приносил трех. Меркулов Жекия, личный телозащитник (телохранитель). Своим телом защитил Алексия. И еще многие кто себя не щадили, защищая князя своего и родные просторы Руси. Горевал по ним всю жизнь и поминал ратным героизмом. И в бой ходил с кликом: - За тебя, Андрюша. Раздолбаем нечистую силу, что наши земли попирает. Роби, на атаку. Марш. При первой команде войска выравнивались, по распорядку планировщиков мгновенно. Вторая команда, означала ринуться в бой немедля. Кто замешкался, того затопчут, бегущие сзади. Поэтому, он каждый раз издавал зови: - На передних не гнуться. Передним увеличить скорость. Того, кто руководил войском, как правило князя, или его гужевого, называли зовичим. Перед князем с огромной скоростью скакал клинкер. Он на себя ловил клинки врагов. Перед боем он выходил из глубины войска, чтобы заранее не убили, и коротко произносил: - Вызываю огонь на себя. Вставал в редут передних, а затем на скорости вперед. Князь должен был скакать за ним. По бокам скакали лучники. Стрелы у них находились в рукавах. Все они были экипированы, как древние рыцари, в монолитных доспехах. У гужевого были так же доспехи из цельного метала, и только руки и колени защищены обычной кольчугой, так как в его обязанности входило, подхватить князя, если он падал с коня. Быстро отвезти в тыл, и встать на передовой опшор и изнырок (уничтожить такой же состав противника и молниеносно уйти с поля боя, только в обратном порядке построения, то есть последним шел клинкер, с задним щитом, и у его коня тоже. Позже, слово опшор, трансформировалось в отпор. Изнырок тренировали не прекращая никогда. Кони не менялись. Они тоже были в доспехах, даже ноги. Их называли слободные (свободные) кольчуги, с точным размером, чтобы конь мог мчаться во весь конкур (с быстротой невероятной, преодолевая все препятствия на пути). А от слова слобода (свобода), и произошло название населенного пункта, слобода. Слово сдоба тоже, то есть, расширение, избавление от узости. И еще много слов.

Подошли к кремлевской стене, а там гогот стоит полесский. Алексий послушал и сказал: - Хохлы приехали. Бей их, роби. Предала нас Киевская Русь. Это уж не впервые. Суки позорные. За бабло, всех заистреблять могут. Коварные до жути. Плуты, да воры. Вот позабавимся ныне. Они-то не ведают, что победа наша. Небось, барахло наше делят, свиноты гарные. Как горилки нажрутся своей вонючей, рожи и отекают у них, с тыкву деются. А затем еще кукурузу жрут, да кочерыжкою голою, в бутыль затык делают. Фу, аж дурь от них берет, какие мерзкие. Как в Польшу ехал через них, так думал задохнусь от пердежа этого. Глава гофмейстеров, Петр сказал: - Ты прости, что перебил тебя, сынок. Молод ты еще. Волки это сидят, а не те, что горилку пьют, да баб мацают. От них живыми не уйдем. Самый сраный батальон дали сюда. Головорезы это, душегубы, проклятые богом. Евсей стал подниматься. Все увидели, и встали во фронт. Распределение происходило молча и четко. Даже лошади не ржали. Дэвид встал, с глубокими ранениями в живот. Поднялся гужевой. Феодосия собрала энергии всего лесного массива, и ввалила, сначала в раненых, потом во все войско. Затем задействовала энергии рек и земли матушки. Ну и наконец, открыла небо, что берегла на крайний случай. Оделась в простую, и пошла к воротам, которые были закрыты прочно, по приказу от Ивана Сурового: - Захватить кремль, и власть не сдавать. Крикнула: - Прохор, открой, бездельник. Приехала я. – Кто? – Жена твоя, кто. Вот дурень-то. Быстрей, давай, ноги стынут. Он подскочил, в надежде, что это Варя. Открыв ворота, увидел бледную княгиню, и все понял. – А, Варенька, проходи. Что ж ты не предупредила? Я бы все тебе приготовил. – Да со Сепанной поссорилась. – О чем? – Говорю ей, нет свинины у меня. А она плюет в меня, мол, натибзила, так отдашь мене консерву. – А ты ей чо? – А я ей коромыслом по спине долбнула. – А она чо? – А она в мяне поленом запустила. – Вот гадина, вот гадина. Какая смрадная баба. Обратясь к хохлам: - А чо, у вас бабы-то послушнея, не вядуть себя такмо? – Да ты чого, бес старый? Еще как дерутся. А документ у тебя есть? Прохор: - Чавось? – Да не у тебя, старый дурень. - А у кого? – Да у ендой Вари. – Ты чо? Откуда у нее документ-то? Ей мамка с тятькой не выдали. – А она здеся числится? – Не. Токмо в дяревне. Какой? – Хорьки. В церкву заить, да разузнай у батюшки. Не, я не поеду. – А чо так? – Я не можу там быть. Воротить меня от еной. – О, чо ж делать-то? -А ты бы смог в церкву заидить? – Ес, смогу. – Чаво? – Да ендо ай на иглицком гутарю. – Откудова знашь? – Да Алешка наш там был. – Вот и учить по маненьку. – Меня научишь. – Слухаюся, пан? – Петруха меня прозывают. Молодца, вери гуд служишь. – Ух ты, а ты лучшее меня гутаришь на иглицком-то. – Да так, не оченно. Тожа был там. Учился, учился, а потом сюда забрали. – Вот дурни, у тебя родичи. Зачем так портить образования. Надоть до конца довесть, финишдт называется. – Да, я и сам жалею. – Ну, поезжай. – Ну давай еще чуток погутарим. Так мне интересно с тобой. – Ну ладно, приидешь, потолкуем. Прохор изобразил тихую радость: - Ну давай лошадь. – Пешком дойдешь. – Как же пяшком. Червонец итить надобно. – Какой червонец? – 10 верст пилить надоть, не задумываясь соврал Прозор. На самом деле 300. - А я едва ступаю. – А на коне скоро? – На коне, в скорости достигну. Ну, батюшку отыщу. Вечерняя-то уж кончилася. – Ну ладно. На коня. – Петруха посмотрел, как Прохор лихо заскочил на коня, выпрямился и бодро поскакал. – А что ж, у тебя, Варя, муж-то не глупый. Да и тебя дурой не назовешь. Вон как поскакал лихо-то на коняке моем. А он не терпит новобранцев. – Да, он жуть, как по коням тоскует. Так ходит, уроде оболдуй старый, а сядет на лошадь-то, ничаво еще, путем мужик. – А что-то ты на хозяйку широко похожа. – А то. Мы с ею сестры троюродные, по сводной линии по матке моей. А, тады ясен пень. – Чаво? – А как же снялося-то? – Чаво снялося то? – Ну ты дяревня, а она королевна. – Да прямо, сяло она. Дура, проклятая мною собственноручно и ротом. – А как ето? – Я табе потом покажу, и выучу, как проклятость сымать-то. – Я знаю. – Чего знаешь. – Как сымать. – Вона как. Ты ж мужик. – Учился я спецом у аглицких мастеров. – А с меня сымешь? – Не. Я токмо за деньги большие тружуся. Феодосия высыпала медь из карманчика. – Стоко хватит? – Не, туты и половины нету. – Ща у Прохора займу. – А что, у него есть чтой-то? – А то? Уйма. – А где? – Не, он заругает меня, что его клад показала. – А ты не боисся, что я его украду. – Не. Ты не може. – А еже можу? – Ой, наверно, он его переложил. Да там токмо медяшки одни. – Ну веди, и покажи. Феодосия тупо встала в дверях, опустив голову, и надув губы, как от обиды делала Варя. – Он нож достал. – Да отвяду, токмо лазить не могу. Что, на сносях что ли? – Ага. – А старичок твой еще ничего. Ну показывай. – Пошли уж. – Не, показывай, что на сносях. – На. Пока юбки поднимала, надула живот. – Ну ладно, верю. Давай показывай все закрома. – А ты не кому сказывать не буш? – Не. Нехай солому летом жують. А на тебе женюсь. – Ты чо, мне страшно очень. – Почему? Я страшный очень. Не. Красивый больно. Аж жуть берет. А дите-то как? – А я его сыном сделаю. – А как дочка родится? – Дочкою и будет у меня. – А сколько табе годков? – 50. А мне 38. – Что ж вы с сестрой в одно и то же время родилися? Конечно. – Как это, совместно что ль? – Ну ты и дурень. Она-то княжна, от княгини родилася. А я-то от поварихи. Только ты со мной не говорь, як с Прохором. – Почему? – Ето не оченно важно. Прсто не говори, и все. – Ну ладно, переучуся я. А ты мне говаривай, коль не так-то чо. – Ладно, скажу. – Да иде клад-то? – Да вот ход-то. Иди. – Ты со мной. – Сказала, не можу я. – Ну ладно. И полез в подвал, где были потайные ходы и выходы. Феодосия его там закрыла. Он бродил, бродил там, как по лабиринтам, и вышел в тронный зал. – Ничего себе, где Прохор клад держит. Ужас, как красиво. Даже уходить нет охоты. Да и девка уж больно хороша. Краса ненаглядная. И не знает себе цены даже. Вот дура, а вот любишь ее и все. И глаза такие умные, только чуть бы образования в них залить, и хоть под корону ставь. Ну да. Одной занимались, потчевали всем, а другая, как решето пробитое ходит. Ни кому-то не нужна, акромя етого дурака, тоже несчастного, Прохора. Ведь прискачет, убью я его. А детенка его, утоплю в болоте. Не сам, конечно. Ну прикажу, исполнят, мои живоглоты. Им все одно кого грохнуть за мои барыши. В тронном зале убиралась, оттирая пятно в углу карлица. Петруха подумал, что это ребенок: - Ету я прежде удалю вовсе. Он подошел к ней тихо сзади и схватил за волосы. Она заорала. Бойко выхватила его нож из ножен, и проткнула в шею сзади, обняв его руками. Он захрипел и умер. Вскоре, Феодосия услышала хрипы других, в его полку. По требованию Прохора, открылись ворота. Влетел гофмейстер Петр, со своим полком, в то время как полк Петрухи, доедал консервы из свинины в горшочках, запаянные жирком, настоящей Варварой. С досады, что ее выгнали из кремля за воровство в крупных и мелких размерах, подсыпала туда отравы. Когда Петр ввел своих, хохлы уже были полумертвыми. Но добили они всех. Он посчитал: - 399. А где еще один? Тут вышла карлица Авдотья, и сообщила, что она ендова врага убрала. Хохот стоял невообразимый. – Ты хоть знаешь, кого ты сделала? – Да. Ухажер Варькин. Говорит, мол, девочку ейную убью, затем малого, что она под сердцем носит, и на ей женится. – А что за Варька-то? – Да стряпуха наша. Ейная грязная морда еще здесь и появилася. Это ведь она консерву отравила, что они нажралися. – А как же он выжил? – Да как выжил? Он мертвый. Убила я его, его ножом, чтоб неповадно было детей убивать, да в дому, чуждом ему, клады искать. Дурковатый ен. Я тут 3 года конабоблюсь, и то никаках кладов не видала. Все засмеялись, а Алексей с Ваней заплакали: - Все, ограбили нас Ваня. Филиппины отменяются. – Во дурень, ты брат. Не до Филиппинов уже. Надо здесь как-то жизнь наладить. А только мы с тобой и деятельные пока. – Ничего, подлечим всех. Дома мы, живы, хотя и все в крови. А деньги будут, сробим трудом честным. Помнишь, как ота сорганизовал? Уважали его и любили, а кто-то и дурнем да простофилей называл. Дурень? А, глянь. Это уж не деревня, а город вышел на свет. Да какой. И уже не Хорьки, а Харькив (Харьков) вырос. Вот так-то друг надо. Евсей крикнул: - Варя, где Феодосия? Ее уже под руки, выводил на крыльцо Давид. Все начали кидать шапки вверх, а Евсей даже приподнялся, а Феодосия ему рукой показала, лежи, и произнесла победную речь: - Други мои! Все вы мои дети, и нет нужды определять родство. Из одной чаши пьем, и горе, и радость, и умения, и мастерство. И детей рождаем и взращиваем вместе, и провожаем вместе ушедших от нас. Почтим же память тех, кто погиб на полях сражений, рожденных на земле Руси нашей. И будет им земля пухом, а небо приемником. Добрая всем память. И поклонилась до земли. Вам же, живым оставшимся, глаголю я – великие вы, как орлы, да соколы, гордо реющие, над просторами Руси нашей. Путь ваш, не всегда покоен, а вы не всегда увенчаны наградами. Не покойно жить нам здесь. Не все понимают, что народ наш, объединится должен, в боях против противника, в случае нападения на нас иного народу, кто мирно жить не захотел. И не наша судьба, драться с едиными по крови. Но, коли и так случилось, и выиграли вы эту битву, славлю вас герои мои в веках, а многие из вас, станут святыми. Награда вас ждет всех. Юра! И началось ликование. Воздаяние славы князьям Хуриным и Софниным и Василевским. Затем всех расквартировали по избам, где затеяли бабоньки величание в их честь, да столы им накрыли богатые. Раненых определили в госпиталь на лечение. Все, кто умел лечить, да ухаживать, пришли сами.

Жизнь пошла своим чередом. Алексий, через полгода собрался снова в путешествие, сказав: - Ну, тянет меня в путь дорогу. Ведь мизгирь крупный Афанасий Никитин, тоже мой предок. Троюродный дед. Похож я на него душой, видно. Этому предшествовали некоторые события.

Вышел он однажды за водой, чтоб бабы под ногами не путались, и самому тренинг, говаривал: - мало маля, мышцу потянуть. И встретил колдуна черного по дороге: - Куда идешь, добрый молодец? – А иду я дед – сталет, за околицу, за водицей свежей, ключевой. – Ну а ты, куда тянешь свой путь? – А я в чернобрового иду, курляндии несу. – Что же это такое, дед? – А и то, шо, по-вашему, порча. - А спорим, что их не бывает? – А на что? – А на то, шо, коли ты прав, то я помру прямо здесь, а коли ты прав, то ты помрешь сейчас же, вот прямо тут. Дед аж подскочил от радости: - А давай, милок, съезживай (съешь и сжуй). И отдал ему сверток. Дед упал и скончался. – Наконец-то копыта откинул свои, от радости что ль, мол итить не надобно далече. Вот дурень. В этот момент из мертвичины, вылезла чернейшая тень. – Ну что, отмукался, дурень? – Я-то да, а ты вот нет, прокрехтела тень, и влезла в Алексия. Он сгорбился, и едва тронулся к источнику ручья, понимая, что с ним произошло. «Вот, говорила мне мама, не общайся с Данилой, обходи его сторонушкой.» И вдруг, внутри себя услышал голос тени. - А хто ендо, упрядил табе?» И он ответил, как самому себе в мыслях. «Мама моя, царица нынешняя.» - «Во попал, удачно.» - «Во что удачно попал?» - «В табе. Я и искал такого олуха, как ты. Лопух ты, а не прынц. Таперя усегда будешь в таковы стоии вставать, из воплощения в воплощения. А я, со счастием, в окончание жизти моей скоромной, сяду в табе молодого, и поеду вярхом на тебе. – Да хрен ты угадал, старец. Я тебя в миг достану, да сожгу. – Ан нет, я уж перемешан с тобою, сын мой ангельскай. А может, ты архангел? Гляди, как крылья распустил, ажно дух захватило. – А что ж ты хочивал, чтоб бог ветров на месте сижывал, и лапти гнул, как ты в жизни, черные? – Не, это уж ваше дело, божье, но мне радостно, что таперя и я бог, а хотябы и ветра. – Хотя бы? И закрутился спиралью так, что тень и выскочила. – Как ендо ты смож? Я ж воссоединился с тобой. – А это не твоего ума дело. Проваливай отсюда, пока не сжог. – Ладно, к матке твоей пойду. – Иать не смей трогать. Пальцем тронешь, убью вовсе. И дед явился к Феодосии. А она, как раз в ванне отдыхала. Прохор розовых лепестков натаскал, и молока до полна налил. И любовался, как хозяйка там плавает: - Красота-то какая, прекрасница наша, в бело-красном окружении. Как жемчуг вокруг, да кулумбарий. Это ж надо, такой красотою обладать. Надо Нимфе твоей Адовой, медаль дать. – Прош, не Ада, а Дель, потому и прозвали Адель. – Да ладно уж, матка называть буду. И тут он увидел в углу тень: - Матушки, батюшки, вся крестная сила со мною. И часто стал креститься. Феодосия взглянула на угол, в который Прохор тупо смотрел. Увидела Данилу, в неестественном черном цвете. Он спросил: - Ну, что. дети мои, ад-то призывали? – Прохор сначала замер, а затем бухнулся со стула, сидя на котором, чистил картофель к обеду. Данило спросил: - Почто детей супротив меня построила? К кому прижаться теперь? Прохор простонал: - Мы супротив. И стал медленно вставать. – А я не к тебе иду. Ты стар уже. Сообразив, что царица в опасности, Проша, как верный слуга, произнес: - Понапрасну ты так, мил человек. Я ить, силы ешо имею немалые. Вишь, каку ванну милка ту гоу ном. – Ты чо, Проша, ряхнулся вовсе здеся, у голубиной стае-то? – Не, это я по хрянцузки шпрехаю, как в школе церковной учивали, по латыни. – А ты шо, повыучивал оных? – Дааа, офкозноть, сущий диалехт, конечно же. – Тыды ладно, вторы ты по очередности поидешь. – Куды? – В тебя. – Так ты шо, умер шо ли, ныне вовсе. Дайдь шо ли? – Не, сперьва схожу к Матрошке. Може, у ней конкурент имеется. – На шо? – На меня. – А ты не ходи, покаж, мест нету, занято усе. – Тьфу ты, не конкурент, а, как его там? Феодосия развеселилась и вступила в разговор: - Предвставитель рассовых меньшинств, в ополинарии государственного строительного цеха. Данило – Чавой-то? Прохор пояснил: - О государстве она думаеть постоянно. Ей бы в вече сидеть, а она здеся моется. – Согласую с тобой Проша, когда вече собрать. А на кой оно тебе надобно? Моих решений, что ли мало? – Не, в достатке будеть. – А шо мне с ентим-то делать, сказывай царица? – А что же Проша делать с ветошью, да разрухой. Ну, дожги его. И Проша поднес к нему горящее полено. Данило попятился и закрехтел: - Живым огнем меня не проймешь. И исчез. А Прохор, как ослеп. Два месяца восстанавливали зрение. Восстановилось оно, после следующего появления тени. А было это так. Часто стала приходить Ульяна во снах, причем к каждому в семье Хуриных. Стала просить она, чтобы показали ей Степана, сына ее и внуков. Все ей отказали, сказав, что хорошо живет Степа, угомонись. Но она не отставала, и явилась к младшему, семилетнему. Семилетний Михасик, и повел во сне Ульяну к Степе. Она представилась его мамой, подошла ближе, превратилась в черную тень, и влетела в Степу. После чего, он сильно заболел. Стал кашлять, не вставал с пастели, и повторял: - Мама, мама, мама. Феодосия пошла к нему. Прохор собрал всех. Алексий сказал: - Да там Данило, окаянный сидит. Уберет он его так. И что использовал, гад. Ну я тебе покажу, тварь проклятая. Говорил я тебе, не таскаться до меня и моих? – Да, а шо? – А вот шо. Он выкрутил из Степы тень, и перекинул в Феодосию. Из Феодосии в себя, а из себя в него, где его тело на кладбище гнило. И поставил под знаки, без выхода. Затем бабы принесли кипящий самовар, и лили туда до тех пор, пока не прекратились истошные крики из могилы. Затем залили вторым самоваром, что б уж наверняка. Столько зла он сделал людям. От того и ненависть к нему была не проходящая.

И другая история была, но почище, чем эта. Проходила в истории связь, между некими тонкими проявлениями. Вроде бы незначительно, но потом занимались пожары, которые нельзя было затушить. Как хлопушки горели дома, со взрывом вначале. Соседи, едва успевали детей выносить. А взрослых заставляли из окон прыгать. Хлоп, и нет дома, и никто не знает, откуда такая напасть. И Алексий с Иваном, решили истребить виновных. Остальным в семье, не сказали ни слова. Уж зима настала, а опять погибло три семьи. Пошли братья в перелесок, откуда виделось все, залегли в снег, и стали наблюдать за всем, что происходит. Первым вышел Степан из терема своего, и пошел на подворье к Лизавете. Это была его невеста. Не дошел и пол пути, как терем снесло, со всем хозяйством. Он побежал назад, врага схватить, а там и нет никого. Побежал к Лизе, мимо нас, я его и схватил за полог, и затащил к нам: - Угомонись ты, мы ворога соблюдаем, чтобы изловить. – Вы что, мой дом сожгли? – Ты дурень, что ль? Тут Иван ему варежкой рот закрыл: - Цыц. Алексий уже прикрикнул: - Да замолчи ты, уродина. Дай же изловить скота этого. Иван тихо сказал: - Ну ка оба молчите. Идет кто-то. Посмотрели сзади, похож был на Тимофея, егеря лесного, который за копеечку, и маму родную продаст. Он направился к дому Лизы, вывел ее оттуда, причем с приданым. Из-за угла появился его конь с повозкой, и с возничим на козлах. Они усадили Лизу, которая рыдала себе в рукавицу, и повезли ее на погост. Степан дернулся за ними, но Иван осадил его: - Иди тихо, лесом. И вот, дошли до погоста, а Лиза вывернулась, и стала бежать, с громким криком: - Помогите. Люди добрые, спасите. Тимофей натянул тетиву: - Ну вот, щаз я енду лань и подстрелю, коль не желат со мною сужиться (жениться). За это время Алексий отмотал повозку от коня. Втроем они окружили Тимофея. Лиза увидела и закричала: - Роби, враг ен. – Знаем. Ну ка брось стрелы. Он развернулся, и направил тетиву на них. Иван встал вперед, грудью защитив братьев, а Алексий сзади ударил его поленом по голове. Тимофей, как будто оглох. Что ни спроси, все молчит, и не шевелится. Как волк затаился. Алексий выругался: - Второй-то убег. Не, за конем воротился. Лови его, роби. И поймали его, кабы не Степан. Он к Лизе побежал, и Тимофей вставать начал. Алексий бросился его держать, крича: - Вот дурень, куда она денется? Вначале дело, а затем любовь. Лиза бросилась от Степана к Алексию: - Держи его, братец, держи. Не отпускай борова етого, постылого черта, который усех под гнетом своим издержал. А меня с мамою, уж и палкою бивал. – А, палкою, гутаришь? – Да, да, и дубиною такмо. И показала на спину. Иван словил второго. Это был родной брат Тимофея. А Алексий с Иваном, взяли дубины, и отходили их до бес чувств, И за то еще, что ножом Тимофей резался нещадно. Били и приговаривали: - Это тебе за Тищенко Ивана, это за Зосю и мать ее, это за Макара Светлого, это за солому, что на зиму на всех запасена была. Что ж ты животину-то без хлеба оставил? – Ничего, покупайте, благо-то есьмь. – Ну дам тебе в рыло. И дал. – Вань, а ты заметил, что они семьи-то спалили, в которых парубки (молодцы) есьмь. Степан, как опрокинулся в себя: - Ты что, Алексий, хошь сказывать, что Лиза виновна во всех его грехах? – А ты молчи уже, не с тобой говорю. Чуть все дело нам не завалил. – Больно было, я и слез с него, перестал держать. Что-то он мне в паху резанул. Иван захохотал: - Ну все, яйца отрезал. Степа, обижено: - Что ржешь-то? Вон кровь течет. Они увидели каплю крови на штанах. Алексий захохотал: - Ну да, а мы хохмачеством обошлись. Поехали, брат к маме лечиться. Там их раздел Прохор, и онемел, затем спросил: - А шо, война гдей-то? Он увидел восемь ран у Алексия и 9 ран у Ивана. Лиза хлопотала рядом. Прохор сказал серьезно, как старый вояка, побывавший в переделках: - Или, чай пей. Не вертись под ногами. – Зря ты так, Проша. Мы в военном госпитале с мамой моею работали. Я умею все и знаю. – Ну, с чего начать надобно? Алексий строго сказал: - Ну ка зови маму. Знаю я, как они там лечили. Замотают, без ничего, а затем бинты отрывают с мясом. Она обиделась и пошла, со словами, а как еще-то? Иван усмехнулся. Прохор истошно заорал: - Сыновей убили, истыкали ножами. Феодосия вскочила с кровати, уже спать легла, и упала на пол. Алексий заорал во все горло: - Живы мы, мам. Лечить нас надо. А тебя, скотина, убью, мать тревожишь. Прибежали на грохот Евсей и Девид. Подняли, дали снотворное, она сплюнула: - Вы что делаете, детей лечить надо. – Мы подумали, сон плохой приснился, и ты упала с кровати, но спишь. Быстро вниз, с лекарством. Евсей побежал, а Давид бережно взял на руки княжну, и понес к детям: - Вот и отпусти их отдельно жить. Просились, просились, и на тебе.

У Тимофея выпытали, где порох нашел, да где хранит. Затем подписали указ, о казни его и его брата, как сообщника, за то, что напали на князей, и спалили 10 семей, в их же избах. Алексий вздохнул и сказал: - Ну, роби, с террором покончено, с воровской шиви тоже. Теперь и отчалить можно из отчего дома. Спокоен я ныне за него. Учиться поеду далее. Иван процедил, сквозь зубы, от боли: - Я с тобой, брат. По чесноку, один бы не решился. – А что там? Сел, да помчался вперед. – Ну ты, брат ветер, а я прогноз. Вот и сладимся в пути. – Я тебя высажу в Холанде (Голландии), а сам на Филиппины. Вторую степень дока надобно получить мне. Вишь, как жизнь склалась, одни битвы, даже без войы. Лечить необходимо уметь быстро. – А давай в Холланд вдвоем, а затем и в Филиппины вместе рванем. – Я за тебя в огонь и в воду. – Когда собираться то? Прохор опупел: - Госы, не дать ни взять, живые трупы, а ехать надобно им. Матку, хоть, не тревожьте. – Да ты ее добил, поди уж. Ты что завизжал, как черт унылый, что мы подохли? Дурень кривобокий. И хватит здесь стенать, давай, бутыль с лекарством неси. Пока говорили, Алексий поочередно закрывал раны, то у себя, то у брата. Когда появился Давид, с Феодосией на руках, он все понял, и закричал на Прохора: - Прошка, чучело огородное, иди на х отсюда. – Убью тебя, дурак, сказал Иван. Вот бездарь круглый. Прохор пошел, бубня: - А баню вам кто топит? А убирается за вами кто? А постелю кто стелить? Алексий плюнул в него: - Ты подумай, сами мы все делаем. Принесет одно поленце, и он уже герой. Прохор: - А, да, Я забыл. Чо-то к старости память барахлит. Приживалка я, стало быть, да? И заплакал. – Ну ладно, что ты, как дурень. Ты ж нам почти родной. – Ну, ладно, хоть как. А вот Светозарушка, меня любил. Завсегда добрым словом потчевал. - Ну ты ж его маме, небось не сказывал, о его гибели, когда он в живых? – Не, ендо не. Прости ты меня дурака, и заплакал. Чтой-то испуг на меня сильный напал. Раны-то не поймешь что. Не колоты и не резаны. Видать, клинок-то с зубцами был у обоих-то. Видел я такие. Их и всадит-то трудновато, а достать ешо хужея. Рваное все у вас унутрях, роби. Феодосия осела. – Тять, выведи его отсюда. Он сейчас мамку дополонит (добьет в плену). Лечила их Феодосия девять месяцев, энергиями мира. Слишком много было внутренних разрывов, Раны были рваные внутри и глубокие от охотничьего тесака. И только на десятый месяц они стали подниматься с постели. Через одиннадцать месяцев, они отбыли на Филиппины, хотя и были еще слабы.

Алекс сказал: - А теперь Ваня, прямым ходом к врачевателям филиппинским. Там нас еще подлечат. А уж потом, куда душа призовет. А там-то нет таких бойней, как у нас. – Нет, брат. Там отдых и душой, и телом. Как у нас, нигде не видывал. Вот еще порох обнаружен. Представь, что далее начнется. Может, там и остаться? – Не, Вань. Маму жаль, да и ота тоже. Вместе надо за братство стоять, опять же. Да и Русь жаль, что мы бе нее? Мы ж ее дети родные. Да, Ванечка, на баб там соблазну не имей особливо. Засосут заботой, не выкарабкаешься. – А с кем там сосаться-то? Простолюд токмо. – Э, нет. Там и двор есть у них королевских. Но ты туда не хаживай. Свои традиции у них, и они их чтут. – Ага. Я зашел, от любопытства, да сказывал, кто я, так ее мама меня, не глядя на трон усадила, дала регалии, и дочку привела. Вышла она ко мне и говорит: - Приветствую тебя, муж мой. Я чуть на пол не упал. Стоит, в чем душонка держится, худая, как сыть в мерзный год. Не сисек, не попы, тень одна, как от Данилы. И одета в жатое пенсне (мятое прикрытие). Я говорю, что в гости зашел, поклон отвесить, по случаю пребывания в их стране. А они не слушают, иди, мол, в пастель уже. Ни пира со свадебкой, ни кушаний тебе, ни воды. А снасть на эндо сразуть. Я думал, думал и говорю, ну ладно, пошли. Встал, а она, как завизжит, и убегла от меня. – А что так? – Да ты слушай. Я от испугу аж присел, и опять на трон полез. Сижу, как дурак, в шапке деда моего Володи Мономаха, и во всем, золотом шитом русском и думаю, кой черт занес меня на эту ладью? Затем мамаша ее вошла, что за ней в след убегла, и выругала меня, что я ростом такой большой. А я сказывал, что у нас все мужики такие. А она вопрос задала: - А этот? Какой-то пес вошел лысый из Лапландии, или как там ее? Я чихнул даже, как противно стало. Дурак дураком, даже языков не ведает. Я ему на голландском, и на инглиш, и на латыни уж. Потом понял, что он фин. Ну, на карельском пообщались немного. Он рассказал, что перехватили они его. Так он там и остался. И доволен. Мать, тоже королева, как он гутарил. Задавал я ему вопросы о государственном строе у них, да правлении, так он ни на один не ответил. Так и промолчал, как пенек с глазками со щель. Врет, поди. Думаю, шут подставной, да и только. Так и сидел я вечером, под стражей, пока они что ни будь решат. Потом встал, оторвал две золотые пуговицы, отдал ребятам, и сказал пока. Они мне путь застелили (перекрыли). Я у них пуговицы и забрал. Потом ими за учебу расплатился. – Как ты все ж ушел-то? – Вышла мама ее, и отпустила. Сказывала, что по словам Труфо, этот князь очень серьезный. Оставлять не мыслимо. Война начнется, с самой огромной страной на Земле нашей. Токмо так и вынырнул, брат. Так что, береги себя там от баб.

Добрались до Филиппин благополучно, но беспокоили внутренние боли. Алексий не мог понять, в чем дело. По его мнению, все должно зажить в их телах, но возникали острые боли иногда. И первое, что он сказал, ступив на землю, сойдя с ладьи, было: - Пойдем в целителку моего ассистента, к Гене Купоросову, он здесь остался. Кориф, поди, ныне. Пять годков прошло. Пришли, и Алексий бросился к нему на встречу: - Генка, здорово, брат! Как ты здесь без меня, бармалей? Гена отвернулся, и молча занимался своими делами. Алексий повернулся к его ассистентке: - Марика, и ты туда же? Я ж вам все здесь оставил, а вы мне даже спасибо не сказали. – Кто ты? – Да вы что, посвихнулися все здесь? Подумаешь, пять лет прошло. Ну да, обещал приехать через два года. Марика уронила поднос с инструментами: - Алексий? И завизжала от радости: - Гена, это Алексий, наш Алексий. – Какой Алексий? – Наш Алеша, наш! И отчаянно стала бить его по рукам, крича: - Уль яса сота. (Я с тобой, не брошу) Она надрывно повторяла эту фразу. И вдруг, Гена повернулся, а Алексий с Иваном уже вышли. Марика сказала: - Шумаса (предатель), сыка (ушла). Она догнала братьев и бросилась Алексию на шею: - Как же я ждала тебя. Люблю тебя. – А как же Гена? – Ты уехал, а он подобрал меня. – Ты что, игрушка, чтобы тебя подбирать? – Да, стала ей, как только ты уехал. - Я же сказал, на время. – Два года ждала верно, прибежала на корабль, к твоему капитану. Он отдал письмо от тебя. – Я не писал тебе. – Как? – У нас уговор был, слово князя. Я должен был вернуться, и вот я здесь. – Но ты задержался на три года. – Да, прости. Иван не выдержал несправедливости по отношению к брату, и угрюмо сказал: - Ты здесь, как птичка жила, греясь под солнцем рая, дорогая. – А он, что ж не жил? Да, наверняка у него кто-то там есть. Столько мужчина не выдержит. – Вот именно, мужчина, а не тряпка, как твой Гена. Он здесь жопу наел, да развлекался с тобой, а мы князья да опричники, за родину горой стояли. Пережили три войны, и нападений, штук десять. Вот раненые стоим перед тобой, а ты, даже чаю не предложила. Как думаешь, кто прав? Иж, извини ей. Не достойна она твоей любви, пойдем брат отсюда. Марика зарыдала. Алексий кинулся успокаивать ее: - Ну, что ты, малышка моя, я же здесь. Иван дернул его кафтан: - Не унижайся перед ней. Сразу видно, не княжна. Ить, токмо наши бабы, видать, умеют верность мужу хранить, даже после его гибели. А мы принимаем это, как должно быть. Вот и думай, на ком жениться. И вдруг, стал медленно опускаться на траву. – Алексий прошептал: - Не был я ни с кем, с врагом боролся. Она обрадовалась и перестала плакать. Схватил Ивана. – Кто он тебе? – Брат родной. Гене его не дам. – Я сама буду делать. - Какая степень у тебя? – Док, двойной. – Все, решено. Выгони Гену, я иду с Иваном. Он взвалил его на спину, и втащил в помещение, сказав резко: - Пошел вон, из моего центра. Теперича она мой ассистент. Гена завыл: - Ну я так и знал. Приехал долбарь бывший. Алексию выяснять отношения было некогда. В голове, только спасение брата. Начали лечение, и Марика сказала: - Напрасно сразу раны закрыли. Необходимо было вынуть металлические осколки. – Мы не знали, что они там остались. – Нас учил Дзяо одинаково. – Да, только следующий я. Я без сознания год лежал, и Ваня тоже. Вспоминал, как мы с тобою встретились, когда я из дворца твоей мамаши выбрался, и убежал от твоей сестры. Она до сих пор орет, как резаная? – Нет, но меня попрекает, что я их покинула. А я рада, что поменяла бестолковую жизнь во дворце, на деятельную в миру. – Помню, вышел за ворота, а ты сидишь, такая маленькая, хорошенькая, на креслице каком-то, и просишь, хосию, хосию (забери меня). Я и подумал, куда же я ребенка заберу малого, когда сам еще не освоенный. А потом встала, а ты высокая, и красавица к тому ж. Вот и предложил, с дуру-то, пошли учиться вместе. – А я подумала, учеба жизни, взяла тебя за руку, и пошла. Как глянула на тебя впервые, так и влюбилась. Подумала, ни за что не отпущу. Вот и решала мать долго. Сестра говорит нет, а я говорю да. – А я думал, что так долго сижу? Хотел сам уйти, стражники ваши не пустили. Мог я их раскидать, конечно, в миг, духи говорили, погоди немного, не спеши. Всему свое время. Ну вот, смотри уже одиннадцатый элемент вытянули. Она улыбнулась, и вдруг Ваня перестал дышать. Кровь стала сворачиваться. Алексий своей энергетикой лег в Ваню со словами: - Продолжай одна, и лег рядом. В этот момент ворвался Гена и десять нанятых убийц. Марика накрыла братьев простыней, сказав, что они умерли. – Когда? – Сейчас. Они много войн прошли, израненные были. Гена сказал: - Покажи. Она открыла лик Алексия, которого узнала вся толпа, а затем открытую часть тела Ивана. Группа, что была с Геной, ушла сразу, косо посмотрев в его сторону. Один произнес: - Ну и целитель. Не буду больше сюда ходить. А Гена не угомонился: - Давай, я их похороню. – Нет, я их не отдам без мантр. Буду читать всю ночь. Алексий вошел в себя, а энергии Гены вогнал брату. Он стал падать. Алексий встал из последних сил, и применил смертельный удар Джиу-джитсу, вспомнив слова отца: - На крайняк сгодится. Не умирать же от дебила. Да, отец, конечно, молодец у меня, спорый. Не дай бог, кто его обидит, убью. Да и маму тоже, дурак я, грубил ей, а она грудью за меня легла, аж постарела ранее времени своего. Ничего, научусь, сделаю ей лик новенький, как у Марики молоденькой. Затем он лег рядом с братом опять. Очнулся, увидев Ивана, стоящего над ним: - Все, проснулся, Марика. – А что с ним было, Ваня. – Много энергий потратил, на удар по этому мешку. И показал, на Гену, чье тело сидело в углу. Алексий заволновался. - Не иди никуда, ложись со мной. Теперь три дня лежать надобно точно, я тебе говорю. – Не, твоя женушка, нынче сказывала, что совершенства достигла в этом. Можем сразу встать и идти. Только вопрос, куда? Марика руками всплеснула: - Как куда? К нам, во дворец, где мы и раньше с Алешей жили. Простили нас родители и приняли. Иван сказал: - Дворец, так дворец, нам не привыкать. Купальня есть там? – Да, три бассейна. А мыло, мочалки? – Все там есть. Только держи язык за зубами, а то испуг понесут от твоего рыка и роста.

Родители ее, встретили братьев с недовольством, но Марика быстро объяснила, что с ними происходило. И мать, и отец, сменили гнев на милость. Алексий подтвердил, что менять жену не собирался, и был ей верен. ЕЕ отец спросил: - Можно ли тебе верить? Алексий строго сказал: - Слово царя. А Марика продолжала рассказывать, и они заплакали. Затем они пошли все вместе на ладью, забрать вещи и подарки. Капитан рассказал, что перепутал жен, и письмо не той отдал: - Прости, Марика. Плохую службу я сыграл тебе и Алексию, ну теперь и Ивану. Та жинка до сей поры ждет милого, а он ее кинул, а я письма с отказом от нее не передал. А Алекс, каждый год страдил (готовился), когда выйдет, а я лишил тебя ожидания. И вы простите мама с папой. Виновен я, судите. Родители отказались судить его: - Ты его привез, да еще и не одного. В Ване была какая-то внутренняя строгость и поистине царственное достоинство, и они оказались в полном восторге от него. Надеялись, третью дочь отдать за него. Влюблена она была в него, как кошка. Цеплялась за него, изыскивая повсюду. Ивана, который не собирался там жениться, довела до отчаяния. Однажды, убежал на побережье, долго плакал, призывая маму, и спрашивая, что делать ему и куда идти. От нее получил ответ: - Иди домой, Ваня, и все само уладится. Не сиди здесь. Но он, с горечью произнес: - Никто-то меня не понимает. И уснул на песке. Утром Алексий стал его искать, но нигде не нашел. Марика сообщила, что вечером он купаться ушел. Алекс побежал на пляж, и увидел, что Иван лежит весь в крови, без одежды и в крови. Его, спящего ограбили и изрезали бандиты. Встать он уже не мог, от потери крови. Алекс нанял носильщиков, и принес домой. Мать с отцом поехали по стенке. Хосика, их третья дочь, плача побежала к розыскным, сказав, что принца убили, и приказала разыскать банду. Прежде всего, они поехали на муле, запряженном в повозку, на рынок. Нашли там вора-итальянца, который представился мизгирем из руси, торгующим своим товаром, так как продавал носимые вещи Вани. И уже одна женщина хотела купить для мужа. Стража схватила его. Его доставили ко двору. Допрос не давал никаких результатов, тогда Алексий предложил сличить данные ножа подозреваемого с ранами на теле Вани, и они совпали. Мешок с деньгами Вани, нашли у итальянца за пазухой. Казнили его на следующий день, отсечением головы. Иван до следующего утра, не приходил в сознание. Алексей держал его энергетикой и шептал: - Не уходи, Ваня, прошу тебя. Мама сказывает: - Ванечка, любимый мой сыночек, будет жив и здоров, вот токмо найди ему кокосики, вместо крови, жидкость из них, чистую очень. Пока кровь соберется, дай это. Потом далее скажу, что делывать. Их уже ищут, ныне, в скорости прибудут. Иван очнулся, улыбнулся и сказал: - Мне мама ныне снилась. Похвалу я от нее получил. – О чем брат? – О том, брат, что я никогда не сдаю длань свою. Решил учиться, учишься. Решил в Русь возвернуться, вернешься. Решил жениться на Истре, женишься. Ждет она тебя, да не одна. Ребенка понесла она от тебя, детка, да такой шустрый малый, как Алексис, но ликом-то, копия ты. Как слепил ты Ванюша, еще одного себя. Даже поп при кресте не выдержал: - Как назвать-то? Иваном, поди опять? Истра сказывала, нет. Он хотел Игнат или Георгий. Но мне более глянется Игнат. Поп нарек его Игнатом и глаголил: - Ну что, матка, еще одна гроза девок родился. Красавец писаный, не налюбуешься. Это ж надобно, таки род иметь. Лучше лучшего родятся здеся. С измальства видно, кто такие. Сразу видно, от Рюрика род вьется. Алексий побежал к семье, и объявил о радостной веси, а когда пришел, Ваня стонал в бреду, и кричал: - Отдайте мне меня, бусурмане. Алекс кинулся к семье филиппинской вновь, и гневно, едва сдерживаясь от крика произнес: - Почему вы моральные уроды? За что вы брата моего убили. Ну ка отдать ему, его самого. Мать сказала: - А он нам самим нужен. – Как же нужен? Вы убили его. Вон он, там лежит и не дышит. Мать выпустила его, но не отдала. Он стоял, как золотая глыба энергий, рядом с ее троном. Алексий плюнул и сказал: - Ну прощевайте, люди добрые. Нет брата моего на Руси, нет и меня здесь, у вас. А сам, зацепил эту глыбу, и потащил брату. Подошел и ввалил ее в него, но Ване стало хуже, и он понял почему. Мать смешала энергии, не понимая, что это очень опасная игра и для нее самой. По законам энергоценностей, каждый должен иметь свои энергии, или хотя бы своей энергогруппы. Но определить это, могут только боги. Прибежала, плача Хосика, и прокричала: - Мама умерла. Алексий быстро выделил из нее оставшиеся энергии, разделил их. Энергии Ивана, отдал ему же, а мамы филиппинской, отослал ей. Через десять минут она ожила, и сказала, больше никогда не обижает богов, так как она увидела Будду. Он летел с огромной скоростью и затормозил перед ней, прорычал в гневе: - Я тебя уничтожу. Ты богов уничтожаешь на моей территории, а я тебя. Пинки мне пошли от мамушки мира, той, что богов всех рождает с небес, в тонких вибрато. Она ответила: - А что такого, они чужды тебе, да и мне тоже. – Тебе, да. Мне она, такая же мать, как и Хинди. Что мы без нее? Она наша матка. Нет ее, нет нас. Если в мироздании случится катастрофа, то без нее нас никого не будет. Она сама возрождается, а мы все только от нее. Иногда ее тянет на Землю. Здесь жить, и исполнять свои заданги. – От кого? – От себя самой. Она не подвластна никому. А мы, от нее. Не угоден бог, нет его. И только она это может сделать, так как сама решает, кто необходим ей, а кто нет. – Что ты несешь? Боги бессмертны. – А она и не убивает их, а растворяет в массу, но в массе нет собственных идей. На ней лишь можно построить другого бога, по схемам, которые она же и воссоздает. Что необходимо для вселенных, то и делает матия. И имя ей Хора. – А мне что до нее? Я же не богиня. – Ты, нет, а я, да. А нет богов, нет и вас, их слуг. – Почему это? – Потому, глупая кукушка, что вы все, технически, становитесь ей не нужными и твоя глупая тыквенная башка, будет срублена твоим же слугой. Ведь так ты сделала с Иваном, через Итальянца. Соответственно, ты попадаешь в этот маневр. Более того, ваши вексельные времена будут очень плохими. Вы разоритесь, и поедите к той семье, что в Руси. Но ты и там начнешь стяжательство энергосутей, которые должны быть сами в себе. Ты на столько глупа, что очевидное примешь за глупость. Так и прослывешь там дурочкой бесконечной. А теперь, прощайся с миром. – Ты мне будущее рассказал, как я могу прощаться с миром? А ты будешь существовать мертвой, а не как все правящие, и без головы. – Ну, избавь меня от этого. – Не могу. Не самому же мне это нести. Сама создаешь, сама и пожинай. Иначе, меня Шива, муж ее, снесет. – Куда? С текста богов. – Подумаешь, я тоже когда-то слетела. Будем вместе куковать. – Нет, кукуй одна, со своим глупым дураком мужем, который зачинает дурочек, дочерей твоих, которые богов сушат к любви к ним, как будто это норма, или этикет. – Не понимаю, что ты требуешь от такой дуры, как я? – Уже ничего. И исчез. - Далее, я умерла. Я понимаю, не ему же уходить, вместо меня. Далее, я почувствовала, что наполнилась энергией жизни, и увидела Алекса, и ожила. Запомните, дети мои, более мы с богами не шутим и не ссоримся. А ты, Хосика, прекрати слежение за ним. Не твой он. - Почему? Я же люблю его. Это мой приказ, а то казню. Далее замолчи. Ищи другого. Это слишком сильный орел для тебя. На столько сильный, что ты можешь и не выжить с ним. Прав Труфо, что настаивает не мучить принцев, а спокойно отпустить их в обратный путь. К нему Велес приходил и Один. Говорили, что их мать, и есть мать всех богов. – Чья мать? – Ивана и Алексия. Все. Больше никаких вопросов.

Алексий и Марика перевезли Ваню в самое дальнее крыло дворца, не снимая капельницу из кокосового сока. На занятие они привезли его с собой, на повозке. Учитель удивился: - Зачем вы больного привезли на учебу? – Это я Иван. – Что же они сделали с тобой, с таким богатырем? Ну хорошо. С Вани и начнем. И так, я вижу, что Ваня идет по полю, и у него все хорошо. И вдруг, подходит к нему девушка и говорит: - Пойдем со мной. Я бедная, но хороша собой. А он говорит: - Я не могу идти с тобой. Я божественный, и я должен быть с мамой ныне, и с моим братом Алексием. Мы должны вместе вернуться на Русь. Тогда она, не думая, посадила его в клетку, как обезьяну, и повезла. Он не смог свободно двигаться, а она любовалась им, как игрушкой, привезенной из дальних стран. Он там сидел тихо, но пришел бог планов, его отец и спросил: - Что ты делаешь, сынок? – Кто ты? – Я твой первоотец. – Как это? Отче мой, это бог семени. Он ныне в Руси. Все ли добре у него? – Нет. Даже голуби с известиями не долетают до вас, а ваши до родичей ваших, семьи богов. – Почему? Потому, что ты пренебрег словами мамы? - А что, у меня и мама там другая? – Нет, мама у нас одна. – Как же ты можешь быть моим отцом? – Это гораздо проще, чем ты думаешь. – Да я никак не думаю. Я не знаю. – Знаешь. – Да? – Да. И открыл ему память. В этот миг, Иван увидел странные сцены. Идет Феодосия, в тонком мире, в ясно-голубом платье, а на встречу Евсей, в костюме, цвета сливы. Там они где абсолютная чистота, договорились, и воспроизвели его, и назвали Ванечка. И так всех. Но, каждый помнил, только сотворение самого себя ими, и последующих. А вот Алексий, видел всех. Так распределяется память обо всем. Первейшим и ранним сущим, является мать Хора. Она может жить во всех сертециях, под разными, последующими именами. И Ваня, снова увидел Феодосию, в золотом венце матии. Затем учитель громко спросил: - Кто ты? – Я сын центральной богини, бог плановых событий, так как мой отец, который первым духом вышел к маме, и сотворил меня совместно с нею, возглавляет плановую вотчину, там наверху, у мамы Хоры, которая здесь, ныне Феодосия. Учитель улыбнулся и сказал: - Вот и планируй, вместе с ней, как и твои отцы. Иван понесся в идеях, в терем, где в трапезной завтракала мама. Он встал пред ней. Оказалось, она не ела, а плакала и причитала: - Что ж такое? Дети не послушные вовсе стали. Один кричит на маму, другой не ладит с головой. Говоришь одно, делает другое. А перед зачатием, да выпествованием на тонком плане, обещались повторять все за мной. Кто же их обрядил в дураков? Учитель закрыл картину и спросил: - Так кто же? Иван ответил: - Она. Хосика. Вижу, черная и липкая, как ее мама, и сила у нее такая же, с чернотой. Вот у Алеши, почище будет, но оранжевая, почему-то. Вроде, цвет жизни, а грязноватый. И вдруг, как закричит: - Леха, беги, во всю прыть беги, а сам встал грудью за брата, и отдал черной тетке, все золото внутреннее, которое ей было нужно от Алексия, сказав: - У нас единое. Мы братья. Но он ему назад все выбросила. Меня твоя смерть не интересует. Мне Алексий надобен. И вдруг он увидел, что Алексий стоит сзади, огромный и красивый, и разметывает эту чернушку, до ноля, пока она не исчезла. Затем вышла мать Хосики, и стала надвигать черные шары на Алексия, но завыла Марика, и она сбежала. Учитель сказал: - Вот в этом и ошибка ваша. Вы не держите клан богов тем, что медлите в наказаниях, когда видите знакомые лица. А надо разить суть тьмы вокруг вас. Ее нельзя иметь рядом. Вы здесь для этого. Вас родители, для этого сюда воспроизвели. А вы видите несправедливость, и живете с ней рядом. Алексий возмутился: - Ты, конечно, учитель славный, но не знаешь, сколь мы ее на руси, милой нам, порубили. – Знаю, но ты имеешь ввиду физический план. – Почему ж? И на тонком тоже. Я ж целитель там, так же как ты здесь. – Да, я знаю. Только ты не ершись, а посмотри, что бы было, если б Иван составил планы. Иван произнес: - А он мне сказывал, что здесь спокойно. – Да. А разве он не предупреждал тебя о женщине? – А, я забыл. – Вот это вторая ошибка. А разве, мама не передала тебе четкую идею, как приказ, идти домой, с пляжа? – Да, виновен. Алексий: - Ну ты дал. А я ору на нее, что она не предупредила. Вот глупый. И помчался к маме в тонком плане. Она сидела на троне, и принимала посла из Чины (Китая). Увидела Алексия и передала мысль: - Быстро глаголь, что надо. – Я прощения пришел просить. Не знал, то ты приказала Ивану, домой уйти, когда его убивали. Феодосия поползла с трона. Подхватил ее посол китаец, и прокричал: - Лекаря, немедленно. То же прокричал переводчик. Алексей стал орать громче всех: - Да жив он, лечим его ныне. Почти здоров уже. Китаец стал кричать тоже самое на своем языке, а переводчик переводить. Кричали так, что она очнулась, до прихода лекаря, который опять был под хмельком. Посол стал целовать Феодосии руки и ноги. Прибежал Евсей, увидел Алексия, и спросил: - А ты что тут делаешь, баламут. Что с матерью сотворил? – Прости, тять, я просто прорек, когда Ивана убивали. Теперь плохо стало Евсею, стал падать всем телом влево. Его подхватил новый опричник, и сказал: - Алексий, изыди. – Да я живой. – Я знаю, но ты здесь не должен быть. Ты на Филиппинах. – Я просто хочу сказать, что все хорошо у нас. И я и Иван живы. Мы его лечим ныне, и он уже почти здоров. Вывели из обморока Евсея: - Ты дурень, что ли? Зачем тебе учиться, коли ты убиваешь сам. Скажи учителю, что ты дебил, мать с отцом кокнул в тихую. Пусть гонит тебя палками оттуда, бездаря такого. Ты почему не пишешь? – Я не виновен. К нам голубей не пускают. – Как не пускают, они сами летят. Тут появился Ваня и сказал: - Здоров я мама, здоров я отче. И скоро приедем домой, и не одни, а с женой его, и она уж с дитем в ней. – Тогда, пусть поначалу родит. В дороге плохо. – Нет, ей рано еще. Чуть занялось. Евсей обрадовался: - Тогда домой, немедля. Надоело здесь ждать вас и думать, что с вами случилось. Алексий весело крикнул: - Покеда, мам. А чтой-то она не отвечает, уснула, что ль? Прохор грубо рявкнул: - Ага, на веки, и отца забрала. Берег берег их всю жизню, а ты одним махом их гавкнул. Иван завыл: - Ты что сделал-то с ними? Убил? Ты дурень что ли? – Я нечаянно, стал говорить, что тебя убивали. Иван бросился к матери, и увидел, что у нее разрыв сердца, с двух сторон. Слепил сразу оба разрыва. Феодосия ожила, и открыла глаза, увидела Ваню, и успокоилась. Затем осознала, что с Евсеем то же, что и с ней. Слабым голосом сказала: - Ванечка, тятя. Ваня бросился к отцу. Обнаружил три разрыва, но меньше размером, и оторван клапан. Он сказал: - Операция нужна. Сейчас учителя позову. А учитель объявил, что делать будет Алексий, и вернул его в терем, с полпути. Ваня объяснил, в чем дело. Алексий удивился, и ота? Ваня пнул его ногой, подгоняя к Евсею: - Работай, спец по сердцам. Иван склеил разрывы, а Алексий прирастил клапан, и наладил работу сердца, и всей сердечно-сосудистой системы. Евсей сказал: - Ну вот, как новенький. Стал вставать, и вновь упал. Оказалось, что на поясе опричника висел меч. Он был в ножнах, когда Евсей падал, то шеей попадал на клинок. Получился перелом шейных позвонков. В этот миг на помощь прилетела Марика. Она вдула в него жизнь, которая уже стояла рядом, поставила на место голову Евсею, и окружила его любовью. Велела положить его ровно, очень тихо, обратясь к Прохору. Опричника велела убрать из зала. Поставила все позвонки на место. Попросила Прошу, принести много белых бинтов и голубой глины. Сделала, его руками ворот. Сказала не снимать два месяца. Затем похвалила Алексея и Ивана, за правильную работу, но дополнила. И подлечила Прохора, сказав, что он хороший. Потом произнесла: - Все хорошие, но не он, показав на опричника с мечом. После этого, они улетели. Физические тела начали подтягиваться до нормы. Феодосия, Евсей и Прохор лежали два месяца. Такой срок установил учитель, который явился, и проверил труд своих учеников. И подивился, как Иван сделал работу. Он не очень в него верил, говоря, что он более прогмат, чем целитель. Сказал: - Вот, что делает любовь к матери. Такие глубокие раны скрепил. Удивительно. Ну и я молодец тоже. На что Феодосия сказала: - Тебе надобно лучше держать учеников. – Я и держу, но богов, прости мама, не могу никак, а учить надобно. Иначе слуги мечами убьют, не вынимая их из ножен. Китайцы подивились всему, что видели, и сказали, что этот способ общения необходимо развивать. Тогда не надо путешествовать в такие дали. И только посол заплакал: - Прощай, богиня моя, богиня моих грез. Я несчастен от ныне, и не будет мне покоя никогда потому, что я, уезжая, не смогу тебя более видеть, фиалка моей судьбы. Как только он произнес эту фразу, Феодосия его вспомнила. В шестом веке, до нашей эры это было. Он жил по соседству, и звали его Лико. Он был женат и имел двух дочерей, а любил только Хосю, соседку, которой и была тогда Феодосия. Видел он ее очень редко, и то из далека. Но, одна из дочерей, донесла матери, что отец стоит на крыльце, и по долгу не заходит домой, наблюдая за Хосей, и улыбается. А та не замечает его, и занимается своими делами. И, когда дочь узнала, что за это ее мать убила отца, взяла тот же нож, и со словами, будь ты проклята, убила свою мать, а затем пошла убивать свою сестру, которая сделала донос своей матери на отца. Подошла и сказала: - Убью тебя за то, что ты уничтожила руками матери, моего любимого отца, только за то, что он любовался цветами. – Не цветами, А Хосю. – Нет, цветами. И замахнулась ножом на сестру. Та перехватила нож, и убила сестру. Выскочила сестра матери, что жила по соседству, с острым колышком. Подскочила сзади к девушке, которая стояла с ножом и окровавленными руками, и всадила этот кол ей в сердце. Подобных историй там было не мало, когда убивают безрассудно, предавая свою семью. Поэтому Хосю отказалась, когда либо, иметь воплощения в Японии. Феодосия сказала: - Я помню тебя, Лико. – Я Хиа. – Я знаю. Потом поговорим. Проша, распредели гостей по гостевым хоромам. Мы не договорили. Дэвид распорядился о казни опричника, тем же способом, что он устроил Евсею. После чего, он прожил только два года. Прохор и Георгий получили очередные награды, за расторопные действия в крайней ситуации.

Через три дня, когда Феодосия смогла медленно подняться, она вызвала в тронный зал Хиа. Он пришел в сопровождении своей стражи, и сел напротив, куда ему указал приказной опричник. Подарил букет белоснежных, огромных лилий и изысканный браслет с бриллиантами. Сказал, что в дар от его господина, Якудзе Сона. И вдруг, начал признаваться в любви, подарив свой подарок, перстень с рубином в 25 карат, и бриллиантами вокруг. Переводчик испугался, переводил не все, и получались бессвязные фразы. Феодосия недоумевала, и удивленно смотрела то на переводчика, то на посла. подошел к переводчику, и на английском языке сказал: - Переводи, как положено, иначе тебя казнят. Потом повторил это на немецком и французском языках, но он не понимал. Но понял Хиа. Он хорошо знал французский. Он очень обрадовался, что может с кем-то общаться: - Я так рад вас всех видеть и говорить с вами. Встал самый младший, Михась, и на чисто японском языке сказал: - Мы тоже рады вас видеть, и слышать тоже. Хиа был в восторге: - Вы, наверное, из пажеского корпуса? – Нет, я сын царицы, младший. Мне 15 лет. – У вас все дети великие, красивые, удалые, как и вы, которую я люблю уже много лет по портретам. Он показал портрет, который Феодосия давала Алексу в дорогу. – Откуда у вас мамин рисунок? – От князя Алексия. Он подарил мне, в знак любви и уважения, и произнес торжественно: - Это, самое дорогое, что у меня есть в жизни. Но я знаю, ты ее встретишь. Тогда и отдашь ей кулон, с весточкой любви от меня. И я его видел здесь, в эфирной номинации. Как же я рад был его видеть. Но меня мучает мысль, где он теперь? – Он на Филиппинах. - О, жаль, что я не знал, заехал бы к нему. Леждей на французском сказал: - Будьте осторожны, за вами следят. – Я знаю, но все это мне безразлично. Я очень люблю вашу маму. Я готов стать ее мужем. – А вы доумеваете, что после женитьбы вашей, случится? – Мы будем любить друг друга. Сделаю все, чтобы она была счастлива. Готов жить и здесь, в холодах Руси. – Нет. во-первых, вашу команду казнят, по прибытию в Японию. Во-вторых, ваш якудзе, объявит нам каписто (предвоенный режим), пока мы не выдадим вас. А, поскольку, мы не согласны воевать с Джапан, будем вынуждены вас отдать. А далее, вы и сами в курсе. Вам необходимо через этот жуткий кошмар проходить? – Но я ехал для этого сюда. И я не уеду, без нее. Встал с колена, поцеловал в губы, надел кулон, взял на руки Феодосию, и понес из зала. Это было неожиданно для Девида, поскольку он не понимал, о чем говорит Леждей, и что отвечает ему Хиа, который шел и напевал: - Все. Ты моя. Я привезу тебя туда.

И будут у тебя верблюды, и будут города

Мой брат царит на троне этом

И ты царицей будешь в нем

В том городе, где я когда-то тебя встретил

И целовал, объятый весь огнем

И я не брошу мою Хосю никогда

Моя любовь лишь крепнет, и с веками

Я буду думать о тебе всегда, моя любимая и дорогая.

Девид, ошарашенный происходящим, прирос к трону, и вдруг он сообразил, что надо действовать. Вскочил. А Михась закричал: - Вы что, дурни стоите, нашу маму увозят от нас. В жены он ее взял, в Японию царицей. Ерило гаркнул: - Так ты переводи, едрит кудрит. Я токмо холланд мекаю, и мексика чуть. Ну он и перевел. Девид даже не понял, что такая наглость возможна. Он выхватил Феодосию, и на руках ее унес в светелку, закрыл на ключ, и спятал его во внутренний карман на груди. Вернулся, и спросил: - Кто такая Хосю? – Это моя вечная любовь. Отдай мне ее. Я ее сделаю счастливой. – А ничего, что у нее уже два мужа? – Как? Я же ее невестой думал. И заплакал. – Я же на троне, рядом с ней сидел. – Я не заметил. Я замечал только ее. И перстень забери. – Нет. Перстень ей. Отдай Хосю, немедленно. – Да я не понял, что такое Хосю? – А я не понял, кто первый муж? Может я с ним поговорю? Евсей лежал в лекарне, и ему передавали, что происходит. Несколько раз он порывался встать, и бежать в тронный зал, спасая жену. Увещевал его лекарь: - Ну, что ты княже, выкинут они его ныне, да и токмо. Там Деви, там дети, взрослые уж. – Взрослые, а всполошился токмо малой. Как дурни стоят, и ржут. – Ну им приказано лыбиться. – Прикажу, чтоб иных без улыбки встречали. – Да спутал он ее, с какой-то Хосю. – Выйду сейчас же, рожу намылю, будет ему и Хосю на Лико его. – Как док приказываю, лежать. – Ты мне приказываешь? Тут прибежал доносовый опричник: - Ух, шо творится с им. – Говори по существу. -Ну вот. – Что ну вот? Убью тотчас. – Не. Я быстро. Короче. – Док, дай ты ему уже пинка, чтоб глаголил норму. Док подошел со шприцем. – Стой. Я видел такаго, но не всегда, редко. Чтоб прямо из тронного зала, иеного трона, прямо на руках, царицу выносили. И так замуж брали. – Что, шестого мужа взяла? Док заржал. – А разве у нее есть шесть? – После этой делегации, наверняка. – Да ладно, ты чаво Евсей, солнце наше, нет тебя краше, дурка ендо. Не поехала она с им. – Куда? – Да в Джапан. Ее Давид перехватил. Из рук на руки перешла. Док спросил – Пеше? – Не, вручную. Помацал, вишь гад, нашу красу невероятную. Дурак, как будто у нас охотников не быват на ендо. И здеся, своих навалом. – Евсей надул губы: - Да ты, поди, первый? А тот, что меня ловил, вторый. – Да не, ну шо ты. Но, по - честному, я бы не прочь бы сразу. Не отказал бы себе в ендом. Прости, свет батюшка Евсей, красота она притягательная. Стою, и всю службу любуюсь. Док: - Да Евсий, табе не в зависти быть, а нам в зависти. – На что? – На ендо самое. Это ж надобно, таку красоточку, ежедневно иметь. А нам даже и шкурок не видно. – Ну так где она, с ее шкуркой-то, рассказчик гребаный. – А я не сказывал что ль? – Сей час вот встану, и убью. – Не, табе нельзя. Док: - Говори, дурень, а то уж и сам казню. – Чем? – А вколю табе сонного, для вечного сна, як бешеной собаке. – Во дают, я ж глаголил. У Девида она в светелочке, лежить покойно. – А жива она хоть бы? – А то, и весела. – С Дэвидом? Не, закрыл он ее на ключ. – Переворот что ль готовит? Док забеспокоился. – Пойду сам посмотрю. – Давай этого суеплета дослушаем. – Ну вот я и говорю. – Ну пиши указ о казни, док. Опричник: - Кому? Док: - Табе, конечно. – Зачем? – Да бестолочь ты. А не донос. Трепешь какую-то хернь, а чего к чему, сам не робишь. Где царица-то, дурень? – Я же сказал, у себя спит. Док набрал шприц. – Ты меня не трогай. Указ еще не был. – Ну я лекарь, обойдусь без приказа. И он затараторил: - Ну вообще так, Дэвид ее унес, затем вышел, дал пинка послу, и по шапке тоже. За осквернение трону твоего и яго тожа, ну и Прошиного, конечно. Евсей: - А не много ли нас на одном троне-то сидит? Док: - Проша-то здеся при ком? – Да при царице. Вишь, как она при нем расцвела. И на троне ен, так краше глянется, изумительно. Док не выдержал и начал гоготать во весь голос. Евсей сказал с улыбкой: - Дурак, прекрати, мне же хохмы нельзя. Сам прописал, и ржешь рядом. – Не можу я, долго крепился. Ой живот уж от смеху болит. Пойду попить. – Не, не оставь меня с этим убивцем словесным, за ради Христа. Док: - А ендо ешо кто? – Говорят, какой-то третий на троне господнем, верно, как я. Док произнес: - Прости Евсей, и гогоча, свалился на пол с тумбака (пуфик). Иди отсюда Семка, далее прослышевать. – Ага. Док: - Убег, наконец. Умереть же можно от передозу. Сейчас чаю распоряжуся дать обоим нам.

А в зале было так. Дэвид заключил серию договоров с Японией на двадцати трех языках. Особенно их интересовала пушнина, мед и женщины. На торговлю людьми, Дэвид отказал. Пришел подписывать документы к Евсею, а он плачет. Дэвид испугался: - Что случилось, князь? Ничего, я от смеха плачу. Доносный довел. Такую пургу городил, мы чуть не померли от смеха. – А я чуть в зале не погиб. Славных детей ты вырастил. Четко вступили за меня. Давай, подписывай, да я пошел далее гибнуть. Евсей хотел уж засмеяться, но увидел шрам на лбу у Дэвида. – Где еще? – На груди немного. – Выбрось эти бумажки, и гони их к чертям собачьим. И приходи ко мне, вторым будешь. У нас здесь хохма в лекарне, запрещенная мне. Что с Феочкой? – Вернул я ее с дороги. – Как с дороги? – Из зала тронного. – Кто нес? – Посол их. – Для кого? – Для себя. – Так не по рангу ж. – По рангу враз. Брат он, царя ихнего. – А, династия Сона. Ну ка подними меня. Док поможи. Срочно. Несите меня в зал на ручном стульчике, быстро сказал. Принесли и поставили перед дверью. Распахнули двойную дверь. Все увидели лик Евсея, с нимбом, в амвоне святого с крыльями, в золотом окружении. Хиа взвыл и сбежал, а его люди пали ниц перед князем и поползли прочь. Леждей прервал общее молчание: - Тятя, какой ты у нас сильный, и красоты духа невероятной. – Тем паче, сынок, что она двойная. Ну вот стою, на Дэвиде, спиной к спине. Он ведь тоже божественный. Вот и вынесли не честь отсюда. А договоры эти, сожги, сынок, сожги, да поди глянь, как мама. А тип этот никак не поймет, что гора может сойтись только с горой, а не с плоскостью. Беги к ней, чую не доброе. Дэвид помчался, а Евсей покачнулся, но на его место встал док, и князь устоял. Дэвид открыл светелку, а княгиня мертвая лежит, а на руке, под браслетом, кровавый шрам. Он стал нервно шарить по шкафам: - Да где ж это пойло-то от отравы? И, вдруг услышал голос Феодосии, - В левом отделении. – Да искал я там. И осознал, что она жива. Бросился к ней. А она сказала: - В крайнем. Он опять к шкафам подскочил, и нашел две банки, в глубине. Достал и начал поливать рану, сбросив браслет. Она тихо произнесла: - Палец. Он стал поливать, а там уже кость видна, на безымянном пальце. Он сунул руку в карман, куда перстень бросил дареный, а его уж и нет. Через дыру, выжженную им же, вылетел. Он взмолился Алексию: - что делать? Я ж не лекарь. И услышал его голос: - Пои постоянно, и оченно часто. Пусть пьет. сколько может, и не может. Прикажи лекарю выдать тебе чистотел или сушеницу дорожную. Должны быть готовые настои. Ваня, у меня операция. Посидишь с мамой? – Да. Пришел духом, и стал выкачивать яд из крови, переливая в Хиа. По дороге, он умер. Люди его попали в шторм, и вся команда утонула, вместе с ладьей. Алексей стал понимать, что многие прячутся за масками. А также, существуют невидимые связи, которых лучше избежать. И портреты чужакам не раздавать. Но вовсе исправить его было невозможно Ветер и есть ветер. По дороге из Голландии, куда они отправились, уже с Марикой, нашел себе кучу, как сказал Иван, никчемных друзей. Но, один из них оказался принцем Бельгии. Дружили с ним всю жизнь, и помогали друг другу, навещая друг друга постоянно. Так же лучшим другом у него стал король Испании. А Феодосию исцелила знахарка, которую притащил Прохор. Она поглядела, и промолвила: - Самый опасный яд, кураре. Вовремя спасать начали. Прохор рявкнул: - Не болтай, лечи. Пришел Георгий. Сел рядом. Не уйду отсель, пока не встанет. Вдвоем сидели, спали поочередно, и то, в полудреме. Аска приготовила отвар из меда, шиповника и чистотела. По десять капель, три раза в день, и так же Дэвиду, так как оружие у них тоже было отравлено, но другим ядом. Ему Аска прописала жирное молоко с медом, три раза в день, по три стакана. Спасая Феодосию, он упал в светелке, и они положили его на кровать, рядом с ней. Евсей протестовал: - Я пойду с женой лягу. Прохор сказал: - Я бы тоже с ней лег, но нельзя. – Вот дурень, ты и так с ней. – Да, как сиделка. - И омывание совершаешь? – А как же? Надобно, делаю. – А не тошно тебе, Прош? – Не, я люблю ее всем сердцем. Надо, я за нее погибну. – Да кому твоя гибель нужна? Иди уже, на пост свой. – А вот и не скажи. Слуг часто верных убивают, а тем более княжеских кровей. Евсей вопросительно посмотрел на Прошу. – Князь я, Серов Прохор. Мы ж с Георгием опричники. А он князь Соколов. Нас же Светозар, молодых вовсе на службу забрал, почти детьми ушли, и вот воспитал. Евсей хмыкнул. – А что, мы да него жизнью ложились, без пощады для себя. Да и он нас не терял. – А как же вы допустили, что он погиб в пути? А тады, он нас не взял. Там новенькие были. А Феофан его предал. – Давай помену. Я к Феочке пойду. – Не. Видишь, я в маске, бинт на лике. Это от заражения. Все по правилам. Зараженные к зараженным. А ты поломанный. Ты думаешь, она легла, и лежит покойно, как ты? Нет. Рвет ее часто, и Дэвида тоже. Не трожь их, ради бога. Оба зеленые. И оттуда, и оттуда хлещет. Как ей в общем выжить в ендом мире? Да и табе тож. То один, как змей куснет, то другой. Это хорошо, что мы здеся есьмь, хоть есть кому доверие иметь. А то, та же Варька, вот взяли ж из деревни дремучей, что за тридевять земель находится. Отчистили, отмыли, денег добре плачивали, ан нет, взяла и консерву отравой напотчевала. Ну как доверять-то? Злилась на меня, что я вас не обворовываю, что б уехать с нею, для жизни своей. Думал х мне ночью срежет. – О таких вещах сразу говорят. – Да, я понял потом, когда в ботах нашел пиявок отравленных. – В твоих? – Ага, Которые ты мне подарил к празднику какому-то. – Да, ты тоже пережил не мало. Самое страшное, это предательство ближних. – Да какая она мне ближняя. Не любил я ее никогда. Приказали, вроде пара. Я один, да она тоже. – Ну, она-то в тебя влюблена была. Может. И заплакал. – Ну, ну, ну что ты? Не плач, ты ж опричник, здоровенный мужик, красивый. Вот приведи себя в порядок, сбрей эту бороду дурацкую. Оставь немного. Оденься по парадному, с наградами твоими, да пройдись по проселкам-то. Увидишь, как бабы, круг тебя закувыркаются. Ты ж на самом деле интересный мужик. С тобой и беседовать покойно, рассудительно. Ты деловой, да честный. Ну всем хорош. Не на что жалиться тебе. – Да, ты прав, хозяин. Надо испробовать. – Да, и не называй меня хозяин. – А как же? – Забыл, как зовут меня? Назови Евсей или княже. А то, хозяин. Ты что, собака что ли или лошадь. Не гоже так, Прош. – Ну ладно-ть, пошел я. Как велишь, так и сделаю ныне. Погостил у тебя, пойду далее, а то, как бы Георгий, на своих протезах, тоже не свалился. – Вы ели? – Да куда там, не до еды. – Ну иди, распорядись на всех. – А у кого распорядиться-то? Как Деля померла, в прошлом годе, так и помогать некому. Не заводить же отравительниц. – А кто на дружину готовит? – У, хороший повар, Микита зовут. Уж как готовит славно, почти что, Феодосия готовила кажись. Вкусно. – Вот и распорядись, чтобы он и нам готовил. Всем вместе. Микита перешел в кремлевскую кухню, так как она была, по его мнению, пригожая да милая. Готовил изысканные блюда зачастую, и напитки небывалые. Когда вернулся Алексий, из путешествий, опознал, что Индостаном пахнуло. – Что, у вас повар-то индус? Прохор сообщил, что Микита и мать его, Дуняша помогает. Ранее Галка была. – Птица, что ль помогала? – Да иди ты, Алеша, дочка евоная. Матка твоя разрешила бабе здесь быть, зачем-то. Алекс захохотал, догадываясь о последствиях.А Прохор продолжал: - Сотня дружников ( дружинников) в одинаре (без пары) гуляют, да стрелочники (стрелки на башнях), почитай тридцать с два. Да помена через сутки, стало быть, шестьдесят четыре вместе-то. Да собашники (кинологи), восемьдесят четыре. – Что, и всех окучила, за место помощи тятьке-то? Засмеялись оба. Прохор пояснил: - Я про выбор говорю. Все ж князья, только мельче вас, и Микита так же. – Повар, князь? – Да. Его Дэви тепленьким взял. Не успел и ночь переспать в дому родном, как он его в опричи (опричники) заквасил, как капусту, прямо без соли. Дуня орет: - Сына забирают. А они ему: - Ну не в тюрьму же, а в повара. – А за что же его в повара же? – А что тебя мать не устраивает? И сыт, и в бой не ходит, без надобности. Это уж, крайний, для стряпного (повара) случай. Выбрал судьбу по душе, сам просьбу дал, что учиться по странам поедет искусству гастро. Да оставь, хоть на денек, сыном на любоваться. – В выходной прийдет, не стони. – А скоро это? – Через два дня. Дуня угомонилась, ну в скорости свиданьице взаймем (иметь будем). Микита спросил: - Оплата какова? Полтора рубля. – Что ж так обидел-то? – Да это пока, на пробу. Понравится, так, как все, три получишь в год. Подошел к кастрюле, взял черпаком на пробу похлебки: - Наперчишь так, тумаков надают, да и выбросят тебя, совместно с кашами твоими. А теперь, дай запить-то, хоть молока русского, да пожирнее. Дуня метнулась за молоком, со словами: - Глаголила тебе, на кой столько жгучего сыплешь? Я ж вкушать не стану, ни за что. – Да забыл я, что в Руси. Привыкать надобно. Давид спросил: - И где это так жгут-то ильно в еде? Мать, ты скоро ли? – Несу, несу. – Да я сгорю, пока ты снесешься, как курица. Токмо кудахтаешь. Аллюром несь. Прибежала, запыхавшись: - Ох, токмо пол крыны (крынки) надоила. Давид стал быстро глотать, а Микита возмущенно сказал: - Да козье стоит, вон там, в прохладной. Ты, мама подурнела, пока меня не было. – Ой, господи, несу ныне. Заплакала, поняв, что сына подвела, и на работу его могут не взять. Дала козье молоко, со словами: - Ну пей, со слезами моими. – Не, мать. С чужими слезами не пью. Микита чуть не ударил ее. Едва сдержался, вспомнив, что мать это. Быстро сам принес кадку молока с ковшом. Поклонился в пол: - Прости, свет Дэниел, и меня и маму мою родную. Перчить не буду так, уймусь из Индии. Не беспокойся, ожогов от перца там не бывает. А едят они его, чтобы не болеть. Колодцев мало у них, а то и вовсе не бывает. Водоемы не очень-то чисты. Вот и жрут пачками, чтоб поносами не болеть, да не умирать от этого. Буду готовить, как в Холланде (Голландии). Буду стряпать, как ты любишь. – Ты будешь стряпать, как любит Феодосия. – Я воль. – Зер гуд. Мне твоя пища по нраву пришлась, акромя перца яростного. А чуть, мне так же по нраву. – А может, пробу снимать будешь? – Грибников у нас нет. На пробу сам будешь брать. – Ок. – Гуд. Дуня: - Ты что, Микита, несешь-то? Как не русич. Словечки ставишь нудные. Вот возьму, как мать, палкою-то отхожу. – Не горячись, мать. Я показал, что и это умею. Кто знает, может толмач будет нужен. – Ой, что это я дура-то? И поставила метлу на место. И вынула из-за иконы, дипломы сына. – Вот, гляди княже, круглый отличник во всем. Десять дипломов отдала Дэвиду, чем он остался очень доволен. – Не зря десять лет катался. Два гастро, четыре толмач, три док – хирург, зубник и протезист, и один – искусство резьбы по древу. Микита добавил: - Еще одолел счет и геометрику, но не успел-таки с дипломом обойтись. Война там началась междоусобная. Пришлось ретир устроить с Греси. – Собрался? Пойдем. – Да дай я с мамой попрощаюсь. – Хорошо, ну сам прийдешь. Некогда мне. Вышли из терема, а слышно, ведь все. Микита с горлом: - Ты что, дурная? Ему жжет все изнутри, а ты корову доить поперла, во двор конюшенный. – Да не, вон она, зорька-то, во дворе бродит. – Кадка молока в холодной стоит. Нешто ты ослепла мама, аль оглохла вовсе? – А то, вошел он, Дэви-то, а у меня и ноги подкосилися. Краше мужа никогда не видывала. Сидит, в окружении красавцев-то, а я и думаю, вот бы мужа такого заиметь. Ведь это, для тебя я мать, а так-то ничаво ешо. Вот ноги и подкашивалися. Да думала, угодить, да посвежей налить. Кто-то из опричников, смеясь, заметил: - Вот, что любовь-то деет. Аж забывчивость наступает. Надо-ть, сама корову полетела доить. И что ты с бабами деешь, ежели мы роби, ей на один лик токмо, а Дэвид, его величество, как пыл и жар для баб. И в Армении так было? – Отстань ты Иван. В след, поедешь сам рекрутов брать. Что-то мне мамаши их приелися. И они вдесятером, захохотали все вместе. Микита со словами: - Ой, мама, заболтался я с вами, выскочил вслед за дружниками. Вскочил на коня, и поехал с ними. Дэвид заметил: - Не опаздывай более. – Ага, князь. Все опять захохотали.

Алексий тоже посмеялся, и спросил: - Ну с этим понято, а с Галкой-то как? – Да двоих принесла, пока тятьке здеся служила на кухне. А от кого, не знамо. – Ну не от тятьки же родного, на кухне. И захохотали. – Да матка твоя решение ввела. – Как? Каждому отдала, что ль? – Да ну тебя, Алеша, мудра она. Вот вывела всех, кто был в кремле, в строй общий, и глаголит: - Кто Галку-то чтит, да любит? Один в миг вышел, молоденький, лапушка такой. А она мол, да не очень ей. Ты глянь, выеживается ешо. – Ну ежели не по нраву, чего идти-то с ним? И ты не ходишь, кто не нравится. – Я-то да. Да, токмо у меня детей двоих нету, тем паче, рожденных в непонятках, от дружины всей. – Да иди ты, ныне лопну, со смеху-то. – Ты-то да, а вот матке твоей, не до смеха было. Тень-то на нее падала, что в кремле блуд идеть. Ишь чо допустила, Феодосия-то. – Ну и что ж мама-то содеяла? – А что? Пропесочила ее на ушко-то, и молвила: - Вот и муж твой от ныне. Заплакала Галка. Тут еще один выискался: - А что, казнить будешь, царица? – Нет, зачем казнить-то. Отца детям надобно. – Ну и я пойду. К ендому, невеста бросилась на руки, с криком: - Люб ты мене. Смех, да и токмо, стоят оба. А дети: - Тятя, тятя, и к одному, и к другому. – И грудник? – Да отстань, Алеша. Дай сказывать ровно. А сам смеется: - Чой-то я прикрасил маненько. – Ну, так кому ее сбагрили-то? – Да обоим, поди. – Ты чего несешь? Язык твой, без костей. Это и был бы блуд. – А вот и нет. Сказывала она Дэвиду, что бы указ вынес, по княжьим уставным семейным отношениям, древний, ещо на бересте. И показала из ларца, чтоб не рассыпался. – О чем указ? – А о том, что князья наши, на земле родной, имеют полное уставное право, в связи с необходимостью, особливо, кады государство растет, и хозяйство множится, заиметь до трех мужей, а также до трех жен, но реже. Токмо, кады жена занемогла, или в монашки подписалась. – Значит, мы-то в убытке? – Кто знает? Но, мудро ведь. Мужи-то физически сильнее, хозяйство берегут, ежели казна едина. Да и в любви один-то не поспевает с ней. То поход, то поля сеять надобно, то дань собрать необходимо. – Так ты что, за баб, не за нас? – Я за мудрость и истину. – А я думаю, ты к маме моей кое-что питал. – Почему, питал? Я ее и ныне, более себя люблю. – Ты сбрендил что ли, Прош? – Не, я и есьмь третий муж-то у ней. – Да иди ты, противно аж. – А ей не, не противишно, а даже оченно мило. – Да ты двух слов связать не можешь, без аль да то. Дурень ты, она не любит таких. – За то, кады вы ее губите, чтобы ее выхаживали, и леживали нежно рядом, кады спит она прямо, и повернуться ей нельзя, и еду дают с ложечки, и пеленочки меняют, и купают нежно. Это слуги могут деять, и хватит попрекать меня. Сам одинажды (однажды), чуть не грохнул ее. – Да простит меня господь. – Прощаю. – Вот ты дурень, Алекс. Я у того прошу. И указал пальцем на небо. – Это ты не вмоготу, как слаб умишком. Кто здесь и там, тот сильней того, кто токмо там. Понял, сыч, голодный по маме. Вот расскажу отцу, что ты несешь народу. А лучше Дэви. Уроет он тебя. – Не даст она, мама-то забидеть меня. Любовь у нее ко мне есьмь. И когда это начилось, к примеру. - А вот когда. Сижу я в купальне, любуюсь ею. Красота невероятная, аж сияет все вокруг, и искорки рядом летают. А с нею энди кобели плавают. Какие? – Ну отец твой, да Девид, которого она вторым взяла, выходила, а ведь он умирал от жены своей подколодной. – Дети тоже хороши, одна порода. – Да. Вот я и глаголю: - Купаются, значит они, балуются в играх-то, что малыши с мячиком кожаным, а я и глаголю, мол. люблю я вас усех. Они мне: - И мы тебя, деда Проша, тоже. А я им, какой же я дед? Мне ить токо 43. Евсей и говорит: - Ну иди, брейся, подберись, оденься, и докажи нам. А то, может ты год рождения перепутал. Я и пошел в вашу купальню, детскую. Взял зеркало, посмотрел на себя, как старик стал, с длинной бородою седой, и дурень в словах-то. Не понял, за что я себя так-то. Ведь детина, высочайшего роста, а глаголю, как дурачок малый. А потом понял, одинажды притворство имел, да привычка появилась сама собою. – За что, проник-то в старика? – А маму спасал твою, когда с Никодимом из петли вынимали ее. – А там-то зачем? – Охотиться за мной стали, и за ним тоже. Кто-то не добитый остался из них. А Светозара, все ж посекли одинажды, под ноги рубанули мечом. Потом пятки пришивали, Один палец не спасли. Хорошо, что енда дура пошевелилась. С Ефрою он спал тады. Она думала, слуги, говорит: - Дай пить мне, быстро. Смотрит, ан нет, не слуги, и кровь из Светика текет. Как заорет: - Стража, убивают. И топот их и срубил. Стали бежать в испуге страшном, мы их и заловили. Казнили, теми же способами, что и они сотворили. Уж все кончено, а я, как дурень, старцем хожу. Обрил до половины, дурень вовсе-то патлатый, а привык я к ей. А, плюнул на все, да и сбрил, почти на лысо, до-подбородку. И усы обрезал длинные. Оставил масенькие, как у вьюноши. Постриг волос, оставил по плечи токмо. Мылся с мылком из яреси (кустарник, с мылкими плодами, и запахом жасмина). Оделся по парадному, с чистой рубахой, орденами, да со шпагой на боку, справа-то. И пошел к ним в купальню. Зашел, встал по струнке, подбородок вверх, как на выкладке ведается. А они из воды вышли токмо, и стоят, она в рубашечке своей мокрой, они в штанишках исподних. Я и гаркнул: - Во здравие вашу и хвалу, приехал я в вашу узду. Они повернулись и застыли. Молчали минуты три. Первым отхлынул Евсей: - Что, арест нам содеять намерились? Прямо в купальне нашей? И что ж вас Проша пропустил, главнейший чановник (ведал купальней, и разжигал огонь под чаном, отсюда возникло слово чиновник) здесь? – Я то? – Ну да, прости, пустил себя-то. А Давид не понял: - Я своих в лик запоминаю. Кто ты? Представься нам. Евсей захохотал, узнав меня. И Дэви, токмо тогда доумел, кто я, и зарыдал. Евсей стал покоить его: - Дэви, брось, не за нами это. Это ж Проша. – Я вижу, потому и плачу. Мы с тобой дурни. Он в деда токмо играл, а мы его за старца немощного держали. – И что? – А то, он мыл ее ежедневно, и теперь моет. Волосы ей красит по часу, спит с ней, когда нас нет. И не придерешься. Мы ему это и приказываем делать. Как бы они тут детей не нарисовали, уж не до хорошего. Я, Алексий и подумал, почему они обо мне плохо думают? И ответил по-аглицки, что притязаний к царице не имел, хотя терпел с большим трудом, любуясь ею. И с удовольствием, для нее, конечно, стал бы третьим, кабы, знамо, все в согласие вошли. Елисей спросил тут же: - Дэви, вторый, ты в согласие вошел? – Не, твердо, и навсегда. – Я, то же. Так что, звиняй, Проша, не выйдет. И решил шуткануть (пошутить) надо мной. – Вот, кабы ты дойч выучил наизусть, я бы в согласие вошел. И Дэви, заржал, как конь. И Евсей, тятька твой, тоже лыбился, как дурень. Споро (как бы) он тертый калач. Одна милочка моя, Феодосьюшка, молча наблюдала меня с любовью такой, что сердце зашлося у меня. И понял я, что люб я ей, и красив стою сам здеся, в купаленке ее, иде эти мужи место заняли, а я токмо рядом стою, любя ее жутчайше. Аж серду больно быват. Ну я и выдал на дойч, все, что знал когда-то, да забыл. Потом выпалил: - Ну что, в надежде, что таперя усе в согласие вошли, забираю голубушку нашу. Решано, трендим буду. Взял ее под руку, и увел в светелку свою. – И пошла она, мама-то? – Не, полетела. Я крылья у нее увидел, и что летит она вместе со мной. Закрыл я светелку, и любил ее, как в первый раз, как будто ничего и никого до нее и не было. Все в мире было токмо для нее, Алеша. Сам умирал, а ей подавал. Уж она просила, Проша, устал ведь. Для себя, хоть что-то имей. Я отвечал, что для тебя токмо, пока она не приказала. Это закон для меня. – Здорово ты выслужился под царя-то третьего. – Не, не надобно мне ето, токмо чтоб она была со мной. Кабы можно было так, без названия трендий, я б не объявлял. – А я думал, меня хотел сбросить. Не. Токмо Марику твою подлую. Она ж лечила тебя, дурья башка. – Не, это у тебя дурья. А более ничего сказывать не буду. – Сказывал аки, сказывай и буки. – Зазывала она в мужья тятю твоего и Дэвида, а ты, чтоб третьим был токмо. Я вышел и повелел: - Не согласен я. Она плюнула в мою сторону, проглаголив: - Вон пшел, и опять за свое. Евсей и сказал: - Не можем мы разбор данного предложения содеять. – Это почему же? Не вы ли руководите страной? И вдруг, неожиданно Дэвид сказал: - Кабы третий был в согласии с тобой Марьяна, или как бишь тебя? – Марика я, пора бы уж запомнить за полгода-то. Что ж, ты не помнишь, кто тебя лечит? – Да нет, на лик-то что-то припоминаю, хотя и не четко, но все ж присухи свои сними ты с нас. Не хорошо так делать. – А то, что? – А и то, что у нас колдушки и посильней тебя имеются. И не узреешь, как в гробу-то окажешься. - А что такое гроб? – Вот там и увидишь. Евсея это поразило. Он молча смотрел на нее, удивленными глазами, и видно было, что сейчас заплачет, тебя было жаль. Дэви сказал: - Если ты Мазика, не угомонишься, тебя придется казнить, чтобы ты более не покушалась на власть. – Чью? Немного оправившись, Евсей сказал: - Моего сына. Проша, готовь купальню, да зайди к царице, проведай ее. А ты туда не заходи более. От ныне ты будешь жить в вотчине, если из башенки из башенки сумеешь выползти. Далее не ведаю, что там было. Я к маме твоей помчался опрометью. Она сидит, и чешет волосы свои, и вдруг заплакала. – Что ты, дрожайшая моя, любушка – голубушка ненаглядная. Проша, скоро и ты меня бросишь. - А тебя никто не бросал никогда. Как, а с Марикой? – Кто сказывал тебе глупость ету? – Я сама видела, как они целовали ее, в образе тонком. – Наваждение это ее. Калдушка она частично, как ее мать, и рассказал, что было ныне. Она вскочила. - Бежим туда. Она их околдует. Матрошке сказывай, и не околдует. Вон полы в углу моет у тебя. Матрош, правда поможешь. Не терять же тебе работу. Не будет нас и тебя швырнут отсель. – Давай деньгу. – На, и дал ей золотой. Она стала пробывать на зуб. – Золото, не сумлевайся. – Пли, Матроша, пли. Это фронт, как на войне. Матроша взяла свечу, сказала: - Сама не справлюсь, Держи их Феочка сверху, всю семью чужеродную. А ты, хлопчик, бери ораву воинов всю, и напади на них, токмо друга не трогай из северной страны, маленький, корявый такой, а по духу схожий с Алексием. Сам он там в залове. Бейся до победы. – Да как же я туда попаду? – Ты это представь, касатик. Пли. Через пять минут прибежал ты Алексий, с криком, что сделали с моей мамой. Вы с ума сошли. А ты Марика, собирай вещи, и отплывай с первой ладьей. И вышел. Вишь, как она тебя обморочила? Теперь-то понимаешь, где мама, а где она? – А я не помню этого. Матроша, увидя, что ты умишком тронутый стал, закричала: - Сечь, до смерти. – Матрошку награжу. – Не сможешь. – Почему это? – Погибла она за тебя и семью всю. Их удар на себя взяла. Вот тебе и поломойка, а герой. – Да вижу я. Маме должна была, по какому-то воплощению. Да и мне тоже. Она не могла по-другому. Жизнью обязана ей была. Вот и расплатилась невзначай. Феодосия явилась Будде сверху, и розгами матери трижды прошлась по его спине. Он вздрогнул: - Мама, за что? Она взглянула на него с презрением, и плотно закрыла дверь. Он и заплакал, поняв, что начались наказания за эту семью, правившую на Филиппинах. Проверил все свои вотчины. Там было спокойно. И обнаружил, что эпицентр нападения находится на Руси, и это Марика. Сидит она под замком и плачет. Он превратил ее в змею, дабы избавить ее от плена. Она и выползла в щелку, подползла к Алексию, и прижалась к нему. Он сказал ей: - Ну что, ужик, пойдем домой. Принес ее, напоил молоком, и спать лег, сказав: - Покойной ночи, жена. Она забралась к нему в кровать, и они уснули. На следующий день, разносчик еды обнаружил, что ее нет, а одежда на месте. Побежали к Алексию, доложили, что его жена сбежала из-под стражи, без одежды. Да дома она, вон спит на кровати. И они увидели ее. Опричники увели Алексия к доку, который сказал, что сознание необходимо проверить. Ота в сомнении и матка так же. Док стал задавать ему вопросы, и выяснил, что он ничего не помнил. Помнил только Марику, и то, начиная с истории о змейке. Доку стало плохо. Он открыл оконце, и стал активно дышать. Алексий подбежал к нему: - Давай помогу. Я ведь тоже док. – Ну, слава богу, хоть что-то помнишь, а то змейка какая-то. Ты уж, Алеша, меня так не пугай. – Какая змейка, тять? Садись, лечить буду. Что это ты себя так запустил? В прошлом годе ты лучше был. Док опешил: - Я не твой тятя. Я док. Ну ка, вспоминай меня. Помнишь, я как таскал тебя малого на рыбью ловлю, а ты стегал меня хворостиной, и говаривал, пойдем до дому тять? – Так это ж давно было, тять. А док от обратного пошел. Говорил и говорил ему, что рассказывал часто Евсей, про их жизнь лесную, деревенскую. И вдруг, Алексий закричал: - Что ты брешешь? Я не хаживал с тобой на рыбалку, и не парились мы в баньке вместе, и жуков не ловили майский, не слушали, как они жужжат и отпускали. Это не ты был, а тятька, и с мамкою часто. И заплакал. Док сказал: - Ну первое дело сделано. – Ты мне никто, а притворился моими родичами., зачем? – А меня-то ты помнишь? – Нет. Что-то знакомое, а вспомнить не могу. – Я док. А ты пришел ко мне, память вернуть. – Как? Я память потерял? – Да друг, лечиться будемо. – А, я сейчас. Лег, и начал лечить себя. Прибежала Матроша: - Его надобно держать сильно. Держи, как док, а я колдуньей буду. – Как держать? – Бей всех инструментами, акромя нас всех, своих. Так и сделали. Матроша здесь и погибла. Последними ее словами были: - Не ходи туды более, обман ендо. Нет у нее деток от тебя, и не будет. Феодосии пришлось его вновь сотворить в тончайших планах. И он очнулся свежим, пошел набор памяти. Через три дня, он все вспомнил, а Феодосия, ежедневно сказывала Алексию сказы, которые диктовал ей северный ледник. Она выбирала те, в которых участвовал он, когда-то, в давние времена, когда вселенная только появилась. На эти рассказы стали собираться все. И это вошло в привычку, и продолжалось всегда. Марику усмирили, но ей предстояло отплыть на Родину, так как ей все боги отказали в потомстве. Темное в ней возобладало над светлым. Пришла весточка, что учитель запретил ей целительские практики, так как по нему пошли ударные волны неба. Видел, что она половинчатая, и обучал. Но за обучение Ивана и Алексия, половину сняли. Прошли шесть месяцев. За это время, подготовили ладью для Марики, но неожиданно для всех, прибыла сюда ее семья.

Глава 3

Встречать их поехали Алексий и Марика. Но ступив на студеную землю Руси, они развернулись, и отправились на ладью. Марика побежала за ними с криками, а опричники Алексия, с теплой одеждой. Одели их, обули, но их беспокоили, что лик открыт, может замерзнуть совсем. Их уверили, что этого не происходит. И наконец кавалькада приехала на подворье Алексия. Переспав там ночь, они объявили, что это слишком скромная обстановка для них, и здесь они жить отказываются. Тогда Алексий повез их в Вороножский кремль, где шла подготовка к встрече с ними. Давид увидел их, и спросил: - Это, что за хохлома приехала? Они вышли из карет на салазках, и дружно упали, на лед, отказавшись от зимней, грубой обуви. Их подняли, отряхнули от снега, и перенесли на руках. С ними приехал и Труфо. Маленький, шустрый, он носился за Алексеем и Иваном, радуясь, что он с ними. Уж не знал, как угодить им. Сказал: - Давайте, я вас искупаю. Я хорошо умею это делать. Я их мою там. Иван спросил: - Кого? – Всю семью. Для каждого свой день. Развожу огонь, топлю сау (сауна), грею воду, и купаю в их ванночках. – У нас свои трудовики на это есьмь. Алексий засмеялся: - Неужто, Труфо, мы на не мытых походим сильно. – Что ты, Алекс? Как ты мог думать сяк? Я ж с дружбой хотел, ради развлечь. – Да знаю я, смеха для, сказывал. – А, ха-ха-ха. Да, смешно. Иван вставил: - Ну хочешь, пойдем, друг, купаться вдвоем, потому как Алекс будет занят объяснениями. Оставил он Марику, по причине непригодности в деторождении, ну и еще кое чего. Ну об этом потом. Они вошли в купальню, и Труфо, от удивления зажмурился: - Я что, в сказке русской? – Да, дорогой, проходи, будь, как дома. Токмо в кадку огромную писать нельзя. – А где? – Пойдем покажу. Он вошел, и стал писать на пол. Иван запротестовал: - Не, не, палкой получишь по пипке. Да вот же стульчак стоит. Садись и делай свое дело, аккуратно, вот так. – Понял, понял, и большой комок туда? – Да, а вот пеленки на подтирку, да по одной бери, не балуйся, как дите. – Не, я посмотреть стопку взял. – Ну ладно, дарю тебе стопку эту, коль взял уже. Кто после твоих рук уже брать-то будет? – Как это? – Да ты их не мыл еще. – А, пойду мыть. Встал, не подтерся и пошел. – Салфетки у тебя зачем? – Я их Анхе отдам. – Кто это? – Моя жена. Я ее Анхе зову, никак имя ее не запомню. А вторую Фениа. А солома тут где? – Салфетки, это и есьмь солома. – Это? От изумления развел руками. – Да. Ну иди, мойся под струей, раз ничего не понял. – Нет, я понял. И сделал, как положено. Подумал, что это подарок, в виде льняных вышитых салфеток. Положил их на место. – Надо рассказать своим. Они не умеют. – Хорошо, а пока, пойдем под струю. – Нет, я расскажу им сначала. – Они заняты. Это на долго. У них пир ныне. – Ваня, я жуть, как жрать хочу. – Не вопрос Эдди. – Ты зовешь меня и как мама, и как папа. – Мы привыкли. У нас многие с двойными именами. Вот Дэвид, например, его и Давид зовут, и Дэви, и даже Дэни. Или вот Але… И услышал голос Дэвида: - Кто это там зовет меня? – Ты здесь? – Да. – А что на пир не пошел? – Да ну их. Зануды какие-то. – А ты что, учителем заделался, у этого шпента? – Это не шпент, Дэви. – А кто же он? – Наш гость с Филиппин. Единый, кто помогал нам, во дворце их. Остальные токмо крысились. Он и вывел, живыми нас оттуда. Друг он мой, фин. Полагаю, так же в ловчую сеть попал, к дочкам этой мегеры пинской, с ее муженьком дурачком. – Не, не дурак он. Токмо притворился. Видел я, как мантру почитал страшную, а глядел на Алексия, а сам почернел, от этого. Я и сбушился оттуда. Ну думаю, началось. Может, вся семья змеями ползать будет. Тьфу, гады, аж тошнота берет от этой не чести. А этого беднягу, дружка твоего финна, прислугой держат. Закабалили в конец. Видел я, как он матери их, туфли надевал, а она плюнула в него за это. Не ходи к ним, дурачок. Домой езжай, в Лапландию свою. – Не, я у вас останусь. Буду здесь помогать, в купальнице. Иван сказал: - Нам твоя жена здесь без надобности. – А я ее и не возьму. У меня своя есть на Родине. – Та тоже не нужна. – Ну ладно, тогда один буду. Дэвид сообразил, и сказал: - Это не мы решаем. – А кто? – Пока тайна. – Ну ладно, тогда купаемся. В купальню принесли угощение, и начался свой пир и веселье. На этот шум стали прибывать другие, и скоро, застолье из трапезной, переместилось в купальню. Вечер завершился ночным фейерверком. В полном восторге, все разошлись по светлицам, на отдых и сон. Но у наших, было ощущение, как будто их обокрали, и возникло чувство одиночества. С этим пришел Прохор к Евсею и Феодосии. И, вместо отдыха, они всю ночь боролись с гостями. И один только Труфо помогал им, сказав, что привык к нападениям энергетического порядка, и научился снимать их. И к четырем утра справились. А утром они объявили об отъезде. Алексий радостно сказал: - Ну вот и славно, уедите вместе с дочкой. – Нет, мы ее не возьмем. Она провинилась. Не смогла здесь удержаться. Алексей почувствовал, что они станут навязывать Марику ему, и ответил: - Провинилась она еще ранее, передо мной, когда не стала ожидать меня, а завалилась спать с Геной, ассистентом моим, которого я там, на работном месте оставил. Ее мать безразлично взглянула на него, и произнесла, как будто никому: - Она принцесса. И пошла. -А я принц. И она остановилась: - Да, она ошиблась, но что ты сравниваешь, принцесса там, и принц здесь? И тут Труфо неожиданно произнес: - Да, у вас цивилизация гораздо ниже, если вы до сих пор попу, соломой трете, а руси букетом цветов на салфетках. Я с вами тоже не поеду, видя, каким может быть бытие, в других государствах. Вы замарашки, против нас всех, а ваша магия провальная, потому как, вы черны оказались. Попали во двор, где одни боги живут, кроме Дэви. Прости, друг, но ты только фей, и то двадцать пятого режима. Это не плохо, но ты не бог. Вижу, что тебе иногда не нравится что-то, а зря. Здесь твой счастливый рай, а ты его уже попытался разрушить. Берегись, из-за своих амбиций, можешь гибель иметь. – Ну и что, мне жизнь не дорога. – Однако, помощь часто принимаешь. Кичливый очень. Нет в тебе простоты, как в боге, да и чистоты тоже. Евсей, а ты здоров уже? – Да, дорогой, все в порядке. – Проша, и ты в порядке? – Да, Труфо, в порядке. – Я очень рад за вас. Значит, вы оба пострадали тогда, пришлось ремонт чинить. А вот Дэви, нет. Феодосия, не странно ли тебе это? Евсей сказал: - Оставайся, без всяких дураков. А Феодосия внутренне заплакала, так как доносили ей, что встречается он со многими, кроме нее, и есть постоянная одна. Но. это она прощала, а вот нападение на Евсея с Прохором, простить не могла никак. Вспомнилось ей, что казненного рекрута, он привел, и воспитывал сам. И перед смертью, он крикнул: - Будь проклят Дэвид, с его дурацкими задумками, о королевстве его личных вершин. Каких, его личных? Есть же Евсей. И за что такого умного обижать, а тем более убивать? Будь проклят Дэвид и мой отец, который за это же стоял. Эту речь слышала у них вся дворня. Жена его перекрестилась, и произнесла: - Позор, страшенный мне на голову. Все одно, таперь казнят. Дети, идите к тете Зое жить. А ты Зоя, смешай со своими детьми, все одно ж родня, сестра ж ты мне родная. А этого козла, заройте так, ненавистен он мне отныне. Прощевайте все. Далее она поцеловала каждого ребенка, попрощалась с ними, с родителями и слугами, которые завыли, и поклялись, что не выдадут ее. Затем она вышла во двор, со словами: - Не мила мне более жизнь эта. И повесилась на бельевой веревке, на ближайшей сосне. По этому делу уже шло расследование, за Дэвидом следили. Его нашли у любовницы ночью, на что он не имел права. Ночью, он, отвечающий за внешнюю безопасность государства, дав все необходимые распоряжения, обязан находиться в кремле. Его привели оттуда под конвоем. Феодосия ждала результата. Девид встал на колени, и стал целовать ее ноги, объясняя, что случайно уснул у друга, а девушка случайно подвалилась к нему сама. Синява не ведала, что тут я сплю, потому как, темень была несусветная. Феодосия ответила спокойно: - Хорошо, иди спать. Утро вечера мудренее. Утром, он объявил, что уезжает в Ери, к маме, которая выделила ему, якобы свой надел. Феодосия пригласила Евсея и Прохора. Их согласия он не получил на отъезд. Евсей спросил: - Что же ты, как любящий муж, не пригласишь жене, ехать с тобой в Армени? Он не ожидал такого вопроса, и промолчал. Но все молчали тоже. Наконец, Прохор сказал: - Колись. И он начал рассказывать: - Люблю я ее. Отпустите, ради бога, с ней. Прохор возразил: - Так ведь ребенок она, хотя и не разумный. – Как ребенок? 18 лет. – Нет. – А сколь ты думаешь? – 15. Мало ли, что дурка придумает? Ты ж ей в деды годишься. – Дурак, что ль? В какие деды? Вот она уже бабка. И взглянул на Феодосию. На его лице возникла какая-то странная гримаса, как будто его ударили в этот миг. Он увидел, что лик жены стал моложе, чем при первой встрече. Вскочил, и подбежал ближе, схватил свечу, и стал разглядывать пристально. Прохор с Евсеем тоже, не понимая, что он там высматривает. Первым прокричал Прохор: - Ласточка моя, ты выглядишь, как девочка. Кто с тебя снес годы, как бы их и не было. Феодосия ответила: - Боги. Давид завыл: - А можно, я останусь с женой, попрощаюсь с ней. Евсей с Прохором в один голос сказали, нет. Он уходил, с опущенной головой, виновато оглядываясь. Государственную измену, за бывшие заслуги, писать ему не стали. Предложили ему, взять Синяву второй, но поскольку она не был княжной, и не было ей 16 лет, не смогли. Феодосия отпустила его и заплакала. Успокоившись, вышла к детям, объявила происшествие. На освободившееся место, назначила Ивана. Алексия, на место губернской рати. Прохор стал вторым. В помощь ему оставили Труфо, которого здесь, все -таки, звали Эдди, как его звала мама, чему он был рад бесконечно. Жил долго, служил безупречно. Прохор встал на должность, которая называлась «Кремлевский герб». Держал зону охранения кремля. Ну а Давида бросила его дружина, с пол дороги, когда дружники поняли, что он везет их в Ери, в Армени. Одного он смертельно ранил, и он простонал: - Ну, хоть, перед смертью, сказ поведу о тебе. Не прав ты во многом. Тебя здесь встретили, что друга дорогого, и любили, как никто и никогда. А ты предал всех, да еще и царицу бросил, жену свою. На Московии, тебя бы казнили, да и за то, что ты девку малолетнюю умыкнул. От такой-то красавицы жены убег. Странный ты какой-то. Вроде грамотный, а ведешь себя, как неуч. Избаловала тебя Феодосия. Но это кончилось. – А вот посмотрим, развернусь назад, да и опять примет, как впервые. Люб я ей. – Любить можно, но заговора супротив нее и Евсеюшки, свет ясного, простить не можно. А ты ендоть содеял. Вот так-то. И еще хочу сказывать тебе, участь эту, что мне уготовил, ты сам понесешь. Пырнет тебя женская рука, в самое сердце, заговоренный я на это. – Почему женская? – Ну ведь, твоя кикимора, нож тебе подала. Тролль она страшный. Уж и не знаю, кого сожрала, что ликом така приятна сделалась. Людоедка, поди. Что ж с нею далее будет, ежели в 15, она в убийстве участвует того, кто не нападал, а сопровождал? – Ты что, не видишь, как она жрет, с противным чавканьем, как пьет, глотками с воздухом и рыгает, как срет на дороге, что б все лицезрели ее жопу? Ты слепой, или приворотом тебя взяла? И ты бросил богиню, ради этой гадости? И нас тащишь в небытие. Вот ныне роби ушли от тебя, к лыбеди нашей ясной опять, а что с ними будет, да с их семьями, не подумал. А они, тебе не раз, жизню спасали, как своего почитая, и я в их числе, а ты меня убил. Кто ты? Подумай на досуге. Тут Митя замолчал, и испустил дух. Вокруг кареты, оставались еще четверо сопровождающих. Ехали тихо и грустно. Дэвид выругался и сказал: - А не надо мне было лаять под руку. Зачем сказал, не прав ты княже, что не сообщил, куда едем. Мы даже матерей не предупредили. Это их ошеломило. В ночи остановились, чтобы поменять лошадей. Четверо опричников спешились, а Давид ушел до ветру. Старший сказал: - Прости, девица, но с тобой никак нельзя. Выволокли ее из кареты, что б не пачкать, и со словами, за дружника нашего милого всем нам Митеньку, ее и порешили, тем же ударом и ножом. Поменяли коней, развернули карету, дабы не бросить государственное имущество, и уехали в прыть, догоняя своих. Через шесть дней, предстали пред Евсеем, со сказом о происшествии. Князь принял их: - Служите на здравие. Митю похоронить, как героя. Назначаю ему орден подвига, посмертно. Семью его беру на обеспечение, как семьи всех погибших. Будут иметь 1,5 рубля в год, по закону страны. Вечная ему память. – А с девкой, что делать? – Тело отдать матери, с упреком, о плохом воспитании. Посмотрел на нее. – Он что, не видел, что у нее зубы выдаются вперед, веером, да с клыками еще? – Он ничего не видел. Ну явно, сильно привороженный был. Да мать у нее дура, вот и все. Думала на черном, белизной напишет, а на Руси так не бывает. Хорошо Фин подсказал. Он в дорогу кликнул: - К себе везет. А он ему ответил: - Пошел к черту, тип лупатый. Когда мы это услышали, поняли, что он опустился до помоек ее, Синявки этой. А вокруг нее Синевушка, Синевушка, как дурак, даже букву в имени поменял, что б красивше было. Вот мы ехали и думали, куда к себе-то. А потом, центральный (ехал впереди, управляя всей кавалькадой) клич издал: - На Армени едем, роби. Каюк нам. Разворачивай оглобли, и бежим. Дома нам конец будет, но надо сдаться. Евсей бережливый, а Феочка очень. Драпаем быстренько. Все развернулись, и за ним. Мы обалдели от всего. Надо ж так всех подставить. Там матери, жены, дети, а он нас туда уволок. Это ж не один, а полтинник, да обслуги дюжина. Никого не пожалел. Евсей сказал: - Да не переживай, понял я все. Передай, казней не будет, награда их ждет.

Дэвид вернулся к пустому месту, и подумал, что его забыли, подумав, что он в карете. Потом увидел кровь на траве, а следы коней, направлены в обратную сторону. Догадался, что была резня, зашел в харчевню. Там ему рассказали, что слышали девичий писк, но мало совсем. Он набросился на них, а они сказали, что за своими детьми следить необходимо, да и стар он для папаши, резвей надо быть. И, что они и на минуту не оставляют, а он засел на полчаса в кустах, и пришел в мокрых штанах. Он сказал, что лилии собирал для нее. Они посоветовали, положить теперь на могилу. Он сел и заплакал. Они пожалели его. Напоили чаем, и уложили спать на сеновале. К утру, одежда высохла. Он оделся, взял коня, и поехал далее. Матери его кто-то сообщил, что Давид едет с дурными намерениями. Он вошел, и бросился к ней от радости. Она холодно спросила: - С чем приехал? Где жена твоя из Руси? Где защита, воины? – Я один, на коне прискакал. Надеюсь, ты мне выделишь вотчину? – Ты прости сын, но тебя не было 30 лет. Земли распределила я все уже. Ну если кто-то из братьев кто-то поделится. Есть у тебя, чем откупиться? – Нет, деньги по дороге потерял. – Как это, потерял? Выгнали тебя, что ли? – Нет. Она просила остаться. – Кто она? – Жена. – А ты что? – Я мама, в другую влюбился. – А, это в ту, что убили твои слуги? – К сожалению, да. – Значит, девочку тоже загубил. Понятно. Ну не зверь же? – Нет, наверное, нечаянно саданули, в драке меж собой. – Я про тебя. Что с тобой воздух Руси-то сделал? Какой-то неопрятный, мятый. – Я с дороги. Можно я приведу себя в порядок? – А надо ли? – Ты предал всех подряд. Из жены кровь выбил, когда шепнул Алексию, что сказать надо, когда он ангелом прилетал, а мне, как матери негодника, пальцы отрезали, не шевелятся больше. – А за что? – А за то, что воспитали тебя, с покойным папой, плохо, который умер от нечаянного удара закрытым клинком по шее. Удар был нанесен дважды. – Когда? – Да вот схоронили третьего дня. Чего еще-то ждать от тебя? Хорошо, хоть шлюху твою убили. – А что, ей можно иметь трех мужей, а мне нет? Да и старая она стала уже. – Да, ей можно, по закону государства. Мне тоже одного было мало. Его брат помогал, и еще один мужчина, но ты его уже не знаешь. После твоего отъезда появился. Будет мало, еще одного возьму, но мне легче, у меня страна с пятачок. А она, и не знаю, как с половиной Руси управляется. – Русь могла бы быть и ее, но она сама не захотела, что вызвало во мне отвращение. Я возненавидел ее. – Расскажи. – Мы были на приеме у Ивана на Московии. Я расставил своих против его, во всем дворце, но приказал, чтобы зря кровь не лили. – Зачем он вас вызвал? – Победу мы одержали когда-то, над войсками его отца. Не смог он подмять нас. Поле сражения было нейтральным. Мы победили, и ушли к себе. – Ну, ну, и что же во дворце? – Ну, Иван к ней относился превосходно, не то, что его глупый отец. Постоянно поднимал чаши, за наш общий род Рюриков, который единый. К тому же, у него жила ее мама, Которую звали, почему-то Делия, хотя на самом деле, она Адель. Все ее ровняли с нимфой. Влюблен Иван в нее был бесконечно. Бросался на отца, что он запретил на ней жениться. А ведь с детства, они вместе бродили, и понимали друг друга. Правда, мам, красавица была. У него-то с женами совсем не ладилось. Кого не возьмет, все не похожа на Дель. Вот и расправлялся с ними со злобой. Потом пригласил ее, она и осталась. Сказала, что ей лучше не надо, чем Ванечка. А он к ней со всей душой, как голубь. Что ты ерунду несешь? Василий умер, когда Ивану и трех лет не было. Мы сами на похоронах были, и видели, как все происходило, и как его мегера радовалась всему. – Он поддельные устроил, похоронив двойника. Бруна аж вскрикнула от удивления. – Ну давай о главном. – И вдруг, неожиданно, Иван замахнулся ножом на Алексия, а тот молниеносно отразил удар, так, что нож у него выпал, и сказал: - Дядь Вань, я тебя когда ни будь бил? – Меня нет. А вот бабушку, да. Ну, Дель значит. – Когда это я бил свою любимую бабушку? Да я, ежели хочешь знать, с нее пылинки сдувал, и помогал во всем, потому я старший. – А что же она мне глаголила, Алексий навредил. – Так это не я, а портной ее. Я маленький был, и то помню сторию. Он ей булавкой в пах ткнул, какой-то очень длинной и толстой. У бабушки потом моча не проходила, писалась она очень долго, а я за ней убирал, потому в Хинди поплыл на учебу по лекарскому делу, а потом на Филиппины. И вылечил ее. Дель сказала: - Да, это правда. – А что ж ты меня в ошибку ввела, я ж не знаю портного. А сам, опять взял нож, и держит возле его горла. Тут встала Феодосия, сидевшая напротив: - Ну ка убери нож, и сядь тихо. Это приказ. Таким тоном произнесла, что он послушно сел, убрав нож. Алексий встал: - Пошли роби, нас здесь не любят. Бабушка, ты с нами? – Да, сынок. Вижу, мне тоже несдобровать. Надоела уж, поди. Иван сказал: - И сад свой забери, Евсей, а то разросся он слишком. И все услышали старческий голос из-за стены: - Сад не трогай. Не чародей ен, а муж ученый. Отстань от него. - А ты. отче, раз умер, так и сиди тихо в склепу у себя, и не лезь в официоз во встречах, а то убью в скорости. – Напился ен, дуриком пойдеть ныне. Пить нельзя ему, бошку-то сносит. – А это не известно, кто бошку-то снесет кому. Все встали, и пошли на выход, а Алексей остался: - Ну давай, снеси мне бошку-то. – Не, я тебя боюсь. Вот матери твоей снесу. – А за что? – А за то, что она мне Нимфу не оставила. – Понятно, дядь Вань, крышняком ты точно съехал. – Убъю гаденыш, и кинулся на Алексия. Он остановил его, вынул из него мозг, поиграл им, как мячиком в руках, и крикнул: - Дед Вась, хочешь мячик подарю? – Не, мне не надоть. – А то вон какой хороший глянь. – Леша, сыночек, поставь дяди Ванину мозгу, в его бошку, пожалуйста. – Неа. – Прошу тебя. Я ж не вынесу усего. – А я в норме пока. – Я так долго могу играть, пока не покончится он. Что делать-то, сказывай. – Пусть все спокойно выйдут отсель, усядутся, и уедут домой. – А ты? – И я, конечно. – А Ваня? – Ну, этот труп, покамест, с нами спутешествует. Заберете его, на границе, где ни будь, у лекаря, или знахарки какой. – Вон пошел. Ой, прости. В этот момент, я мама дал команду резни, и крикнул: - Смена караула. Власть перешла уже в наши руки. Василий завопил: - Вот доигрался, Ваня. Сказывал табе, не гняви ты отроков оных. Из полымя живыми выходят. Дурень ты, дурень. – А ты кому, дед Вась, глаголишь-то. Вот этому мешку с говном? – Взять их, убить. Ты что, лихоимец, голову его, что ль держишь в руках? – Конечно, а ты думал, что? Понимаешь, мама, мы уже захватили дворец. Дело за малым оставалось, а она уперлась, собирайтесь и домой. Что-то шепнула Евсею, он тоже отказ дал. Алексий поставил Ивану мозг на место, закрыл ему голову, и мы ушли. Мать глаза на него выпучила в этот момент: - И на что ж ты обиделся? – Ну, власть-то не наша опять. И даже в летописях не имеемся, стерли они. Через казни летописцы прошли, что обманывать не хотели. – Я поняла все, но я бы так же поступила. – Почему? – Потому, что я и она действующие царицы, и понятие имеем, что далее будет, а ты, только принц. А шепнула Феочка, мужу своему Евсею, что ищет причину Иван для войны, а значит, сил набрал немерено. И союзники у него серьезные имеются, но не русичи. Кого-то нанял. Стало быть, бежать надо, и укреплять приграничные зоны. А ненависть тут не причем. Она рассуждает, как королева, а ты, как дурак. И Алексий это сообразил, вырубив из сознания руководителя на время. – Ну это да. Он два года восстанавливался. Я слышала, что были наемники, точно. Думала, у братьев помощи будешь просить, но испугались фокуса какого-то от сына Феочки. Вот и вся твоя победа, дурень. Закричал он, смена караула. А теперь слушай сюда. Ты мне, как матери, хоть одну монетку прислал, за эти годы? – Мам, прости, все в общей казне было. – А вот она присылала, на что я и растила твоих братьев. Она это делала с доброй душой, понимая, что такое много принцев, как у нее. Бывало, и она без денег сидела, и без одежды достойной, а ты написал, что она одета, как быдло. Что ж ты остался у быдла? – Я не думал, что у них у всех одежда такая. Думал, не может себе платье нормальное купить. – А матери-то зачем писать об этом? Ты же ее выбрал. Не нравится ее одежда, одень ее, как совершенство. – Я пытался, но к ней не клеится. А потом, эта коса седая, которую она красит. Лучше б уж в белесый, тогда красилась. – Ну ты, сынок, совсем обнаглел. Избаловали тебя. Знаю я эту историю. Честно сказать, она здесь лучше выглядит, чем ты. – Я ее грудью защищал, израненный приехал весь. – Что ж ты улегся на нее, зная, что с позвоночником у нее плохо? – Я думал только, как спасти ее. – Ну допустим. – А ты подумал, как она там дышит под тобой. – Ну это же, минут пять шло, не более. – На сколько мне известно полчаса. Евсей кричал: - Встань с нее немедленно. Встань, гад, убью. И что ты сделал? – Я выстрелил в него из-за спины, и ранил в позвоночник, со злобы. – Ты какой-то кошмар у меня. Как они только терпели тебя? – Ну рана-то у него пришлась на плечо. – Какой кошмар, и никакого раскаяния. Стыд и позор мне, как самой плохой матери в мире. Не подходи ко мне. И прощай. Я тебя породила, я тебя и убью. – Мам, ну погоди. Они решили, что кто-то другой промахнулся и попал в Евсея, так как выстрел был с тыла. Обо мне не подумают. Она подошла к нему, поцеловала в лоб, и всадила нож в сердце, со словами: - За тебя, родная. Дэвид сказал: - Видишь, мама, медальон помешал, и я жив, но сзади последовал удар самого младшего брата, который жил еще с матерью. Дух мгновенно вылетел из тела Дэви, и заметил, а это ты Жоржи, и улетел.

В кремль пришла весточка от матери Дэвида. Она просила прощение за него. И описала все подробности их встречи. Очень просила, не лишать семью обеспечения. Обещала прислать самого лучшего сына: - От сердца оторву, отдам. Он и привез тело Дэвида с той запиской, что писал он еще при жизни. И так Эстебальд появился в семье. На столько он был прекрасен, и чист духом, что все мужчины сами себе показались серыми. Очень похож на Дэвида, но на 10 лет моложе и изящнее. Выглядел он, как принц из сладкой сказки. Где он ехал на своем белоснежном коне, там за ним, открыв рот, тащилась толпа баб и девок, с охами, вздохами и воем. А он не понимал и спрашивал: - Что я им сделал? Почему бегут за мной? Когда Феодосия объяснила Евсею и Прохору, что Эстебальд послан матерью его в дар, вместо Дэвида, оба закрыли лицо, плача. Евсей грустно промолвил: - Ну вот, Проша, еще один конкурент нашелся. А ты думал, что главный конкур, это я. – Да, дорогой, и ты тоже. Вы то схожи, как братья, а я другой. Не играюсь я более, все. На эндом, и скончалася моя лика жизть. На кой хер, прислала она эндо дермище айзерово, не знамо. – Да он не айзер, Прош, а армя. – Ни, какой там армя? У Дэви и части того не было. Это ж надо, вышел, и рост, и вес, и лик, вся анатомь, как, едрить те некуда, игруша на подставке. Б, убью его, кода нить. Вот дурень я, к чему сказывал? Теперя на меня загад пойдет. Дурень я, дурень. Ну, несусветно красив, ну так нельзя. Бабки, и то клином ходят за ним, как дуры. Не знамо, что в него ввалили такого? Ну ты-то ладно, все ж где-то по бабам лазил. А я - то, тильки с ней, тильки с ней всю жисть. На кой она теперя, мне жисть енда? И заревел в голос. – Не, ты не прав Проша. Была едина, и то ж, приколдован я ею ходил, и за ней колдуньи за мной охотились, а я бегал от них. А жена у меня одна всегда. Я вторую не брал. – Да и я не брал вторую. Так за что мне таки муки, как думаешь? – Сам выбрал, сам и мучаешься. Вот я думал, один буду, а тут ты ввернулся. Какой-то дурень, рядком со мной-то пристроился. Мне каково? Ты подумал тогда обо мне? – Не. Теперь понял за что. Ты прости меня, и душу мою кобелиною. 10 лет держался, особливо, хоть, когда Варька была. Но и ее-то не любил, а страдал по Феодосьюшке. Думал, вот бы она была вместо Варьки. И вдруг слышу, ты мне совет даешь, чтобы внешне стал лучше я, стариком, стало быть, не хаживал. Вот тут и пошла у меня мысль, а что, ежели попробую и я, ну князь же тоже. Токмо в дальных, иных не учивался, а здесь-то тоже науки учил, как все князья, а поставили девочку мыть. – Да я думал, ты старик древний, и говор твой дурацкий только старика выдавал. Да и теперь, зачастую сваливаешься туда, как неуч какой. – А мне каково было? Ты пойми, Варька-то была только полгода. Вот ты, мог бы быть с любимой девять с половиной года в сухую? – Да, ты герой. Да только найти мог, кого ни будь. Не, не мог. – Почему это? – А потому, что и с Варькой по приказу Феочки жил. Жалела она меня, видно, да и ее тоже, потому, как по одиночке были мы с ней, а любви у меня к ней не было. А Феодосию, как вижу, так поджилки дрожат, даже из далека. А близко подходит, так уже усе, подштанники, хоть выжимай. – А я думал, ты обоссался тогда. Мы с Давидом ржали, мол, старый коняка мочи не держит, но рожь еще потоптать может. Вот и до ржали, на свою голову. – А я вот, над вами не ржал, хотя видел все, что вы деяте с нею. Дураки, да и токмо. – Чегой-то дураки-то? – А той-то. Думашь, я дебило, сказывать-то? Сами ошибки изыщите, вот вам. – Вот ты Проша, дурень. Его-то уж нету. – А ты-то есьмь. Вот и живи своею башкою-то, а то усе Проша подай, Проша прими. И не придиресся. Усе, Прошенька, Прошенька, вроде б, ласково усе. А для меня-то толку никакого. Токмо вожделень и тоска глубочайшая. А что, я не сторож для нее? Самый лучший хранитель ее тела. А вот вас, двоих, она всюду розысками доставала, да не наказывала никогда, как вы меня. А у меня ран скоко, меня наказывать нельзя. Он расстегнул рубаху, и стал раны показывать. Евсей поморщился: - Знаешь, что Прохор Афанасьевич, ты границе-то не переходи. Что-то я не припомню, что мы тебя наказывали. А ты тут сопли передо мной жуешь. Значит, я тебя должен пожалеть, что ты жену мою увел от меня, прикинувшись старцем. А ты мне старые раны будешь показывать, что не я делал, так ведь? Хотя, мы с Дэви подумали, что вы шуткуете над нами, что б мы похворали немного, да и в ржачку пошли, когда бились к вам в закрытую дверь, ну, когда ты ее из купаленки на руках уволок. в свою светлицу. Ан нет, гляну на рожу твою наглую, а она светится аж, как луна в ночи. Ну, думаю, гад, по серьезке решил. Хотел убить тебя. Благодари ее. Она отговорила, причем статьями закона, в связи с государственной необходимостью, и должность придумала «Кремлевский защитник». А кто, говорит, защиту лучшую даст, коль не он, Прохор, знать? Чего ж еще желать, коль лучшего нету? – Я и в согласие с нею вошел, на второго согласие дал. Вот дурень. – Ан нет, не дурень. А она, как всегда, умна, потому, как я собрался уж повесится. Подобрал уж все инструменты и где. – Ты, что, Проша, выбрось это из головы, дурак ненормальный. – Так ведь, я тады хачивал, а не ныне. Ныне я в любви и согласии, особливо, как ендова дуралея не стало. Видел я, что убиение готовит, как-то тоненько для вас обоих. А на трон, енду дуру приведет, из боярской толпы. Косматую, неопрядь, с зубами змеи, жуть, что такое. Как клейкий мед, такие к нему липли, знать было за что. – Да как же не было, было, знать. – А что было то? – А ты не ведаешь, кабы? – А вот, кабы, и нет, не ведаю. А помнишь, у Ваньки, когда еле смылись от него? – Да, конечно-ть, такого не забыть уж. – Так он пуговку литовскую нашел на пороге вначале, впереди, вишь шел. – А шо? – А вот шо, Прохор Афанасьевич, значит знал он, что литовские войска нанял Иван, чтобы нас на Руси не стало, и не токмо в летописях. Прохор аж вскрикнул от удивления. Евсей продолжал: - А то, что мы в живых остались, так это благодаря Феодосии, да матери ее. Дель в то время у Вани жила, любил он ее, пока татарка не появилась у него. Всех жен бросал скверно, а сам к ней бежал. Но здесь, ситуация изменилась. Теперь и Аделина не стала нужна. Вот она сидела, сидела, ожидая его, когда-то он в келью к ней заглянет, да поняла, что уж никогда. Вот встала она, да пошла гулять, да и забрела к Васе. А тот, пень старый, решил, что Дуняша забежала к деду, попотчевать чем, и вывалил все, на чистую воду. Все приказы его, и обоснования Ивана, стали известны маме-то Феодосии. Она и шепнула ей, что домой не уйдете. Будет стычка с наемниками, да еда отравлена вся, да сыпать будут поверх одежды яд, да бомбочки (Маленькие дозы яда заворачивали в льняные тряпицы, в виде небольших шариков, и разбивали легким ударом. Возникало жжение на теле жертвы, напоминающее воздействие огня. Отравителей казнили тем же способом. Бомбочки клали в шапки, и били их по шапкам, называя ворами чужих жизней. Отсюда возникла поговорка «На воре, и шапка горит») за шиворот бросать. Что они и делали весь вечер. Ты ж видел, кто без кафтана ушел из детей, кто без штанов. Феодосия в исподнем ушла. Я свой кафтан на нее накинул. – А я думал, что они разделись, не жарко ж настолько, и на Делию свой кафтан накинул, а она сняла его, затем рубашку нижнюю, мол, рукав шипит. Затем уж, кафтан накинула. Значит, и ее не пощадил, гаденыш. Не родни не щадит, не чужих, тварина страшная. Леждей полуголый скакал назад, что по левую руку сидел от Ивана – губителя. А Алексий обошелся, а ведь по правую сторону сидел от него. – Да. Постарше он Леждея, по опытней. Держал он, Проша, Ваню, С левой руки, под ножом. – Как? Не видывал я. – Да, никто не видел. Упер нож под столом, в пуп ему, да в яйца, тот и не пошевелился, и на отраву на него не указал, только, что креслица застольные были посыпаны, и пол круг них. Да как же вы все выжили? – А ты как выжил? – Я не хворен был, тольки в голове кружево шло, но я пива маненько выпил, жбанов семь за дорогу. Тольки в кусты и бегал. – Как и все мы. – А за каким лешим, мы ездили туды? – Прислал Иван весть, что должны мы все прибыть, на встречу с посольством Шведн, для совместного ведения дел. Леждей понял, что воду гонит, время тянет, и увидя на полу отраву, стал Ивана по ногам бить мечом грузинским, отцовым, под столом. Тот сучил ногами, сучил, да и вляпался в яд, как заорал, что ему по нуждам надобно, а Алексий не дал выйти ему, ножом-то его. Вот он и начал орать, что Феодосия иродов родила. И свой нож Алексию к горлу приставил, а Алексий одежду ему прорезал на пупе, и глаголит: - Ну что, дед Вань, кто вперед, как разумеешь? А он, как заорет, думаю я. – А вот и напрасно. А к Алексу, с другой стороны, отравитель подошел, а он ведь сноровистый, как я, да и Феодосия держала их энергиями сильно, как сонные мухи они были. Саданул он мечом, подлого с другой руки, а Ваню, уж проткнул слегка, да в пах, да со смехом: - Во, подарок, молодухе будет. Муж без х прийдет в скорости. Иван нож-то и убрал свой. А меч свой, Алексий Леждею перебросил вертикально. В полете, от ему левое ухо отсек. Иван и заорал от боли, рукой хватился, а уха-то и нет, и осел тихонько. Феочка и приказала: - Уходим, роби. Все встали, и пошли, а Иван прошептал Алексию: - Ну ты и гад. Алексий снял перчатку Вани, и взяв отравленную морковь со стола, сунул ее ему в рот. Далее сказывал: - Подлых, да отравных я прощать не стану, как за всегда. В самый раз тебя дураком содеять. Ну и вскрыл ему череп, без боли, и мозг его вынул, чтобы мы уйти могли. А потом поставил на место. Ну а мы с женой, работенку провели на то, чтобы Алексий свободно вышел за ворота, и чтобы не гнались за нами. Все его и принимали за Ивана, да кланялись, когда он бодрым шагом, уходил оттуда. А ты говоришь, тебя кто-то наказывает тут. Уж бога побойся, не гневи его. – Прости, прости. А я, как дурень просидел тады, ничого не пронял. Думку думал, на столе изобиль, а ести не намо. Пошто эдак? И апельсыну стащил со стола. В кафтане она у меня была, в кармашике, но по дороге бросить пришлося. Помешал он Дели, котора без сил уж ехала. – Ты ж мне тещу добил почти, немного уж оставалось, знаешь об этом? У нее в паху, от апельсина этого, дыра была. – Ох, прости за рада бога, прости друг. Евсей аж вскочил: - Приказ какой был? – Да знамо какой. Я и ел, тильки сало звое с хлибом их. – С каким их? Вот и бери дураков с собой. – Да кто дурак-то? Я на пробу взял, а он горький, с корочкой-то. Ну я и сплюнул его. Свой достал. Подумал, стряпуха у их плохая, не перебрала зерна, черные, поди, кинула. – Иди ты на х, дебило. Едва спасли ее. Феочка всех знахарок на уши подняла, что б на ноги ее поставить. А нападения на нее рано от женихов начались, очень жаль ее. – Не ведаю, не сказывала она. – А что сказывать, летописцы аж былину сотворили про Адель и Светозара. Сам знаешь, что были они первыми мужем и женой, друг у дружке. Жили счастливо, хорошо, до набега кочевых. Украл ее татарский хан, когда Светозар охотиться хаживал, на лань лесную, а когда вернул, эдак через пол годика, показалось ему, что в весе прибавила она, да как-то уродливо, с живота. Привез ее в радости к нему, а он ее родителям передал. Вот, говорит, в целости и сохранности, дитя отдаю ваше. А те, а ты куда? А я, молвит, по делам далее еду. Мать заплакала, чуя беду для дочери: - Когда назад прибудешь? – Не будет меня здесь более. А отец спросил: - Зачем же спасал ее, коли жить не желаешь с ней? – Я желал бы, коли она не стала бы уродливой за то время, что я искал ее. А она заплакала, и молвила маме, под стук копыт, удаляющегося коня Светозара: - Я, мама, беременна от него, а не уродлива. – Так что ж ты ему не сказывала? Он обязан знать, что отцом в скорости станет. – Я попыталась. Только рот открыла, а он мне плюнул туда. Глаголил: - Что, татарва лучше кормит, чем я? Затем захохотал, и прыснул на меня мочой. Я и заткнулась. – Так, может он думал, что это дитя не его. – Нет, он узнал, через посредника, что я не спала там ни с кем. Они решили, что я долго привыкаю, нахрапом нельзя брать, и хан терпел. Он приходил ежедневно, и ласкал меня, думая, что наконец, я отвечу, но потом заметил беременность, и отступил. Дал приказ не трогать меня, пока не рожу дитя, которого он возьмет в стаю. Свадьба наша была намечена там на октябрь, а в сентябре Светозар явился. Он и отбил меня у них. А что лучше мама, я и не знаю. – Да как бы он женился на беременной? – Сказал, люблю, и более ничего. Мама, он красивый тоже. А по мне, так выл в лесной чаще, прямо по волчьи. Жаль его было, безумно, но не знала я, как поступить. Ребенок-то не его. А ему оказалось, все одно, только я бы рядом была. Ну осталась она у родичей. Сына там родила, да красавца такого, что возрадовались все. Каждый прохожий ткнет: - Каков красавец у тебя сын-то. Вот и дошло до хана, русловое это. И когда дитю год исполнился, прискакал он за ним, и за женой, которую нашел по слухам, наконец. – И шо, забрал? – Да, забрал, но вернул через два года, но уже без дитя. Сказал: - Отмщен я. Теперь ты повой без меня. А сына я за своего почитать буду, люблю его не отдам. И назвал его Бутурхан, а был он Иваном. Вот и вся история, дорогой. Вот и думай, Проша, какого женщинам нашим, и что в них вину искать. – А как же она опять сюда попала? – А Светозар, увидел ее случайно, на празднике Ивана Купала. Она с подругами, цветы во поле собирала, да венчики на голову плела, да песенки красивые спевала. Она напела мне одну однажды. – Ну, дак, спой, а я, кабы знаю, подпою. – Ладно-ть, слушай.

Мы ходили по венцы, по венцы

Ключевой попить воды, мы воды.

Много было нас девчат, у колодезных овраг.

И стояли мы до ночи, у воды, у живой,

Но, срубили нас те очи, у воды ключевой.

Ехал царь, красивый очень, на коне удалом.

Он большой, а я не очень. Свежий он, молодой.

Затуманены очи, мои стали от него.

Стала думать я ночи про него, про него.

И настала та буря, что снесла меня в рай,

Знать посольство пригнал к родичам он в январь.

Во главе шел он сам, за подругой своей,

А затем, прощевай, он сказал, бабам всем.

Взял под руку меня, и отвел в огород,

Своего бытия, и счастливый свой рок.

Вот и счастлива я, с полюбовником в рай,

А себя не щадя, бьет противника в срок.

Деток наших хранит, не пущает ворога,

Ну а я, ему верность кладу у порога.

Стащил он ее, с этой песенкой, с поля-то. Но она, и не супротивилась. Любила она его завсегда, идола бабского. А он привез ее, и показал жене своей иноземной. Ну, а далее ты знаком с этим. – Не, не ведаю, он меня позжее взял в дружину-то. Сказывай уж, коль начал. – Ладно-ть. А та, воспротивилась. Не желаю, говорит, второй быть. Ну, он и отдал ее брату родному, Никифору, который любил ее безумно, и искал у татар вместе с братом. А на разъезде, где после поисков встречались, молвил, что безобразной ее татарва содеяла, и отвез он ее родителям. Тот и обвис, и застонал, никого не имея. А, когда Никифор ее нормальную-то увидел, то брату претензию дал, мол в каком месте она уродлива. Светозар ответил: - С живота, кажись. Ела много видать у них. А Дель за дитя устрашилась, что его будет туда, сюда кидать, и головой кивнула, да, мол, двигаться не давали в плену. Никифор стал роптать на брата. А тот заржал и уехал со сказом: - Вот и люби ее, коль любится еще. Никифор взял ее под руку, и повел домой. Родителям ее, выслал приглашение на свадьбу. Они прибыли токмо через 3 дня. Матери было плохо, что дочь похитили снова. Но свадьбу, все ж сыграли. А на следующий день, мать богу душу отдала, а еще через день и отец. Так проводили их вдвоем, как в песне, что в любви да вместе ушли. Видишь, Проша, что творили наши предочки, не расхлебать теперь. – А ты и не расхлебывай, Евсеюшка. Живи своей жизнью, да аграрии свои строй, что удачливей у тебя получается, чем у другого люда. Бог ведь ты им, вот и руководи ими. – Да, сруководишь тобой, пожалуй. Стоишь, как пень на своем, и все. – А так и надо, милый. Я одного не могу понять, почему ты не летаешь? – Зачем? – А если надобно, то нужно взлететь. – Ну да, иногда необходимо. – Раньше мог, в детстве, немного. Это тренировать надобно, как и все другое. – А я вот, и ныне немного могу. Отец тренировал в детстве. Иногда с Феочкой летаем вместе. – Ладно-ть, уговорил, слетимся втроем. Кружком и полетим. Ну значит, ты тоже божок. – Ага. Мать говорила, каких-то угожеств. – Да, я тоже так вижу. Вот заданга твоя, на руке написана у тебя, Угождать. – Что, всем? – Нет. Только, более высотным богам. – Это вам что ль? – Ну да, вроде как. – Да не, ты мне точно сказывай. – А точно, у мамы своей возьми, или у Феочки спроси. – А она шо, мама моя? – Она наша общая мать, там наверху, что рожает нас духом всех, и распределение дает, по другим матерям на обновление, если надобно вновь родиться. А ежели не гож кто, так может и убрать. На все ее воля. Воля матери единой, сильней всего, и имя у нее там Хора. Весь хор наш пошел от нее, так что понимай, от чего мы все ее так любим, все, кто с ней одной касты. Ну, а не честь ненавидит нас. Уничтожить попытки имеются. Это и есть борьба миров, где всегда победителями являемся мы, так как все творение принадлежит богам. А они никак не поймут этого. Еще надо будет побороться, веков пятнадцать, но может, Феочка что ни будь придумает. Она спорое на это. Знаю я. Однажды уже было такое, она уняла. – А как сказ-то называется? – Сказание о Светозаре. – Нет, ни этот, другой. – Какой другой-то? – Про Аделину и дочь ее Феодосию. – Прохор, не морочь мне голову. Не знаю я такого сказа. Его еще не сказывали. А я его вижу в будущем. И ты там есьмь, и я. – Ну, вот в будущем и станем читывать. Токмо, мы друг дружку не узнаем, кто есть кто. А жаль. Души-то пригожие, что ж нас не соединить. Кто там руководит в распределении? Придется разобраться и в этом. – А ты бы встретился со мной? – Конечно. – А ты? – С радостью. – А вот с мамой, нет. – Почему? – А она меня Анфисе хотела отдать в мужья, а я ее ненавижу, поэтому сбежал к Светозару в дружину, а тот меня холопом к себе забрал, апосля ранений жутчайших. Вот и вся моя жизнь, вся не дома, на чужбине. – Да у меня также, токмо чужбина подалее будет. Ну, ладно, пошли спать. Утро вечера мудренее. И надо думать, как новичка пристроить. Должности-то все распределены. Да с ним поговорить надобно, что по душе ему. – Может, не надо-ть, князь? Вернуть бы его назад, к черту на куличике, едрена мать ее в качель. На хрена прислала это дерьмо, об которое токмо спотык штырется? Ну, забалует она с им, это и так ясно. Давай его прогоним к козлам поганым. – Ага, давай, а это сегодня. – А завтра шо? – Шо, шо? Война с Армени. С Ери, посла нашего по началу сымут, переворотный клок введут (пакты недоверия и чертеж на выброс всех русичей из страны, с убийством кого-то из руководства), А, далее по накатанной, сам знаком. – Ужас-то. Не, давай оставим. Ну, может разок побудут, да угомонится. – Не, - Не побудут? – Не угомонятся. Еще детей нарожают кучу. – Ты шо, чур тебя, чур. Скоки можно рожать-то. И ходи за ими потом. Ты шо, Евсей, шуткуешь шо ли, надо мною? Уж пожалей меня, ныне, хоть чуточку. Некому боле купать-то. А вдруг, девка опять? Я шо, жалезный шо ли? – Ну ты и дурень. Она ж малыш вначале будет. – Фу, я уж спугнулся, что сразу взрослую родят, как Феочку привезли, да совместно с тобою уж, да детями вашими. Евсей захохотал, и уж не до сна стало. – Ладно, иди ляг, а я к жене схожу. – Ну я с тобой тады. – За на фиг? Опять глазеть на нас будешь? И как она, тебя козла, еще терпит, не пойму. – А так и терпит, что я хранитель тела у ее. За разговором подошли они к двери светелки Феодосии. Евсей услышал скрип кровати: - Опоздали мы с тобой, дурни. Спать пошли, хорош шляться по ночам. – Не, я погляжу. И стал смотреть в замочную скважину. – Там что-то не то, что мы думаем. – Вскрывай дверь, срочно. Прохор достал свой перочинный нож, и открыл замок. Там на кровати шла борьба между Феодосией и кормчим Эстебальда, который вечером занес ей документы на подпись. Феодосия крикнула: - Ломай его, Проша. Евсей отбросил его энергетическим ударом, а Прохор, осадил лопаткой истопника, и зажал его в углу. Евсей побежал за Эстебальдом. Тот в это время, пил чай в трапезной. Евсей прокричал: - Бежим друг, на царицу напал твой слуга. Прибежав в спальню, они увидели, что Феодосия в крови от ножевых ран, а преступник добит уже Прохором. – Да, медлехонько, он меня самого, чуть не прикончил. Где врач? Евсей крикнул постовым: - Гони за Алексием и Иваном. Мать порезали. Через 5 минут дети были возле матери. Феодосия, истекая кровью, произнесла, что вынуждена содеять подозрительный акт (тоже, что и переворотный клубок). Эстебальд встал перед ней на колени: - Ради бога, я ничего не знал. Где был Прохор? Он же следит за порядком. Где стража? Она же должна быть у дверей. Евсей бросился к окну: - Дайте стражу, десятеро. Отряд бросился наверх: - Куды бечь-то? – К светелке царицы. Да в окно залезли. Окновых (стража, следящая за безопасностью окон) ставить необходимо. Поставь сию минуту. Эстебальд выпалил: - Я люблю тебя, моя любовь всей жизни. Я беру тебя в жены. Прохор ощетинился и сказал: - А она тебя, нет. Эстебальд кричал: - Думай, моя дорогая, думай. Иван гаркнул командным голосом: - Быстро вышли отсель все. И что бы ноги вашей здесь боле не было. Прохор, тебе взыскание по службе. Двое выносят мертвых, двое за швабры. Четверо за простыню, и мгновенно ее в лекарню, и что б простынь не шелохнулась. Убью каждого, кто уронит. А Алексий уже был там, вел подготовительную работу. Поставили Прохора на двери, с внешней стороны. Через полчаса, когда операция заканчивалась, они услышали грохот. Иван выглянул, и увидел, что упал Прохор, с сильным ранением в паховую область. Он схватил его, и потащил в операционную. Закончив дело, Феодосию положили на кровать. На стол последовал Прохор. Кроме глубоких ран, был проколот аппендикс, и он растекся. Салфеток не было подготовленных, и они порвали одну из чистых простыней, чтобы выводить из тела гной. Иван лечил раны, а Алексий удалял аппендицит. Под утро пришел Евсей, узнать, как прола операция. За эту ночь, он поседел, и из раны на шее, у него сочилась кровь. Алексий испугался: - А это что еще такое? – Да, ерунда, кто-то из своих мимо пробежал, задел, наверное, нечаянно. – Нечаянно? Ота, ты заговариваться стал. Тебе поспать надобно, а может, и нет. Ложись рядом с мамой. Вань, глянь, яд есть? Если да, то Армени тут не при делах. Свои вас грохнули. Скорее, Иван с Московии заслал. Все не угомонится никак, проказа ходячая. Мстит, за то, что мы не подохли от его рук срамных. А Ери тут не при делах, не. Оружие все наше. Тять, тебя еще в голову ранили, не чуешь? Что-то он сознание теряет. Иван увидел эту рану, и стал тоже промывать ее противоядием. Приподнял его, чтобы удобнее было поить, и увидел рану, в области сердца, еще две раны, в области позвоночника, и еще четыре сквозные от стрел. Иван тихо спросил: - Ота, кто тебя? – Свои, сынок. И отключился. Иван вскрикнул: - Отче умер. Алексий снял Прохора. – Быстро на стол его. Будем воскрешать, и запел мантры. Положили его на стол, раздели, облили противоядием, так как в ранах оказалось все тело. Более 50 ран насчитали. То есть его убивали намеренно и жестоко. Алексий сразу ветром всех собрал в тонком мироздании. Работа продолжалась со всеми три дня. На четвертый все стали оживать. А Эстебальд взял кремль, как и всю ситуацию, под свой контроль. На него тоже напала группа из своих, и он ранен был в ногу. Его лечил свой лекарь, который время от времени приходил помогать. А утром вернулся док, и тоже взялся за дело. Эстебальд, со своей группой, нашел основного преступника, который руководил нападением. Он и выдал всю информацию, об организации нашествия. - Приказал Иван Суровый, по кличке Грозный, уничтожить всю семью, путем вырезки, поначалу старших, а затем малолетних в семье Хуриных. Поставил вас в опалу. Велено держать фронт так, что б вас вовсе не стало. Ни вас, ни родни вашей никакой и нигде. Там сопротивление за вас пошло. Множество княжеских родов встали за вас, под предводительством дяди Феодосии, по имени Микита. Встали за вас Болшевы, Королевы, Степановы, Угрюевы, Хордовы, Белоусовы, Подрядчиковы, Нестеровы, Платовы, Огаревы, Пушкины, Столыпины, Своеволины, Лебядовы, Лепешинские, Соломеевы, Паромоновы, Слоевы, Бобровы, Неядовы, Курочкины, Благояровы, Бестужевы, Бостики, Хлюновы, Блудовы, Простовы, Пущины, Строевы и другие. Всего 32 рода. Он их прозвал неблагонамеренными. Далее, он кинулся к своей дружине. Это единственное сообщество, на которое он мог надеяться, но и мы ему отказали, по многим причинам. Тогда он стал нас вешать, по одному, исподволь. Мы сымали, сымали своих, а потом пошли на вы. Под смертью у него хаживали, токмо потому и начали резню. – Что хотите добавить еще? – Скажите дома, что я не винен. Иван виновен. – Этого мы не сможем. – Что еще? – А более ничего. Да простит меня бог. Ах, да. Велено передать Алексию, что будет башка его, болтаться на ниточке, у окна его матери. – Это я передам. – Но не от меня, от Ивана. – Хорошо. Жаль, что вы умрете ныне. – А то, что? – А то бы я рассказал вам, что по моей просьбе, сюда движется армия моей матери из Ери. – А где это? – В Армени, конечно. И я уже слышу, как их сапоги, топчут эту вот землю, где произрастает зло, от вашего Ванька – дурачка, и его своры дурацкой. – А я шел и думал, и чегой-то повсюду ваши стоят? Теперь понятно, встречные батальоны. – Не, это лишь конвоиры мои. Но, поскольку я женат теперь на царице здешней, мне полагается теперь и армия. Местность мне понравилась, не жарко. Жить я буду здесь. – Ну да, Евсея-то нет уже, можно и порезвиться со старушкой. – Почему, нет? Жив и здоров он. И почему старушка? – Ну, что жив он, не верю. Мы ему коленный сустав выбили, он не мог идти за помощью. И вообще, 50 раз кололи, а перед этим, порчи навели. А старушка, потому, как годы уже. – А вы разве не слышали, что они боги? – Да слышал эту чушь. – Ну чушь, не чушь, а прилетел же он за помощью на своих крылах. А она удары двоих пехотинцев ваших, отборных и громадных отразила. Завтра похоронят их за кладбищем. – Что? Мой сын погиб? Я ж его на самую легкую послал добычу. С бабой справится, делать неча. – Стало быть не баба она, а богиня. Выглядит она превосходно, лет на 18 можно натянуть, хотя и с трудом. Так больше на 16 тянет. Думаю, и детородная она тоже. – Да, такой пряничек, да не укусить, грех. – Ну, что вы, какой пряничек? Это роза среди цветов, пушистая, и величественная. – Да какая роза, ежели мы весь лик ей повредили, да и пах тоже. Отрожалася она. – Не думаю, я ее видел ныне по утру. Выглядит превосходно, румянец на шеке. Ланиты немного поболее стали, думаю, подкрасила она их, а может и свой румянец возник, в связи с другим кровообменом, обновившимся, в связи с ранениями. – Ты что, не слышишь? Мы разрезали ее вчера. – Я слышу. Так ведь это вчера было. А нынче уж зажило все. – И сустав у его поменяли? – Про это не ведаю. Может поиски идут, подходящего в сию минуту. Ламбер, поди, друг мой, и выведай, не надобен ли свежий сустав, для колена, Первому мужу нашей королевы, Евсею Устиновичу? Ламбер отдал поклон головой, в знак согласия, и вернулся с ответом: - Да, не помешает, и пару почек изымите, да пока труп не остыл, а лучше с живого взять, и дали ящик стерильный. Для сохранности большей, я сам и отнесу, очень аккуратно. – Ну значит, наживую надо доставать, дружок. Интересно, сердце не нужно? А то, что-то у мамы с сердцем не очень. – Не пойдет принц. - А что так? – Мама далече. – Ну скажи, чтобы она тоже подъехала. – Но тогда казнь придется отложить, чтобы сердце свежее достать. – Ах, да. Нам же сустав сию минуту нужен. Но его придется связать, он же брыкаться начнет. – Ну да. – Ну вяжите. – Его связали и распотрошили на органы, которые и принес Ламбер. Алексий замялся, поняв, что органы живые, так как они пульсируют. Понял, что драли наживую. А Иван сказал: - Это части убийцы, который резал наших отца и мать. Придется, и нас так же расчленит. Делай, и побыстрей. Иначе, у отца нога отсохнет, а Проша подохнет, не попарившись напоследок. Давай, брат, правда за нами стоит. Молодцы армяне, сработали четко. Все переловлены, кроме сына его, он сбежал из светлицы, через окно. Но, думаю, что казнь его ждет там, на Московии. Это тебе не Дэвид, который сам собой любовался. Думаю, он этого дурака, тоже видел, как он за деревом прятался. Но ловить он его не стал. Нужен тот, кто передаст о страшных казнях Ивану, что бы боялись. Иначе нападения станут повторяться и станут нескончаемыми. – Да понял я. Делаю уж. К утру и эта операция закончилась. Оставалось, поменять Прохору почки. Пошли четвертые сутки, когда Алексий был без сна. Давал брату немного поспать. От переутомления он упал со словами: - Срочно, срочно. Ваня положил его спать, укрыв теплым одеялом. Он стал делать операцию Прохору сам. Напоил его обезболивающим, но перепутал с противоядием, и Прохор крикнул от боли. Все проснулись. Алексий сполз с дивана и сказал: - Поднимите меня и держите. Прохор сказал: - Ну, теперь не погибну. Алексий дал двойную дозу обезболивающего, чтобы спал всю ночь. Когда он захрапел, тихо развернули его, так как спереди зияла рана, от аппендицита, и сзади тихо подошла Феодосия. Она взяла скальпель, и начала делать все, что говорит Алексий. Прохор пробурчал: - Идите в жопу, дайте поспать. Феодосия ответила: - Ну что ты, дорогой. Разве можно спать в такую прекрасную ночь? Гляди, какие чудесные звезды на небосклоне. И луна светит дивно. Правда Евсей? – А Евсей с нами ночует? – Да, мы все вместе собрались, полюбоваться природным явлением. – Каким? – Полнолунием. Вот же лунные дорожки, ступайте по ним. Там вас подлечат. Все замолчали. Операцию успешно завершили к утру. Через 6 месяцев стал вставать Евсей, через 8 месяцев Прохор. У Феодосии все раны зажили на десятый день. Эстебальд за это время укрепил границы своими войсками, и очень четко организовал службу защиты и охранения, сказав: - Ни одна муха не пролетит, пока я здесь. Феодосия выписала войско из Грузии, которое принадлежало Евсею. Эти начали разить всех, без вопросов, к тем, кто пытался перейти через границу. Узнав о том, что произошло, они стали мстить каждому, за Евсея, но звали его, как назвала когда-то родная мать, Арон. Нашествия на княжество Хуриных, прекратились.

На следующий год, при странных обстоятельствах, упокоился Царь всея Руси, Иван Грозный. А за три месяца до этого, приехал к Дели сын, которого воспитывал хан Урукбек. Отец ему не рассказывал, кто его мать, а он настойчиво искал. И вот, однажды, встретил слугу, который прислуживал Дель, когда она была в плену, и тот сказал: - Какой же ты красивый! Похож на царевну Дель, что со светом сбежала. – Каким светом? – Ну, имя у него такое, князь Свет. – Что ты несешь? Нет такого имени. – Ну, спроси у хана. Он ее воровал-то, у ее мужа, которого Светом звали. – А где они жили? – Где ранее не знаю. Переезжали они откуда-то. А ныне в Вороножу, в крепости живут. Он ее уже туда отвез, на место новое, как мне кажется, а может Свет ее опять забрал, не ведаю. Но, только, почему тогда тебя не взял? – А почему он должен был меня забрать? – Ну ты ж, сын-то его. – Кого? – Света этого. – А мать кто? – Ну так, она и мать. – Кто? – Ну ты тугодум. Аделина, конечно. Князья они, русичи. – А зачем я тогда отцу? Я ж чужой ему. – Он тобой, ей мстил. А может, уже и полюбил, после второго воровства ее, но почему-то у ее родичей. – Надо разобраться во всем. Поеду я к ней, только отцу ничего не сказывай, изобьет он тебя. Я эту тайну никого выбить не мог. Лучше расскажу ему, когда от мамы приеду, как будто сам нашел правду. – Ну, благодарю тебя, принц-вежливый. – Не за что, старик. – Есть за что. Наш бы в живых не оставил. Бошку с плеч, и ладно. – Знаю я. Для оного гуртовый (главный статник у хана, а статник – это распорядитель) имеется. И уехал в Воронож, на поиски Света и Адель. Вот подъехал Бутурхан, а по - русски Ваня, к крепости, а там во дворе суд идет, над колдуньей черной. Поймали ее конюхи, которым уже и смертная казнь грозила, потому, как кони болели яростно. Другая животина голодала, отвернувшись от еды. Рассыпала она яд на зерно, и заговор начитывала при этом. Как обычно, казнили тем же. Накормили ее отравленным овсом, взятым из конюшни, а далее должны были сжечь, так как она сжигала чужие жизни. В этот момент, и вошел Бутурхан. Колдунья, увидев его, закричала: - Бутурхан, помоги. – Нет, Маля, не по твою долю я пришел сюда. – А по чью? – Не твое дело. Она рванулась к нему, но привязь к столбу не дала ей свободы движения. В ту же минуту схватили и его. Она поняла, что неправильно поступила, предав его, и завыла. Эстебальд повел допрос: - Кто вы? – Я татарский хан. – Имя. – Бутурхан, по отцу. – Есть еще имена? – Да. – Какие? – Иван, по матери. – Где ваша мать? – Здесь, полагаю. – Феодосия? – Нет. – Кто же? – Та, что старше. – Ее имя. – Делия. – Авар, позови Делию. – Она на квас (возделывание напитков) ушла. – Тогда Феодосию зови. Бутурхан спросил: - Кто это? – Царица наша, дочь ее и Светозара. – Значит она младше меня. Я первенец. – Вы приехали оспаривать власть? – Я только маму хочу видеть. Все. – А зачем возраст подметили? – Я не подметил ничего. Я делаю выводы. – Какие? – А те, что у меня здесь семья есть. – А там что, кончилась? – Нет. Там я уже возглавляю стаю. Отец мне передал власть, но оказалось, он мне не родной. – А кто родной? – Светозар, как мне пояснил один старец, что слугой был у отца во время их историй молодости. – Ясно. – Что? – Что ты не знал, откуда появился. – Да. – Получается, ты брат Феодосии, причем родной. – Да, выходит так. – Ну что ж, друг, рады принять тебя в семью. – А ты кто? – Я третий муж ее. – Мне кажется, ты молод для мужа. Подумал, что ты секретари. – Нет, я царь, такой же, как и ты. – Я помене буду. – Нет. Царство-то у нас одно. – А, здесь? – Да. А ты где? – Тоже здесь, но у меня своя вотчина. Со стороны Астры (Астрахани), тоже вожу дань Ивану. Наша власть уже к концу пришла. – Чья? – Татар, монгол, печенег, и других кочевых племен. Это ранее, мы невест воровали, а ныне, сами дань везем. – Странно ты рассуждаешь, будучи и внешне, и внутренне русичем. Прямо скажем, красивый парень. – Спас будет, но ты-то краше, как я вижу. И одет франтишки (франтом). Оба засмеялись. – Из Армени я, из Ери. Вместо брата старшего прислан, что погиб. – Здесь? – Нет, вернувшись домой. Сглупил немного, а царская власть ошибок не терпит. – А что ж он сделал такого крамольного? – Он захотел взять жену. – Что ж тут особенного? – А то, что он и должен был здесь остаться, если так. – Почему? Пусть едет, куда хочет. У нас так. – Ну а ты бы отпустил своего гужевого? – Ну, это другое дело? – Почему? Информация о государстве у него таже, что и у тебя. – Ух ты, точно. Я не подумал об этом. – А он всем войском руководил, и чуть под гильотину этим не поставил всех, договорившись, видимо с Иваном, который ненавидит здешних родичей твоих за их родовитость, да смелость, да удаль во всем. Вот вся семья такая. – Что, без учебы? – Много обучались очень, и в других странах тоже. Кстати, если заболеешь, или ранит кто, обращайся. Помни, что племянники у тебя, уникальные в целительстве. Я тоже не мало поездил, да только такого не видел. Это уже из серии святости. Чудеса творят. Бутурхтан попятился, так как на него бежала с воем, обгорелая фигура. Эстебальд перехватил его взгляд, и повернул голову назад. Увидев тоже, проколол ее шпагой в сердце, со словами, что б уже не мучалась. Бутурхан заплакал, спросив: - За что ты ее? – Ты знал ее? – Да. Я послал ее искать маму. Но, вместо этого, сам нашел. – А она, вместо этого тебя топила. – Как? – Отраву нам подсыпала. Хотели уже своих казнить, но они же ее за руку и поймали. У нас 10 лучших скакунов померли, свиней столько же, и зайцев тоже, ну и так далее. – Ну не людей же. – Ты думаешь? Двоих уже казнили за это. Подготовили четверых, из-за одной, вот такой прохвостки. – Значит верных слуг убиваете, без разбора? – Ну, почему без разбора. И почему ты думаешь, что они не винны? – Ну, виновата-то она. – Да, только не понятно, как она прошла сюда, и как она в конюшне оказалась? – Значит, кто-то, все-таки виновен? – Ну не я же. – И ты тоже. Другое дело, что у тебя неприкосновенность, как у принца имеется, а там, как Фео решит. Да вон она бежит, а Дель за ней идет. Увидев Феодосию, Бутурхан онемел. Было впечатление, как будто его от сознания отключили. Он вскочил, и с открытым ртом, смотрел на нее. Феодосия торопливо рассказывала, кто она ему, и показывала на маму, которая медленно ходила, после болезни. А он забыл, что приехал к маме, влюбился с ходу, как будто его взгляд приклеился к лицу Феочки. Наконец, Дель подошла близко. Со стоном произнесла: - Светик, Светозар дорогой, сокол мой ясный. Ты жив, счастье мое. Люблю тебя вечно, и бросилась к нему на шею. Бутурхан опомнился. Он был ошеломлен, от того, что был на столько похож на отца. Он обнял маму, и заплакал. И осознал, какую страшную казнь устроил отец-татарин, его родной семье. А потом, стал вспоминать, как он его воспитывал, и понял, что против естества. То есть в душе мальчика, шло сплошное сопротивление отцу, так как ему не подходила татарская жестокость. Сплошные раны на душе. И он разрыдался. А Феодосия сказала тихо: - Мама, это твой сын. Дель подняла голову, затихнув от слез, внимательно посмотрела на сына, и обмякнув, стала падать. Он же ее и поймал. Взял на руки, и отнес в ее светелку. Примчался лекарь, но она уже очнулась, от лекарства сына. Дал понюхать курту. Лекарь удалился, а им принесли чаю и еды. И потихоньку завязался разговор. Первым начал Бутурхан: - Благодарю мама, за то, что ты выдала меня на свет. Помни всегда, что я любил тебя, и хранил в памяти. – Я тебя тоже очень люблю, и помнила тебя всегда, но маленького. Ты стал веленьего (как и велено судьбой) красавцем, а огни, такие же, как у отца. Зажег сердце матери, но с другой стороны. – Я, просто похож на него. – Да нет. Ты и есть он. Это не схожесть, точное отображение великого князя Светозара, из рода Рюриков. Так что, гордись сын, своим предком Рюриком, достойным прородителем истинных идей, повлиявших на Русь буйно. – Мама, давай поговорим о нас. – Это и есть о нас. – Мама, а расскажи о своем роде. – Хорошо. И завела, странный, тягучий рассказ, о том, кто кого родил, и где похоронен. Называла она его Иваном. Ему стало скучно и грустно. Он стал зевать, а потом сказал: - Ну, мама, мне ехать пора. – Ой, замучила я тебя своими рассказами. Ну иди к Феодосии. С сестрой пообщайся, да с мужьями ее. А я должна переварить, что ты у меня есть, наконец-то. Иван радостно вскочил, и побежал к сестре. Там его уже ждал Эстебальд, с подготовленным конем для него, но он крикнул: - Я хочу к Фео, я хочу к Фео. В это время из купальни вышел Евсей, и угрюмо сказал: - Что, еще один принц объявился. Какой по счету, бишь, у Феочки будет? – Да нет. Это брат ее. – Ты серьезно? Он из татарки вылез что ль? – Да ладно те. Я серьезно. – А я смотрю, бежит, аж туфли по дороге потерял. А в общем, схожесть есть с его отцом, и не малая. Как будто его воскресили. Ну все, прячь золото Бальд. – Да что ты, Евсей? – А что? Первый урон он уже нанес. Татарка, уж точно от него, а папаша его любил порезвиться, золотишко пособирать с родных. – Ну, Феочка же другая. – Другая. Так и не похожа она на Света, а далее язык не поворачивается. Какой он Светозар? Герой любовник странный. Да брось ты Бальд, дерьмо какое-то. – Может и так, но войн он выиграл множество. Геройский мужик был, конечно. – Думаю, что мы более воевали. – Да? – Да. – Это когда ты успел. – С 16 годов здесь прибываю. Уж повидал многого, и такого, о чем положено молчать. В 40 лет мы с Феочкой уже седые, как лунь, да и Проша тоже. – Ну это же не давно. – Ты думаешь? А если бы ты вошел в спальню к жене, а там твой брат ее во сне душит, а она понять потом не может, почему она во сне начала задыхаться. А потом, говорит нагло, что спас ее от кого-то, кто через окно сбежал. Ты бы не поседел? И не докажешь, что он друг. И это после всего, что мы сделали для него. Ведь пять раз со смертного одра вытаскивали и его, и его семью. Я уж не говорю о том, что матери твоей, Феочка высылает по два с половиной рубля в неделю, то есть столько же, сколько и себе, на содержание двора, и обучение и содержание детей. Кому верить-то? Я, к примеру, могу доверять только ей. Даже Прохору не могу. Балабол хренов. Клялся мне в любви, а потом жену и оприходовал. Еще мне и на душу подсел, мол, 10 лет ждал ее, мочи нету. Любовь у него, а я, значит, подвинься. Как в душу плюнул, гаденыш. И она тоже хороша, как красавец, так уже ее. – Так не она же их выбрала. Так судьбина склалась. Ну, кто, к примеру, думал, что Прохор молодой мужчина? Его тоже понять можно, хотя я ненавижу, когда он к ней ходит. Не знаю, что он с ней делает, но от меня она зевать начинает. Ювелир, едре нать. – Да, или во ты, приехал, чтобы брата заменить, а он ведь не был ее мужем. – Ну так вышло. Ты пойми, иногда приходится это делать. Если не свадьба, то война. А что, я тебе дорогу перешел? Ты ж на своем месте. Каждый занят своим делом, хотя двоих еще необходимо иметь. – Ты что, чокнутый. Это Проша не слышит, а то бы он тебе показал дрозда. – Ну, какого дрозда, когда в госпошлинах дыра. Не кому ехать, даже на окраину. А если не муж ее, то ничего и не дадут. А Ивану что вести? – Ну поезжай. – Меня не знают. – Скажи Дэвид. Он лихо собирал, а ты на него похож, узнают. – А кто с вами будет? Вы же немощные ныне. – Сынов призову. Здесь поживут. – Нет, Алекса не дам, со мной поедет. – Нет. Я его берегу, как зеницу ока. Путешествия я ему в запрет поставил, как отец. Мать подписалась. Он наследник первый, на него более всего охота идет. Даже и не трогай его, не дам. А кого взять-то? – У тебя что, дружины нет? Или ты в игрушки играешь? Чего ты к царевичам прилип? – Ну их-то знают в лик, сборы и пойдут. – А знаешь что? Ты мне тоже нужен здесь, на посевной. Да, еще бы парочку. – Ну бери этого татарина. – Да не татарин он, а чисто Светозар. Вишь, как резвится в купелинке с Феочкой. Ну и братик, мать на себя завалил, а теперь и сестру попытался. Я видел из окна, как он смотрел на нее, аж мед по челюсти потек. Рот открыл, и завыл по ней. Глянь, как хер-то стоит, а ты молвишь сестра. Хотя, это можно и использовать, конечно. – Ну я тебе про то и говорю. Она красива, и радуйся. Вид у нее молоденький. Что еще надо? – Да беспокоюсь я. – Что не довезет подать? – Не. Что дети уродами родятся от брата-то родного. – Ну, думаю, до этого не дойдет. – Ты считаешь? – Я надеюсь. Мы уж здесь, как братья, а это уж вовсе чужой. – Ну да, Дэвид тоже такой был. – Не скажи. Он меня с детства закладывал, да так, что лупили меня нещадно. – Серьезно? – Конечно. Все детство мне в плачь перевел, гаденыш. Только один догадался, что он подонок, это мой дядя, и за жалобы на меня, излупил его в кровь. А я ничего не понял, сел и заплакал, из жалости к нему. Дядя и сказал мне одному: - Никогда не верь Дэвиду, хоть он и старше тебя. Утри слезы, и знай, что он отомщен мной. Более жалится он на тебя не будет, тебя никто не накажет. Ты освобожден от этой напасти. После чего, я сал веровать ему, как себе, а более никому. Вот так-то. У тебя Феочка, а у меня дядя и Феочка. Не могу ей не доверять, знаю, что она хорошая и святая. Вся светится огнем святым, аж огни вокруг стоят. Как я их люблю. – Да, видать, в Дэвиде темного было более, а в тебе белого. – Мама глаголила, что я Фей тридцать второго режима. – О, молодец, а по какому курсу? – По планам, то есть по умению спланировать ситуацию. – То, что надо, друг. Ну, пойдем к татарве. – Да не татарин он. – А Прохор бы поржал сейчас. С чувством юмора у тебя слабовато, божок. – Не, нормально, и я фей. – 32 уровень, являет собой уже достижение божественности, только очень маленькой толики, как зародыш. – А могу я в большого вырасти? – Прибавить можешь в фейяных рядах, а в настоящего не сможешь вырасти. – Почему? – Потому, как номерным богом родиться надобно. Это не воспитывается. Кто кем родится, тот тем и пригодится. Ну пойдем к татарве-то яростной. – Да не татарин он. Ой, ха.ха. Вошли они в купальню, а там затишье. Феодосия прижата к бортику купальни Бутурханом, и он осыпает ее поцелуями, а Труфо, вылупив глаза, немигая, смотрит на них, и шепчет: - Я урод какой-то, дурак, ей бога. Вот бы плюнул на грех, да вперед, как этот глыбыч. И что стою, как пенек, средь цветущего леса, жду чего-то, а другие князья в бой ходят. Идиет я, идиет. Вот бы Евсей-то увидел, сходить, что ль за ним? – Не, не надо. Я уж здесь. – А вы что, не видите, что здесь происходит. – Ну, ничего особенного. Нужен он нам ныне. Как считаешь? – С каким местом он нам нужен? – Ну, подать, к примеру, собрать. – Я и сам поеду, и соберу. – Да, ты, конечно, ну очень схож, с русским князем Светозаром. Эстебальд разделся, и прыгнул в бассейн. Подплыл поближе, и обнаружил, что рубашка Феочки разорвана в клочья, и плавает где-то рядом, а пара уже танцует жаркий танец в воде. Бутурхан буркнул: - Не мешай нам. – Э, нет. Сначала предложение сделай. – Это уже давно произошло. Теперь мы муж и жена. Пришла Дель. Он увидел, и крикнул: - Мама, свадьбу готовь. – Для кого? – Для меня и Феочки. – Ты что, вы же брат с сестрой. – Вот и хорошо, мама. Все добро в семью пойдет. Мама опять в обморок упала. Елисей успел поднять. Повар пошел готовить изысканные блюда. Лекарь стал заниматься мамой, которую отнесли в ее светелку. Все разошлись по своим делам, а теперь уже, окончательно Иван, остался навсегда в семье, с ладьей своей, как он говорил, возлюбленной до гроба, розой мира Феочкой.

А вот с Адель, странность приключилась. Она стала ходить за ним, как за мужем, клича его Светозаром, при этом называя, сынок. А иногда, из ее светелке, можно было услышать вой по Светозару, который помер. И до того она довела Бутурхана-Ивана, что он просьбу дал, прибрать Дель, чтобы она не появлялась. Феодосия сказала Евсею: - Ищи, Евсеюшка, среди полка своего, молодца, похожего на Ивана из деревни Хорьки, коего она оченно любила. И нашел через два дня, грузина красавца, слегка схожего с ним. Приказал любить царицу. У того волосы дыбом встали на челе: - Помилуй брат, с чего я буду жену твою пахать? Ради бога, уволь. Ты краше меня, будь уж с ней. – Ты что, дубина придурошная, подумал? – Ты ж сам сказал, с царицей. – Да не с этой, а с той. – С какой, с той? Гинацвали, не дури мне голову. – Да не дурю я тебя. Имею в виду ее мать. – Да ты что, с дуба рухнул, она ж старая. – Ну не такая уж старая, а лик мы ей сотворим помоложе. – Как? – Боги подадут для этого. – Да ты пойми, женат я. Не могу я бросить жену, детей и княжество свое. И так, с воем от нее уезжал, по приказу матери твоей. – А я тебе в этом приказа и не давал. Живи, как знаешь. – А, тогда надысь. Тогда, конечно. – И работа легче будет, и условия жизни, да и плата немного повыше. Чего ж еще желать. Но об этом никто не должен знать. На личную обслугу в кремль перевелся. – А я-то почему? Даже не удобно от друзей как-то. Как будто украл у них что. – Не, все тихо пройдет. И ходи к ним в любое время, но ночью, будь любезен, после купальни, у нее. – А если уехать надобно? – Не, только к своим, в отпуск на месяц, как все, два раза в год. – А вдруг, приучит она к себе? – Ну, этим она не балует. Никакой черноты Дель не признает. Никаких присух не будет. Это гарантия. – Почему уверен? – Она белоснежная фея, высокого режима, божественная. – Это во, и поднял большой палец вверх. Ни разу не пробывал. – Я те дам, пробывальщик, и чтобы в полном удовлетворении жила. – Осознал я сразу. – Тот был ласковый. Чтоб ласков с нею был. – Да понял я, только, ты кого помянул? – Да был один, которого она любила, на тебя похож. Такой же красавчик, да погиб от ножа врага. Вот и страдает по нему теперь. Да, и запомни, Иваном тебя зовут, а не Дато. – За что ты меня так? – Как? – Под мертвого ввел. – Не, с ним не получится. Он духом высок был, а такие не мрут. – Чистый значит. – Аж лучился ходил, да святостью пах. Представь, даже я, до его разумений дотягивался, чтобы не ломала действительность вокруг. Чистейшество! – А я-то немного не такой, да и сам сговор странный. – Да я бы объяснил тебе и далее, что во спас ее идем, но думаю Феочка накажет, за разглас таен. – А, тогда не надо. – А теперь переоденься в лучшее, и приходи. А я скажу, что брат ко мне из Грузии прибыл, старший. – А как же я Иван? – Ну да, это перебор. Да и обман заподозрит. Хорошо, как есть, Дато. Все, мойся и иди. – Слушаю, царь. – И повадки эти брось, кабы ты брат мне. – А как же обращаться? – Брат. – Понял, иду, только мыться особо негде. Не в реке же, как все. Все -таки, с царицей. – Ну бери вещи, и в купаленку. – Я быстро. Прийдя в купальню, подивился красоте помещения: - Красиво у тебя, Евсей. На столько красиво, что здесь и остаться можно, только бассейн почему из кадок содеян? – Все-то тебе знать надобно. Жена велела обложить, а сам он из металла содеян. – Из какого? Ведь некоторый, и вред несет. Цинк, к примеру. – Этот полезен. – Анализ надо взять. – Ты так умен, что вутка, приплывшая невзначай, да надысь со внезапностью, да учеными степенями. Не видишь, что золото сияет из-за бревен? – А, да, точненько. А я думал, солнце так о воду сияет. – От того и сияет. Ну ладно, пристроил и пошел. Повернулся к двери, и увидел Феочку, которая привела мать. И, с напыщенной радостью в голосе, воскликнул: - Я рад, брат, что тебе любо у меня поплавать. Может и маму, в другой раз привезешь? – Да, скажу ей, что здесь чудо такое имеется, все в золоте прикрытом. – Не, о золоте никому ни слова. Дель развернулась на выход: - Фео, здесь занято. Человек купается. – Ну, что мама, купается. Это брат Евсея, из Грузии прибыл. Ты в рубаше? – Да, я в рубаше. – А он в штаниках. Вдвоем же веселей купаться. Ну, не может Труфо отдельно для каждого воду нагревать. Труфо возмутился: - Я все могу. Евсей показал ему кулак: - Хорошо, молодец. Зделал дело, и иди отдыхай. – А что, плохо? – Ах, да, у тебя еще задание есть, пойдем. Да и к тебе Феочка, дело есть. Феодосия поддержала: - Да когда же, они, дела-то кончатся? – Ну есть дела, стало быть, живем, дорогуша моя. Евсей поцеловал ее в щечку, и увел. Труфо пытался вернуться, так как в одном месте, на входе, была прохладная вода, ее пора подогревать. Евсей потащил его назад, а Труфо, как фанат своего дела, вырвался, и полез в отопительную. Феодосия пошла за ним: - Да пойми ты, не за тем мы их вдвоем определили. И тут Труфо стал соображать: - Это что, знакомство, да? – Ну, примерно. На добрые отношения, не смотри на меня так. – Я что, и тут упустил нить своей судьбы? Опять с простачками якшаться надобно? – Ну это, ты как пожелаешь. Глядя на Евсея, Труфо с упреком произнес: - А что ты мне на маму не указал? Ведь можно было. Она же тоже человек. – В том-то и дело, что она не человек. – А кто же? – Фея. Ее с детства называют Нимфа. Ты что ж, не знал об этом? – Не. – Ну, сам погляд устрой, ты ж ясновидец. А ты, только эльфик, и то четвертого результата, поэтому ростик у тебя не очень, и лик не вовсе пригожий. Не подходишь ты ей. – А, я понял. Вижу отчетливо, что по архилестнице, я ей не подхожу. – Вот и умница, возьми себе ровню. И тебе легонько будет. – Хорошо, пора жениться. – Можешь и не жениться, ежели тебе не в охоту. – Не, надо уже, за 50 завалило. Мне дитя необходимо. – Так ли? – Я слышал, ты свободу любишь. А там, смотри сам. Княжество тебе отпишем. – А я здесь хочу жить. – Ну ладно, тогда не женись. – А, вот как? – Да. Ты в кремлевских узах, где ни будь, видишь жен и деток, кроме семьи нашей? – Нет. – Закон один для всех. На работу ходить придется. – А, работа моя. – Ну, конечно, кто ж у тебя хлеб отнимет? Ты ж молодца у нас. Труфо опять ринулся воду греть. – Труфо, но не до такой же степени. Я ж тебе запрет поставил ныне, на вход туда. Или тебе нравится, наблюдать за чужими актами? – Не. – Тогда пойдем-ка, друг мой Труфальд, чай пить, с черемухой, да кипарисом. А сладостей мне из дома привезли. – Сухих? – Сухих, конечно, ну и еще кое-что повкусней. – Чача. – Верно. Труфо мгновенно схватил кафтан, и побежал в трапезную, не дожидаясь Евсея.

Дэль , при входе в воду, поняла, что она прохладная, и вскрикнула, дотронувшись до нее ногой, и стала выходить. А Дато спросил, увидя, что она хороша собой, и ноги очень красивые, да и не старая она: - Что случилось, красавица? – Вода холодная в этом месте. Труфо плохо нагрел. – А у меня здесь, уже теплая. Так ты стой там, я перенесу тебя, а то скучно ж одному. При разговоре, она обратила внимание на внешность, и остановилась. Он спросил: - Что-то не так во мне? – Все так, но у меня, кажется не норма в мозгу. То сына за мужа бывшего приняла, то, вот тебя, за друга и любовь всей жизни задумала. Уж очень ты похож на него, только говор не тот. – А какой у него говор был? – Как на Руси. – Я постараюсь исправиться. – Не, не надобно, а то у меня вовсе крыша-то съедет. В этот момент он подплыл к ней и взяв на руки, перенес в теплые воды Дель, неожиданно для себя произнесла: - Спасибо тебе, дорогой. И он в ответ, поцеловал ее в губы, а она сказала: - Я так ждала тебя, Ваня. И заплакала. И Дато понял, что необходимо действовать быстро и четко, как на войне, пока цветет раскрыт. Феодосия потихоньку открыла дверь, посмотреть, все ли в порядке с мамой. А там уже, вместо сухой елки, расцвел маков цвет. Дато так старался, что от нее уже визг шел восторга. На всякий случай, Фео посмотрела на ее лик. Адель сияла в блаженстве: - Я не думала, что бывает еще лучше, чем с Ваней. – Дорогая, я предлагаю тебе соединиться в супружестве. – Я твоя на веки. – Свадьбу готовь, хозяйка. В тот же день сыграли свадьбу, с которой они сбежали в ее светелку. Феодосия распорядилась, чтобы музыканты играли громче. Веселье переместилось во двор. Евсей распорядился выкатить три бочки вина. Зажарили трех баранов и восемь свиней. Поставили много овощей, солений, каши. Гуляли до утра, а затем, еще в сумерках устроили салют. И наконец, Аделина, стала абсолютно счастливой, хотя Дато время от времени уезжал в отпуск, к первой жене и детям, что было тяжело для нее и для него тоже. А вот через 5 лет, он вынужден был уехать на 2 года. Его потребовали домой родственники, так как жена его в Грузии тяжело заболела, и слегла. А дети, больше никого не слушались. Это было самое страшное время для них обоих. Два года каторги. Для нее в ожидании, а для него в отчаянных попытках, как-то поддержать жену, и приложить все усилия, для ее исцеления. Но лекари не обнадеживали его, сказав, что эта болезнь не исцелима. Жена его первая, покинула этот свет, и Дато, собрав имущество и троих сыновей, вернулся к своей любимой. Как только он объявился, Феодосия заперла маму в операционной, и вызвала Алексия: - Сынок, бабушка на себя не похожа. Постарела она очень, а к ней муж вернулся, с детьми от первой семьи. Там жена умерла. – Понято. Я делаю, а ты краску готовь. Нельзя ее седую выпускать. Так, лик еще не плохой. Моложавые вы обе, не стареете, но подправить необходимо, и тебя мам тоже. Но бабушку по телу не надо править, оно у нее потрясающее. А сам быстро правил. Через 20 минут он дал ей снотворное, с предписанием о том, что ей нельзя двигаться три дня, а потом потихоньку. То же сотворил с Феодосией, но ей не понравился рот. Но Алексий сказал, что видно будет, когда встанешь. Через три дня она подошла к зеркалу, и улыбнулась сама себе, увидев идеальный лик и тело. Аделина же была потрясена своим внешним видом, да и сердцу легче стало: - Алеша, дай бог тебе здравия, и всего, о чем ты замечтал. Пусть будет путь твой весел и легок. Люблю тебя всем сердцем. – А у меня, ба, для тебя новость. И улыбнулся. – Неужто Норовка окатилась (ее лошадь)? – И это тоже, ба. – А что ж еще-то Лешенька, внучек мой милый? – Да сказывать боюсь. Уж ты сердцем не бери, но хорошее. – Неужели Дато? – Да, ба, да не один, а с дитятками прибыл. А они-то откуда? – От первой жены они содеяны. Он и посещал их, чтобы помощь доставить, но не удалось. Не исцелить уж ее было. Вот похороны справил, и вернулся к тебе. – А где он? – Да вот стоит со мной. И отошел, обнаружив Дато. Он увидел ее, и свалился на колени перед ней. Он сказал тихо: - Не говори ничего, а то я умру немедля. Зарылся в подол ее платья и рыдал. Дель стояла, как каменная, не веря, что он здесь, поскольку уже не надеялась на это. – Я предупредил тебя, что уеду на долго, но обязательно вернусь, потому, как любимее тебя, нет никого в этом мире для меня. Как только он это произнес, она тоже зарыдала. Больше они не расставались никогда. Мальчиков его определили в учебный корпус, по их интересам. Один захотел заниматься посевами, другой животноводством, а третий, семнадцатилетний, сказал, что полюбил царицу Фео, и станет ее мужем. Чтобы готовили его ко власти. На что Феодосия ответила, что это похвальное рдение для князя, и отдала его в подготовку. Дато и Аделина смеялись: - Ну что ты будешь делать, мужем он будет у царицы. А она стоит, и хоть бы бровью повела, что ей смешно. Нет же. С полным серьезом, вошла к нему в согласие, и отправила на учебу. Даже Евсей не выдержал. Ладонью рот закрыл, и смеялся тихо. А там, кто его знает, может плакал. А в почем, счастливый он, что в жене, что в детях. Уж ему-то плакать вовсе ни к чему. И радостно ушли в свой надел, что выделил им Евсей, как отдельной семье с детьми.

Бутурхан с Феодосией успешно собирали дань, путешествуя вдвоем. Его все принимали за Светозара. Думали, он с дочерью своей заехал. И от радости, что он жив, податей несли немерено. За это время, казна втрое пополнилась. К тому же кончилось давление Ивана на семью Хуриных, да и другие княжеские рода освободились от его террора. Вздумалось, однажды Бутурхану, поехать в гости к Ивану, дань отвести, не дожидаясь посланников от него. Феодосия воспротивилась этому, но его было не усмирить: - Не волнуйся, любимая. Я быстро, туда и назад. – Да он магией тоже владеет. – А я тоже немного, как и все Рюрики. Род-то единый. Я не на прямую пойду, не бойся. Тебя с собой не беру. Дома будь, с доченькой. Она крошка вовсе. Ей нужен уход, и питание грудью. Остановить его было невозможно, так как он был воспитан татарином, а у них в поверье существует правило. Если обида не отмщена, то вся честь у обиженного исчезает. То есть месть становится основной идеей и целью. Вот он и решил отомстить Ивану за семью. Приехал он к нему на подворье кремля в суровый снежный день. Была пурга. Воз с пушниной, снедью, и золотом занесло снегом. Он отцепил его, и оставил там стражу. Сел на своего коня, и взяв гужевого и вяземского (свой проводник, вяжущий пути), доехал туда налегке. Его встретил москвовед (ведающий московскими делами), и отвел к Ивану. Когда царь увидел его, схватился за сердце, и осел на троне со словами: - Свернул ты меня Светозар, аж в три погибели. Я думал, отец мой самый хитроумный в этом, а оказалось ты. И не постарел ничуть. Молод и свеж, а ен последний х без соли уже съел, стар и дряхель, как и я в конец, но хужее на много. Как же ты так сохранил себя, что на тебя еще девки любованье ведут? – А что нам богам деется? Живи, да живи вечно, а не захотел, так ушел, а хошь возвернуться, так пришел. – Так ты оттуда пришел, али вновь восстал? – Да какая разница теперь. Вот Ваня, пришел с извинением к тебе, да воз привез добра кое-что. – А что там? – Да пошли дружников туда. Застрял он в снегу, а там, мехов-то немерено, да соколиных птиц полно, и золота сполна. Дружину я там оставил, караулить. Занесло уж поди и их. – Ладно, пошлю немедля. И дал приказ на это. Вся дружина убыла за обозом. Оставшихся стражников, Бутурхан ввел в оцепенение, используя их удивление, от появление покойного Светозара, в лике и теле его же живого. Один, даже треснул другого, для проверки, что это не сон. За разговором, Бутурхан дождался, когда они вовсе перестанут двигаться, а затем перевернул Ивана с ног на голову, а кафтан накинул на ноги. Далее он вызвал Москвоведа, которому сказал: - Не мешай, заснул он, и очень аккуратно и медленно закрыл двери в тронный зал. Они ушли спокойно. Сев на своих коней, уехали. А он простоял так, часа два. Первой, заглянула туда Дуня. Сначала подумала, что Иван придуривается. Она обежала его трижды, потом, отвернув кафтан, поняла, что он стоит на голове, с закрытыми глазами, и спросила: - Ты что, уснул, на башке стоя? Ты дурень? Кто ж так спит, на башке-то на своей? Давай перекладывайся, дебило. Он замычал. – Во, проснуться не могет. Кто ж табе такмо уложил, что куклу-дуру? Кто был-то здеся? Один стражник, стоя, как столб, ответил деревянным голосом: - Елисей. – Какой Елисей? – Али Мартын. Али сын его. Ну, такой же. Весточка пришла, а мы не знали. – А что с отцом-то? Спит он что ль? – Ага, и мы тоже. – Как тоже? Ты ж молвишь мне. – Ага. – Что ага? – Молвил я. – Да. Здеся не обошлося без колдунов. Два дурака стоят и улыбаются, при том же глаголють и спять, сразу усе. А мой дурень доиграл поди. Схоронить что ль его? Дед Васька сразу следом пойдет. Любова у них меж собою страшная-то будеть. Вот ешкин кисель. Хто ж на троне-то будеть? Ну я-то ладно, стряпухой обойдусь, ендо умею, а вот енди все нет. Они тут живут вне жизни своей. Похоронены ж когда-то. Во развел шалашик горьких жистей, дуралей старый, сранина ходячая. Верно, мне тетка Феодосия сказывала: - Бежи оттеда, в свое седло. Умная она, аж жуть береть, да и я побегла сбираться, а куда, самая знакомо. Вот так-то тятя. Убил мамку, получай перевертыш в бошку, приветики. И ушла. Больше ее никто не видел. Ушла она в терем к мужу своему и трем дочерям. Не любил он ее, гнал часто, а она представляла, то в гости пришла к родичам, никому не говоря об этом. И еще она построила дом для старшей дочери не так давно. Об этом она тоже никому не говорила. Стала выходить она с вещами, и столкнулась с Бутурханом. Он спросил: - Ты не видела мое оружие, я здесь некогда оставил. Она ответила: - На. Достала все оружие, что тащила с собой из дворца, и отдала ему. Прощай, Светик, я домой поперла. А что, они и из мертвых там воскрешать зачали? – Да. А мое-то где? – Не ведомо. Дурень-то мой на башке стоит. Спросить не где. – А ты ему кто? – Ты что, не узнал меня? – Не. – Ну, как же, Дуня же я, Евдокия. – А, Дока. – Дока. Дока, токмо взрослая я уж давно, а не Дока вовсе. – Ну иди, куда шла. – А ты куда? – В тронный. – А из тронного я в другое место снясла. – Ну неси сюда. – Да они татарские. – Ну да. Я воевал. – А быстро я метнуся. Ну это токмо для тебя. С молоду по табе сохну. – А я по табе. -Ну, не дури уж меня. Я страшна, яки грязь. Приволокла его оружие. Он пристегнул его, и забрал то, что Дуня дала. А она сказала: - Тетеньке моей милой поцелуйчик передай, да с прощеньями за все, что плохого мы ей сделали и ее семье. Но не мы, а дурень ендот, конечно, что на башке выстаиваеть ныне, за то, что мать мою до смерти побил. Я б на еном месту, давненько бошки им посрубала, и тятьке и деду поганому. Всю жистю напортачили мене. – А чем? – А вот Дэвид хорошего мужа нашел и дал мне, а дед ему бошку срубил, а дал паршивца сраного, что из дому мене выгон устроил. – Ну, идем, посмотрим в чем дело. – Куда? – К мужу твоему. – Ну поидем. Яехать надобно. – Поехали. – Ты такой красавец, я боюсь тебя. – Зря. Садись ко мне в полушубок, да поехали. Вошли они в терем. Там муж Дунин встретил: - Ну что, явилась шваль, да еще с провожатым. Бутурхан спокойно, но строго сказал ему: - Одевайся. – Что, Ванька или этот старый дурень требует? – Нет. Я требую. – С какой это сраки, ты требуешь? – Ты как, падла с князем говоришь? – Я тоже князь. Уйди вон. – Не уйду, пока царевну не устрою. – Какую царевну? – Вот эту. – Вот дурень. Она поварихи дочь. – Ты уверен? – Нет. – А что несешь чепуху? – Ну так они говорили. – А я говорю, царевна она. Мне лучше известно. – Свечку что ль держал? – Почти. – Ну так, объясни толком. – Как объяснить-то? Ты даже сесть не дал. – Ну, садись на здоровьице, здравь будь. И поклонился. – Ну так вот. Была у меня няня, когда-то, и было у нее 7 детей. А девочка одна чудесно стряпала. Ее и улучил Васька, для дома. Думали, берет ее женой, а он стряпухой забрал, а она уже родила Дуню, а от кого не ведаю. – Ну, и где тут кто. И ты под возраст не подходишь. Враки плетешь. – Нет. Не плету, потому, как няня моя, мне тетушкой приходилась, то есть двоюродной сестрой моей матери, то есть тоже княжной, из нашего рода Рюриков. – А отец кто? – Дунь, а кто тятька твой? – Иван, будь ему пусто. Гад он и токмо, ненависть к нему имею страшную. – Ну что, сам уйдешь, или помочь. – Куда? – А Дуню куда гнал? – Дунь, кто это? – Не узнал, что ль? – Не. – Светозар с Вороножу прискакал, подать привез ко кремлю. – Уйди ты, бесноватая дура, он же умер. Хотя, схожесть точная в ем. Ты что, воскрес? – Да. – Дурак что ль? Тебя в сердце, твой же гужевой убил, из-за Хуриных . Дуня встала: - Чтой-то из-за Хуриных? – А ты сиди, дура. – А я знаю из-за кого, потому и глаголю. Сама я слыхала, как договор они чинили, и подкуп дали гужевому. И даже знаю, как звать его подлую харю, Феофаном. Я побегла упредить, а сама встала и не знаю, куда итить, малая оченно я была, и заплакала, а содеять ничего не могу. И ныне люблю его, и рада, что жив он по ныне, да красавчик такой же. Вот и выметайся из моего царского подворья, скотина. Слово княжеское Светозара, в законе строгом. Сказал сделает тебя, знамо сделает. Я видала, яки он с неведомыми парится. Им не в мочь уж, а ему хоть ешо десятерых подай. Силы в волю. После этого, Давыд встал и вышел со словами: - Думал, хоть ныне без драк обойдется, ан нет, уперед. И в горницу влетели 10 бойцов, и замерли. За тем стали отступать: - Не, мы с покойниками не деремся. Иди ты, Давыд, на хер. – Так нас Дуня из дома выгнала, вместе с им. – Дуня возмутилась: - Почему это всех? Токмо тебя. Остальные при мне будут. Один перекрестился: - Хоть сыты будем, наконец-то. – А тебе лишь пожрать бы. – А ты думал? – Ты Дуню гонишь, ради Клавки, а что она нам? Грязь, да и токмо. Дуня, давай на трон взойди, да пошли они все на хер. – Да я не ученая. Там Анну готовили. – Ну Феодосию призовешь. – Не полезу я в ендот облом. – А кто это, Дунь? – Светик наш, любовь моя. – Я тоже тебя очень люблю, Дуняша, как родство свое. Дуняша оперилась: - По матери, родичи мы прямые, да и по отцу тож. Рюрики мы. Вот в гости заехал, а муж гонит меня. – Ну вот, что роби, уделал я ныне вашего Ваню, за себя, за Хуриных, да и за вас всех. Кому-то, но обязательно он насерил. Нет его более, считайте. А псов его, как этого, уж сами добейте, не здесь, и не во дворе, а подалее свезите. Ну, прощевай. А ты, Дуня ищи нового мужа. Вдова ты теперь. Дуня бросилась ему в ноги. – Люблю тебя, останься ко мне. – Не, не могу. Женат я. Что, уже? – Да. Встал и уехал. В след неслись стенания Дуни, с просьбой о прощении. Он обернулся, и увидел, как она кинула в след какой-то клубок. Вернулся он почерневший, а Феодосия захворала. Он бросился к ней, расцеловал и сказал: - Не надо было к Дуне заезжать. Рассказал, все, что случилось, и Феодосия собрала колдунов разных мастей. Каждый на своем уровне сделал работу, и на следующий же день, пошли улучшения. Но, работали они 10 дней, что бы все здравыми стали, потому что болеть стали один за одним, даже Труфо, который считал всех своей семьей, а Дуня заболела. Через месяц пришли сведения, что она умерла от чахотки. А Иван преставился на второй день, после посещения им, покойным Светозаром, как сказывали в народе. А воз распотрошили крестьяне, что проживали у этой дороги, так как стража не дала к нему подойти, дружникам Ивана. Так и стояли вместе, до появления Бутурхана. А он распорядился бросить воз и отбыть быстроходом домой, прихватив золото оттуда. Гужевому Ивана сказал: - Не живой он уж. Особливо страннен стал. – Чем это? – Как увидел, так в оторопь вошел. Стоит и стоит на голове, с накидушкой золотой на ногах, как истукан последний. Я ему вопрос, а он мне: - Где ты, родной. Да еще и покойным меня назвал. Слушал, слушал я его, и подумал: - Неужто Русь жива еще, под таким-то началом хаживать. Жуть. Ну, думаю, хоть к сестре на чай подгребу, а то здесь со скуки помрешь, и поехал Дуняшу навестить. – А она в кремлю была. Я ее за обедом видал вчерась. – А я ее дома застал, с мужем ругань вела. Глаголит: - Выметайся вон отсель. Ну он и вышел. Брат, говорит, ко мне приехал в гости, чай ставить буду. Да бедненько чтой-то живете здесь, с сухариками одними, и масла кусок положила. А где ж постой-то для русей? Такмо не понял ничего. – А что понять-то? И такмо ясно, яки день божий. Не живут они толком, так, безделица, а не семья. – А, тогда все ясно. – Да неуж, она не проболтала тебе? – Не, не в успех. Конвой какой-то из кремля пришел. – За ней? – Не, за ним. Все переглянулись, и дунули в кремль со всей прытью. Вот и разъехались в разные стороны быстро. А поговорка, возникшая, после этого случая, до сих пор жива «А воз и ныне там».

С этого момента, нападения прекратились, и не коснулся князей Хуриных, так называемый тогда, сумутизм (смутное время). А эпоха уже переходила в семнадцатый век. За это время, Феодосия родила еще троих детей, и только одна из них была дочерью. Ее заказал, и выпрашивал от неба Эстебальд. Алексей стоял в родильне, за спиной мамы. Он обезболивал и контролировал процесс, по лекарским приемам. Евсей принимал роды. Подхватил ее и воскликнул: - Вот тебе и дюжина, о которой я бредил, мол 11 не счет. А это девица оказалась, да такая славная, что глаз не отвести. Ты поглянь, сынок, красота-то какая. – Да, хороша, особливо фактура. А грудь-то, роскошь кака! – Вот дурень ты. Это ж конфетка. От женихов отбоя не будет. – Да у меня сдоба таких уж имеется. Аж трех нанесла мне. И хоть бы одного мальца, тятьке помочь бы в старости. – А ты что, сынок, стареть задумал на смех люду простому? Как Ванька Суровенький, на головке постоять, по своему слабоумию? – Да, потешился он нами, конечно. Соблазн-то великий был. От Волги до Енисея, все наше. Да и Москвы кусок наш был. Надо было в соседстве с ним жить, там же, на Московии. Вот бы жару им задавали, по вечеру. Контроль мы над ними потеряли, вот что. Даже Дунька, уж как любила нас, и ту настроили супротив, не говоря об Ивашке, да Федьке, а уж Анька, и вовсе дурой, бука ходит. Феодосия уже не выносила этих разговоров: - Да хватит вам уж, темы старые ворошить. Дите кутайте, да пуповину не забудь обжечь, Леша. – Ну да еще, чой-то она со жженой будет ползать. Я ей аккуратненько, да легонько заклею. Евсей схохмил: - В надежде, не слюной богатой твоей, с вожжами на выброс? – Не, тять, энергией чудной, да стройной. Такую девочку нельзя слюнками. Можно токи любовию страстной, от дядьки Алексия. – Ты что, дурень несешь-то? Это ж систе твоя родненькая. – Ой, божешки, сестрица, конечно, сестрица. Да больно малюсенькая, и сообразить-то трудно, что сестренка. – Мы еще с матерью молодцы! Ого- го каких накатаем. – А это разве не Эсте? – Не, мой. Однозначно. – Но, только, не мой, а моя. – Ах, да, конечно-ть. Ты моя? Да, золотце мое? – Сейчас она тебе в ответ вымолвит: - Эстебальда. – А детка сказала: - Тя, и улыбнулась. Алексий открыл рот, а Евсей подпрыгнул от счастья: - Вот так-то. Знает, кто первой-то. И за кого держаться надобно. – А кабы и не знала, улыбка-то твоя. А боле, ни у кого такой нету. Только у тебя, да у меня. Евсей глянул на Алексия: - Точно, и она также лыбится милейше. Да, Лех, вечно заметишь, что-либо. Я бы и не заметил даже. Ну ты-то не видишь, как ты лыбишься. Это токмо со стороны видать. А я по лику ординаторскую нишу взял. Профессор, стало быть, я. – А я кто? – А тебе еще переть и переть, тятька, особливо в Филиппинах, куда ты и езживать не станешь, на этот край света. Ребенка обиходили, завернули в атласные пелены, и передали Феодосии, на прокорм. А сами сели, близ нее чай пить. Тут ворвался, стоявший всю ночь за дверью Эстебальд: - Где дочь моя? Покажите. Алексий указал на Феодосию: - Да, вон она, у мамки грудь сосет, трапезничает значит, и ты садись с нами, в семейный круг. – Что, дитя женского пола, как я заказывал? Евсей с издевательским раскатом ответил: - Даааа. Раз принц датский заказывал свыше, ему и поднесли подарочек, ко дню рождения самого себя. Поздравить можем особу важнецкую? – Да, поздравьте, конечно, други. Я вне себя от ощущений таких, с позывами на любовь к ней страстную. Алексий удивленно взглянул на него: - К девочке? Ну погоди, не выросла еще она. Обернувшись к Евсею, сказал: - Вот тебе надобно, тять, на время уехать с нею, с дитем, стало быть. Евсей от смеха прыснул чаем. А Бальд покачнулся: - Зачем уехать? Не, ни в коем случае. Я умоляю, отдайте дитя мне. Я ж умру без нее. Я ж уже маме сообщил, что роды состоялись, и у нас девочка. – А откуда ж ты ее пол вызнал? – Ну я же дочь заказал. Евсей протянул: - Дааа. Видать Эст у нас велик на заказы, а Евсеюшка, так себе, маловат на это. Вот токмо на исполнение гуж. Здесь прыснул чаем Алексий. А Эстебальд серьезно спросил: – А чего ты исполнил-то? – Ну дочку себе, конечно. Она уж меня тя назвала. – А я кто? – Спроси у нее. Он подошел к Феодосии, вынул из-за пазухи букет роз, и разложил их по всей постели. И одну положил на ребенка. Из него лились слезы счастья. Присел на одно колено, и стал петь песнь, похожую на гимн, на родном языке. Когда он допел, то наклонился над ребенком, в восторге глядя на нее. Девочка оторвалась от груди и четко произнесла, глядя на Эстебальда: - Тя? Алексий в хохоте соскочил со стула: - Я боле не могу. Отстранил входящего в этот миг Бутурхана: - Ой, не в моготу боле. Дай оторжаться-то. А Евсей победно вставил: - Есть. Прямо в точку, в цель. Да кака ж умница у меня родилась! Ненаглядница моя, краса руковишникова (умеющая быстро руководить). Моя кровь. Бутурхан боялся войти, страшась смерти Феодосии при родах. Вошел, когда услышал смех Алексия. Он бросился к ней и к ребенку, с поздравительной песней и подарками, будучи твердо уверен, что дитя его. В татарской стае, у него остались два взрослых сына. И, когда он узнал, что появилась дочь, то произнес торжественную речь, о том, какой он счастливый отец. Взглянул на нее, и расцеловал обеих, приговаривая: - Счастье мое, радость любимая, не отдам тебя никому. Умру за тебя. Ты боль моя и счастье мое. И зарыдал от пережитого за ночь. Евсей не унимался: - Вишь, Алексий, дурман какой на них нашел? – Какой, тять? – Да вот какой. Кажный думает, что он и есть тятя этому дитю сладенькому. Бутурхан возмутился: - А что, не так что ли? По силе любви, я и есть ее отец. – Ну, ты лучше у нее спроси. -У кого? – У детки. – Да иди ты, Евсеюшка, рано с ней еще лясы точить. – Это ты так думаешь, а не она. – Кто, она? – Дитя, кто же? Видя, что Алексий за рот держится, как бы сдерживая хохот, он нарочито глядя на девочку, громко спросил: - Махрома, твой ли я тятя? Дитя внимательно посмотрело на него, плюнула сосок, и удивленно произнесла: - Тю. И радостно улыбнулась во весь рот. Здесь уже захохотали все вместе. Столько отцов судьба подарила. Счастье-то какое. А Бутур радосно запел: -

Люблю тебя, моя родная,

И дочку нашу обожаю.

И буду я ее любить,

Игруши с леса приносить.

И быть отцом тебе везде,

При солнца свете и луне.

И будем мы с тобой любить

По воду утром выходить.

А вечером, в лесок пойдем,

И тихим голосом споем,

О том, как дружно мы живем,

Как маме мы холсты плетем.

Заводим вместе хоровод

Прекрасных сфер, и стройных вод.

И очень быстрые лучи.

Блистают в алостном кичи. (край счастья и радости)

И бьют фонтаны у крыльца,

Тебя и твоего отца.

Он пел, выводя прекрасную мелодию, и все заслушались. Евсей решил спеть свою песню отца и встал для этого. Набрал воздуха, и тут вошел Прохор, который не вставал уже восемь месяцев: - Дитя хоть купывали? Алексий решил пошутить: - Не. Так в одеяльце засунули. - Вот дурни. Что ж вы за отцы такие? Евсей подковырнул: - Во, и этот с того света возвернулся. На зов предков, иак сказать приперся. Ты ж помер давно. – Ну ни так уж и давно, поди, не отошел ешо как-то. Я шо, вы здеся чаевничаете? – Ну да. Тебя токмо ожидали, с твердью, что ты тятя етой блондки светленькой. – А як же, моя кровушка. А ты думал, Евсей, пропущу что ли? Ан нет. О, срыгивает на меня, знать любит тятьку-то. – А ты спроси у нее, тятька ты ей или так, подержать приперся, спустя годик, другой. – Да ладно тебе, Евсей, надрываться-то. А то я не ведаю, кто отче ейный. Вон, аж бровью повела, как на меня уставилась-то. Знает, чья рука крепче держит. Да, да, моя хорошая, тятька я оный, тятька твой. Конечно, кукла моя драгостная, игруша моя, иголочка моя сладкая. Ну пойдем купа купа, и тьфу на их всех. Ишь, тятьки с дитятьки, выкупать не могли. Вот дурни эдакие. – Евсей перекрыл ему выход собой: - Да купали мы ее, остолоп. Нельзя еще в купальню-то ее. – А, я забыл про пупок-то. – Иди чаю испей. – Да дурни ы. Тут надобен винный припас. Праздник-то какой. Дочь у меня родилась. Тут Феодосия позвала Прохора к себе, взяла дочку, и произнесла: - Ну что, папы? Делиться будем или вместе растить? Алексий торопливо сказал: - Шутки кончены. Дочь общая, как я это смекаю. Каждый будет иметь от себя в ней. Для других, вновь рожденных так же будет. Каждый внес свою лепту, и не малую. Все достойны быть отцом царевишны. Но, не обессудте, запись пойдет на главного мужа Феодосии великой м непостежимой, даже мною, ее лекарем. Эстебальд возмутился: - А почему это? – А потому, дорогой наш друг, и супруг, что из-задитятки, не могут вспыхивать войны меж вами. А как лекарь скажу, такое вероятно, что от каждого ей дано. Ну что ж, даров более понесет от вас. Аминь. Ша. Повар побежал готовить застолье. Все распределили обязанности, и пошли готовить праздник. Алексий уходя спросил: - А как назвали-то дитятку славную? Евсей ответил: - Махрома. Алексий взмолился: - Ота, завяжи с этим, а то я не выйду отсель, и так животина болит от смеха. Бутурхан подчеркнул серьезно: - А что? Это самая добрая женщина была там ко мне. Она мне мать заменила. – Да ну, как бахрома. Ты подумай-то сам, аж ланиты от смеха сводит. Есть царевна на Руси, со странным татарским именем. Ну не смешно ли? Подбери что-нибудь схожее. Эстебальд вступил в спор: - Я назову Люсия. Евсей, конечно, сострил: - Ну, тогда Анура если уж татарским манером. Прохор сказал: - А что тут спорить? Мария хорошо, и всем народам подходит. Кто против? Нет? Ну я пошел готовить свадьбу. – Ты сбрендил что ли? Дите токмо родилось. А да, забыл сказывать. И все затихли. Прохор театрально выдержал паузу, потом добавил елейным голоском: - Тама дядя евоный прибыл, с мушкетами своями и армией. Вона, во дворе стоит. Да, да, я про тебя Эстебальдушка. Бутурхан рванулся на Прохора: - Ты что, умом поехамший? На кой хер его прислали сюда? – А это ты, вон у Эстебальдика спроси. Пускай сказывает, как ен того рыцаря, сюдема стребовал. Бутурхан кинулся к Эстебальду: - Кто велел, ты? – Нет. Я бы определил ранее. – А что, он сам приперся? Тут встал Евсей: - Ну ка расскажи мне Бутурчик, сколько у тебя войска было. Сотня, две? – Нет, четыре. – А у нас миллионы. Так кто же из вас может встать на должность военачальника? Все промолчали. Бутур заерзал, и подошел близко к Евсею. Феодосия, поняв, что это плохо кончится, окликнула его ласково: - Бутурчик, поди ко мне, сокол ясный. Он сразу подбежал. – Посиди со мной и с дочерью Махромой. Он улыбнулся: - А можно, я полежу с тобой. – Да, я этого и желаю. Евсей вздохнул: - Ну, началось. Все, я пошел, дорогая. – Конечно, Евсеюшка. Встретишь гостей, как должно. Опыт у него великий. Матушка Бальда, вероятно прислала. Ну разберешь потом. – Да, я ж его сам заказал. Сказала лучших отдает. Так, что за войско я спокоен теперь. Ну отдохни, родная, отдохни.

В 5 часов вечера начался праздник. Бутур, не отходивший ни на шаг от любимой, принес ее на руках, облачив в золото, и усадил в кресло, обложив подушками. Так впервые Герхард, дядя Эстебальда, увидел Феодосию и замер, при ее появлении. Потом заплакал, подумав, что она больна и не на своих ногах ходит. - Боже мой, такая красота, что краше уже некуда, и инвалид. Евсей, сидящий рядом за столом, спросил: - Кто? – Царица, вот эта. – Не, она родила дитя. Вставать можно только завтра, а пир затеялся уж ныне. Отцов-то сколь, и все праздника требуют. – Вот беда-то, что я так сказал. Беру свои слова назад. Она прекрасна, как счастливый букет, в разнообразии кромном (тайном). – Почем кромном? Явном, стало быть. – Нет, дорогой. Взгляни на этот тонкий стан, и на ее лик белоснежный, который кром из крома (тайна из тайн). – Знаю я, и люблю ее за это. Прекрасница моя. – Как твоя? – Да. Это и есть Феочка, женушка моя родная. А что, не похоже? – Стало быть, я мимо пролетел. – Мимо чего? – Мимо нее. – А что, ты ее целью ставил? – Честно, да, когда мама ее портрет показала. – У твоей мамы ее портрет имеется? – Конечно. Наш художник срисовал с медальона моей сестры. - А у нее-то откуда? – А у нее от матери Давида и Эсте. – Очички, вы увлеклись на повал, живописью портретной, по моей женушке? – Красивая она очень. Ее портрет носишь, как украшение, вот и распространили потому. А лицезрев ее, я уже у ее ног. Дэвид, только подвел не мало. А теперь, и этот дурень. - Какой дурень? – Эсте, сын мой. – Как сын? Он же брата твоего сын. – Да тоже не понятно чей. Тоже казна общая, как и жена. Одна она у нас была на всех, и тоже в обстоятельствах особых. Теперь уж не поймешь, кто чей. – Ну так, расскажи, дорогой тесть. – Не, не надо сразу так. – А как? – Я, взглянув на нее, более не уеду отсюда. Это все одно, что разорвать себя пополам. Невозможно расстаться. – И ты мне об этом так просто глаголишь? Вот так друг. – Ну тебе же необходим военачальник? – Ну а ежели она не захочет? – Ая сделаю так, что она не сможет отказаться от меня. – Как же ты этого добьешься? – А не скажу. Ты можешь это забрать, и я ни с чем останусь. – А тебя не смущает, друг мой дорогой, что я тебя убить смогу теперь, из ревности, так как другие-то мальчишки, что не петрят ничего в любови ночного разряда. А ты опытен и сед, я вижу, хотя и слегка. Думаю, я понял, о чем ты глаголишь. – Не, не. Ты меня не убьешь. Что так, дружок горчишный мой? – А вот и то, что нужен я тебе, да и сестра брата не простит. Войной пойдет. – Вот это Эстебыльду и объясни. – Зачем ему-то? – А затем, чтобы он тебя, папашу-дядю, тоже дорогого и желанного, на штычок-то и не поднял. – А что, он разве может? – Ооой, оооеей. Нет, конечно. Сам не, не будет резати. Он Хорсту приказ даст. Незаменимый он у него деятель, и старательный какой. Нужны почки, на. Печеночка, пожалуйста, а хочешь и сердце поставим свежее. – Зачем вам? Вы что, едите это. – Мы не, а вот собачки любят полакомиться. – Да что же, вам собак нечем кормить? – Авось найдется, что ни будь свеженького с человека, освежеванного за живо. – Ты что басни-то мне трешь? – Ну не собакам, конечно, а для операций с врагов тащат. – Тьфу ты. – Каких еще операций? – А таких, как Алексей, божий человек, упав при этом в обморок, не глядя на полутруп, что ремонту подлежит, клепает в него, то почки, то пенис, то руки приделает чужие. Срам, да и только. Но представь, все держится. И хлопнул себя по коленям. – Вот ведь не задача, я тоже хачивал на операцию идти. Уж больно хваливали вас. – А что плохого случилось? Побоялся боли? – Не. Неприятно как-то. – Да ладно тебе. Во мне уж, почитай, все поменяно, кроме пениса. Даже коленка чуждая мне. Время от времени и глаголит мне. – Кто глаголит? – Да не кто, а что. – Дак, что же? – А вот иду, к примеру, поохотится, а она мне говорит: - Знаешь что, иди-ка побыстрее. Я привык бегать. Я отвечаю, что на охоте я, и не могу бегать за зайчатиной. Я их должен выследить. – Кого? – Зайцев, кого же? – Ну а глаголит-то кто? – Чужое колено, казненного мною, убийцы меня самого. – А разве так бывает? – Слово князя. – А ты разве - шь не царь? – Это едино. – А у нас по - другому. – Ну, я понял, ты не из пужливых. – Да понял я, что шутки созидаешь ты ловко. А я такмо нуждаюсь. Сердце что-то прихватывает. – А, тогда попробуй жениться -то на жене моей, а то ей в десятом больном муже, нехватка большая зиждиться. И представь, все сердцем маются. – Ну я ж здоров буду, после опера. – О дааа, яки новенький стрелец-точечник, без стрел. – А почем? – А потом, что лежать тебе придется, лет 5 апосля того. – Кого? Что ты пугаешь меня? – Прохор сколько ты лежал? – А ты не ровняй меня ни с кем. Мне-то усю распашенку содеяли. Можа молвить, вытряхнули, вычинили, и соединили усего. Вот и лежал, с год поди. А ему токи сердце надобно обмыть да обмазать. – Да что ты? И Проша, баньщик наш, в лекари по профи подался. Ну просто чудно сказывал об исцелении сердца, и всей системы управления им. Браво! И захлопал. – Ну что ты ерничишь-то? Ты ж сам вопрос задал. Я и ответ держал, яки разуму моему доступь имел сам по себе. А тебе шо, гляжу, жаль яму здравия отвесить? – Не. Ради тебя, Проша, мне и своего сердца не жаль. Плацдарм, просто не тот, дорогой ты мой упырь-тугодум. Конкурент ендо твой таперя, Проша. Жаль мне тебя, дурачка. Вот эдак и проживаю, не в ком участия натить, вот токмо в табе, князь наш ясный, да дурак прекрасный, Прохор Проскович. – Ну что ты загнул, Евсей, Прасковия – это же мать моя родная. А отче ведь, не установлен и по сей день. И перекрестился. Надеюсь, жив и в здравии, где нить ползаеть, на виду у сех. Тут уже и Герхард захохотал. Евсей увидел, что Феочке весело, и продолжал: - Ну вот, брат. Сколь роспись, по очереди мужей, у тебя к Феочке ныне? – Да где уловлю, там и будем ныне. – Ныне ты опоздал, друг мой дурацкий. – А? Дык с детятем же она была. – Да, да, была. Эндо дело верное, но… татарский хан усех опереживал ныне, болезный ты мой увалень. Даже я, апосля родов, к жене ни. Ни, а он нагло, при мене, с нею, Прошенька, выспаться лег. Бутурхан покраснел от злобы: - В чем упрек твой, княже? Ну и поспали лежа, вдвоем с дочкою. Что ж здесь грешного? – Дааа. Вишь, Прохор Прокопыч, яки пчелы на мед, мужья сюда схоживаются, да не всем, апосля родов моей жены, след свой на пелени, (пеленке) положить удачным образом, приходиться. Бутур вскочил с места. Феодосия дернула его за рукав, а на ушко тихо шепнула: - Что-то другое ведет. Речь не о тебе ныне. Сейчас Эстебальда дернет, гляди. Евсей еще задорнее затеял: - Что, дорогой татарский хан? Уйти хотел? Дверки-то открыты. А налоги мы целиком, без тебя соберем. А ты уж в стае своей собери, по своим подворьям, а то, что-то я половины не стал досчитывать. На две семьи живем, друг мой разрусевший, а? – Нет. Я все сюда везу, только немного матери оставляю. – Махроме? – Ну да. Ну и детям кину чуть. Остальное все сюда. – Ой, як же мы тебе благодарные, правда Фео? Зато в постель он первый. Вот орел-то, так орел. – А ты что, кинул бы мать и детей? – Как видишь, нет. Все на местах своих пребывают в здравии, и согласии со мною. – А что же мне прикажешь? Мать сюда переселить, что ли с детьми? – Отчего же нет? Вон крыло едино свободно, пусть живет, а дети в классы на обучение пойдут. Бутур рот открыл от удивления. А там-то кто будет стаей править? Они ж для этого росли. – Ты так полагаешь? – Ну да. Здесь своих полно княжей. – Да иди ты. Сравнивая размеры моей части державы, и твоей стайной землицы, полагаю несравнимые ряды, которые и в голову не кладутся. – Что же мне делать? – Выезжай за ними. Полагаю, роби-то знатные, как ты? – Думаю, не поедут они к Русичам. – Что так? От татарки рождены? – Нет, от Русички Галы. – Все, решено, подать их сюда, вместе с Махромой. – А что ей здесь делать? – А там она, думаю, счастьем-то по полной дури твоего отца приемного-то разжилась. Аж жуть берет, какой ты славный благодарник, и догадливый, яки ясновидец. – Может ты и прав. Норов у него оченно зверский. Тама не вякнешь, как у вас. Здесь все в свободе ходят, а там все зависят только от него. – Встал и пошел аллюром. Это приказ. – Яси (слушаюсь). Встал и ушел. Феодосия внутренне заплакала: - Что ж ты ему выкушать не дал? – Ничего, на кухне соберут что – ни будь в дорогу. А ты не плачь по нем. Уж половины перестали досчитываться. Все туда уволок, поганец. Вот и доверяй татарве. А в эндот разок, в трижды менша пристарался, прада Прошенька? – Да, Евсей прав. Все дыни там уже. Не стану дурачить, правду сказываю, что заносит он товар, мимо дома нашего, а Эсте ему покров дает в ендом. Вот так-то. А куда таскают, не ведаю. Вон, у Бальда спрос возьми. – Ну так что, Бальдик? Выходит, токмо Прошеньке, дорогому сердцу моему, и старинному другу Феодосеньки, могу я верить? Остальные воры. Так? И вдруг Эстебальд вскочил: - Ты что творишь-то? Я ничего не брал. – Как не брал, ежели вы в одну деревню с ним шастаете периодами, в Дудинку? – А я там другими делами занимаюсь. – Объясни. – Любовь у меня там. – Ну это на время или как? Прохор от удивления поперхнулся и протянул: - Тююю. Вот ендо номера выдаются ныне. Что ешо ныне готовится на ужин? – А вот что, Проша. Полюбил наш прынц, дуру странную, просталюдинку из деревни Дудинка, и заставил нашего татарского хана, ему прислуживать в делах амура. – Как это? – Да так, друг мой простодушный, как в песне поется, из которой слов уж не выкинешь. Видать, воспитатель у братьев, един был. Да вот он сидит, Прошенька. Да,да, Герхардом прозывают его ныне, а там он просто Герхом был, да и только. Но, это не главное в данной песне, дружок мой славный. – А в чем, Евсеюшка? – А в том, отчаян он был по нашей с тобой любимице, Феочке, и порчу навел ранее, чтобы мы здесь скопытились все разом, а он, блестящий рыцарь такой, на коне-скакуне, летящим на крыльях любви своей, явился бы один к ней, и жили бы они счастливо вместе. А Бутур здесь при чем? – А при том, Проша, что улучил его Эсте, в грабеже диком, страны нашей, на подати от толпы людской, хотя он брал-то крохи, матери помощь оказать, да детям своим. Но, взвалил яростно, на него, так же испорченный Герхардом, сын его или он племянник его, не ведомо, обвинение не посильное, из коего не мог вылезти наш хан Бутур. Вот и мыкался он между ним и мною доселе. Не винен он оказался, а воет, что виновен очень. Вот я и решил познание опровесть, кто прав, кто винен из этих персон. И понял, что никто, кроме себя самого. – Почем это, ты себя коришь, друг мой явственный, Евсей батюшка. Молвишь так, кабы ты все это содеял. Объясни, свет наш ясный. Не верю я в оное. – Оъясняю. Все бы было гладко, кабы я жену свою любимую, в залоги чужим мужьям не отдавал, в связи, с якобо, государственной необходимостью. – Ну ты махнул. Тогда, чтобы я деял здеся? Не, мил человек, прости, ноя не выжил бы вовсе без нее. Герх округлил глаза: - А ты-то тут при чем, Прошка? – Ну для тебя, я Прохор Потапыч, так как отец мой, Потап Петрович, главный гончий был у у отца Светозара Воливича, отца Феодосии Светозаровны. А сановый крест князя, получил мой прапрадет от самого Рюрика, что княжил на Руси издревле. И ты не думай, что придуряясь, я дураком становлюсь. Так, потешиться, иной разок, хотца, что б слаще жилось на русском пастбище, ну, или вывести кого, на чистую воду. Вот, как тебя ныне. Так, что снимай свои порчи и аревуар, бронхен стрей. Единым словом, покедова отсель, дружбан новоявленный. – Да не делал я никаких порч. Что за глупые речи? Я жениться ехал, на Феодосии. Чист я перед вами. И здравие поправить, вот и все. Евсей задумался: - А что же, крест, наоборот носишь? Как наоборот? – Ну он у тебя неправильно висит, ты видел? – Нет. И посмотрел на свой крест, а там, вместо распятья, выточенный из куска черного дерева, черт болтается. Он в испуге, сдернул его, и бросил под стол. Прохор покачал головой: - Не, дружбан, так не гоже. Убери. Его слуга подбежал, и бросил фигурку в открытую печь, похожую на камин. Там вспыхнул сильный огонь. Все поняли, что он отравлен. Евсей спросил: - Кто ж отравил тебя в дорогу, щепетильный мой друг? – Я не…, ну только к матери. – А, значит мать сделала гадости всем нам, да и тебе, бедолаге тоже. – Не, не, не, не, не. не, не. Мать не могла. Она светлая. Может, только ее служка. Она притворщица. Говорит, что верит сильно в бога, а сама, в дождь каблуки стесывает люду большому, чтобы потом, вместо них богатеть, просто так, без робы (работы). А я ее за этим застал. Она мне пилила. Так часть каблука и унесла. Я подумал, дурость какая. Не верю я в эту чушь. Так и поехал, в одном. Не хромать же, ходить. Все представили, и захохотали. Да может и смех в этом имеется, да только вчера, уже подъезжая к вашему подворью, я захворал на эту ногу, и вот, что странно, увидел ее портрет, прямо перед носом своим. Что делать-то, други? Евсей приказал: - Гошка, беги к деду Суворову. Отдай почесть, по всем законам Руси, и пригласи его к нам на чаепитие немедля. – А ежели не пойдет? – Тогда казни. Через 15 минут Суворов сидел за столом, и пил чай. Герхард поведал ему свою историю. Колдун понюхал ее, и произнес: - Что творит, нахальная рожа. Твоя жизнь на волоске у нее, через сердце. Сжала она его сильно, и кирпичом прикрыла. – Да что ты, не было того. – Вот дурень. Хто ендо, Евсей. Неуч ен в нашеном делу. – Ну да, дурачок-простачок. Все ему кажутся прекрасными, а коблук, когда режут, ну так, ерунда, игруша, да и кокмо. – Ойейойейой. Что ж ты не шибко вяжешь-то нам? – А как вязать-то вам? – В доверии, как? Сам пойми, разе поможу я, кабы не верится-ть табе? Не, не буду. – Ну, допустим, верю. – Не. Встал, и пошел на выход: - Зря, ты Евсей меня вытянул. Он толстолобый какой-то. – Да ладно, не серчай. С нами побудь. Праздник, ведь у нас. – Какой такой праздник? – Феодосия дитя разродила. – Ух ты, а где ж величальная? И запел,

Я в девочках ходила, малину ела.

А в мальчиках, Евсей блуждал,

И меня, одинажды, он очаровал.

И была я верная ему, как лыбедь белая,

А он, с шашкою скакал, как прекрасный орел.

Вот кака стория приключилася.

Наехал ен нечаянно на лыбедь белую,

И по нраву пришлась она ему.

А она-то уж разложилася, как краса такого складу,

Что и себе не мил он стал.

А ток бы ей было хорошенько, да прекрасненько,

Милушке моей, кипятильнице,

Сладкой, как ягодка, да не вешняя, а летняя.

И получился у них поклон земной семени.

А от ендого родился солнцекруг,

Который и стал кругом них вокруг.

Вот и вышел, младенец миленькай,

Сладенький, да красивенький.

И пригоженький, и сноровистый,

А зовут его, имя-то дайте, Тут, вскочил Эстебальд, и крикнул, Мэриам. Евсей грозно взглянул на него, и сказал: - Мария и точка.

Суворов и пропел – Мария, свет в оконце.

Девица, значит, красавится. Уж, взглянул бы я на нее, хоть разок. Евсей разрешил: - Ну что ж, поглянь, дедуль, поглянь. Сейчас вынесут Машеньку, на погляд. А с этим-то, что будем делать? Усохнет ведь, с сердцем-то этим. И тут Герхард сказал: - Ну ладно, верю я, конечно. Уж содей что – ни будь доброе под меня, пожалуй. - Ну вот, сынок, другое дело, вишь. Иди на кроватку ляг, да не топчи ногами, а лучше замри, и не три глаза. Тихо лежи, как будто спишь. И стал он читать молитву. Через некоторое время, Герхард осознал, что свободен от тьмы. Ему полегчало. Он глубоко вздохнул, и начал улыбаться. Евсей заплатил Суворову пятак, как всем, а Герхард выдал аж 3 рупии. Дед от радости такой, чуть из ботинок не выскочил, крича: - Разбогател я таперь, дружина, разбогател. Побегну, бабке-то показ учиню. Во, с печки-то звалится. Уж я ее, уж я ее, уж, уж, уж. Поудивляю, поудивляю. Вот как оно получается-то в жизни, то ничего, то сразу-ть все. Она, она как, она. Не могу, щас умру, как радостно-то. Прибежал домой, а старухи нет, и доме погром, а внучка в углу плачет. – Ты что плакать вздумала, на радостный денек такой? Где бабка-то? – Не знаю. Как вихрь налетели, и ее с собою унесли. – Да что ты мелишь? Кому она нужна-то? – И меня искали, только я за печкой спряталась, и ни гу-гу. Стояла молча там, пока бабушку терзали: - Сказывай, мерзавка, где оборванец твой ходит? – Да в лес он побег, за грибой, да ягодой. – А это кто, за печькой прячется? – Не знамо я. Кот, поди. Он и рубанул меня по пяткам, но я в калошках была, на прогулку с барашею бегала. – Ранили тебя, покажи. – Не, а вот бабушку, по черепу, ранили, и косу отрезали, на нужду для его дочери. – А кто был-то? – Поручено, сказывал, от Ивана. Вот и все. – От какого Ивана, не сказывал? – Указом от царя, семилетней давности, казнить всех приверженцев, княжны Полозовой. Раз, бабка, дед твой колдун, в христа не верующий, а токмо в бога и его духа, испепеляем всю вашу семью. Она, как закричит: - Верующие мы, семья целителей. – Я и говорю, колдуны. Вот деда сыщим, и вас двоих повесим. А она ему и говорит: - А вас-то кто лечить будет, ежели целительство на нож сведете? – А, как нить управимся. Не те судить, и поволокли ее куда-то. Дед засуетился: - Скоро я ей раны заговорю. – Не, деда. Поначалу их убей. – Ай, да ладно, внучка. Давай псалмы. Псалом номер шесть нужен, чтой-то руки дрожат, читай сама. Давненько смертельный-то не брал в руки. – Я буду держать, ты читывай. Я не такая сильная, как ты. Но их известь надобно. Все целительство на колдовство переведут, и роды принять будет некому. – Ну ладно, точно решаю, уверен я, что за правое дело стою. И начал читать. В этот момент, стая из 60 дворняг, начала рубить кремлевскую стражу, с гиком: - За царя батюшку, которого вы в могилу свели, нехрести чужеземные, а тебя татарва, первого повешу, на твоем же кафтане. Феодосия приказала: - Смолу топи, хлопец, и побыстрей. Под чаном загорелся огонь. Сторонний (вел наблюдение со стороны, за воротами кремля) помчался за Алексием с криком: - Вставай, народ добрый, вражина напал на нас. Нехрести, глаголит мы. Мужи, сбирайтеся. Кольчуги на аборт (Собраться, по полной выкладке военного). Сыновья и другие княжеские рода, распределились, и кинули свои войска к кремлю. На это и был расчет врагов, но они не ожидали, что все продумано ранее, на каждый случай. Алексий возглавил редут на выезд, а Иван на въезд. Также, поставили войска лесные, со стрельцами-точечниками, и конницу, на отходной маневр (если придется отступать, то она вступит в бой). И распределили войска санитарных редутов так, чтобы они были рядом с каждым войсковым, борцовым редутом. Оконечным Алексий поставил Михася, самого младшего. Его войско было самое предусмотрительное, сам он вдумчивый был и внимательный очень. Догнал он брата, и тих шепнул: - Там уже их посты стоят. Видел я, что иных пока нету. Москва щуткует опять с нами. Поскачу к своим, а то, как бы чего не натворили. Они их могут перерезать раньше времени, тогда сорвется весь план наш. – Давай брат, и тишь да гладь, да божья благодать. Гони. Михась во - время вернулся. Его гончий тоже увидел их, и уже готовился срубить их, как он сказал, к чертовой матушке, по башке на брата придется. Помирать, так с музыкой. Эх, ма, не горюй о сыне, и уже хотел хлестнуть коня, а Михась тихо гикнул: - Пру. Не спеши, Данило. По плану, другой венец идет. – А, план есть? – Да. – Какой? – А вот какой. Видишь вон ту заставу? – Да, это ж, кремль. – Да. И мы туда едем. – Да, туды. – Ну вот, а мы вовсе не туда скачем. – А куды? – А потом сказывать буду как Алексий признает путь. – А когда он признает? – Цыц. Дай пить. – А у тя шо, нет? – Дай, и заткнись. На легке я должен быть идиотина. – Там мамка компот наварила. Ну на. И фляга упала на землю. И этот дурень за ней полез. Спешился, поднял ее, и получил стрелой в бок. Михась обернулся, он лежит. – Данило, встать можешь? – Да. – Быстрей, только молча. Он встал, обошел коня, посмотрев, нет ли повреждений, затем только сел на него, и подъехал. А шепот, что делать далее от Алексия, уже прошел, и не услышан был ими. Алексий повторил шепталово дважды (передача информации от воина к воину, до замыкающего). Михась услышал, что третий раз шепчут, что за грань ворот не переходить, там все в порядке, и у мамы дочка ныне родилась. Он был рад несметно, но обернувшись увидел, что Данило уронил еще и шапу (шапка на меху). Тогда он понял, что гончий его ерничает, и отвлекает его нарочно. Стало быть враг. Стал смотреть на него внимательно, и увидел на стреле записку, а раны на Даниле нет. Он шепнул Алексию об этом. Он остановил движений войска, с приказом: - Гончего ко мне, немедля. Данило помчал к Алексию. Далее, чтобы Михась двух запасных взял из строя, и ехал очень тихо, но впереди их, а они сзади его прикрывали. Так они ехали до заставы у кремля, а пост чужаков, за ними волочился, прячась за кустарником и деревьями. А враг, создал систему противостояния под воротами кремля. В полной тишине, Алексий неожиданно услышал резкий приказ Феодосии: - Смолы. И со стен, на противника полилась смола. Алексий сказал: - Тьфу ты, едришкин корень, опять мать команды отдает, кабы мужиков не было вовсе. Ужас, как надобно им морду набить. Только родила утром. Ей еще лежать надобно, да спать много. Два часа назад у нее роды принял, или три. Яха муха, на хер она, вообще там держит всех? Уволю на хер. Гужевой ответил: - А за ними не пойдет никто. А за нее жизни кладут. Во, какая мать-то у тебя, Алексий Евсеевич. Гражданства в ней много, пойми, и полководец бы из нее, лучше нас вышел. Это те не гладью, сидя дома на жопе, на доске вышивать. Другого она покрою. – А знаешь, дружище, было время, что на это ее вышивание, мы и проживали. Продаж множество было. Так что, это она тоже могет. – Охринеть, Алексий, сила-то какая в ней и дары несметные. То ли баба, то ли мужик, одно и тоже. – В ей жила божья течет, вот потому она и така. Иной раз сам думаю, на сколь она не постижима. Ну, а сколь ей годков, не сказывать не буду, но много. Гужевой, вдруг, неожиданно, во все горло запел: - Многие лета, царевне нашей, в мире лучшего такого звена не сыскать, как матушка наша, Феодосия прекрасница, да целомудрина, да хороша собой, да талантов в ней немерено, да грудь у нее колесом, да священности она полна. За нее, за мамушку нашу, вскачь, галопом пли. Алексий, чуть с коня не свалился: - А как же план? – Какой там план, Алеша, сынок, за мать, нахрапом. Помесим мы гайцов (те, кто напал), с свирепой силою. За святость идем, за божечку нашу. Делать нечего, и Алексий заорал: - Атака. За Родину, за мать мою, вперед. И тут раздались выстрелы сзади. Он прокричал: - Конница, в бой. Юраааа. Долбанем гадость темную на месте. Никогда землю свою не здавали, и теперь не отдам. Стрельцам - точечникам: - Други, огонь. В живых не оставлять, чтобы нас боялись. Бой шел до ночи. Рубились честно. Наших много погибло, много было раненых, а врагов изрубили до последнего. И выяснилось, что послал их Бориска, как его называл Алексий, Годунчиков – игруша, притворщик, жалкая скотина, так как не из рода Рюрика, а так, прихлебай вздорный, да дурень несметный. Думал, девку окрутил, и этим он царь, а в самом деле, идиот идиотом, и я это докажу. Наконец, все затихло, Феодосия встала с кресла, на котором ее вынеси во двор на начало битвы, открыла ворота, и приказала раненых заносить в кремлевскую лекарню. Первым попал Микита, дядя ее, который приехал погостить дней на пять, а попал опять в драку. Задыхаясь, промолвил: - Быстро иди ложись. Что ты делаешь здесь, детка? Она улыбнулась, и сказала: - Всех на ношево (носилки). Следуйте за мной. Израненный Евсей, увидел стрелу у нее в предплечье и одну в животе. Потом увидела Бутурхана, с сыном на руках, второй рядом был, тоже ранены все. И так всех. Из многих торчало чужое оружие. Феодосия зычно сказала, сперва заносим князей и детей их. Бутурхан передал сына слуге, и бросился к Феодосии: - Феочка, быстро ко мне на руки, и в постель, немедля. – Нет, дорогой. Я еще не выдала распоряжения по лекарне. Он схватил ее, и отнес в лекарню. Уложил, и сказал: - Что делать надобно? Глаголь. – Возьми банки, с надписью прополис, раздень сына, того, что помоложе, и аккуратно покапай ему на все раны. Самую большую не трожь, Алексий замажет сам. Затем старшему также, и себе. И бинтуйтесь. – А ты? – Затем омаж Евсея. У него кровь быстрая, нельзя ему истекать. Тоже бинтуй. За тем, принеси ребенка на корм. А потом уж меня. Он прыгнул вытаскивать стрелы: - Сию минуту, Феочка, я все сделаю. Освобожу тебя, родная моя, душенька, свет очей моих. Феодосия строго и четко произнесла: - Выполнять приказ. Бутур присел, развернулся молча, и стал выполнять приказ. Старший сын его Васи, присвистнул, и с восторгом сказал: - Вот это чудо! Я подумывал, что бабы только в пастель гожи, а они, царицы-то, аж трон несут суровый, да испытания с мужиками делят. Я не думал, что так бывает. – Куда ранен? – В ногу. – Ступай, отцу помоги, да не крутись, а выполни все четко, как хороший воин. Где Алексий? – Лежит истерзанный, в каком-то сугробе тел. – Достать, немедленно его и гужевого, и в лекарню. – Думаю, не жив он. – Кто глаголит? И увидела, что Евсей. – Подниму. Ивана ко мне. Там же, валяется, вместе с Михасем. – Ты видел, и не достал? – Ноги не шевелятся. – Приказ дал? – Не, они уже не шевелились. Феодосия встала, взяла четверых пленных под команду, и приказала доставить к ней князей, с отметкой К на лбу. Разрыть всех из куч тел, но доставить. Нет князя, нет тебя. Один за одного пойдет. С ними отправила стрельцов. – Найдеш кого здравого, на ту же работу кидай. И смотри, не шали. Ты меня знаешь. – А мертвых? – А я разве, их отличала? Я дала приказ, всех. Вот так всех и привезли, кроме Прохора. Феодосия вышла во двор, и закричала: - Прооошааа. И вдруг в ответ услышала дребезжащее, слабое яяя, где-то рядом. – Пой, Прохор, пой. Ищем. И он слабым голосом запел: -

Черемуха пушистая возникла над тобой.

А я подружка быстрая, венчалася с тобой.

И были твои рученьки, прекрасны и дивны,

Когда я целовал тебя, как горсть своей судьбы.

Двины наших судеб разные,

А твоя длинней всего.

Ну а я пойду в образное.

Для тебя, любовь мою сберег.

Мы любили рать честную и свою родную мать.

И ходили в степь глухую, рука в руку танцевать.

А любовь моя безбрежна, и красива, и нежна.

А твоя ко мне беспечна. Ты, как легкая волна.

Вырви сердце лютой ненависти,

И введи любви ко мне.

А в опилках средней смежности,

Я с тобою не пойду.

Ты иди ко мне, голубушка.

Милой будешь навсегда.

Будет деток легкий добыток,

Нянчи их, люби всегда.

Будешь роскошью моей ты,

А я буду лишь с тобой.

И мы пара оконечная,

Та, что создана судьбой.

И его нашли, всего в крови, тоже со стрелой в предплечии. Первое, что он сказал, увидев Феодосию: - Феочка, пойдем домой. Я так устал. И ушел в забытьи. Эстебальд еле на ногах стоял, но выполнял приказы Евсея, у которого опять выбили коленную чашечку. Кто-то крикнул: - Бей по ногам, они у него больные. Он догадался, что кто-то из прислуги сдал, раз знаком с такими подробностями. Спустя время, после операции, на костылях, он вышел во двор, воздухом подышать, а сзади шел Прохор, чтобы, если надо, поддержать Евсея. Этот гаденыш, увидел его, и вышел к нему на встречу: - Ну что, Евсей Устиныч, хворь уходит? – Да, потихоньку. – А здорова ли Феодосьюшка? – Странно, что ты перешел на панибратство. – А я и не на панибратство иду. – А куда же? – Войной. Вот, добить тебя пришел. – Проша, встань сзади, облокочусь на тебя. Этот гад нас добивал с тобой, по больным местам шел, не понимая, что они уже здоровые. – Это ваши сказки, так не быват. – А так быват? Проша, подопри, дурак. Прохор встал плотно сзади. Через секунду, этого подонка более не было. Падая, он попытался задеть колено, но не дотянулся. Прохор спросил: - Ну что, дорогой, надышался воздухом? – Сполна. – Пойдем в лекарню. – Не, я еще кое кого найти хочу, только, когда прикажу, исполняй тут же. И пошли дальше по подворью. Евсей указал пальцем на одного из стрельцов: - Вон он, Проша. Твоя добыча. Видел я, когда меня на ношах несли с поля боя, как вот эта сволочь, грудь кольчуги тебе порвала, когда ты без осознания в куче мертвяцкой валялся. – А далее? – А далее, занес нож острый над тобой, и я из последних сил, булыжник поднял рукой с мостовой, и бросил ему в эту руку. Он и сбежал, как последний трус, а далее, сам впал в неосознанность, пока Фео не стала детей искать. Но думал, что нет их уж на белом свете. Только Феочка могла в такой пыли, да мгле, соотнести своим светлым разумом, что дети живы, и искать их надобно, и кем, и как. Не ведаю, как и благодарить ее, друг мой, Проша. А из наших никто не подвел, особенно Герхард. Я, конечно, обидел его, но сам пойми, если здесь еще один Давид появится, я его просто убью. – Я тоже. Ну они с Эстебальдом стояли плотно. Тоже, уж при смерти оба, а дрались, как львы. И грузины не подвели. Мужа Дель, и сына его Вахтанга, еле воскресить смогли, а второй Юса, погиб. – Да что ты, Евсей, фу на тебя. Где ж погиб-то? Хорошо, хоть мне сказал, а то бы Дель сума сошла оконечно, и так в обмороку леживала скоко. – А что, жив? – Да, конечно, только ходить теперь не может. Ноги не смогли пришить. Сильный проруб. И то, Алекс сказывал, что через год попробует, когда сустав в колене приживется. – Как у меня? – Да, почти, только у него в левом. – И у меня в левом теперь. – Елы, другое колено-то. Вот это да, два чужих колена. – Теперь мои. А не надо было сюда соваться. Убью я Бориску тоже. Коды поставлю смерти, а убьет кто ни будь другой. – Туды ему и дорога. Уж думал, хошь нормативно поживу, на старости лет, покойно, степенно, нет ведь, найдется же такая вошь, и своих ухондокает, и тоже своих истерзает да поубивает. Что он, что Ванька был, что Васька, одним миром мазаны. Чудовища зловещие. Ну, а эти дурни, конечно, будут все добиты. Ну ка, дай - ка ножик мне, грузинский свой. – А твой где? – Потерян в бою. – А мне показалось, что он вон у того змея, в поясной петлице болтается. Прохор подошел к нему сзади, обхватил рукой, и задушил его. Потом разоружил, и с оружием вернулся к Евсею. – Ну вот и молодец, а то ножик дай. Свой иметь надобно. А теперь можно и остальных приделать к месту земного притяжения. Вон видишь ту шайку, из четверых скакунов? – Да, а шо, тоже убивали меня? – Не, они Алексия бросили в бою одного, с шестью сражаться. Им Эсте крикнул: - Назад, на рубеж. Стоять за князя, до конца. А он развернулся, и в него выстрелил, да еще гикнул: - Сволочь армянская. Но Эсте твердый. Его так не поймать на шоры национальной резьбы. – А он шо содеял-то? – А содеял он следующее, Прохор Семенович. – Ну ладно тебе, знамо тобой, что Потаповичь я. – Ну ладно-ть. Как медведя, да бог с ним. – Ну чо ты щерися вре ремя? Удивляюся я на тебя. Вроде, хороший мужик, а яки залупишь, хошь стой, а хошь падай. – А, кстати, ты не замечал никогда, небольшого сходства в тебе, с мишей косолапым? Евсей увидел, что у Проши начал ус дергаться, и сказал: - А шо? Всяко бывает. Может мамка твоя и посыпала с им кода нить? Не слыхивал ты об ендом? Ежели да, то глаголь да. Я ж понятию имею, что об ендом, в неприличие мечтать-то, не токмо молвить слово. Евсей, ну ты дурень, нету слов боле. И сам заржал, как конь. – А то он песенки из навозной кучи поет моей жене. Ишь какой, сноровистый. И достань его, и перевязь сделай, и раны залижи. А ты-то ей что содеял напоследок? Песенку запел про черемуху? Чтобы меня на смех поднять у сотоварищей, наверняка. – Вот ты Евсей неугомонный. Как додолбежся, сил нет уже. Я развешь соображал? Мне приказ пришел петь, я пел. – А ежели, Прохор Степаныч, тебе, пришел бы приказ станцевать? Шо бы ты делал? – Иди ты, и заплакал. – Ну ладно, ладно, Прохор Ильич, не плакай. Я ж шутейно, так, к слову, пришлось. – А отечество тожа, к слову, пришил? – Не, нарочно. – Как это нарочно? – А так, чтобы ты мишкой косолапым по полю не бродил, а то превратишься, что мы без тебя делать-то будем? Плакса ты такая. Я смешу тебя, а ты ревешь, как при апендиксе своем вонючем. – Ну ладно те. – Я вот без коленок хаживаю, и то не плачу. – А ты чо, посмеяться решил надо мною? – А то. Не все же вам с Феочкой надо мной пыжится. – А ее чего приплел? – А того, что измена Родине на ней висит из-за тебя. - Как ендо? Ты чавой-то несешь? Я не пойму в толк, дажа. – А я тебе сказ дам так, Прохор Евсеич,коль я уж тебе батька родный. – Ты вовсе умишком-то рехнутый стал? Ты неси, да оглядки делай, иной разок-то, иногда кады. – А кады, иногда, кады? – А тады, иной раз, тады, кады с женою общеньице ведешь слегка. – Ну, затадыкал. На медни сказ буду ей держать, чтобы вычеркнула она тебя из второго. – Не, я не можу без нее. Вовсе не можу. Вот ты гадостный иной раз бываешь какой, Евсеюшка. – Какой? – А такой. Нож не дал, может ты меня убить захочивал? – А может, и шо? Ты же хочивал меня убить, единожды. – Кады? – А тады, кады ты в спаленку нашу затиснулся бочком, а лег на меня. – Я предполагивал, шо вражина ендо какой, али враг напал смело на Феочку. – Нда. Что-то я не пойму тебя, Прохор Эстебальдыч. – Чого ты не поймешь? – Вот молви мне друг мой ясненький, с какого-то перепугу, ты дочь мою истинную, на руках в купальню поволок? – Ну вы ж сказывали, что не купывали ее, я и понес лочку мою сладенькую, купывать. – Значит я, по твоему разуму, отец не подходящий, для Машеньки? – Не, почем? Нормативный. – А ты, стало быть, лучше меня? – Не, самый хороший Эстебальд. – А что так? – А он походит на нее, как две капли воды. – Вот видишь Проша, извини Прохор Петрович, ты считаешь родить и воспитать – это единое. – Да. Кто зачал, тот и ростит. – Не. – Да как не. Пущай, кажный сам и ростит. – Ну ладно. Гляжу, тебя не переспорить, хотя мы с Эсте очень схожи, яки братцы. Не рнаю, как Феочка нас в постеле по различию ведет. – Правда, я не подумал об этом. Вы одинаковые почти. – Но я отдаю ему благородно предпочтение, потому, как он моложе, и дитя это, могло быть первым у него, а у меня этого счастья уж 11. Хотя, я мечтал иметь дюжину детей, и вот достиг этой цели, а какой-то Эстебальд, неизвестной породы, берется оспаривать тот факт, что я тятя дитя оного. Вот куда он, будучи третьим, полез супротив меня? – Да, Евсей, я тебя понял, но он нет. Даже и не думай. Он мать-старуху уж на рога поднял, с говором, что чудо его здеся появилося, яки солнца свет, по заказу его строгому к богам. - Значит, ты подумал, что я, бог семян великосветских, выдам свое посаждение, какому-то Эсте и какому-то Бальду? – Это ведь одно и тоже. – Да, единое, но бог знает, как ты выражаться сумел, при мне, что могло произойти, при соитии. Теперь сказывай, какой бог? – Ну, на небесной сфере который, знамо дело. – Ну там который, не. Не объемный он в богорождении. Не имеет он права такого, и способностей, зачинать богов. Так, что же, ты подумал, я сам Эстечкебальдочку, который не ухом не рылом в семенных делах, и делах пророста семени любого, богом посаженного, ему эту миссию и отдам? – Ну, убедил. – А чо, тот-то не мог, сверху который? Людской-то рой он мог насадить. – Мог, но не справился толком. Нагнал всяких сословий, со всех волостей. А с татарином яки быти? Тоже думает, что его дочка. Проша, он-то здесь при чем? Есть у него сыны. Одному 15, другому уж 21, а ума нет ни у одного, ни у другого. Как нет? Хорошие дети, мужество есьмь у их. – Да, есть, но как можно, при живом муже, такое сказывать? – Какое? – Стоит, нагло – Который? – Оба, и глаголит, особливо старший: - Ота, я более ни с кем не вяжусь. – И чо? – Ни чо, а шо. – Ну ладно-ть тебе, ну шо. -А вот шо, стоит нагло и явственно обсуждает проблему своего супружества. – На ком? – На Феочке, конечно-ть, жене моей. – И моей, токмо вторый я. – А отец его покачнулся, при ендом, Прохор Кузьмич, так как походит он на отца, как две капельки водички, ну почти. Как думаешь, кто из них устоит, первой али вторый? – Прекрати, Евсий, я ужо в скорости помру от всего ендого. – Я тоже, Проша. Вишь, как молодой поросленок, на ноги наступать стал, аж коленки слетели. – Я щас заплачу, Евсий, не стоит об ендом. Усе, умоляю тебя, усе. Пойдем, лучше, оторв зарежем. – Не. Этих судить станем, показательно, при честном люде. А как Григорий Ильич поживает? – Лучше всех. Три раны всего, пустяковые. Феочку он заслонял тожа. А кто еще заслонял? – Ну я подбегал несколько раз. Да она неугомонная в командах, как гаркнет: - Отыдь, дурак, не вижу я из-за спины твоей, что далее делать надобно. Мне команды давать, а ты тут маятником встал. Приходится отбегать, ведь. Так-то, дорогой. Мы уж кольчуг на нее накидали, но, прада, без ееных команд никуда. Не знамо, и кто ее учивал ендому, ума не приложу. – Да я. – Да иди ты. – Сам-то не командишь сверху, а она содеяла усе, как надобно. – Да. А ты думаешь, мне под ней лучше живется? – Не. Лучшее самому верховодить. – Не, не думаю. Она орет, все слушают. Бегом штырят за ней. А я, как ни гаркою, так пешком ходят. – Обидно тебе небось? – Не, приятно, что жена такая у меня славная, да уважаемая во всем. Вот почему ее молодежь уже любит. А тебе Прохор Аполинарич, совсем худо, что ль от ендого? – Не, я всего лишь вторый. Это место мое. Она приказала, я содеял для нее. И все. А вот Эсте так не считает. – Почему же? – А потому, мой мишка косолапый, что он верит и зрит себя уже первом. – Как первом? Ты же первой. – Да, но он тоже мечтает. – Ну, мало, о чем он мечты держит? – А о чем он мечты держит? – Тебе лучшее знать, ты первой. – Да, Прохор Абрамович, али Моисеевич? Запамятовал я. Ну да ладно, пойдем ка мы с тобой чаю выпить на дорожку. – Какую такую дорожку. Мы ж болеем. – Ну мы ж, уезжаем с тобой. – Куда? – А ты не понял еще? – Нет. В дальные страны поедем, и Феочку с собою возьмем. А что, не хотца тебе этого? – Не, привык я уж здеся. С малолетства проживаю на матушке Руси. – Ну ладно-ть не плач, дорогой. Будем здесь подыхать, все вместе, от жадности Московской длани, или их к порядку приучим. Ну, разберемся потом, малыш мой, драгоценный. Изумрудную шкатулку только отдай мне. – Зачем это? – А вдруг, там бомба? – Ты шо, это мамино, на веки отдала мне. – Ну ладно, носи это ожерелье, только, не забывай о моей доброте, Михаил Потапович. – Какой эндо-ть доброте, к примеру будет взять? – А к такой, что я знаком с историей ожерелья этого. – Ее здеся усе ведают. – А вот и не вовсе все. К примеру, ты сам и не ведаешь? – Я ведаю. – Дааа. Уверенность прямая, да токмо нету его уж давненько, в шкатулке твоей изумрудной. Пуста она, Прохор Захарыч, пуста, дорогой. – А ты почем ведать думаешь? – А потом, я ведать думаю, что лицезрение имел, и наблюдение мое за Басиком нашим. – Ну что с того, что ты с котом игрывал? – Каким котом, Прошенька? – Ну ты ж сам сказывал, с Басиком. – Нет, я не был с Басиком. Басик един был, когда ожерелье украл, из шкатулки, розового цвета. – Так, изумрудная она у меня. – Дааа. У тебя да. – А, я ж ее в розовую перевложил, к Феочке. В раздолье, пусть носит. Не мне же Евсеюшка Егорович, его носить, ну пойми ты меня. – Дааа. Видал дурацких мужей я сполна, на ендом свету, а таких недотепистых, как ты, упервой. – А что, не мог я ей, моей жане любимой, подарок вручить? Тем паче, от мамы моей названой. – Какой названой? – Ну она же меня назвала Петром Евсеичем. – Ты не путай, дорогой мой, меня, тестя, с тобою зятем, вот так кто. – Ну ладно, не буду. И не понятно мне токмо, куда же это наш кот Басик, ожерельице дел? Сам что ль надел и носит? – А кто его знает? Может и носит, а может в Дудкино отвез, там кто на нем сыграл уж, свадебный марш. – Не ведаю, я токмо навоз туда важивал не один крат будет, зачем-то. Эстебальдушка попросил. А апосля, не стал важивать, по причине его негодования на меня, за то, что я об ендом, намерен был Феочке нашей рассказ деять. – А что так? И тайны не стряслось, что вы вдвоем, одну козу сраную, обиходом одариваете? – Какую козу? Не понимаю я, говорь ясно. Чую, что-то там не то, договаривай Евсей. – Ладно, глаголю на прямки. Вы что, одну девку дерете что ль, в деревне Дудкино? – Ты с дуба рухнул? Да и он тожа. Так отхлестал меня раз другой вожжами по хребету, что выть захотелося. Впервые подумалось, шуткует ен, а вторый нет, крепко забил он меня ими по хребту-то, да голову в затылке задел. Во дурак стал, думаю. – А за что ж он тебя так, милый мой друг сизокрылый? – А за то, что я тебе хачивал сказывать, что не набоно навоз на его поля увозить. Табе-то на посевную линию не хватится. – А что ж ты сразу не молвил оного? – А зачем? Подумаешь, две, три телеги. А здесь уж обоз заказал. Это такая наглость, я не стерпел, ну и дрязгнул яму кулаком, в его носище, не степенного вида. – А я думаю, и что он нос платком закрыл, и помощи не просит. У Герхарда спрос ведал, а он не знал ни шиша. Говорит, простыл ведомо, как бы, да и только. Ну, понял я, наконец-то, Прошенька. Ты то дурень, с сердцем золотым, тоже попался под его омут. – А что, воровал? – Да. И ожерелье, что ты Феочке подарком содеял, и навозик, для посевной, на всю оравушку нашу, все уже у Люськи было, у любовницы его. – Не, не Люська ее кличат, а Катька кажись, али Милка, чо-то позабыл я. Вышла какая-то, он ее величал Ограбушкой, кажись, будет точно, али тошно. Ныне, уж не припомню, таперь я. – Вот ты дурак, Проша. Как же ты имена-то не запоминаешь? Ну, хоть бы запись вел в дневнике своем хозяйском, как какую бабу зовут, в деревне Дудкино. – А зачем мне? Я однолюб. Мене Феодосья мила, прости уж, что единую любать вздумали. – Мы-то любаем, друг мой грамошный, а некий Басикбальд, выносит имущество наше, да еще и помощь вашу содеял. На хресте чертовом, воспитаны были. Что уж ждать от него. Ка бы Досью не удушил ночью, как брат его Дэвид, до операции по омоложению ее лика и тела. Прохор был ошарашен этим известием: - Почему мне не молвили? Я бы его уже не выпустил. Пойду дожму, после смерти его. И ушел в княжескую усыпальницу. Дружники, под его руководством, высыпали останки собакам, но они есть не стали. Тогда лопатами сгребли, и бросили в болото, куда шел слив отхожего. Проша произнес похоронную речь: - В честь бесславия твоего, и бесчинства, относительно к матушке княжне, объявляю тебя, государственным преступником, и приговариваю к проваливанию в болотистую местность, за удушение, в ее же сне, которое я не единожды предотвращал. Но не думал я, под балдахином, с тряпками висячими, что ты, падла дремучая, при мне, муже ее и хранителе тела ее, душить вздумал горлицу нашу, лыбедь прекрасную мою. И заплакал. – А я подлетаю к ней, чуя, что еле сопит она, счастье мое, под подушкою, а ты сволочь, глаголишь хладнокровно, что она укрылась подушкою ендой, и задыхаться начала. И думать не думал я, что ты Давид Изуверович, такая пакость сволотная. Подыхай ты, во время рождения завсегда, дабы мучений не бывало от тебя ни матушке твоей болезной, ни женам бедным, ни дитяткам родным, что в монастырских стенах-то маются. Да, думаю, довел ты жену свою первую, до коленца беловатого, что за конем лихим на привези, катали тебя дети же свои, да и чужие тоже. Да, забыл ты, сволочь патлатая, какие руки тебя целили, да выхаживали, мразь поганая. Постарела она, тварь проклятая? Не думаю. Это у тебя что-то с башкой перевернулось, да в туман пошло. Да не надо было на девок погляд вести, идиотина. А ежели уж повел, честь храни, и благодарность дому и людям, что из могилы тебя вытаскивали, да потчивали, как самих себя. Да терпел Евсей твои выходки. Езживал на коне, яки король, в рейтузах своих инородных, как дурак на посмешище. Думал, девки дуры вовсе у нас тут, на рейтузы глянутся, да на харю твою квадратную, хотя ничего еще был, конечно, но нет. Дурак ты, дурак. В денежных массах они нуждались, да и токмо, не то, что Феочка, за любовь и любит. И вдруг, Прохор услышал голос Дэвида, и вид его над болотом увидел, в его берете и плащике коротеньком. И не только он, а вся похоронная братва. – Я был прав. Она никого не любит, а держит нас в состоянии любви, для пользы дела государства. А другие, просто любят. – И кто ж тебя так любит? Анастасия, к примеру, или Аленушка, или Вербная. – Ну первая, ржала, над гробом твоим. Вторая, правда плакала, но причитала: - Дура я дура, что не стала женой ерундовою, а захотелось мне, в царицыны покои попасть. Вот, глупая гусыня, и на что сдался мне этот старикан сраный, который и с х-м-то сражается, по ночам. И как его только Феодосья терпит, такого никчемного идиота. Дремучий лес, а не мужик. Ну, а третья сказывала, что токмо зря ворожею побеспокоила. Таким дурнем стал, что жуть. Куда не пойду, везде он прыгает, як кузнечик, да на колени встает, в обтяжках своих дурацких, и туфлях цыганских. Ну и ладно, зато полакомился. – Чего? Говна наелся? – Ну так, не много. Ну на твою жизнь тоже хватит. – На мою не. Я каменный. Раз дал клятву, ее держу. Мила она мне, вот и женился на ней. Люблю я ее по- настоящему. Вот в том и разница, ты погулять приперся на чужой каравай, а я на родные просторы взошел, с любимой моей душенькой. И, что ты, сука проклятущая, убрать ее хотел, не подумав о нас с Евсеем, что любит ее, и как мать родную, и как царицу, и как жену, и как мать своих деток, ты не подумал, падла. И не подумал, что будет с Алексием, Иваном, что тебя от смерти не единожды спасали, тварь проклятая. Скитаться, свинья тебе, без благодарности во веки веков, и без приюта. А красоты не видать, как своих ушей. На том и постановляю, на родной сторонушке своей. – Не. мне сказывали там, что она постарела по возрасту, и я прав. – А ну, зато, ты теперича вечно молодой, в 60-то лет помер, однако. Не густо прожил, конечно. А ее поздравить мог бы? – С чем, с потерями на редутах страны? – Да, потерь понесли не мало, да не здались, как ты. – Я не здавался. – Как же? В оборот к Ивану хотел пойти, видел я твое рвение. Только знай, что и здесь Хурины спас дали тебе. Он таких иноземцев, как ты, на ужин по тарелке съедал. – А договорчик со мной подписан был. Вот он, в рукаве у меня. И, если б не вы, я бы всей Русью правил степенно и благородно, вот так-то. – Да нет у тебя никакого договора. Обман один от Ваньки, да и только, тем паче, что и он подох. Так, грохочет иной раз, по воспоминаниям о нем, да и только. – А ты, что-то грамотный Прохор стал, не по годам. – А я и был им. А слова коверкал, как мой дед, который меня и растил когда-то. Сильно благодарен я ему, за науку такую, а так бы посмеяться с Евсеем было б не в чем. – Во дурак, не о чем, а не, не в чем. – Я дурак? – Да. – Чем же? – Корову, через ять пишешь. – Ну давай, пиши, что ни будь, посоревнуемся. – Не. Я уродов ненавижу, моральных. – А ты кто? – Я добрый и хороший, и любил я ее несметно, но ты, падла, перебил все, что можно, взяв ее в жены незаметненько. А как я любил, только боги знают, и в постеле для нее было все, а для других ничего. Ласкал я ее, как никто и никого. По десять раз она удивляла меня. Во жар-то палит, думаю. Вот это жена. Только любовь у нее ко мне занялась, и ты дурак, украл ее у меня. Куда влез, сволочь? И она-то какова. Взяла тебя в мужья зачем-то. – Это не она меня, а я ее в жены взял. – Да сколько ж ей надобно-то? – Ну, раз 12 за ночь-то. Ты не догонял. – Нет догонял. Давай соревноваться нынче же, а то в рейтузах, в шапочке с перышком. Я покажу тебе, как надобно с женщинами дело иметь, которых любишь на всегда. – А ты что, в теле припрешься, что мы потопили ныне? Со стороны дружников, раздался шепот: - Не гласись с им. Не поддайся. Это не он небось, черт какой-то, розыгрыш ведет бесовский. Бежим домой. – Да он это. Знамо, что ей сладко было с ним, по началу-то, лет, эдак 20, а потом, как сглазил кто. Я уж пришел, к шапочному разбору. – Врешь ты, урод носатый. Я себе никогда не позволял вольностей, и дрался за нее честно. – Ну это спорный вопрос. Ты лег-то на нее зачем тогда? Массой такой, на все ее хрупкое тело, прямо на позвоночник ее завалился. Евсей, чуть дар речи не потерял. Он же тебе приказ дал, слезть с нее немедля, а ты его подстрелил в бою. И он это понял. – Как? – Стрела-то твоя застряла. Другой бы тебя казнил прямоходом, и за нее, и за себя, а он миловал. Лояльный он очень, а ты, мерзость поганая, ничего не понял, и стоишь на своем, что прав ты. Дурень ты неотесанный. Обратясь к дружникам, спросил: - Ну что роби, кабы вам судьба так улыбнулась, как Дэвиду, как бы кто поступил? Один крикнул: - Я бы с нее не слез. Такая красота раз в жизни дается. Второй поддакнул: - Другой судьбы не надобно. Я б за нее помер в бою, хотя и без ендова помираем. Надо кому же ее беречь-то и Родину свою, и мать, и дом, и деток. Третий поморщился, и ответил: - Дорогая моя Феодосия, не знаю, как ты, я, конечно, не был на твоем месте, вот эта наглая рожа, что таперя над болотом висит, достойна была пыток страшных и казни. – Ну и каких же пыток ты б мне дал? – Да всяких. Для начала, перебил бы больные места, затем вышиб бы колени, затем пронзил бы стрелами, потом бы подушил подушками неодинажды, покамест спишь ты мирно, с надегой своею, любовью, а затем, сел бы ты у меня на голод, как в других волостях, где нет заботы о народе. А то, чтой-то ты разожрался, на ейных да Евсеевых харчах так, что щечки-то аленькие стали, и торчат сзади из-за ушек. И уж на девок лишних потянуло, и красота уж не устраивает русичей. Все ж тебе уродами зиждятся. А мы тут по ночам, кукуем в единожды, пока день судный не придет, и не в претензии к царям-то. Есть и есть они. А здесь, стало быть, маловато всего для некоторых, что приперлися откедотова. Вона как. Пойду молвлю царице, мол, давай долбаться с тобой у твоей светелке. В кроватке-то, а то я несчастный весь таки, ну яки Дэви с погосту, который в другорядь тебя долбать хочет. Любит он тебя, как я, но оченно странной любовью, я бы сказывал не по- русски, а по - своему, с вывертами. То изуродует, то удушит, как жива-то ты осталася, бедная моя. Никак, дурак Прохор токо и спасал тебя, ненаглядка моя. А далее, пойду к ней в спаленку, а выйду токо утричком, во поту несметном, и шальной от любови таковой. Вот я, к примеру, такмо соображаю. Но, жаль не дали мне такого счастия жгучего, и баба попалась покойная в ендом, яки печаль, с позолотою сверху, а внутри тишина, яки здеся, на болоте. Иной раз, даже в баню тянет уйти, как прохладой веет. Вот, что я тебе кажу, Дэви, просрал ты свой шанец для княжения, да ублажения ее высочайшей особы, как и ты Проша. – Чой-то, я то? – А балаболить меньше надобно, а более делать. Это все. Прохор всплакнул: - За это винюсь страшно. Дух Дэвида заинтересовался: - За что винишься, стервец? – Я не стервец. Как почуял, бросился на защиту. – Кого? – Феочки. – Так напали на нее? – Да, небось, с твоего плеча, тогда и пошло. К кровате она была. – А, сработала, значит дверка моя открытая? Ну ладно, хоть это сработало. Убита, надеюсь она? – Да зачем тебе ее смерть? – А надо. Хочу я с ней вместе родиться потом вновь, сразу в царской семье, братом, к примеру, троюродным. – Зачем? – А затем, чтобы мы сразу обженились, еще в детстве, и более я ее никому не отдам. А вы мне не нужны никто. Ладно, выведал, и пойду заяву на нее писать, на свадьбу, как муж честный. А вы сидите здесь, и в мечтах прозябывайте, дуралеи. – Ну ладно, пошел писать отсель. Только дуралей-то ты. Радость у нас в семье от нее пошла, от живой. – Как от живой? Я заказал ее сюда уже. – НУ вот видишь, твой заказ никому к чертям собачьим не нужен, как и ты сам. – Нет нужен. Она, все одно, ко мне вернется. – Не, там брату твоему свезло, так свезло. – Что такое? – Угадай. – Я тебе не бабка гадалка, отвечай. – А я тебе не подчиненный, чтобы ответить, по приказу твоему, дуралей ты эдакий. И дух сказал: - Ну и не надо. Сам все узнаю, и со всей прытью, влетел сверху в Прохора. И он закашлялся. Ему стало плохо. Назад его уже несли сотоварищи. Но внести в кремль побоялись. Сами наняли попа. Он пришел с женой в старенькую церквушку и спросил: - Кому молиться закажете? – Ты чо поп, сбрендил? Читывай, яки положено, да всех делов. – Да нет. Я-то буду читывать, а он выше меня, этот Проша-то. – Ну и что? Давай читай быстро. Не, други, повыше кого зовите. Эндот тоже бог. Кой он бог-то, жена? – Истины да чести, да совести. Проша, голосом Дэвида произнес: - Не велика ли честь, так его прозывать? Простак он и только. А Проша отвечает из себя же: - Иди ты на х, поразит поганый. Убью тебя, когда выйдешь из меня. – Я и так убитый. – Кем? – Матерью своей. Развела мужей, и сыновья не нужны. Приехал, попачковшись маненько, вот за это она меня и треснула, а брат младший самый, со спины догнал, уж на смерть. Поп стал креститься, а дружники ему выход перекрыли. – Уволим с работы, гад. Чо, не вишь, чо творится? – А зачем он с ним общался? – А тете-то чо? – Делай свою работу, иначе убью на х. Поп понял, что ему не открутиться, и призвал, для начала митрополита. Тот вскочил у себя дома, бросился к алтарю, и к удивлению жены, стал отчаянно молить, об избавления от духа. Читал всем мужьям Феодосии и ей самой, так как он был ее дядей, и понял, что род заражен сильнейше. Затем он крикнул жене, что б собрала самых едких и не примеримых попов ко тьме. Начал он читать с акафеста к Богородице, но он провалился, вместе с ним, и он понял, что необходимо обратиться к более великим силам. И сказал: - Ко всем богам мироздания. И начал своими словами: - Обращаюсь к вам Боги, от себя самого, от жены моей, спасенной мною, при громе небесном, и прошу простить ее и ныне, и меня в том же числу. Прошу вас спасти мою доченьку двоюродную, и деток ее, и мужей, посланных вами. Прошу избавить от подсадок мертвяков странных, блуждающих средь нас, в этом миру пужливом. Дай, строй богов, жизни им счастливой, да детей румяных, а завтра они и вернутся к тебе добрыми, а не загаженными, как здесь, в миру, где нету добра к им. За ради бога прошу, за Богов, в их ликах, за царей, в их жизнях, за защитников , в их исполнениях. От своего имени, ввожу ее в святую модель, Феодосию, со всеми ее чадами и Евсеем, в лик святейшества заранее, как состоявшихся воинов за Русь святую, и великую Отчизну, которую порабощает зло, но они не дают ему пройти. И борются они так, что край наш, не поддается ворогу. Отныне нарекаю их Богами и здесь, в наземном соотношении. Ежели вы в согласии со мной, дайте знак жене. Она ясновидящая. Ответ последовал сразу и ему и его жене: - Мы, Боги Египта, Мы, Боги Кипра, Мы Боги Тая, Мы Боги Звенды, Мы, Боги Шри, Мы, Боги Алта, Мы, Боги Сици, Мы, Боги Нури, Мы, Боги Флеги, Мы, Боги Хлои, Мы, Боги Хроки, Мы, Боги Стау, Мы, Боги Вишну, Мы, Боги Ство, Мы, Боги Шуя, Мы, Боги Страда, Мы, Боги Слута, Мы, Боги Ара, клянемся в верности нашей Матери, первозданной Богини Хоре, которая духом Ойла, прибыла на наземный лад, как и на другие лады, благодаря своей вездесущести, и мостит мосты, для пребывания всех Богов, по мере надобности, по ее решению везде. Она являет собой, центр распределения всюду. Она самовольна и свята изначально бесконечно, поэтому, ты только подтвердил ее репутацию, за что получил повышение. От ныне, ты митр всей Земли. Награда ждет тебя и там, и твоей жене, что заставу врагу нашему, поставила ловко. А тому, что призвал тебя, но струсил сам, только плюсик пошел. А теперь воду возьми, и два пирога, и съешьте вдвоем с женой. Это все. А как же Феочка, ну Феодосия, моя племянница? Золотая, ведь она. – О ней и речь была, старец. Отдай ей свой посох и жезл, ей пригож он будет в скорости. Мы тебе новый пришлем. – Да не пойдет она во храм ко мне. Тесно ей здесь. – Это будет значить, что она в скорости к нам уйдет. У нее болезнь, Которую мы не можем остановить. - А муж ее главный? – Да, тоже. Он устал очень. Требуется отдых. А как с духом заражений быть? - Его уняли. Митрополит Ефимий, стал читать свои молебны, которые он писал Богам природных сил, поняв, что что-то не так. Решение Богов ему показалось странным. Он оделся, и вместе с женой, отправился к Феодосии, предупредив, чтобы она вела себя тихо, что там дитя родилось. Через час они были на месте. И, как только увидели Феодосию, Степания громко начала стенать: - Да, разве мы виновны, да простит нас господь. Ведь доброе дело задумывали, а не злорадное. Хотели помочь вам и золушке вашей, отца вернуть. Феодосия изумилась: - Какого отца? – Ну того, что духом соединен. – С кем? Или с чем? – Не знамо нами, не знамо. Просто знаки так и хаживали по нам с Ефимием, вот по ним и дело делали. Прости, ежели что не так, ради всего святого, прости, княжна, прости нас, глупейших. – Ну, прощаю. А что случилось-то с вами? Тревога по что? Тут вступил в разговор Ефимий, который больно ударил жену по загривку: - Заткни ты глотку свою, луженую, и харю поди умой, грязная она. Сказывал же, что в дому дитя малое. Вот дура-то. Накрой, Ефимий меня салфеткою, что б не орала я. – На. И дал ей еще разок, посохом. Феодосия позвала всех мужей, а Прохора не было. Она вызвала стражу, и приказала найти Прохора. – У попа он еще, токмо нашли его, лежачим у него. – Он умер? – Нет. Болезнь приключилась в ем. – Какая? – В его дух Давида вселился, и висит в ем. Мы и так, и эдак, а ен не выходит. Вот и пришли по обращению к дьякону, а ен нас погнал, так говоривал, шо сила надо-ть большая, а ен мелок для ендова дела-то. Ну я дверь перекрыл, и заставил мольбу читывать, мол, деньга мною плачена, читывай, и усе. Феодосия обратилась к Митрополиту: - В-то что приехали? Не ближний свет, вишь. Что вам-то до этого? - Да видать, и нас задело. Молился я молился, а она не идет, знать низковат я для этого был, и призвал я всех богов поровнь и сразу, а они тоже не помогли. Молвили тебе мой жезл передать. – Зачем? – Мол, ты скорейше уйдешь от нас, чем я-то. Но я не взял его с собой. Молода ты еще и собой хороша, яки день светлый. Живи, а я заместо тебя уйду. – Ну, с благодарностью к тебе, дорогой. А какие мотивы-то у меня, к моей смерти, как они полагают. А разные, а, в основе, болезнь, какая-то непроходящая. С этим и примчалися к тебе, дорогая моя племяшечка. – А я-то думала, что серьезное. Вы уж не пугайте меня так. – А как с Богами-то быть? Надысь прийдут, да отыму тебя у нас. Как жить-то будем. Евсей решил разрядить обстановку грусти: - А мы тело оное поставим здесь, в центре залы, и любоваться на него будем. Но, никто не засмеялся. Дружники, во главе с гужевым его, внесли Прохора. – Ты поглянь княже, что с Прошей сделалося. Ендо тебе не шутки шутить, а кровавая бойня идет внутри какая-то. При нас, на болоте, Дэви туда вошел, в Прошу нашего, там на болоте, куда ен его остатки сбросивал. Вот эдак, случилося-то. Ефимий добавил: - И никак не вынем-то его оттудова. Жуть какая-то. Евсей захохотал: - Вот дурни-то, так не бывает. Живое к живому, мертвое к мертвому, и баста. – Я тоже так считал, покуда усе мы не стали видцами оного. Вот те крест, клянусь. – Чем? – Да Евсей, хоть башкой своею толоконной, хоть детями дажа, родными. А ты шо, не разгянешь его в Проше, чо ль? Ну поди ближее-то к няму, да глянь поострея. Вот берет его, с перышкой, а вот плащик, и шпага при нем. Евсей подошел, и ахнул. А Феодосия это уже увидела, и печально глядела на Прошу: - Почем ты тревожил-то его? – А потом, что я его убить захотел, аж мочи не было терпеть. Феодосия рот раскрыла: - Его же мать уже убила, и брат его. К чему это все? – Не, я просто хотел его удушить, как он тебя, подушкою, но пришлось в болото. И вдруг, услышали голос Дэвида: - Нет, я не хотел душить, а только пугал ее, и тебя увальня тоже. – Я меня-то пошто? – А ты бежал, как ненормальный, когда она задыхаться начинала, а мне весело становилось. – Ты уж помалкивал бы, а той меня убьют, совместно с тобою внутри. Митрополит стал читать молитву, всем ветрам мира, и через 5 минут, с вопросом, зачем звали-то, прискакал Алексий, а за ним и Иван: - Кто кличет меня? Случилось что? А на духовном уровне, собрались все сыновья. Евсей оглянулся: - Хорошь молитву трезвонить. И так, вся семья здесь уж. – А я думал, других надо звать. – Они сами зависимы от нас, и только и мечтают, чтобы мы сними там пожили, особенно мамушка, Феодосия наша. Ефимий согласился: - Да, они так и сказывали, мила она нам. К нам и подай ее. – Ну с этим я разберусь. И подошел к Прохору: - Проша, друг родной, открой рот пошире. Все затихли. Евсей набрал воздуха в легкие, а затем шумно вогнал его в Прохора, и крепко сжал его губы пальцами обеих рук: - Для воскрешения из мертвых друга моего, и названного зятя, то есьмь, состоящего в родстве со мною и моей женою, по роду Рюрика. Зловещий дух предков наших, и детей наших, и внуков будущих наших, изыди, и удасись на свой эшафот, по дороге, созданной мною когда-то, при сотворении земной коры, и поросли, что на ней, и птиц, и зверей, и всего мира роста, окружающего нас. И, громким приказом, очень строго: - Встал, и вышел в свой мир. И миры не путать мне здесь. Ша. Дэвид вывалился и поплыл на Евсея. Феодосия заслонила его собой: - Заклинаю, как мать всех Богов в мирозданье, что не чистые способы не подходят к нам. Мы, боги Египта, и других сословий, живущие на небе и Земле, в различных модификационных структурах, против смеси, живых и мертвых. На разделение оного и ставлю. Духи к духам усопших, живые к живым. На сем и присягаю, как создательница всех идей мирозданий, и вселенских агрегаций. На оном и ставлю. Дух Дэвида завис, закрутился в трубный раструб, и ушел вверх. Больше его никто никогда не видел.

На следующий день, почтовый голубь принес записку от Осии, матери Дэвида и Эстебальда: - Если тебе не угоден мой сын, уйми его. Феодосия ответила: - Уже уняли. Через пять дней прискакал гонец от нее, со странным известием, о том, что Осия разорвалась в сердце, из-за страшного для нее известия, пришедшего от Феодосии. Евсей и спросил: - Чем это ты ее так огорошила? – Ничем. Записку получила про дух Дэвида, и ответила ей, но не поняла, откуда она так быстро в знание вошла о сем случае. Подумала, ясновидцы сказали ей. – А она не про Деви, а про Эсте говор вела. – А что про него говор вести? Она же знает, что он не погиб. Лечится от ран, с дочерью часто сидит. – Ты прости родная, дурни мы неотесанные, пред тобою. Обязаны были глаголить всю правду, а мы тебя поберечь хотели. – Ну, глаголь уж. Прохор завыл: - Не, пусть Эсте сам кажеть. Эстебальд занервничал, его аж затрясло: - Я не бу, я не бу. Прохор строго сказал: - А не бу, так башка с долой полетит. Говорь и все тут. Эсте стал шарить по столу: - А где-то тут мой брат? Феодосия строго приказала: - Сказывай. И села напротив него за стол. Он дрожащим голосом начал: - Ну я не винен. Просто шел единожды (однажды), а она стоит, и смотрит на меня. Я уразумел, что это ты. Улыбнулся ей, и подъехал ближе. Хотел вопрос задать, откуда ты здесь, и домой вернемся давай. Евсей: - А она, что? – Я не тебе молвлю, а Феочке. – А казнить я буду, а не Феочка. Алексий заплакал, стоя в уголке: - Какой же ты гад Эстечка, сволочь ты проклятая. Более к тебе не подойду лечить. Иван сказал: - Я тоже. Эстебальд сделал гордый вид: - Я не винен, я уже молвил. И прошу не оскарблять меня, Алекс. Я тебя не бил пока, а стоял за твою честь, на поле боя, как и положено тому, кто тебя прикрывать должен. – Ты так здорово прикрыл всех, что отец всех нас и похоронил в этих кучах. Молоток, крикнул же тебе, чтобы ты портьерных выносил (срочно влил свои войска в битву), а ты только через полчаса прибыл. Грузины там, всю хворь позабыли, бились, как львы, до конца. Что же ты гад, хотя бы на потеху не выехал? – Я же войска полисмейстеров (полиции). Я внутренними делами работаю. Иван молниеносно налетел на него, и избил: - На, гадина тварная. Предательская шкура. И Акинфию свою, б из б, более не увидишь. Я ее убил. Эстебальд вскочил с пола, и достал оружие, а Алексий продолжил: - Ты думал, я не заметил, как ты со стены, в маму мою, тихо смеясь, стрелку послал? А Проша ее на себя принял. Вот кто герой-то. А потом ей свою кольчугу отдал, и Гришка тоже. Тоже летал вокруг ней, на своих протезах, защищая собой, живым телом. Гад ты, после этого. Государственный преступник. Ну я, естеством моим теряться не стал, и послал пяток стрелочников, в наблюдение за тобой, да скомандовал им: - Будет эта шкурка из Ери во двор стрелять, пали в него роби, не обшибесся. Вот так-то, сволочь. Отсюда и раны твои, а не то, что ты в битве побывал. Позорно все это для тебя, мелок ты для нас. Форс токмо един (один), да и то чумной какой-то, издевательский к своим. Не одного акта спасения, а токмо самомнение, что это так. Пустышка ты для нас оказался, дорогой друг, и дружина твоя фальшь, как и братика твоего усопшего. Мне понято, к чему вас же свои-то умиранию предают. А за то, что они апосля смерти своей даже, Проша, не признают себя подонками последними, надежу сверяя о том, что и там в раю станут проживать, но и там же гадить. Но, не тут-то было. Вишь как, было плохо в нашей семье, а теперь ему болото раем кажется. Так-то, други мои. А мы вот здесь стоим, и обсуждаем, почему же Осию, маму твою, кондратий хватил на днях? Эстебальд побледнел, и стал падать: - Что с ней? – Да сердце взорвалось что-то. Не ведаю от чего, может гонец расскажет. Пьеро угрюмо стоял у оконца, в зеленом костюме пажа, на фоне алой гардины, и нервно жевал табак. Прекратил жевать и грустно сказал: - Я не знаю. Только уверен, что ее сын, что у вас служит, какую-то девку стал обеспечивать вашим имуществом, которая вовсе без сана. Ее второй женой даже не возьмешь. Алексий засмеялся: - А ему и не положено. – Почему? – Он сам пошел на эти условия, как и Бутурхан. Скажи Бутур всем, дали тебе весть, что одна у тебя жена должна быть здесь? – Да, и только Евсей, как главенствующий муж, мог взять себе еще. – Вот я и говорю, что раз нарушил законы, ответ держать должен, по всей строгости суда нашего, а не за ручку дочку водить, для вида, что бы все говорили, ах, какой Эсте, отец золотенький, просто чудненький. Иван грубо проговорил: - Да уж, изумлению нет предела. И жену, чуть не убил, но токмо в пах уколол и в плечо, и дочь под ворога свободно поставил. Вот так герой. Алексий уже надрывно: - А что ж с того, ежели они ему уж и не надобны. К Аське кто таскался цельный годок-то? А чо, тоже походит на мать-то, или ты просто дурень какой-то поганой породы, которая слова своего царского не держит? Эсте, хлюпая носом ответил: - Я не с кем не был. Просто народу помогал. И стрела эта, в плечо не моя. – А, стало быть, токмо в пах. Знал, значит, апосля родов баба командует, где ее опасное место. А она войска так четко вывела, с места-то своего опасного, что и ты зашатался на стене-то стоя. Чутки вниз не свалился. Думал, забыл я все с годами? Маму не хотели, токмо расстраивать, разорять на нежность и ласку твою. Думали, пускай раны ей сам залижет, может с годами ему, что другое, получше в голову прийдет? А он опять за свое, ну ты подумай, то Аська, то Акинфия, и пол хозяйства дома нет. Вот так да. И, ожерельице где, что Проша маме подарком сделал на свадебный акт? – У меня, в светелке. Я думал дочери своей отдать. Евсей уже вспылил: - Ну хватит. Детей моих не трогать. Завершил я на двенадцати. Хотел дюжину. Вот и она. И не отдам никому, даже и не просите. Моя дочь, Мария Евсеевна, и хватит ерунду молоть об этом. Ша. Баста. Алексий попятился от него: - Ты чо, ота? Мы ж не хотели, это он начал. Феодосия быстро подошла к Евсею, и обняла его: - Как я тебя люблю. И Прохор заплакал, а Бутур вылетел из залы. Алексий окликнул его: - Погади Бутур, я еще о тебе не сказал. Дело прошлое, конечно, но как-то без внимания осталось, а ведь он с сынами своими, в бой вступил, без доспехов даже, как жертва пошел, в каких-то тулупах, накинутых, и шапках запасных. Ну дрались, яки волы, даже младшой. Шустрый такой, молоток. Собрали мы его по частям, конечно, но дух какой! Ведь это ж надо, в 14 лет такой смелый. Сейчас-то 15 уже. Вырос еще на голову. А я вот, что предлагаю на решение всем, отвезу ка я его на Филиппины, и сам там подлечусь, и нервы заодно. Вань, с нами поедешь? – Нет, я жену не оставлю уже. Третьего ждет она. – А я с женой еду, Вань, и с детьми. Четверо их у меня. Вчера разродилась. – А кто, сынок? – Девка, тять, конечно же. Знать, других не дано. Михась просьбу дает ко мне, о то же, ежели мама отпустит его ныне. Токмо, для начала в Индостан просит. Поедим, Иванушка, все вместе. Не, без мамы никуда. И тут Феодосия спросила тихо: - А кто же, по -твоему, Эсте, выстрел в плечо мне содеял? – Да Прохор, подлец еще тот. Прохор встал медленно с места своего, опершись на Ивана, подошел вплотную к Эстебальду, и сказал: - Ну ка встань передо мной. Вот это тебе за твой язык, без костей который, и стукнул его по зубам. Это за малышку мою, которую я и Евсей, всю беременность хранили, в утробе матери ее. Не игруша она тебе, а то, которое семья. И руки твоей не коснется боле этой дивы, красоты неописуемой, и за мать ее, так же красоты расписной, и ударил его в пах. А ендо-ть, за разорение хозяйства нашего, которое не тобой создавалось веками, и огрел его огромным кулачищем по логове так, что она прокрутилась несколько раз на шее, и он упал. А вот тебе и вожжи твои, с огорода чужого. Рванул с себя подпоясок, и додушил его. А вот теперя, в расчете. Баста. Вынеси - ка Афанасий, ендот мешок с дерьмом. И в этот момент из одежды Эстебальда, высыпалась груда изразцовых изделий, которые он приготовил на вынос. Стало понятно, что ограблена зала бриллиантового запаса. Поскольку Аська работала в кремле, моя там полы, началась тотальная проверка всех слуг. И выяснилось, что воровали они, в основном дивные изделия, старины глубокой, но и те, что подарили Феодосии. Постепенно, они вынесли почти всю палату, весь золотой, бриллиантовый и изумрудный запас. Множество украшений были спрятаны у Акинфии, на галереи, что выше чердака, а часть в дорожных сундуках, которые уже стояли у двери. И многое нашли у подруги Аськи, к которой он тоже забегал частенько. Собрали все, вплоть до именных колец. Остальные слуги были чисты. Преступниц казнил народный суд, особенно те, на чьи семьи тоже легли подозрения, и у них прошли обыски. Их нашли, всю троицу, изрубленными топорами, в канаве, за старым кладбищем, куда приволокли и тело Эстебальда.

На следующий день, Прохор вышел во двор, увидел, что группа предателей, что разгуливали по двору, как дружники, повешена, прокричал победу над злом: - Знак вешаю победы, я над двором. Выходи Феочка, любовь моя. Мне таперя ничего не страшно. Будем жить поживать, да добра наживать. Рядом стоял Бутурхан: - Не, рано праздник оглашать. – Ты собрался что ль куды? При параде, дажа. – Да, кое куда съезжу. Ты, Прохор пригляди, здесь за хозяйством, особенно за мамзель нашей. – Какой такой мамзель? – Ну за Феочкой. Евсей-то на посевной. – Там твои два принца бегают рядом, уж не подойдешь к ней. Оба влюблены по уши. – Я и глаголю тебе по - русскому надзорью (видению), чтобы все чисто там было. Ну ты понял меня. – Ааа. – Во, во. Дети-то они дети, да только вперед тятьки залезть тоже могут, а то и вместо. – Ага, не волнуйся, ни на шаг не отойду от нее. – Ну вот, а ежели не возвернусь я, вдруг случайно, так ты письмо ей передай, а то убьется с горя-то. – А что за письмо-то? – Не читай его. Отдашь, ежели не возвернусь через три недели, или четыре. А ей сказывай, за обозом по дани уехал. – Ясно, вижу на трудное дело поехал, но оно тебе удастся. Бесстрашен ты вовсе. Я бы уж не поперся туды, апосля такого погрому для их. Растерзать, ведь, могут. – Но не будут. Заклятий я много знаю татарских, родовых. Махрома выучила им. На славу пригожии они, не жалуюсь. А без них как? Ну ладно, поеду я. – Погоди, а жрачка-то. – Не, не надо. Так долечу, налегке. – Ну на, хошь флягу енду. Токмо наполнил компотом сладеньким. – Ну пить давай, и сунул Флягу за пазуху. Затем, как вихрь вскочил на коня, и понесся в сторону Московского царского подворья.

Среди ближайшего окружения, находилась пара, муж и жена, удельные князья Гворцовские. Служили не плохо, казалось бы, в Вороножском кремле, но заметил Прохор, что любят они слушать разговоры шибко. Где говор, там и они, но сами не принимают участие в них. Феодосия приказала установить за ними слежку. Через двое суток стало ясно, что шпионят они. Прохор собрал Евсея и Герхарда на совет об их деле. Решили вызвать их на допрос. Явились они, одетыми по - праздничному. Прохор удивился: - Что так вырядились? – Как завсегда одеты. – Да нет. Всегда полегче. Обыскать их. Стража кинулась к ним, а Гворцовские достали из-под одежды оружие, и началась драка. Евсей остановил их энергетикой, и стража смогла их разоружить. Прохор приказал раздеть их до нага. И увидели они, что и него и у нее, красуются на обеих ногах клейма, прямо на ляжках, с оттиском лика Ивана Сурового, с его же инициалами. А княжеские семьи знали, что он клеймил своих самых близких и верных слуг. Они называли его наш бушуйский (самый верхний или крутой). Прохор разочарованно вздохнул: - Да кады же ендо покончается, в конце концов-то? Уж и кости его подгнили, а вы все крячитеся на него. Дурни шо ли? Фома язвительно буркнул: - А ты, думав, чо мы все померли с им? Прохор заметил движение руки Аксиньи, медленно идущее к голове, и кинулся к ней. Он обыскал ее волосы: - Что-ж косы не обрезали ей сразу? Это ж скоко искать-то надо? Быстро режте, она меня уже укусила. Снова подскочила стража, и отсекла ей волосы, под корешок. Оттуда и посыпались все инструменты фисков (шпионов), во всем разнообразии. Евсей приказал лекаря позвать. Он пришел, и рот открыл от удивления, что их поймали на фиске, так как он считал их ближайшими друзьями. Евсей подметил: - Глядя на него, я понял, что он нам здесь не гож будет. Зовите Феодосию и Алексия, с противоядием. Отравили они тебя, Проша. Сиди тихо, не двигайся. – Ды кадаш? – Ты на руку свою глянь, коброй укушенную. У Прохора гдаза округлились от увиденного. Рана на ладони была разорванной и глубокой, ткани вылезли наружу. Он встал, как будто безмятежно, и пошел мимо нее к двери, но не вышел, а развернулся, и сильно сдавил ее челюсть. Она завизжала, и стала брыкаться, но ослабла и упала на пол. Из ее рта полилась кровь, с густо синим окрасом. Стражники сообразили, и тоже сделали с Фомой. Напоследок, он сказал: - Я ненавижу вас Хурины, за успехи ваши, но более всего я ненависть испытываю к Ивану Великому, которого я в душе убиваю кажный божий день. Евсей подивился его тупости: - Он и так откинулся давненько. – Могет быти и откинулся, а могет и руководство кидает и Шуйскими, и Годуновыми. Да, и что ваш дурак поскакал к нему, якобы дань отвесть, я в сообщенье ему дал. Прохор встрепенулся: - Кады? – Ныне, апосля обеду вашего дивного. Где ж так кормят-то? Не наш обед-то. – Ну теперь разницы-то тебе никакой. Евсей сразу приказ дал: - Обнуление кухни. Детей держать в их спаленках. Гостей не выпускать из гостевых комнат, объяснив, что идет борьба с отравой. Объявляю аврал. Всем держаться в помещении, на двор не выходить. Идет локальная проверка всех и каждого. Фома, уже захлебываясь и задыхаясь, прохрипел: - Не, акромя нас, нет никого, токмо семью нашу не трожь, и умер. Жена его лежала рядом, уже бездыханная. Выносчики (уборщики мусора) надели на них мешки, и на прогорклом сене на ношицах (носилки для умерших), унесли их, и сбросили в ров для отравленных. Евсей обезболивающим, то противоотравным наваром: - Не успеешь, он уже на Московию въехал, поди. На легке пошел. Обозов не брал с собою, токмо вид содеял. Это токмо голубь. Есьмь у меня голубушка, что его обожает. Всегда вести несет, токмо ему. – Почему мне не до уха не донесли и Феодосии? Мало вам Эстебальдушки? Пойми, Прохор, ваша жалость ей бочком-то выходит. Что, не ведал, на смерть верную посылаешь его. – Нет Евсей, жив будет, и с победой вернется. – Дааа, ты, конечно, лучший док во миру. А знаешь ли ты Прохор. Проша съязвил: - Евсеевич. – Нда, ты, конечно, остроумен, правда за мой счет, но может уж дослушаешь, тятьку-то своего, названного тобою? – Дааа, конечно, принц улыбок наш, дослушиваю, да, да, да. Слушаю тебя унимательно же. – Ну так вот, добрый мой сыночка, ах да, зятечек, что-то путаюсь за последок времени в родстве-то. – Ну говорь, коль не шутишь. – Не, может Алексий молвит чего либо, как док? Алексий всегда вел линию Евсея, но тут аккуратно произнес: - Ота, не волнуйся такмо. Оперировали месяц назад его сердце. Ныне здоров он уж. – Да? Только вчерась дыхалки не хватало. А не угодно, что там начнется задыхалово его? Прохор опешил: - Чье сердце? Евсей взглянул на него с упреком: - Бутурчика твоего любимого сердце-то. Ему, не менее года лежать необходимо. Алексий увидел, что Прохор сам сейчас упадет, а отец все наезжает и наезжает на него, и быстро приговорил: - Ну, честно, я ему, как целитель, диету прописал, что б на желудке легче было, и на прогулки частые, на коне спровадил ныне. Пора уж. – Ты в серьез, сынок? – Да, тять. Новые методы пришли с Филиппин по сердцу и лику. Сердце иной раз встряхну ть надобно, яки завесть на деятельность, а то залеживается, и нету встрясочек, как надобно. - А, стало быть, нас с матушкой, не верно лечивали? - А у вас другое было. Не те болезни. Вам, в самый раз, вылеживаться необходимо было. И, вот Проше тоже. Поцеловал его, и погладил по голове: - Живи Проша, хоть лет сто, а хошь, более. По нраву ты мне оченно, голубчик мой семикрылый. Забинтовал я тебе, все, что мог, а отцу вот, не успел. Не увидел сразу, а он, как всегда молча сносит все раны. Растроганный Прохор всплакнул, но вдруг собрался, и кинулся к Евсею. Сунул ему лекарство, и нервно просопел: - Пей немедля, пей. Куда рану нанесли? – Нога что-то ноет. И тут Евсей догадался, что приспособы по отраве на ногах у них были скорее в каблуках, потому что Фома обернулся, когда входили Евсей и Герхард, и Аксинья тоже: - Герхард, быстро снял сапоги. Он сделал это, но у него болел локоть на правой руке, и сказал об этом. Рукав там был уже сожжен отравой, и кусок тела распадался. Алексий плюнул на пол: - Какие же лни скоты проклятые. Никого не щадят. Да, прав Бутурхан, что туда поехал. Необходимо убрать и Годунова. А то, что Иван жив, враки. Сам видывал, яки его на погост сваливали, к отравленным. Он синюшный весь был, вот и вздумали его отлучить от усыпальницы тихо, без шума и пыли. И токмо Дунька стояла рядом, проныра еще та, но кашляла больно храписто. Видать тоже душивали ее, да не мало. А вот я, как док доложу, что был Дурака Грозного, шок сосудов не малый, от головы идущий. Это уж точно. А похоронили они, по - доброму, для всех, с усыпаленкой, его троюродного братца. Суриков его фамилия, также Васька. Один в один были, токмо тот на десяток годков по старше был. А далее, я прибыл тихо, как матушка велела, по делам, по левому берегу Московии, что вы думали, покойно? Нет. Они меня, собаки, аресту подвергли, вместе с потниками (тайная дружина, разношерстного набора, набранная из всех родов войск неожиданно, по мере нужды в трудах). Их 50 и я во главе, а более нет никого. А они сотню на нас нагнали. Думал, думал, что деять надобно, а потом и глаголю их гужевому: - Без припасов мы двинулись, дружище. – И что, я те припасы должен выдать по росписи? – Да не ты. – А кто? – Ну ты ж орек, что дядь Ваня-то помер. – И чо? – Как чо, к Дуньке поначалу, тады поскачем. Уж наготовит она, по - сестрински, чо есьмь-то. А то и белок, зайцев давай настрельнем. – Ты чо, дурень? Я ж арест тобою провел. – Какой арест? За чой-то? – А за то, что на левом берегу похозяйничал. – А я и есьмь там хозяин. – Какой такой хозяин? – Вечный. Вот и бумаги есьмь, со всеми приказами царскими. – Где. Ну ка давай их сюда. – Не, раз такая подлость пошла, читывай из дали, а то мне матушка с отцом, хотя и великодушным, колтун и ввернут в бошку. Ну а с тобой, сам знаешь, что содеют. Объяснять не след такое. – Ну давай, читывать буду. – А умеешь ли читывать, потихоньку-то? – Не, дворового призовут. – Эээ, кады он приидет. Роби, читывать, кто спорит? – Я умею, и не плохо. Гужевой глаза вытаращил. Это был его сын. Я все понял: - Ну, какая это буква, и показал на ять, а он ответил веди. – Не, не доучили тебя. Это ж не ять, а веди. Тут из толпы вышел дьячок старенький. – Ну ладно-ть, давай бумаги-то. - Я и даю, читывай, сколь влезет. И держу их поодаль. Он и прочел, что земля-то моя. Придраться не к чему. А гужевому не терпится придраться: - А чо сказывал, еды не имеешь? Обоз цельный тащишь за собою. – А это сухенькое, а нам щи да каши подать надобно. А Дуняша славно варит их, не хужее маминьки ееной. – Не ведаю, не жрал. Дьяк поежился: - Нам бы тоже не мешало подкрепиться. С самого утра маковой росинки во рту не держивали. А уж возраст-т не тот. Едем к Дуняше-то. Гужевой понял, на что намекает дьякон. Стало быть, узнавать Дуня-то меня должна. И дружною толпою поехали к ней, да медленно плелись. А Дунька увидела, что к ней такая армия прется, и сбежала. А детям наказала, что ежели кажуть к ним идти, и кажи, здеся мамка в скорости прибудет. Я с нею токо приду. А дети меня увидали, и кинулися в объятия мои, с радостным криком: - Дядя Алекс приихал, Томка, выхоть до мене. – Где? Ты чо, черт чудной, так длительно не приезживал, али забыл до мене вовсе? И заплакала. – Да я бы ранее приихал, милая ты моя, ка бы мамка не боливала. – А шо с ею? – Да вот сердечко ей штопал. – А мене поштопашь, ежели чо? – А яко бы. Ты ж у меня душка, едина такая, радость моя. Старшая надулась: - А я же? – Ну ты же дано уже любова моя ненаглядница, с первых дней урождения твого, поди. Она подбежала и обняла меня, затем села на второе колено. А я им про Индостан стал вещать, мол, прибыл оттуда сказывать, какие сказки там обитают, да звери странные. Заслушались они и засыпать стали. Гужевой встал по-тихому, с дьяконом его, и пошли в обратку. А я деток уложил, да и Дуню ждать не стал. Исчезли они, исчезли и мы. Оставил деткам и Дуне, конфет несметно, и денег под подушу каждой положил. Жаль их так стало, аж сердце замаялось. Вот и написал записку, дурень, а может и нет: - Целую тебя Дуняша, и деток твоих миловых, а яки что надобно, голубя ко мне пришли почтового. Может, помочь чем, или другое. Ваш Алекс, сын Феодосии. И уехал, не повидавшись с ней. Вышел во двор, а у меня дружины нет. Во дворе пусто. Я вернулся и подписал: - Дружину у меня кто-то увел, со всеми припасами. Не ведаю, где они. Может вперед уехали. Как дела буду весть, не осознаю пока. Ежели что будешь знать, сообщи. Быстро проверил предприятия мои, подать собрал, и рванул домой на скаку. Не просто так я это глаголю, Проша, а затем, чтобы вы осознали, что не оставят нас ни в прошлом, ни в будущем, ни даже в настоящем, в покое, кто бы там не правил. Поперек горла мы им встали, такомо все поклон до дыр отвесили Московитам-то, и токмо мы держимся особняком. И, как не задабривай их, не будет пользы от этого никакой, а токмо расправы, да смерти. А от дружников моих, десятеро осталось, и то хромые вернулись. Долго их лечивал затем. Изуверы там одни, пыточники, а власть их не добрая, но провальная. Не продержатся они на том, повергнут их, с обозами их дурацкими, вот только нас уж не станет, погляд весть на это. Но, может, дети глянут, но не думаю. Покосят здесь нас всех, в итоге. Рвать когти отсель надобно, причем всем. Вот так-то. А что ты Проша поежился, да на меня вдумчиво так смотришь? Производство здесь мы завели, мануфактуры наладили, ученье, медицину ввели, уж разберутся как ни будь, без нас теперь. Мы же не можем токмо здесь существовать. Должны и в других местах обитать, более чудных, чем Русь наша, недоспелая. Привык ты к ней, пойму тебя, ежели бросишь нас, и Герхарда пойму. Вот только знайте, что нити путеводные у нас единые, а ежели отстанет кто, не с нами будет, то сольется он с буднями других, обыденных, и не запишет их небесная история. А там главнейший учет идет. А более никакие документы не надобны, а тем паче здешние, наземные. Чушь это собачья, и все. Я, как ветер, лучше знаю, да мам? – Да, сынок. Начинаю продавать имущество. Герхард, займись строительством ладей, и оснащением оных. Сынок, выяви, кто с нами уедет, и соотнеси с местами на повозках и ладьях. Опись сотвори, что с собою взять надобно из вещевой надо бы. Да, что б лишнего не брали. Постановляю, что семьи едут только княжеские. Оповест дашь через месяц. Далее, по ходу дела. Евсей удивился: - Ты ехать решила? – Да. Здесь все личные заданги содеяны. Более нам делать нечего в этом месте. Теперь, либо отдых, в связи с перетрудом, либо взявшись за руки, уходим в другие миры. Я подумала, здесь много интересного еще, и износа нет, самолечение предпринято. А вот душа, и сердце, должны в приятности находиться, и отдохнуть здесь в ласках природы, коль есть затея такая у сына моего Алексия. Кто за? Руки подняли все, кроме Герхарда: - Я маме обещал вернуться. Не обессудьте, но нет. Алексий пожал плечами. Странный какой, ведь все открыл ему, как на духу. Самоубивец он что-ль? Не ведаю. Прохор спросил: - Можно ли мать взяти с собою, хоть потешить ее малость. Едина ведь она у меня. Евсей взял мнение Феодосии: - Да, Проша, тебе, конечно, можно все. И остальные с семьями поедут. Общину Руси будем там делать, из верных самых. Алексий захохотал: - Михась тоже собрался маму с собою в путь забрать. И все заулыбались. Вот, Бутурчика дождемся, и рванем все вместе. Дети его уже знакомы с моим воззрением. Пока лечу, сказываю им сказания-то про дальние страны. Токмо мамку просят с собой. А я и вопрос ставлю, зачем? Иглы из пальчиков вынимать? Она вас наказывает жестоко. И не возьмем мы ее, нет. Я вас жалею, и маму свою. – Ну, возьми. – Да она от ваших ран покончится, моя-то. Вот дурни. Ей бы давненько надо было вашей-то, руки-то рубануть, и харю замазать грязью, а не вам, сыночки вы мои родные. Враг она вам бешенный. Это все. Началась активная подготовка к поездке. Длилась она полтора года.

Бутурхан подъезжал к Подмосковью, когда нагнал его голубь, с известием, о том, что за ним следом гонятся два врага, пытаясь обогнать его, и донести на него Годунову. Выехали налегке, двумя днями позже его самого. Бутур поцеловал голубку, и посадил ее за пазуху, поверх фляги с компотом. Но она, дотронулась клювом до его губ, и взлетев вертикально, упорхнула в сторону Вороножа. Он улыбнулся, и прибавил ходу. Несся во всю прыть, понимая, что у него всего два дня в запасе. За три версты до Московского кремля, на почтовой веси, он получил весточку от Феодосии, «Берегись, за тобой слежка, по вине Гворцовских. Ожидаю в любви к тебе. Я и дети». Записку из бересты он съел, запивая молоком, в трактире. Затем, отбил по тесненной бумаге, «Все хорошо. Я буду скоро. Любовь моя к тебе бесконечна». И отправил с посыльным назад той же проекторной. Когда он достигнул кремля, увидел, что там происходят события, более печальные, чем даже при Василии и Иване. Пока Бутур шел по двору, шесть душ вздернули на висельнице, напротив оконца Годунова. Среди них, молодая девушка. И услышал его голос: - Ну вот, на сегодня это двадцать шестой посев. Осталось еще четверых взвесить, и норма кончена надысь. А завтрава еще поднаберутся-ть. И он снизу крикнул: - А за что их? Ответ его поразил. – Да не за что, а почему. – Ну и почему же? – Потому, что норма така у меня. А ты кто такой, друг любезный? – Рюрики мы. Погостить заехамшие во вторник с четверга. – А чо это ты к нам? – Да совет нужен знатный, а то свои ничего не знают, яки во первой день родилися, а мне даже оченно он нужен. – Ну заходь, коль не шутишь, годович, а стражу, что пустила тебя, я казню ныне же. – Ну это дело не мое, конечно, но не через их я пройден был. – Как это не через их? – Ты чо, насквозь стен хаживаешь? – Ну да, и то бывает. – Ну ка показ давай, как, Рюриков сын. – А ты кабы и не слыхивал, что волшебники мы в роде нашем. – Слыхивали, но не видывали. Бутурхан заметил, что Борис на стражу взглянул. Они напряглись, готовые его схватить. Ну он их и ввел в ступор, Затем, снял петли с шестерых повешенных, и развязал им руки своим волшебством. У Годунова, от удивления, шапка сползла вниз по волосам, и упала из оконца наземь. Не дожидаясь слуг, он сам схватил стул с резной спинкой, и ринулся вниз, с криком: - Токмо не уйди. Я ныне готов к представлению. Выбежал, со стулом в руках, а Бутура уже нет. Годунов растерялся: - Где ж ен? – Меня искать пришел, что-ль? Борис повернул голову на голос, но никого не увидел. – Да ты выше смотри, Борь. Он поднял глаза, ирешил, что сума сходит. Гость его стоял, раскрыв белые крылья огромного размера, на колокольне. Он плюхнулся на стул, и как будто осоловел. В голове пронеслось множество мыслей. По описанию он понял, что это легендарный Светозар, что из мертвых восстал, и Иван помер, после его появления в скорости. Затем, он попытался взлететь к нему, размахивая руками, как птица, упрямо повторяя: - Яки голубь взлечу, вот, вот, взлечу. Яки голубь, яки голубь. – Ну что, не можешь ко мне дойти-то? – Не, никак. Это ж надобно, как ты, летать, а я не Рюрик, не умелый я. – А за каким х, на трон завалился? Да еще войны ведешь с нами? – А я не знал, что ты там. – Ну я б тебя выучил, коль бы ты не ходил войной на Хуриных. – А ты что ж, Хурин? – Не, токмо дочь моя Феочка. – Кака така Феочка? – Кака, кака, Феодосия. И тут Бутур увидел, что к Борису бежит вестовой, с весточкой. Догнали все ж. Его он отогнал в угол, и остановил на 30 минут, и спокойно продолжал: - Но не буду обучать тебя, потому, как ты буйный. – Я не буйный, я справедливый. – Да где ж справедливый? В каком это месте ты праведный? – Не, я не праведный. Но я жалеючи их. Все одно казнят. – С чего это? – А с того, что они меня обзывают. – Как же? – Люля, к примеру. – Ну это не обзыв. – А что же? – Это колыбель. – Во как! А я и не ведал. Вот только ты мне и подсказал. А ты с какой потакой прибыл-то ко мне? – Вопрос у меня к тебе по делу, наисрочнейшей важности. – Ну какой, какой, не стесняйся, говорь старикан. – А вот какой, юнец жалторотай: - На каких дынях, ты в сан святого пробраться желаешь? – А я и так уж святой. Ты ж и сам сановый и знанием поболее меня владеешь. – Каким? – Как каким? Кто к власти царской прибрел, тот и святенький стал. – Ты шутить вздумал с богами-то? – С какими богами? – Ну, со всеми. На днях с Велесом встречался. Он прямо в шоке встал, от такого наглого визита как твое. – А что, нет что-ль? – Нет. И вот я, решил передать тебе новость глухую, о том, что казнь тебе готовит всевышний. – Какую? – Я не помню. – Ну сказывай, не томи. – Не, не могу. – А что ж они с Велесом дружат, ведь разные они. – А боги все дружны меж собою. Это ж не люди, что грызутся из-за распрей земных, да вешают дружку, яки собак бездомных, без сожаления. – Дак я не понял, что тебе надобно от меня-то? – Вовсе ничо. – Как? А на кой ты здесь есьмь? – Да так, потрепаться с тобою подлетел, поболтать немного. Заскучал я чой-то дома. Сижу, сижу, как дурень и думаю, вот ка бы у Бори побывать. – Ты чо, шуткуешь со мною? Так я и тебя повешу. – Зачем? – А так, шо бы было. – Не, я бессмертный. Сам стараюсь, никак не могу помереть. – Ну давай помогу. – Ладно-ть. Беги за стражей, а я здесь подожду, уж больно здеся воздух свежайший. Борис попытался встать со стула, но не смог. Попытался подвигать стулом о земь, но не удалось. И он понял, что наказания начались. Тут он взмолился: - На дай загинуть мне, царю Руси смелой, от твоей миздры похоронной, заклинаю тебя и молю. На веки заклинаю, а я отпущу Хуриных навсегда, вот только Евсея и Феодосию, дочь твою, не могу простить, за удаль их молодецкую и поступь славную, да ум изворотливый. А кого пощадишь? – Ну, хоть деток их проклятых, что обнесли и Московию, своею властию. – То есть никого не простишь? – Не, не можу. Токмо тебя. Ты ж на трон не метишь мой сесть? -Нет. Так ведь, и они не метят на здешний трон. Свой имеем. В этот момент Борис почувствовал, что у него онемели ноги и голова, затем руки и пуп, а потом и грудь. Затем Годунов потерял речь и взгляд. Бутур произнес: - Ну вот и все зло застыло. Можно и домой. К Дуне, что ль заехать на чай. А, забыл, нет же ее. Вот те и клубок с дерьмом, и земелькой с погоста, кинутый во дорожку мне за дух мой добрый. Затем он спустился с колокольни, на крыльях, чем привел в шок попа, пришедшего туда на службу. Он остановился и сказал шепотом: - Здравь будь, Михаил архангел. – Да уж здравствовались ныне. Не помнишь, что-ль? – Не. – Да как, не? И жена твоя ко мне захаживала. – Зачкм это? – Как зачем? За энтим самым. – Да стара она уж для того. – Не знамо, но бушует весело. – Где? – Ну у меня, на облаке. – Дак, как же? Она ж дома сидит, чулки вяжет. – Да, а потом мне показавает, надев на себя. – Что-то ты путаешь. Мож, внучка бегает к табе-то? Ты ж красивый какой, оказалось как. – Да ну, так себе. – Не, не, я ж даже и не ожидал, и бородка окладистая красивая какая. Точно, внучка. А я думаю, что ты по делу явился. Так просто архангелы не садятся сюда. – Ах да, столько дел, закрутился вовсе. Сказать же тебе хотел, потому, как ты обязательный очень на исполнения. – Я да. – Вот и славно. Не давай ты, дорогой мой, ни шанса вот этому упырю. – В чем? – а в том, чтобы в рай ему ни, ни. – А чтой-то так к нему в строгости? – А той-то, что богов уничтожает здесь Хуриных, князей, чей сын тоже, всевышним является, тот, что с облаков правит. Поп начал креститься: - Чой-то мне мерещится? – Вот всегда так. Как скажу, что боги на наземном живут, так вопли идут. Думаю, привыкать вам необходимо чаще, чтобы в соображении своем вы уяснили, что планету оную, они под себя приготовили когда-то, а не для кого-то другого. Понял? – Да, понял я и дажа уяснил, но просто худо мне чой-то. Я думаю, ему хужее будет ныне. Отключили его боги ныне. Не встанет он с этого стульчика никогда уж. Как сидит, так и хорони его. – Дак как же, сидя? – Да. Так получилось. Сидел он, а не стоял, а холод сильный от него шел, вот и приморозил он себя им на веки вечныя, аминь. И перекрестился. Поп тоже перекрестился: - А чо, он ужо отправился туды? – Куды? – Ну в райскую кущу царей? – Ты глуховат, поди? – Ах, да, я осознал твое просительное. – Не, не просительное, а приказательное от всевышнего. – Ах да, что это я, прости ради бога. Осознал и выполняю. Пошел молиться за это. Похороним без отпевания сидячим. Аминь. – Прощай. Взмыл вверх и улетел. Поп подошел к Годунову и потрогал его за плечо, но он не двигался. – Да, преставился. Знать, не почудилось мне это. Придется у стула ножки резать, а хоронить сидя бочком, иначе коленки торчать из гроба будут. Страх-то какой, аж жуть берет. Это ж надо, казня какая вышла. А я ведь говорил ему, не иди фронтом супротив богов, а ен ржал надо мной токи. Вот и доржался, дурень. Вишь как, кто проявляет ревностность к власти, не имея на то режима допуска, как ен, так и не считается им, царем. Знать ими боги быть должны, или, на худую долю, святенькие. Остальные не в допуске. Все понято таперя мною, Так и хоронили Бориса Годунова, сидя, распилив стул, на котором он застыл по частям. А Бутурхан, пересел на своего коня, не желая привлекать полетами внимания к себе этим, и через двое суток был уже дома. Встретили его, как героя, с награждением, и пышным застольем, с выносом пышного пирога и пением, в его честь, величальных песен:

Ты наш голубь ясносолнцевый,

Как ястреб взлетел в солнецекруг.

Бери свою лебедь белую,

И иди с ней под руку,

Чтобы мы, народ ваш,

Гордые за вас пребывали,

И, чтобы детки ваши

Гордились вами во всем.

Будь ты мужествен,

Будь ты славен и честен.

Люби ее и нас всех.

Раскрой твою милую,

Как она нам глянется,

И как ты любишь ее.

Как ты Бутур,

Войну окончил страшную,

Что дикий Борис кинул на нас,

Так и мы тебе служить будем,

И что б ты никогда не угас!

И чтоб ты был завсегда у нас!

Юра, Юра, Юра!

Глава 4

Бутур, бедняга, начал прятаться. Ему не удобно было, что такой фурор в его честь начался. Но, с другой стороны, он шел под руку со своей любимой Феочкой, ловил каждое слово в их честь, и сиял от счастья. Махрома и дети Бутура, сначала не могли понять, о ком это поют, так как сзади шли Евсей, Прохор и Герхард. Младший дернул за сюртук водоноса, который разносил напитки: - Кого это чествуют так пышно? А он и ответил: - Да тятьку твого. Вот кого. – А за что? Много даней собрал? – Лучше. Войну прекратил, да царя прикончил, что на нас войной шел. – Один? – Да, орлик, да, дорогой. Вот такой у тебя тятя богатырский на ум, да тело. А красавец какой! Вроде бы с дороги, а все одно, красавец! Даже я, старый вдовец, и то любуюсь им. Вот какой у тебя тятька. Уж армия цельная перла на нас. Вовсе убить всех хотели, а тут тятька что-то содеял на Московии той, что уся армия их и войско громадное, возвернулося, с поворотом сильнейшим, и назад поперло во Московию опять. А шо содеял, ендот рассказ еще впереди. Сам он тебе и сказывать будет. Он и закричал от радости великой: - Юра, наш тятя войско одолел, и царя ихнего тоже. Старший: - Ты что мелишь? – Да, все так глаголят. Махрома подбежала закрыть ему рот. Евсей увидел, подошел и раскрыв книгу, прочел ей, но громко, для всех: - Я царь единый Евсей, награждаю моего зятя Бутура, тремя медалями – чести, смелости и мужества и победы над войнами. А вручит моя жена. И шепнул Махроме на ухо: - Не порти его сыну праздник. Это его победа. Он все это заслужил. Радуйся, это и твоя победа тоже. Ты же мать его приемная. И сыновья Бутура стали радостно смеяться и прыгать, и кричать юра. А Махрома заплакала.

Успокоилась она, когда вышли танцевальные коллекты (коллективы). Зрелище было завораживающее. Танец за танцем, один прекраснее другого, со сменой костюмов и музыкальных идей. Затем вышли хоры. Пели такие красивые песни, что благость разлилась по всем. Потом дрессировщики с медведями и осликами. А птичий пастух, павлинов привез. От этого зрелища оторваться было невозможно. Какие узоры они сотворяли своими хвостами разноцветными! И еще много зрелищных представлений с огненными и водными просмотрами (шоу), фейерверками, и подсветками, под названием «Заря». Махрома бросилась Евсею в ноги: - Как мы жили-то в стае? Это ж просто мука смертная, и скука талая. Я хоть здесь жизнь какую-то увидела. Не отдавай меня никому, прошу тебя. Хочешь, я женой твоей стану. – Ну я на твою просьбу не могу сразу ответить. – Почему? Я тоже султанша. – А что ж на коленях стоишь? Она встала. – Я не решаю это единым. – Ты же центр. Дааа. Токмо центрее меня здесь есьмь уже. – Кто же? – Да вот красавчик, рядом идет. И показал на Бутура. Он улыбнулся: - Да, мама, я разрешаю. Подбери себе кого ни будь из толпы князей. – А я не хочу пока никого. Ну, тогда и не надо. – А что, если ты центр, мне теперь к тебе перевестись? – Нет. Я тебя к детям взял. – Да как же я теперь няней буду работать? – Так же, как Прохор банщиком работает. У нас каждый на своем месте. Прислуг не держим. Махрома встала, и пока Феодосия кружилась с другими девушками в хороводе, заняла ее место, рядом с Евсеем. Старший сын Бутура увидел, что Евсей хохочет, над ее тупостью и наглостью, а Бутур уже вынимает меч из ножен, и бросился к Махроме: - Ты не понимаешь, что тебя казнят ныне. У отца есть родная мать, это наша родная бабушка. Вон она сидит с мужем своим, князем отважным из Грузии. Не занимай чужих мест. А Бутур ныне первый стал, и я делаю, что хочу. Евсей пошутил. Он всегда есть и будет центральным. Ты должна благодарить его, что он вытащил тебя из этого говна, что наша стая, с серыми кибитками, и переездами постоянными. А ты ему и папе жизнь решила портить. Пошла вон отсюда. Чтобы завтра в стае была. – Ну это не тебе решать, ты еще маленький. Евсей обернулся: - Кто маленький? Жози? Не, вполне уж на центр тянет. Бутур не выдержал и захохотал. Махрома поняла, что они начали потеху над ней вести. Закрыла лицо, и убежала, что-то бурча себе под нос. Ночью стало плохо с сердцем Бутуру и Адель. Феодосия проснулась, от того, что он стонет. Напоила его лекарством и использовала свое искусство исцеления. Дель сразу пришла к дочери. Часа через два им стало легче. Они уснули. Феодосия продолжала работать, так как тяжелые энергии пришлось со всех снимать, а ниточки тянулись к Махроме. Она своим злом и повлияла на всех. А Бутуру приснился сон, в котором он летел, как сокол ясный по небу, и вдруг, его застрелили в сердце. Он оглянулся, а внизу одни трупы, и голос Махромы шепчет: - Я тебе покажу праздники за мой счет. Значит, я уж и ничто для тебя? То мама, мама, а стал главным, поди прочь? Уйдем, так вместе, вот так-то сынок. Вдруг появилось белое полотнище, и на этом фоне Феодосия. Над ней вспыхнул огонь, и сильный темный дым пошел снизу, как будто, кто хотел спалить ее. Затем вышел Евсей, и убил дракона, а сам он Бутур, вспыхнул ярким светом, а Прохор подал ему стрелу, поданную Проше Феодосией. Затем она обернулась белой птицей и взлетела. Махнула крыльями, и стало видно, кто виновен в болезнях Бутура. Их было несколько. Это его отец приемный, Махрома и Дель, родная мать. Далее Феодосия развернула события его жизни, как киноленту, Первый повинен в том, что он его украл у матери, вторая в том, что прятала его от родных отца и матери, что искали его, ну а третья в том, что перепутала его с мужем, при встрече. Он увидел, что сердце его остановилось в сердечности, поэтому и в теле стало плохо работать. Первый раз оно забилось, когда он увидел Феодосию и полюбил ее с первого взгляда. Второй раз, когда пошла помощь от ее детей. В третий раз, это ныне, в день его триумфа. Но этот сердечный подъем украла Махрома, напустив снизу копоть черной магии, который убрала своим светом Феочка. В этот момент он простонал во сне: - Феочка, я люблю тебя. И проснулся. Дель тоже приснился сон о том, что она не смогла удержать первого мужа, и безропотно отдавала его другим невестам. Это и привело к катастрофе ее сердца. Она услышала голос Феодосии: - Говор тебе для чего дан? Необходимо было объяснить, что ты беременна от мужа, и в стае ни с кем не спала по этой причине. Хан ждал, когда она родит дитя. А ты и рта не открыла, и благодарности не было к нему от тебя, а он полгода находился в поисках тебя. Ты думаешь легко ему было? Постоянно натыкался на схватки да драки. А он ведь, совсем молоденький был еще. Нельзя так безразлично распоряжаться своей жизнью. Ведь многого не требуется, просто объяснить вовремя, и жизнь бы сложилась по - другому. И уйди от зависти ко мне. У тебя тоже муж хороший. Не я виновна во всем, а ты. И ты знала, что за тобой идет погоня от Акулины, и от тебя не последовало никаких действий, вплоть до расправы над тобой, и над твоим дитем. Характер меняй, мама. Я, конечно, помогу тебе, но я бы более не хотела иметь такую мать, что не сражается за детей, а отпускает ситуации на волю судьбы. Но это не значит, что я тебя не выберу еще раз. Просто поменяйся в этом. И она увидела, как Феодосия, стоя в кругу своего света, удаляет тьму от нее, и она становится чистой. Дель долго спала, и очень беспокойно. Но когда проснулась, сильно плакала, и благодарила Феодосию, за то, что осознала свои ошибки.

Бутур подошел к Евсею и предложил, рассказав ему сон, отправить Махрому в стаю, а также младшего сына, так как он плохо передвигался, и не мог приносить определенную пользу государству. Евсей взглянул на него с крайним удивлением так, что у Бутура хлынули слезы. И ответил: - Да, я о тебе лучше думал. Ну Махрома, прямо скажу, меня мало интересует, хоть колесуй ее, хоть расцелуй, это сугубо твое дело. Но сын. Я не понимаю, как ты мог подумать так плохо обо мне и Феодосии? Ты что же, считаешь, что все раненые князья, должны быть преданы депорту? – Нет, я имел разум, дабы няня уезжает, стало быть, и он с ней. – А тебе не пришло в голову, что ему через седмицу, операция назначена. Его лечат, а ты увезешь, и не дашь шанса на восстановления целостности тела его. Мало того, что ты его в бой втянул, дитя-то, да еще лечить не дашь его. Ты себе разумеешь, что ты ота хороший при том? – Я не думал, что вы разрешите, он же не нужный стал. – Кому? Евсея внутренне аж затрясло от гнева на Бутура. – Ну мне, наверное. Он же не гож уже в качестве князя. Евсей коротко сказал: - Махрому вон, сына ко мне. Будет моим. Все, ша. Бутурхан завыл и вышел. Евсей ему вдогонку кликнул: - Документы его срочно ко мне. Махрому отправили в стаю султана с криками, слезами и воплями, дав ей четверых провожатых из стаи Бутурхана. А Евсей пошел к Феодосии, которая в этот момент купала детей вместе с Прохором. И видно было, через ее сорочку, что в семье скоро появится новое маленькое чудо, обещанное Прохору. Феодосия радостно заметила: - Евсеюшка пришел. – Дааа, от Бутурханчика любимого, который от Мустуката отказался ныне. Парень закачался, и чуть не упал. Его Прохор поймал: - Да шуткует он. – Вобщем, мой он теперь. Документы принес тебе на подпись Феочка. – Тогда матерью меня пиши. Какая разница, тетя или мама. – А, хорошо четырнадцатый пошел в казну. Ну и богатые мы с тобой родители. У Проши на нервах, опускался голос, и он прохрипел: - А Сеньку с Николкой приемных не подсчитал. – Вот ты завсегда прав, Прохор. А я и обсчитался. А Прохор продолжал: - Шешнадцатый, поди. – Дааа, и как у нас на вас всех сил хватает? Одному богу известно и поднял голову вверх нарочито и важно. Ну уж ладно, воспитаем всех, что делать-то. И обратившись к Мустукату, с улыбкой спросил: - Ну а ты что молчишь, постреленок? Нравятся тебе тятька с мамкой новые? – Я люблю тебя и маму. Проша, поднеси меня к тяте новому, и к маме затем. Прохор взял его на руки, и понес. Он обнял Евсея и поцеловал в губы. Затем также поцеловал Феодосию: - Ну вот мама, теперь я не могу стать тебе мужем. А я тебя люблю по-другому. Но я понимаю, что урод теперь, и никому нужен не буду. Евсей в горяче аж шаг вперед сделал: - Кто тебе молвил? Мустукат хотел ответить тятя, а запнулся, и сказал Бутурхан. Тут в детскую купальню влетел Бутурхан: - Я токмо сказывал, что ты не гож более к службе при дворе. Прохор возмутился: - Вот дурень я, опоздал. Евсей поддержал: - К чему? – А вот к чему, бездетный я пока. А что бы мальчика такого прекрасного не усыновить? Род-то един, все Рюрики. Ешкин кот, яки расстроили меня. Снова не успел на праздник. Евсей, может перепишешь его на меня-то? – Не, Кто первый встал, от на зарю попал. А Феодосия радостно воскликнула: - Вот так дела, детьми богата стала я и представьте, все едино, от какого мужа. И все захохотали, а Бутур заплакал. В душе плакали все, даже дети, от сострадания к Мустукату, но виду не подали. Держались стойко. Бутур выбежал оттуда, оказавшись в моральном одиночестве. Хаса, старший его сын, подошел к брату, поцеловал его и утвердил: - Я люблю тебя. Я твой брат всегда и всюду. И, если б ты уехал, я бы отбыл с тобой. Но судьба объявила нам счастье, мы остались. Я у тебя, ты у меня. Фаса. Затем он подошел к Евсею и поцеловал его три раза, как положено на Руси, и также Феодосию, и прошептал: - А ежели отец от меня откажется. Евсей не думая: - Примем в семью. Будешь моим и Феочки. – Прости ота, ее не могу. – Что так? – Люблю я ее немерено, и скрыть не могу вовсе, но не яки маму. – А яки? – Яки ты ее любишь. – Жалеешь небось, что я ее муж, а не ты. – Не, она счастлива с тобой, а я ей токмо счастья желаю. Все будет, яки она того хотеть вздумает. Но, без тебя она не будет, это исключено. И знаю, что по возрасту мы с братом не подходим, но любовь нельзя поубивать и приказать ей, уйди вон. Пусть живет лучше в нас. Красива, уж больно хороша она, и светится изнутри, якобы роднее вовсе нету на свете этом. Феодосия сказала ему, отведя в сторону: - Не бросит он тебя. Не волнуйся. – А с братом, что так поступил? – Он маму не любит вашу, а Мустик, как ему кажется, походит на нее. Но мы вас не оставим никогда. Вы члены семьи. Ну иди купайся дале, что плавать хочешь? – Да. – Иди поплавай с братьями. Евсей показал всем документы об усыновлении, и спрсил: - Ну что, роби, принимайте брата. Тять, мы давно уж их приняли. Родные они нам. А Михась всплакнул: - Тоя самый маленький был из мальцов-то, а теперь я старше сразу стал. Прохор улыбнулся, и сияя от полного счастья молвил, глядя на животик Феочки: - Ничого, ендо-ть в скорости и вовсе пройдет. Евсей засмеялся, и пошел по делам. Бутур сильно переживал, и особенно, когда увидел Мустукат, через месяц после последней операции. Он тихо шел по рекрии в кабинет Евсея, но уже без костыликов и слуг. Бутур замер от удивления. Иван с Алексием рыскали повсюду, в поисках целителей, что учились костному делу. И нашли одного, который жил в епархии Москвы. Ехать он не хотел, и они его украли. Андрон боялся, что его казнят, если он покинет пост. Но, Алексий решил, что вдвоем такую мозаику собрать они не успеют. Мустик кровью истечет за это время. Иван крикнул: - Прости Андрон, сказано-сделано. По дороге объяснили ему, что брат умирает, от ран, что ваши войска ему нанесли, причем видя, что мал он еще. Ему было 14. И, что за год зажили другие раны, а теперь ноги собрать, время пришло. Медлить уже нельзя никак. Андрон догадался, что это Хурины, и далее ехал покорно. Операция длилась три часа. Договорились работать молча, в полной тишине, чтобы не мешать друг другу, и беречь энергии. Трудились три часа. Инструмент подавал Евсей, и один раз подал не тот, перепутав Алексия с Иваном на третий час. Алексий вскрикнул: - Ну что ты подаешь? Вон тот нужен. Было такое напряжение, аж звук энергий слышен был в тишине, и работа шла слажено и быстро. А, при этом возгласе, произошел сбой. Иван сказал: - Убью тебя ныне, ежели еще что вякнешь. Все убрали руки, и пошла настройка заново. Минуты через две, смогли начать вновь. Собрали все, но не хватало двух костных частиц, совсем крошечных. Иван, чуть не заплакал: - Что ж делать-то? И не догадались, дурни от свиней костей накипятить. Андрон сказал: - У меня взять можно. Евсей сплюнул: - Тьфу ты дурень, аж тошно стало. – Нет, я серьезно. У меня у самого кость торчит. Срослася такмо, с детства. Ну я и трогать не стал, живу же. Чуть хромаю. Алекий нагнулся к его ноге: - Ну ка-сь, дай глянуть. А правда торчит, маленьким кусочком, но взять можно. А не больно тебе будет? – Не, она отсохла уж давненько. Бери, не жаль. Иван сказал: - Завтра тебя будем оперировать. – Ой не, я боли боюсь. – Да какой боли? Спать будешь, яки мертв. Сделаем все, будь покоен. – А ендот отрок, кады воскреснет? – А завтра. – Что, и пойдет? – Не. Разрешу токмо на седмицу третью. – Волшебство у ваших руках у обоих. Видал я многого, а такого во-первые разы. Ладно, режьте завтрава. – Вот и договор подписали. – Токмо мне не хватит таперь, кости-то. – Этй вовсе на выброс надобно унесть. Другую вделаем. – Да яки же? Я ж помру. – Не. Не ты первой, не ты последок. – А чо, шарашили уж так? – Да не раз. Практика хорошая, не дрефь. Вернешься, яки новяк-сороконожка. – А шо же, вы-то себе ничо не деяте? – Ты шутишь? Мы уж все переделанные, особливо Леха. Только печенка осталась пока своя, а так все под замену пошло, ну и сердце еще. – Я вас буду на Московитых рекомендовать базах. Так нельзя здеся проживать без извести (известности). – Ты чо, черт чудной, шутишь? Знают нас здесь все, а Московитый базальт нас не касается. Свое княжество имеем. – Так вы Хурины? – А ты, будь не понял. Хорош притворщиком быть. Работай. Мы спил деем, а ты куски подставляй. – Угу. Далее, в полной тишине доделали работу. Алексий сказал: - Ну все, баста. Отче, маму зови. И прости меня, что я, дурень такой, невзначай, правда, гаркнул-то на тебя. И поклонился в пол по-русски. Евсей поджал губы, и ничего не ответив, ушел за женой. Феодосия принесла множество льняных бинтов, и велела всем выйти, кроме Евсея. Далее, Евсей начал поливать ноги Мустуката настоем прополиса и лечебных трав, а Феодосия, едва касаясь их, бинтовала. В этот момент ворвался Алексий: - Ма, враги напали. Но она, даже не шелохнулась. Евсей промолвил: - Второй раз процесс пытаешься сбить. – Что делать-то? Евсей сказал: - Задрать штаны и бегать, а хошь, юбку. – Я в серьезе. – И я. Феодосия строго произнесла: - Вот приказ тебе, Алексий. Три дружника ставь к нам на оконце. Пни Герхарда и Бутура. Пусть арьергард выстроят по канону. Прохора буди, дрыхнет небось. Пусть укрепит внутреннюю охрану кремля. – Он уже делает, мам. Да велел тебе не сказывать. – О чем? – О том, что он ранен опять. Сюда его волоки, с этим закончили. – Не мам, он ходит. – Исполнять. И да, выставь парламент, да сам не ходи, а поставь гужевого, да в доспехах двойных. – Зачем, мам? – Полагаю я, что за доком приехали они. Его отбивать будут. Тогда выведи его, и пускай скажет, что в радость к нам приехал, по воле собственной. Княжий род у них. Думаю, против нас восстал. – Откуда ты догадывалась? – Я запах знаю от Московитых. Это другие. – Все мам, побег. Только закончили перевязь, он снова прибежал в лекарню, и сообщил: - Ма, ты права была. Так он вышел к ним, и сказал, что на опера приехал, ногу новую дадут, чтобы не хроменький я был, и ровно стоял, вас целительствуя. Здесь, уж больно мощно идет это. Нет нигде такого боле. Ну уж простите, дурня старого, не сообщил. Подумал, не пустите меня к Хуриным. А что они за мной прибыли, так я сам их просил с голубем. И они ему простили, особенно жена. Молодая она у него. На шею бросилась, и застонала: - Люблю я тебя, возвращайся, и такого. А он ей: - Не, родная, трудно мне двигать ножками уже. Не то, что б от старости, а от болей несметных. Вот в чем и вопрос. Они развернулись и уехали, а Герхард рядом поехал, как проводы устроил, и добавил: - Привезем в целостности и сохранности. Целительство мы уважаем, и в гости ждем вас, по - соседски-то, позже, по его выздоровлению. И они спокойно уехали.

Через два дня, подготовив кости, две свиные и одну лосиную, выскоблив их до бела, и протерев едким спиртом, за час, сделали операцию Андрону Синицыну с успехом. Через три дня, потихоньку встал он на ноги. И обнаружили они, что у него, в связи с хромотой, возникло искривление позвоночника. На пятый день прибывания, начали править ему позвоночник. Править пришлось 10 дней, и чтобы не было распрей, Андрон выслал весточки по голубиной почте, с описанием того, что с ним происходит. Все было тихо. Потом обнаружилось, что он слеп на один глаз. Поправили и это. Домой Андрон прибыл, в сопровождении стражи Хуриных, только через полтора месяца. И сам подшучивал над собой: - Уехал зимой. А это было в конце февраля. А вернулся весной. Уехал-то инвалидом замерзшим, и старцем глухим, а вернулся в здравии, и согласии с самим собой. А Алексий еще и пунш подарил в дорогу. Вот навеселе и приехал к вам сызнова, яки молодец ясный. Жена его увидела, и подумала, что его подменили на другого кого-то. Созыв родства устроила. По вопросам поняли, что это и есть он. Тогда жена запричитала: - Как же я таперь буду? Ты-то моложе меня таперя. Как же я буду жить с тобою? На вид, 25 табе, а мне-то 30. - А они мене еще подтяжку лика содеяли до кучи, и ног и рук. Постригли аккуратно ж, и бородку тож, и краску нанесли на голову, чтоб седины не видно-ть было. Вот из пятидесяти и сотворили двадцать пять. – А я к ним тоже прибуду, токмо маме кажу, что б с детями была. – Деньги возьми, без их они содеяли токмо меня, как я целитель тожа их был. – А, ладно, И, побежала к маме. Явившись в Воронож, Устина сразу отправилась к Алексию домой, так как Андрон рассказал жене, что он мастер по телу, а Иван по костям. Алекс был удивлен ее появлением наглым: - А что Устина, с войском опять на лечение-то прибыла? – Да прости за ради бога. Я ж не ведала, что с благой-то целью мой муж родной у вас. Нет у меня никаких солдатов, и войсков не имею, а токмо зависть с собою привезла. – Кому так обзавидовалась, что с Московии тебя чертова сила сюда пригнала? – Да с богом к тебе приехала. Да поможи, ради Христа, помолодеть. – А ему-то это за фиг надобно? – Кому, мужу? – Да нет, Христу. – Да чо, ты шуткуешь что-ль? – Сама ж сказывала, что ради него приехала. – Да не, не ради Христа, а зависть берет меня, на то, что ты Андрона омолодил. Жена Алексия, уже в слезах от смеха, вынесла на подносе пирог с чаем. И скорее скрылась в дверях, чтобы не сдать себя в этом. Алекс спросил: - И на долго ты к нам в гости-то, по зависти приблудилася? – Да покеда не исцелишь. – От зависти? – Не, от хворей. – Ну, пойдем, операцию деять бум. – А где? – А он, в детской. Ща, пострелят изгоню, да и уперед. – Да яки же, у детской? Да разе можно? – А як же не в детской? Ты ж ко мне приперлася, а не в лекарню. – А я не ведала, шо надо туды. Ты кажи куды ехать-то. Я и выеду туды. – Без меня что ли? – Ну хошь, со мной поидим. – Ну не, подумать могут, что любимся мы. Ты ведь девка моложавая, здоровье так и преть изо всех ушей. На кой хер тебе ора (операция) енда сподобилася? – Ой, сама не ведаю. Что-то брынькнуло, айда к Алексию, я и нырнула в карету, и сюда. Вот и весь сказ. – Эх, хотел отдых, на кровати с женой, устроить себе ныне, а здесь труд подвернулся внезапно-то. Ну жену позову, спрошу: - Асинья, душа моя, что ли тебя утромбобить еще одним дитятей, али зверски расправится вот с ендой сутью зверской завистливой? – Чаво? Шо ты содеевати бушь со мною? – Ничого, а токмо от зависти извести тебя надобно, я думаю, яки профессор научных степеней усяких. Таков мой вердикт, однако. И рыгнул, с закрытым ртом. – Вот вишь, аппетитус ужо на тебя проснулся. – Какой такой аппетитус? – Ажно зверский. Ну, ладно, раздевайся, осмотровый бак (всего тела) буду на тебя вести. – Побойся бога, Алексий, я ж не простить какая, не буду я деять того. – Стало быть, я простить какая - то? Тут уж Ася не выдержала, и хохотать стала в голос, и дети, что постарше, понимая, что тятька кучерявится на весь дух, как они говорили о его юморе. Взяла она за руку Устину, да отвела в светлицу для хаживающих и прижавшихся (приезжих из далека и засидевшихся в гостях): - Да не беспокойся ты. Шуткует он. Завтра отправитесь в лекарню, да и содеет все по чести. Да нече плакать о чести своей девичьей, лекарь ведь он. Молвит раздеться, то и содеять надобно. Видит он недостатки сразу же, потому, как анатомь знатно ведает. С учеными степенями он. – А чой-то он про детей тебе глаголит? У вас и так состряпано много. – А той-то и глаголит, что мальчугана просит, а я ему токмо девок выдаю. Фамилию некому продолжать княжескую. – Так ведь опальные вы. – Где? – В Московии. – А нам тамошнии не указ. Сами треть Московии имеем, и поболее земель, чем вы на Руси нашенской. – Ууу, я и не знала. – По то и в опалу, еще от Василия третьего попали. Не поддались мы ему, и не будет этого никогда. Вот и вся вермишель в этом. Ну спи давай, завтра рано вставать. По утру он опера деять. Вот сотворит тебя новую, так удивишься. – Боюсь, чой-то я. – Не, не больно, вовсе не больно. – Да я не этого боюсь. – А чего же? – А того, что родня не признает меня. – Да лик он не станет тебе конопатить. – Как? – Не зачем. И так молодо выглядишь. – Яки ты? – Ну, примерно. Мы ж единого года с тобой. – Ну да, вроде как. – А вот живот и сисяндры твои невыносимые, до колена висящие подымет. – Ох, ешо страшнее стало. – Не знамо, мне нормально. – А ты деяла, шоль? – Ну, да. Поди попробуй, столь вынеси, да еще близнецов пара. – Поди ж ты, урожай какой. Заводной он у тебя. – А твой отстает, кабы. И обе засмеялись. – Ну покланялася я тебе и спи давай, а то всю ночь, до утра проболтаем. – Ну да, ночки покойной всем.

На утро Евсей зашел побриться в кремлевскую лекарню, так как любил чистое лицо, и подивился увиденному. Перед его взором лежали 4 голых барышни, и спали мертвецким сном. И обрушился он гневом на Алексия: - Ты зачем покойниц собрал здесь столько? Или кладбищ маловато круг нас? – Ты чо, ота, они ж не спят уже, отлеживаются, после оперы. – А ты что, их одновременно тянул. – Ну да. И Иван заходил, помогал. – Ну вот что сынок, превратил ты здешнюю лекарню, в проходной двор. На завтра, повелеваю тебе, уйти со всем скарбом, в лекарский общак. – Ну, тять, там не то будет. И оклад не тот. Оклад тот же оставлю. А сборы с них, мне отдашь. – Ну тять, и Иван обидится. – Ладно уж. Сборы себе оставьте, но что б с завтра, все вон. Ты пойми Алексий, я и так прижат тут окружением, а ежели еще и этот люд бродит, то безысходка у меня в отдыхе непроходимая. Ты у себя дома, хозяином себя чуешь, да отдых видишь. Так и мне не вреди в этом. – Тять, я не подумал об этом. Прости за ради бога. – Какого? – Ну, хошь бы, за ради меня. – Ну, за ради тебя, прощаю. Вошла Феодосия за бинтами для собаки, которая порезала ногу на охоте. И тут они, одна за другой стали вставать, и как им было велено, подходить к зеркалу. Для них, изменения показались настоящим чудом из чудес, и они стали попадать в стресс от удивления. Первой и обмякла Устина, а когда пришла в себя, спросила: - Ты куда, Алексий пол сисек дел моих, честно труженых? – Каких? – Ну тех, бывших? – А, от которых мужиков рвет и косит? Она рот открыла. – А шо, плохо было? – Да, хоть полы ими уж драй. Уж мужу-то, поди противны стали. Думаю, и собаки уж лизать не стали бы, мимо проходящие. Все захохотали. – Ой, я не думала, что такмо. И живот исчез кудай-то. – А шо, жаль его? – Не. Так красивше. – Ну, тогда давай деньгу. – Ой, я забыла. – Ну и ладно. Закрываем двери. Назад все возверну, что и ранее было. Вон сиськи в ведре валяются, и жопы кусок. Приставлять буду. – И жопу срезал? – А ты не видишь, что-ль? На два иль три розмеру стройнее стала. А то разъелася, яки корова, апосля дойки выкатилась на меня. Иж, помолоди ее, да еще и без денег. – Ну, мужу-то моему так помог. – А что, Андрон сказывал тебе деньги не брать? – Нет, он сказывал брать. – А что ты мне голову морочишь? Давай. – Ну, на. И вытащила из мешочка ожерелье старинное из чистого золота, каменьями драгоценными. – Ну вот, другое дело. – Мамкино, от бабушки доставшееся, а ей от пробабки нашей Фотии, а ей от ее пробабки Зуи. – Ну хватит уж, и так ясен пень, родовое. Все, свободна, в расчете. – А чо, и домой ехать можно? – А чо, у меня пожить захотела? Так у меня Асия, да и детятей полон воз. Неужто с ими захочешь вожжаться? Ну ежели тебя второй токмо взяти, да дружок мой обидится. – Какой? – Да Андрон, муж твой, кабы ведомо. – А, тода не бум путать-то. А то конечно, красив ты, да и Евсеюшка, ну залотенький. Евсей тоже часто поддерживал Алексия насмешках: - А что, пошла бы за меня-то. – А какой? – Да осьмой, поди. – Дак, что же? По разу в неделю, что ли, орошать-то меня будешь? – Так в неделе-то седьмица, да потусторонних ешо навалом. Ну так, на двадцать осьмой денек подвалим вдвоем. – С кем это? – Да с собакою вот этой. Она взглянула на раненого пса. – А зачем же мне такой? – Да не, он бойкий обычно, хотя сморя кака баба попадается. Вишь, как ухайдакали намедни они его? Еле дышит. Вчорась прививку яму от бешанства деял. Чуть с головки не съехал, во как впахивал усю ночь напролет. Устина заплакала: - Это чо, я с кобелем спать должна, не с тобой? – Конечно, он же тожа мужчина, хоть куды. Тут зашел Прохор, чтобы унести собаку в псарню, и не выдержал, конечно, заржав как конь. Устина поняла, наконец, что ерничают над ней они. Разобиделась, оделась, и уехала. Прохор сказал: - Баба с воза, кобыле полегчало. Ну, давай пса, в овчарню его свезу, а пес завыл. Евсей заметил: - Во, Прохор, что с им любова к Устине-то содеяла. Аж заплакал мужик-то кабелиный. – Да ну тебя, ей богу, уже ржать не можу, аж скулы разболелися, уж мочи нету. – Ну вот видишь, яки тяжело табе живется, и яки тяжел твой трудовой посох царский. Ходи меж овчарней и спальней моей, и кабелей разношевай, и клодь, и клодь, на постели-то. Хохот уже стоял повальный. В полуобмороки уже никто не попадал, но старались держаться за стеночки хотя бы, да не описаться от веселья такого.

На следующий день Алексий с Иваном начали трудиться в целительском центре, что находился вне стен кремля, но неподалеку. В Вороножском кремле возобновилось умиротворение. Но, неожиданно, пришла весть от Андрона из Москвы, что Дмитрий низложен, а Шуйский у власти, и требует лекарей Хуриных к себе. Иван сразу дал отказ: - Не поеду я в акулью пасть эдакую. Что я, дурень? И ты не поезжай Алекс. Загуба там пойдет на тебя. Не надо. – А я б поехал. Поглядел бы на Шуеплета ендого. – Да за каким тебе он нужен? – Да так, побаловаться. – Дурень ты. С крокодилами да драконами не шути. Оттяпают ноги, будешь знать, а то и голову. Мало тебе Андрона? Это ведь он придумал про детство. В результате пыток, за неверное лечение, его и скривило. Остановись, хотя бы, ради меня. – А чо, лечить-то будешь меня апосля? – Прекрати ерничать. – Я старше, сам решу. Еду, и все. – Ты мне сердце взорвал, дурак. – А ты угомонись. Я у Бутура выспросил, как он Бориску Годунова одолел, и тренинг дал себе. И, представь себе, содеял. Так что брат, не переживай, да гляд имей за нашими, за старшего пойдешь. – Так и быть, но без тебя принимать болявых не стану. – Почем так? – Не, не уговоришь ты меня. Я един не могу, хоть ты тресни. Боюсь даже до деток своих родных дотронутся, не говор о чуждых мне. – Ну ладно, брат, приеду, рассказы деять буду о дворе-то дурацком том. Дай бог, выдержу там. – Какой бог? – Да ота с мамой прашивать буду. – Ну и меня зови. Да и других, но не Михася. – А чо так? – А то так, что нарочно он нам бойню сорвал ту, со своим замыкающим, и гужевым, что с тобой рядом шел. Всю систему нам сорвали, вот и месиво вышло. Сколько люда, просто так полегло. Да и нас бы не стало, коли не мама-то. Она одна и командир, что может ориентир дать вовремя, на все действия, и найти нас смогла, и вылечить. А на ота я удивлен был. – Что так? – надо ж молвить, что мы мертвы, и искать не надобно. Я аж задыхаться стал от ненависти к нему. Много нас что ль оченно у него, уж и не ведаю. – Не кипятись. Маму он готовил, на всякий случай, а сам по дороге, с ношева (носилок) распоряжение дал, рыскать нас. Уж изыскание вели, с буквой К на лбу, а заодно и других живьем подбирали. Только, какой-то гад, из наших причем, мне эту К сбил плечом своим. Я дознание даже вел, да не узнал. Сзади мимо проскочил, и рукой сорвал. – Чо ж ты у меня-то не спросил? Видывал я кто это, но не понял в запарке военного боя, что это. На рукав приклеилась бирка княжья, к идиоту этому. Носился, яки черт, от одного к другому, и не понять было, ято он деять задумал. – Да кто же это? Он же с меня и медальон княжий сорвал, что мама в дорогу, аль в бой давала, и тиару спилил со шлема, когда я в куче, почти бездыханный валялся. – Да это уж не важно теперь. – Как это не важно? – А нет их уже. Во дворе повесили. Ота с Прошей нашли их, еще когда хромали оба, и лечение шло для них. При них и олебанды (государственные титулы) твои были, и все остальное. - Не пойму, зачем Михасю это надобно. Ведь брат же. – То-то и дело. Ты первой на трон метишь, а мы за тобой уж. – И что? – И то, что нет тебя, нет и нас знамо. Вместе держаться необходимо. Охота за тобой сперва началась, а потом нас добьют. А Михась с ними увязся, как тот, которому не остается и куска трона. Он младший самый. – Понял я брат, и осознал, что рассказ этот держать маме надобно с тятей, иначе он их убьет такмо. Вовсе без власти останемся. Этому дураку-щенку невдомек, сколь для властителя знаний и умений необходимо приобресть. Вот дурень малолетний. Дружно встали, пришли к матери и отцу, и рассказали им все. С досады Евсей им подщечины раздал, а Феодосия сказала: - Ну тогда и меня лупи. Ты в бою был, не ведал, а я погляд вела за боем всем, в округу. – И что ж ты видела, жена? – Грустно было, но некогда скучать по сыну-то. Бой необходимо вести было. И вот, что хочу глаголить, все дети, сражались, как львы, и приемные тоже. – А что ж тут плохого? – Михась. И те шесть дружников, коих повесили, в наказание за разбой своих же, во время атак от чужих. – Это я ведаю, а Михась здесь при чем? – Не могу молвить тебе. – Неужто он? Алексий сказал: - Поясните. Дело серьезное. Иван потер ему лоб: - Стой и молчи. Евсей кивнул: - Да, согласен. Дети тоже должны знать. Опасно это слишком. Феодосия помолчала с минуту, и сказала: - Согласна. Сунул пакетик он тебе в карман, но он разъехался, и пакетик упал на коня твоего. От чего конь завалился на бок, так как жгло ему правую боковину. А ты крикнул: - Сын, бери меня за руку и вытягивай, так как конь придавил тебя своим весом. Михась крикнул: - Не вытяну я. Помощь приведу в скорости, и ускакал на линию фронта врагов, опрокинув так же, еще двоих бойцов. Это был личный гужевой Алексия и начальник гвардии, тогда еще живого Эстебальда. Затем, к тебе подскочил Иван, спешившись со своего коня. Вместе со своим гужевым, они вытащили тебя оттуда. Конь уже не встал. Тебе дали запасного. Пока возились с этим, погиб Лаврентий, твой телохранитель, от руки того, кто был в шестерке повешенных. Встал телохранитель запасник. Евсей вспомнил: - Перед кончиной, Лаврентий прошептал, Михась вражина. Берегись его. В сговоре он с той толпой, что на нас наехала. Общий, полковой гужевой с ними. Я-то дурень подумал, что имена он перепутал. Ивана же позвал мне на помощь. – Он меня не звал. Я сам на тебя поглядывал, знал, что первым охотиться будут на тебя, за тем на Алексия, потом на маму, а я уж далее пойду. За вами и гляд вел. Прохору с Гришей приказал неотлазно торчать подле нее. Нет, все одно выпендрился за стены кремля. Хлебом не корми, токмо дай мечиком помахаться. Евсей аж заплакал: - Ну не мог он Вань по - другому. Он битву на себя взял, жизнь мне спас. А кольчуги все на маму бросил, вот и погиб почти. Из мертвых же доставали сами его. – Не, мы не могли. Мама нас всех карабкала. Ну что постановим? Феодосия сказала: - Я еще не до молвила. Евсей аж плакать перестал: - Еще что-то тяжкое? Для тебя нет. А для меня да. – Ну значит, и для меня. Ну добивай уж нас вовсе. – Не, не буду. Алексий протянул: - Тять, ну ты вовсе-то. Она что ль бесчинствовала. Говорит, что видела. – Ну ладно, потерплю, хотя уже ведаю, о чем пойдет речь. Алексий не унимался: - О чем же? Ну, расскажи сам. – Ладно. Вот сидит на высоком крыльце мама наша, и бой ведет, а в нее, подлым штрихом, выстрелы сыпятся от Эстебальда как бы. Но, странно мне было, кто их подает, ежели Эсте не стрелочник, и никогда им не был, и в арсенале не имел такого вооружения. А под стеной, на подъемниках, в том же месте, что и Эстебальд, стоит Михась, и спрашивает: - А в голову хоть одна попала? Или в сердце там? Еще одно ранение, и она умрет. У нее уж два разрыва было. И это слышит мой конвоир, коего я заставил смесь мешать, для залива врагов ею со стен кремля, хотя тот в бой рвался. Он подбежал сзади к Эсте, и осуществил его арест, огрев пару раз палицей по его глупой башке. А Михась, поняв, что его сняли, и разговор услышан был, сбежал в стан противника, и наблюдал за боем из-за кустов. Ну это я ему сам велел, до того, как бой начался, жалея его, как младшего и неопытного, которому токмо 16. Вы знаете, что все оружие у нас именное. Так вот, стрелы, что в маму летели, были отравлены и помечены княжим титулом и именем Михась. Иван молча стоял ошарашенный, а Алексий перешел на фальцет: - Да как ты смел такое утаивать от всех? Ота, я не ожидал от тебя предательства, в сокрытии таких гнусных преступлений от Михася. – Ты что сынок, я и не знал ничего. Я сейчас это проанализировал. – Во дает. – Но ведь караульный доложил тебе. – Да, но связи не было. Я думал, что он там стоит, на подъемниках-то, и битву обозревает, а не стрелы свои подает. А стрелы, за неимением своих, Эсте украл у Михася. Кто ж поверит, что сын родной, коего любишь с рождения, дорожишь им, сначала игруши с ним игрываешь, затем обучение ведешь его, а мамка грудью кормит, молоком своим, и песенки поет, да сказы краше которых и на свете нету сказывает, и которые уж все мы слушаем, убивать нас станет. Ты бы поверил Алексий? – Тебя да, а маму нет. – Почему Алексий? – А потому, что я разговор его слыхал на днях, но думал, что шутейный он. – О ком, сынок? – О тебе. Думаю, во ржака, Миха чешет через решето. Ан нет. Оказалось, в пору пришлось, в заправду месит, истину стирая. А сказывал он, что погодка благоприятная, для ската с трона оты и его отпрыска, а такмо чужого убрать надобно, что постарше. Последний нам не страшен, он не в счет, такмо инвалид. А девка малая и вовсе на троне не числится. Ей еще расти да расти. А это уж под вопросом ныне. Эсте вид делал, что радость испытал от ее явления на свет божий, а на самом деле он плакал, что не мужеского пола она. Вот и поперло его налево, по девкам ходить, так как ота ее последышем нарек, и более деток не хочет. – Почему это не хочу? – Ну он такмо изъяснялся и понял. – Леш, а ты-то зачем молчишь в кулачок, да не сказываешь этого? – Я ж сказывал уж. Думал, стебется он так, шуткует жутко, так как говорил он с градоначальником нашим, и хохотали дружно, при этом. Феодосия побежала к Машеньке, так как под охраной градоначальника ее оставляла часто, как и сейчас. По дороге крикнула: - Герхарда ко мне. Он подбежал: - Что изволите, госпожа? – Дай набат срочно. – Кто? – Михась, под руководством градоначальника. – Слушаюсь. – Бутурхана к рулю. Он уже потчует кого-то с его сыном. – Помощь ему брось. Герхард щелкнул каблуками и убежал исполнять. Девочка играла с куклами, в своей спальне. Она стала осматривать ее и увидела пятно на спине: - Что это Машенька у тебя на спинке? – Бо-бо. – А есть ли еще бо-бо? – Да, на писе. Феодосия увидела обширную рану в паху у ребенка. Схватила ее и побежала в свою спальню, где ее ждал уже градоначальник. Она, влетев туда, приказала ему выйти вон немедля. Но, вместо исполнения, он достал нож, и шагнул к ней. Неожиданно для него, из шкафа выскочил тот конвоир Илья, и схватив его за шею, свернул голову на бок. Малышка произнесла, глядя на упавшего: - Этот дядя казай бо-бо, и мазай меня. Потом бо-бо. Илья в попыхах спросил: - Что делать? Сказывай. – Достань ушат новый. – Не, ужо обновили. Вон, ржавый стоит. Тады давай старый. Тронул его, а он тоже в отраве. Машенька начала задыхаться. Вбежал Прохор: - Похоже Евсея убрали. Не могу натить его. Феодосия сказала строжайше: - Найди посуду чистую, а то убью. А Евсей жив. Я закрыла их на ключ. Страже шепнула никого не пускать, стоять на смерть. Арестовать сына, Михася. Усилить контроль под окнами. Сам прибежишь, и сиди рядом, закрыв дверь на ключ. – А, да и полетел за посудой, на кухню. Не найдя ничего, он побежал к лекарю, и выхватил у него таз для стерилизации. Он догадался, что с ребенком, и схватил противоядие, что стояло на виду в двухлитровой банке. Лекарь помчался с ним. Когда они прибежали, девочка уже стонать не могла. Лекарь сказал, чтобы все отошли, кроме Феодосии, чтобы помогала. И начали ее активно поить и омывать. Через час она начала приходить в норму. Дали ей также обезболивающее, и начали лечить раны. У лекаря было уникальное средство от ожогов. Оно было похоже на густую белую пену. Машенька пролежала в этом лекарстве три дня. При проверке оказалось, что раны еще есть, и лекарь приготовил другой вид лекарства, который был похож на вазелин, но более клейкий. Ее перевязали легко, и она смогла уже лежать, рядом с Феодосией на кровати. Путч предотвратили, с минимальными потерями, и то, в ранениях. Их быстро вылечили, поскольку Алексий, Иван и Евсей оставались целыми, и могли полноценно лечить других. Михася и еще троих заговорщиков, посадили под стражу. Среди них оказались начальник стражи, войсковой командир, войск Михася и начальник охраны кремля. Градоначальнику, который оставался еще живым, показательно отсекли голову. Всех остальных повесили, кроме Михася. На него рука не поднялась ни у кого. Он был раздавлен и унижен. Над ним Герхард сломал шпагу, и объявил военным преступником, который также участвовал в отравлении своей младшей сестры. А далее перечислил все, в чем он был виновен. Он прошел через строй, где каждый воин на него плюнул. Многие били ему мечом по ягодицам. Некоторые кричали проклятья. То есть он прошел, сквозь строй отчуждений. Он шел и плакал, иногда вскрикивая, мама помоги, ота помоги. Главнокомандующий Бутура сказал громко: - Их нет. Твои мама и отец продолжают лечить твою сестрену-малышку, которую ты, сволочь русская, сжег заживо. Михась спросил: - И как дела у них с исцелением? Прохор, который был рядом, ответил: - Уже ходит на своих ножках, в своих милых ботиках, яки игруша хороша масенька, и улыбнулся. Михась согнулся, стиснул зубы, и простонал. Прохор спросил: - А ты не рад что ль этому? – Отстань, а то пуп надорву. – Не пойму, что случилось с тобой. Такой малый был славный. Я ж на руках своих выносил тебя. Что ж ты волком-то вырос? – А то и вырос, что царем властвующим, мне никогда не стать, хоть и обучали меня много. -Это значит всех надо было убить? – Да, а яки же? Так же никто не уйдет. Алексий был в шоке: - И меня бы убил? – Конечно. Тебя во первую очередь. – И кто тебе так подсказал, что необходимо убивать тех, кто тебя же от смерти спасает и лечит раны непроходимые? – Не как лекаря, а как будущее Руси, как царя государства нашего. – А, как брата? – Для меня вас нет. Я покоен на ваш счет. Я покоен на ваш счет. Так меня Эдмун учил. – Ах, вот где собака зарыта. Так это он говорил, при тренинге по военному искусству, о врагах. – О всех. – Ты не правильно понял его. Жаль, что ты не ходил к его другу Оске, который четко обозначал, что друзей необходимо иметь много, особенно родных. Братьев держать надо близко. Вместе вы сила. Не пропадете. А по отдельности, каждый раздерет. Михась выслушал и закричал: - Я сам знаю, как себя вести. Я уже взрослый, и не падай тут передо мной рассказами своими, не поверю я. – А в то, что ты подонком ныне сделал себя сам, поверил? – Я не подонок. – А кто? – Я бог, и этим все сказано. – Ну это временно. Таких мама убирает. – У меня там другая есть мама. – Угу, только это она же. – Ты шутишь? – Я с такими идеями не шучу. – Ну эту, все Хора там называют, или Хатхор, а мою Ойла зовут. Вот вам всем. И она прийдет и заступ даст мне. – Не, не придет. – Почему же так думаешь? – Потому, что Ойла, одно из имен нашей мамы Феодосии. Здесь он закричал: - Нет. Стал биться и вырываться из-под стражи, но его держали крепко. Что со мной будет? – Ну мы не можем казнить тебя, умертвив. Мы это понимаем, так как ты мельчайший, но все-таки божок. Ответственность слишком большая. Решать будет только мама. В ее власти убить иль возродить, иль трансформировать еще. – Я сам ведаю, и все таинства мирозданья тоже. Тогда иди и окстись. – Не буду. Я маму ждать буду. – Ты ж хотел ее в голову убить. – Не убивал я ее, а токмо спрос вел у Эсте. – Мы знаем. – Вы что, все говоры знаете? – Да. – И что же со мной содеяте. – Отправьте его в каталажку, а то шибко здорово жилось. Эх, Миха. А я его еще хотел в Индостан с собою брать. Вот дурень-то. – А я бы поехал. Может там трон свободный есть. – Может, токмо не для тебя уж теперь. Михась зарыдал, и его увели. Два года он провел в башне, на месте Николы, когда-то прибившегося к семье сироты. Гулял он одиноко по городу, грязный и голодный. Евсей проезжал в карете мимо, и увидел его: - Как звать величать тебя, друже? – Николкой. – А годок тебе кой? – За семь уж. – Да ты большенький. – Да, я уж самстивый, и красивый такой. – Кто сказывал? – Да усе, девки особливо. – А что не мытый, ничего? – А, ендо мамки деют. – А твоя что ж не деет? – А у меня ее нет. – Как же так? У всех есть, а у тебя нет. Куда же она подевалась? – А ее отка поубивал. – Кто же был, твой отка? – Шивка заядлый, и вор изрядный, вот кто. – А ты, стало быть, хороший? – Не, я такмо вор из воров. – А можешь своровать у меня что ни будь? Не, я в карету не полезу. – Ну на тогда такмо денежку. – Какую? Круглую (пятак серебром). – Не, золотенькую дам, что б тебе отка башмаки купил, да выучил хорошо. И вдруг, с боку с боку раздался крик: - На. И Евсей свалился на бок, мак как оглушен был, при этом, ударом дубины. Хорошо еще, он успел частично увернуться, оглянувшись на разбойника. Дубина по плечу соскочила вниз, а кучер и хранитель тела, спрыгнули с облучка, и стали ловить этого шиви. Но он удрал, а мальчик зарыдал: - Тятя, ты зачем дядьку того стукнул, он хороший, и так бы деньгу достал. Убегая, он рявкнул в ответ: - Молчи, сопля. Хорошая же у него охрана. Ну и царь, на горохе. Кучер увидел, что голова у Евсея рассечена, и кровь заливает лик, и он лежит не движимый. Он заорал: - Вы что, дурни, охренели вовсе? Где сопровождающие? Он отвязал одного коня из трех, и бросился их искать. Отъехав меров 50, нашел их. Они, облаченные во все доспехи, спешившись, флиртовали с двумя приезжими девицами, с ярко подкрашенными свеклой губами. Кузьмич хлестанул и одного и второго вожжами, показал на них: - Ну ка берите их в плен. – Ты что, Кузьмич, обалдел? – Царя убили. Спешки (сопровождающие) схватили девок, и повели к своим коням. По дороге Кузьмич сказал: - Чтобы ни-ни от меня. Дернитесь, убью. И достал увесистую елду. Затем он привязал коней, ко всей упряже, чтобы наблюдать за всеми. За это время Ерохлий оказал лекарскую помощь Евсею достаточно ловко, так как хранителей тела обучали этому тоже. Они все имели дипломы целительского искусства (военврач). Благодаря своим обширным знаниям, они получили прозвище Софоклы. У всех была очень мощная подготовка, на все случаи жизни. Так Кузьмич притащил их в кремль к Феодосии. Она вызвала Алексия. Он сказал, что хорошо содеяно, править буду, когда раны зарастут вовсе. Разделся и лег рядом с отцом: - Ота, я тебе сказки сказывать буду, а ты закрой оки, да отдыхай в сласть, а хошь засни чуть. Рана не глубока, токмо по спине чуток пришлось, надо бы позвонки править немедля. – А я-то думаю, что сын так любит меня, что, яки в детстве, захочивал с тятькой полеживать. – Ну и это тоже. А ты не крутися. Вот так лежи на бочку-то и вовсе гоже-то. - Леш, дай пить-то. Чаю принеси, с малинишним варением. – Ща, тять. Не шевелись покеда. Еще один шов наложу и уйду. Поспать бы надо чуток. – А что так? Завтра во Москву еду. – За каким это? – За номерным, что я есьмь. Евсей от возмущения стал подниматься. – Не,не тять, лежи пока, а я тебе кое что обскажу. С тобой Ваня останется. Уж спать лег, чтоб завтра сменить меня по утру. – А нервы не дергай мне сын. Не хочу слыхивать о Московии. Здесь будешь. Феодосия дернула Алекса за рукав сзади. – А, да тять, не поеду я, коли так. – Ну воды-то дайте мне хошь бы. Что ж вы за люди-то? Извести меня захотели? Феодосия ответила – Да несет уж Прохор. – Вот дружище, так дружище. – Тять, ты лежи покойно-то, не вертись. Алексей доделал свою работу, затем стал править руку, но боль была невыносима. – Мам, обезболки поболе дай. – Так уснет он. – Ну вот и хорошо, пускай спит. Алексий поставил на место правый плечевой сустав, и рука перестала болтаться. Он сделал тугую перевязку, и наложил шину на левую руку, так как она была сломана. Затем он стал осматривать все тело его, и обнаружил несколько колотых ножевых ран. Одна из них была с ядом. Феодосия их обработала, и стала проливать противоядием. Евсей застонал, и приоткрыл глаза. В этот момент Леша влил в него полтора литра того же противоядия, со словами: - Тять, питье принесли. – Что за гадость вы мне дали? – Да, на всякий случай обезболки поболе. – А походит на антидот. – Ну и этого чуть, на всякий случай. – Может еще чего зальешь в меня, прямо в попу-то? Хрен чего принесут. Чаю не могли дать. И заснул. Алексий его развернул потихоньку так, чтобы голова и торс были немного приподняты. А затем, Феодосия запеленала Евсея, как мумию, с головы до ног, так как шевелиться ему нельзя было совсем. Как раз в этот момент вернулся Прохор, с ведром воды. Практически приполз: - Нападение на нас идет. Весь кремль отравили. Кричат Михася на трон ставь. – Проша, берем отца на ношево, и в соседний огород. Потом вернемся, может битва будет. Маму здесь пока запрем. – Не, я не смогу. Похоже, печень прокололи мне. Феодосия встала решительно: - Я понесу. Проша, пей пока узвар, знаешь который. Лежи на операционном столе и не двигайся. – Да отжил, я уж похоже. И нервы уж не те. То травят, то клеймо кладут, то убивают. Не жизнь, а каторга. Феодосия сказала строго: - Ты побрюзжи мне здесь еще. Делай, что приказано, а умрешь, убью тебя. – За шо же? – За то, что бросил меня, без себя. – Угу, слухаю. Евсея, через тайный ход отнесли в избу к соседям-рыбакам. Алексий приказал хранить его, как зеницу ока. За сохранность награду дам не малую, на всю жизнь хватит, и детям вашим останется. – А что делать-то с ним? – Когда проснется, пить дай чаю слабого с малиною, да через эту трубочку пусть пьет, да шевелиться не давай. Софья кивнула: - Все сделаю. А много ли пить ему можно? – Сколь душеньке угодно. Да скажи, что там-то все у него подложено, пусть все пеленки-то подписывает. – А кто это? – Евсей. – Ах. И в ужасе закрыла рукой рот. – Алексий батюшка, в подпол его надобно снести, для сохранности. – Да к вам никто не ходит. Кому вы нужны рыбаки-то. А ежели что, сказывай, мужа так изувечило. – Да не поверят мне. У нас лаз хороший в подпол, а оттуда в лес. Феодосия кивнула: - Давай, Леш. Права Анастасия. Там лучше будет ему. Настя посоветовала Алексию руки обмыть, а кожа начала сворачиваться. Тогда она сказала, плача: - Что ж они гады делают, колодцы травят наши. Мой скорее утрешной, да с мыльцем. Он вымыл, и зуд стал утихать. – Алекс, пусть Феодосия здесь задержится пока, а мы с тобой Евсеюшку через перелесок на реку снесем. На ладьи нас посадишь, а дальше, как бог даст. Феодосия сказала: - Согласна, но я пойду к Прохору. Худо ему сильно. Потом вернусь, и пойду на ладью, к Евсею. – Да мам, лучше так. Начни целить его. На этом и разошлись. Феодосия обернулась, и увидела, что на ладью- то они попали, да встретили их чужие. Надежда оставалась только на их ум, что б извернулись как ни будь. А там капитан их приютил в каюте. Ладья для рыб это была (рыболовецкое судно). Анастасия объяснила, что ее муж рыбак, покалечился, а на суше, кто-то всю воду отравил. Попросила помощи для лекаря и для себя о приюте, чтобы смогли помочь мужу. А, когда Феодосия вернулась в лекарню, онемела сначала. Прохор сидел на полу и заикаясь, кровью блевал на него же. Она его и разложила на полу, и начала обливать его и обезболивающим, и противоядием. Когда он затих, стала отпаивать его, так как он смог уже глотать. Но его еще пару раз вырвало. Через полчаса можно было оперировать его. Разрезан был живот. Он его рукой держал. Феодосия определила, что рана глубокая, но внутренние органы не задеты, только плотная мышечная масса рассечена. Произошла большая кровопотеря. Прежде всего она поставила ему капельницу из кокоса, сок которого подходит к любой группе крови. Проша сказал: - Люблю тебя, любушка моя, и уснул. Когда половина работы было сделано, прибежал Иван: - Наталья разбудила. Говорит, ота убит. – Нет, живой. Он выдохнул, и сел на стул: - Где он? – В ладье, у врагов. – Мам, Прохор не спит. Надо боле сонного дать. И через капельницу вкатил ему большую дозу. – Да он проснулся, от того, что ты стучал. Так спал, яки младенец. – Ну давай я закончу. Ты устала уже. Прохор во сне: - Не, она. Уж больно руки мягки и слажены. – Ладноть, тогда за отцом пойду. Феодосия почуяла, что он там не нужен, к худшему будет: - Нет, помогай. Не железная ж я. Иван взялся за дело. Феодосия смотрела, и внутренне гордилась сыном. Руки его источали золото, ловкость в них была ювелирная. Буквально за 10 минут он доделал операцию, и заторопился на ладью за отцом и братом, но выйти не успел. В дверь колотилась толпа. Феодосия резко крикнула: - А ну ка тихо там. Операция у нас идет. – Хозяйка, мы к тебе. – Что надо? – На оперу (операцию) мы хачиваем все. – Сколько вас? – Штук, почитай сто. – Главный кто? – Это я, Пруди. – Ты съехамший с умишка, что ли? – Чо, ну просили ж люди. – Сколько ладей-то вас, дурачье? – Да все три, почитай. – Не, столько не приму. Пишитеся в очередь. И вдруг Ваня выступил: - По 10 в день можем принимать. И замолчал, поняв, что себя выдал. – А что, Хурины здеся, братья? – Не, я лекарь. – А сколько вас там? – Я и мама. Феодосия с возмущением посмотрела на Ивана. И он понял, что вовсе не умеет вести переговоры. Растерялся и полез из оконца. Феодосия остановила его, выдала белый халат и фартук, которые он и надел. А на лицо, повязку врача. Волосы прикрыла маленькой шапочкой, под которую убрала его волосы, и сказала: - Сядь за стол и пиши. – Что писать? – Рецепт. – Кому? – Больному. – Ма, ты чо? – Это ты чо? И повертела пальцем у виска. Сама оделась так же. Омазала руки кровью, и открыла дверь настежь. – А чо, Хуриных нету? – А на хрена они табе здалися? – Ты ко мне приперся, али с ими повидаться? – Я не, а вот наш гужевой да. – Ну и пускай чешить, с ими видется. Иван решил подыграть: - Кого на завтра писывать? – А на сегодня? – Ну двоих токмо приму. Спасу нет от раненых, устали мы ныне. – Каких раненых, войны-то нет. – А таких, с каких-то катастрофных. – А да, нам Анастасия сказывала, и муж у ей пострадал. И тут Проша, который начал просыпаться, прохрипел: - Вань, воды-то дай попить. – Не, нельзя тебе, Прохор. Так спи ныне. Потом губы обмажу, когда чужаки провалят. – Ты что дурень несешь? Яки таки чужаки? И не Прохор я тебе, а Прохор Ляксеич, понято? – А да дядя, понято. Уж больно ты грозен. – Да заткнись ужо, дай поспать. Галдишь, как труба акоянная. Пускай лучше мамка твоя трендит. У нее хош голосок сладенький. Уж очень люблю блонд, уж очень. – Да какая она тебе блондинка? – Сынок, а ты у меня мужиков-то не отбивай, иначе не прийду тебе помогать, и все. С кем будешь пыжиться? – Да с Алексием, как всегда. – Так он же в Москву уехал. – Когда, мам? – Да ныне утричком, прощаться ко мне пришел, да в дорогу припасов лекарственных навалил себе кучу, а нам так чуть оставил. – Пойду догоню его, и вскочил. Прохор обалдел, от такого простодушия Ивана. Ну все принимал, за чистую монету. Он снова начал спасать ситуацию: - Куда? А лячить меня кто будет далее? Ну ка поди ко мне дружок, и нагнись - ка поближе. И прошептал ему на ухо: - Ты что ж дурень делаешь? Мать их играет ловко, а ты выдаешь и ее, и себя. Ну я-то ладно, полутруп, а ежели хоть волосок ныне упадет по твоей вине, да с ее головушки, я к тебе и с того света нырну, чтобы месть править. Заткни рот свой дурацкий, и садись очередь писать. – Но Леха уехал, не попрощавшись со мной. – Дурак ты вижу сильный. Здесь он, только вот им этого знать не надобно. Убьют они его по твоей вине, башка твоя не отесанная. И громко добавил: - Так что быстро утку мне неси. – Мать принесет, мне очередь писать надобно, с обидой в голосе ответил Иван. Феодосия развернулась: - Так отравлено все, мил человек. – И утка? – Да все здесь. – А, ну ладно, мы подождем, когда вымоете. – Не, мы домой пойдем. – Как это домой, а мы? – А вы и мыть оставайтесь. Там и варежки есть, и приспособы все. Ну слуги скажут. А мы не слуги, мы лекари, целители. - А, да, чой-то я забыл. – А зачем Алексий в Москву уехал? – А чтой-то его вызвал какой-то Шв…, забыла, как фамилия -то его. – Ну мы поняли, а ной он ему нужон-то, коли он нас послал добивать Хуриных. И половины, считай уже нет. Ваня встал ошарашенный: - Как нет? Ты чо? – Ну как? Евсей-то погиб, а это главное. Остальных порешить, уж само собой. – Да не, жив он. – Ты док, что-то заговариваешься. Мы его сами в карете кокнули. Мальчонку подставили, чтоб деньги просил, и двух б прашивали отвлечь охранников. Вот и удалось все. И всего делов. Видно было, что Иван на что-то решился. Наконец он строго сказал: - Ладно, хватит у меня в лекарне лясы точить. Кто на сегодня? – Я – Фамилия. – Чья? – Твоя, стало быть, но знай, что с рожей не приму. Это ты к Алексию теперь, на Московию поезжай. Он у нас профи на это. Я по костям, она по телу. – А как зовут тебя девица? – Не можу я с тобою знакомство весть. По нраву мне вон тот. Ну заходи. Чего живот отрастил такой? – Кормят плохо на Родине. Изредка дают поесть, вот и пухну, с голоду-то. Ну смотри, сын, срезать будем? – Да, обязательно, а то в скорости и коныку свого проломит. Ну ка повернись задом. – Что я те, избушка что ль? – Ну, почти. Раздевайся давай, шутник. – Как это? – До гола, как? – Да чо ты, я стесняюся. – Я чо сказываю тебе, как док. Кафтан, что ли твой смотреть? – Ну, ладно, только ты мама, отвернись. Такое мнение, что я тебя где-то видел. - А может. – Токо не можу припомнить где. – Не колься ко мне, не желаю я. – Да я не об этом. – Ну ка, косынку сними. Феодосия сняла платок, и он увидел светлые волосы, которые ей подарил Евсей, изобретя новую краску. У Ивана волосы дыбом встали на голове. – Ты чо, мам. – Ну ладно, ща одену. – Ну ка давай, рассказывай. Прохор аж захрипел: - Леха, тьфу ты, Иван, подь суды. И он на стол лег головой и локтями, и заплакал: - Что ж я мамку теперь не увижу свою? – Не, увидишь. Я в гости приходить буду к вам. Гужевой подумал, пара образовалась: - Ну вишь, яки сладились, а ты жалеешь. Мамке тоже жить надобно, не токмо тебе. – Ну при чем здесь это? – Ты на волосы-то ее посмотри. – А что с ними. Прохор взял, лежащий рядом таз и бросил в Ивана. Попал ему по рукам. – Ты что, дурак? – Это ты дурак, надутый. Иван стал тереть руки от боли, и озлобленно смотреть на мать. Феодосия снова покрутила пальцем у виска, и показала ему кулак. Иван удивленно посмотрел на нее, мол за что? А чужак заинтересовался: - Так что не так с ее волосами? Для Ивана стало доходить, что она нарочно это сделала, для чего-то. – Обрезала она их. – Ну не беда, отрастут. А за каким, мать, резала-то. – Ничо я не резала. Просо, маненько уложила по - другому. – А как? – Ну была так, и обвела косу вокруг головы, а стала, как видишь. Дурень он у меня, хоть и лекарь отменный. Ляпает про меня какую-то дрянь. То за сын такой, удивляюсь. Весь в отца. – Ты отца не трожь, мама. Он ведь… Феодосия отвернулась: - Тьфу, не могу более. Дурак, есть дурак. – Знаешь мам. Гужевой стал догадываться: - Ну, ну, продолжай. Прохор глаза на Ивана вылупил, и рот открыл: - Ну ка пойди ко мне голубок. Иван подошел. Прохор схватил его за грудки и прошептал прямо в ухо: - Ты сволочь все уже завалил. Еще немного, и нас поубивают здесь всех. Ты хуже Михася. Записывай этого упыря, и убей его на опере. Не выполнишь, клянусь ебну. И более ни слова. Не понял, это он убивал твоего отца. Мать старается, выруливает, а ты, сука, правду гнешь, яки порось в навозе. Он уж и в звании повышен, что семейку, благодаря тебе расколол, а ты все, мама то, мама се. Дебило. Молчать. Иван, наконец стал соображать, что мать играет, а он не может подыграть, и все в заправду принимает. Тогда он пошел, и грустно сказал: - Ну ладно уж, женитесь. Гужевой руками всплеснул, и видимо желая продлить разговор, спросил: - Ты чо руководишь мамкой? – Отстань, не до тебя. Иди вон на тот стол ложись. – Мам, дай ему сонного. – Зачем это мне сонное? – Чтоб не дергался. Опера должна чисто проходить. – Ну я вижу ты без настроения, завтра прийду. – Я в настроении. Свадьба в скорости у меня ожидается. Давай, давай ложись, не стесняйся. – А я чой-то не слыхивал, что Феодосия здесь оперы делает. – Ну и не надо ей здесь быть. – Тады пусть и уходит. Иван понял, что сдал мать. Он покраснел от гнева и досады. Взял молоток, и пробил гужевому голову: - Это тебе за отца. Затем достал меч, и и рассек ему живот: - А это тебе за Прохора. Затем проткнул его в сердце и сказал: - А это те за меня. Да, не могу я играть роли, а драка у меня хорошо выходит. – Нет Лех, учиться надо, а то ты вовсе дурнем делаешься, аж от такого вот говна стыдно. И показал на тело гужевого. Иван взял его, и выбросил в окно. У Феодосии на этом кончилось терпение: - Я думала, нормального сына родила. А он оказывается и вовсе дурень, да еще с и таком на всю голову. – Почему это? – Мечиком, говоришь здорово воюешь? Ну теперь тебе прийдетс постараться им. Под окнами ходят сто рыл, а ты им их командование растерзанное выбросил под нос. Как ты думаешь, что они предпримут в данный момент? И кто к тебе, доку на оперу прибежит из них? А может, они нам прийдут оперу делать? – Мам, прости. Я что-то взбушевался против него. Это ж он папку убил. – Ну во-первых не убил. Жив он. А во-вторых, вижу, что без Алексия, нам хана будет, по крайней мере, в ближайший год, пока Евсей с Прошей лечатся. Кстати, где Бутур и Герх? – Я здесь. Раздался голос из-под окна, но не знакомый. – Видишь, Ваня, под Бутурчика уже косят. Лучше б ты не приезжал ныне вовсе. Ну вот видишь, и стрела уж в тебя полетела, а ты сидишь, как дурак у окна. Он вскочил и отбежал. Феодосия подошла и крикнула: - Хватит баловаться. – А я не балуюсь, я царским ножичком любуюсь в ем, с именем Иван. – Да. Это мне отец подарил на день рождения. – А мама что тебе сынок подарила? И Ваня завис. Он осознал, что ему говорить совсем нельзя. – Вот представь, что ты сделал ныне. А ведь на ладье у них ота лежачий, и Алексий с рыбачкой соседкой, да капитан наш. Он вскочил, и начал ходить нервно по лекарне. – Я хотел, я хотел. – Что ты хотел, забудь. И более никогда не делай планов. Присядь, наконец, и думай, прежде чем слово молвить, или движение создавать. Горький урок ты прошел ныне. – Я не думал, что настолько глуп в этом. И вдруг, Феодосия услышала стук в дверь, и голос Бутура: - Открой, любимая, открой. Все кончено. Нет их. Я отца привел. Вместе продержались. А Герх где? – С войском ожидал меня в лесах. Все вместе и наехали на них. Феодосия открыла, и увидела, что он не один, а с чужаками. – А это кто? – Теперь свои уже. К нам перешли. – А с ладьями нашими что? – Ничего, стоят на месте. – Первая от леса. – Понято. Только очень аккуратно. Еле собрали, по частям. – Где Алексий? – С ним. Иван вскочил: - Можно, я тоже побегу с ними? – Нет. Здесь тоже тонкость нужна. Ваня осел. Вскоре Бутур с Алексием принесли Евсея, выдержав и там битву жесткую. Евсей все это время спал, а Алексий пережил небольшой разрыв сердца, потому что, чужаки уже шли их пытать, и он сказал: - Я не выдержу, если увижу, что они это будут делать с отцом. Иван начал готовиться к тому, чтобы делать операцию Алексию, но услышав рассказ от матери о его странном поведении, как будто с игрой и вашим и нашим, отказал ему. Иван был ошеломлен. Он бил себя в грудь и говорил: - Я же отыграл ота. На что Алексий ответил: - Забудь, пожалуйста то, что было между нами. Я ввел тебе квоту недоверия за то, что пережили мама и Проша в тот момент, когда ты нагло их предавал, делая вид, что играть не умеешь. Я-то тебя лучше знаю. И понимаю с досадой, что изображал ты из себя дебило малолетнее, что бы не укокошили тебя чужаки. А гужевого ты истребил, только потому, чтоб оправдаться пред своими, мол, вот ты какой герой. Вот токмо не аккуратно содеял. С ножичком промашка вышла. – А что там такого? – А ты не ведал, что я тебе на прощание, при тебе же, свой именной нож, в знак полного доверия, и подарил. Значит, не Иван там было писано, а Алексий. А за гужевого, который даже своим, сверх отличившимся, занозы ставил, как и тебе было известно, любой спасибо из них молвит. Вот что, друг дорогой, одевайся и вали поскорее куда ни будь подалее с Руси. Не занимай токмо Филиппины и Индостан. Все. Ша. Да, и к матери более не подходи. А то поставишь ее опять в глупый вид. Уж так они смеялися над ней, под оконцем-то. А мне, вишь, гордость ее нужна, и слава и почет и уважение. Конечно, перебили мы их всех, но второго раза я уж не допущу, чтобы наши действия срывали да осмеивали. – Я не ожидал, что Бутур не подведет. – А я ожидал. – Вот токмо Прошу проверю, и сделаю себе оперу, с помощью мамы моей родной, а не брата иудейского разливу. А то он шибко стонет. Не порядок в семье. Открыл Прохора, а там, в колене, на что он жаловался, маленькая скляночка лежит, и разъедает тело. Алексий пинцетом взял склянку, и определил, что там отрава. – А это что ж брат, не предательство? – Это мама забыла. Надоел, наверно, он ей. Прохор плюнул ему в лицо: - Феочка, иди ко мне. Иди, сладость моя родная. Феодосия сказала: - Пусть Иван отойдет на шесть шагов. – Вы что, с ума сошли? Я не виновен. Он сам себе засунул, или еще кто? Алексий был в шоке: - Что б тебя я более в кремле не видел. И семью всю твою, жен, детей, и так далее. Более ты мне не брат. – Ну и ты мне тоже тогда. Феодосия вышла и сказала: - Ивана взять. Бутура закачало. – Что, и этот? – Да. Ивана отвели в башню, а во дворе Бутур увидел мальчика, который сказал: - Где тот дяденька, которого стукнули? Он мне денежку обещал, но не дал. – Почему? А его мой тятька убил. – А тятька где? – А его здесь прикончили. У вас на войне. – Ну пойдем, я покажу где он, и показал. Когда он увидел, начал плакать: - Размотайте его, он и пойдет. – Размотаем, но не скоро. Евсей проснулся от резкого детского голоса: - Это что за явление? – Я не явление. Я Николка. – Иди домой. – У меня нет дома теперя. – О чем это он? – Ну отца, что тебя стукнул, убили, и сотоварищей его всех. – Банда, что ль? – Нет, нападение от Шуйского, хорошо спланированное. – Ну ладно, возьми его там, где ни будь, на довольствие, но к нам не води. – Ладно, Прохору отдам, ах да, он болен. Ну пока в казарме поживет. – А денежку дашь мне? – На. Бутурхан дал ему монетку и увел. Так он рос там, под присмотром взрослых, в постоянных учениях и тренировках. Был он весел и шустр, и вдруг, по исполнению 19 лет, стал назойливо всем говорить, что он должен быть царем. И это у него уже перешло в какую-то болезнь. Все объясняли ему, что это не возможно, а он стоял на своем. И это уже перешло все границы. В результате решили его подержать в башне, пока не схлынет с него эта наглая спесь, но он не унимался 6 лет. Конечно, его держали в чистоте и сытости, давали гулять, продолжали заниматься с ним, и вероятно, ему там было даже лучше, чем в казарме. Но когда случилось нападение, Феодосия вызвала его, бросила ему кольчуги, и сказала строго: - Одевайся, мы в опасности. Иди и стой за Родину до последней капли крови, как все твои братья. Он подготовился, и в бою показал себя одним из лучших, а затем забыл о своих требованиях, так как осознал свое несовершенство в руководстве, сказав Феодосии: - Ты прости меня, мама. Я раб твой. Не знамо, что на меня напало, но награды твои, меня потрясли. Я сел и плакал, думая, что ты мечта, для каждого дитя, и ота тож. А я не думал, что вас расстроил самим собой, и своим вычурным нравом. Я каюсь и уповаю на прощение от бога. На что Феодосия ответила: - Ты будешь жить, как княже. Дом твой готов к заезду тебя в него. Туда тебя проводит Прохор. – Когда? – Ныне. Теперь ты взрослый. Ведешь умные речи, и сам можешь рассуждать. Ну что ж, можно и детей заводить. Ступай. – А заработок где брать? – В братии, где и был ты. А вот твой заработок, за службу с 18 лет, как всем. И выдала ему всю сумму. Он был ошеломлен. Глазам не поверил. Потом сказал: - Не надо. Я не достоен. – Это мне судить, как матери, кто и чего достоин. – А можно я буду к тебе в гости хаживать? – Забегай, потихоньку. – А что так? – Евсей не любит шума. Отдых ему только снится. – Ага, я потихонечку. Поцеловал ее и побежал к Прохору. А Иван сидел в башне полгода, потом стал прощения просить, и выпросил у Евсея, но с учетом, что его не будет в кремле. Семья его будет находится под постоянным надзором. Алексия исцелили, как он и хотел того, он сам и мама. Но свободно двигаться он стал через год, так как были и другие раны. Евсей стал ходить через пять месяцев. Проша долго хромал, года два. Ходил с палочкой, а потом ее оставил. Приехал какой-то хирург знаменитый из Лондона, и Алексий его к себе зазвал. Показал ему Прохора, и он нашел в чем дело, и помог ему. Алекс сделал вывод: - Надо учиться по костям. Ивана никогда не приму уж. Доверие он потерял. Потом он пришел к Феодосии, и сказал: - Мама, меня мучит один вопрос. – Спрашивай, сынок. – За на фиг Ивану, была необходимость, закладывать яд под ботфорты Прохора, в его колено? Он ведь и так раненый был на весь живот, да с отравою. Какой от него прок в бою? Встать ему было невмоготу, я как док сказываю. Это немыслимо. Да еще сапог резал, как это он хитрость такую провел? Да и ты рядышком была. Когда успел-то он се зло содеять? – Когда орава чуждых нам, в дверь заколотила. Я одежду ему целительскую доставала, чистую. Припрятана она у меня была, в укромном месте. Остальное все было отравлено. – Вот, гад. В лекарню, что б Ивана ни ногой. Чужих же не было, стало быть, и потраву он вел. А нога-то здесь причем? Он же понимал, что Проша встать не может, со мной же учился совместно, знает он. – А вот почему, сынок. Однажды, в детстве, хаживал Проша на мишку с отцом. Брали, как положено, вилы, копья, стрелы и анусы (носилки, для выноса медведя из лесу). И, когда мишка леживал там, казалось бы, бездыханный, вдруг вскочил, и побежал от них. – Притворился, стало быть? – Как бы так. А в самом-то деле, вовсе по-другому было. – А как, мамушка? – А вот как. Была любовница у Потапа, и не мог он то нее отказаться, такая любовь была. А звали ее Киста. И была у нее сестра, Вясенка. Хорошенькие обе были, любо дорого посматривать-то на них было. Но Киста выше ростом была, и зажиг от нее шел пылкий. Вот и увязался он за нею, как-то по молодости. А Вясенка, мала и худа была, как бы не из одного помета, иль кормлена мене. Не так, что б дурна, но не кровь с молоком. Завистью она обросла к сестре своей непроходящей. Аж мать ужасалась, кого родила-то, чудище какое-то, по нраву. И пошла Вясенка, на промысел однажды, и встретила Потапа на поляне. Тот, обегав уж всю округу, на пенечке сиживал, да айву (лечебный сорт груши, от астмы) покуривал. Подошла она к нему, и молвит: - Пойдем совместно хаживать. – Нет, болею я, и сильно. – А я иду рядом, и хвори проходят. - Да ну? Не шутишь ли? – Нет. Вот давай пройдемся немного. – Ну давай. Встал, и пошел с ней по полянке этой бродить. А она на крик вышла, и орала-то вот что: - Насильник, медведь проклятый, будь ты проклят. – Он крикнул: - Чур тебя. Что содеял-то я тебе, бедолаге старой? Здесь она перестала кричать и плакать, и задала ему вопрос: - Чой-то я стара? Мне осьмнадцато токмо. – А я думал, сорок вже. – Как так? Ты чо, с ума сваво съехамший? – Не, но ты сухенькая с виду, яки старушенция. Я в возрасте уж, и то бы не пошел за тобой. И злыдня жуткая, а теперь и скандалы поднять мастеровая, вижу. – Ну я тебе это припомню, гаденыш. – Я не, а ты да. – Как да? – А так. Я ж сиживал покойно, трубочку свою куря пристойно, а ты прискакала, как дрянь отчаянная и орать давай о том, чего не было. – В мечтах это у меня. – Зачем? – Что бы сестре по больнее было. – А это уж вовсе не к чему. Свою жизнь строить надобно, а не сестру изводить. – Жаль тебе ее? – Да, потому, как в капкан она с тобой попала. Ну и не правда, у пас все пополам, и ты пополам должен быть. – Не. Я уже с женой пополам. И вы мне обе не надоть. Ее люблю я, и баста. – А как же Киста? – Это мое увлечение княжье. Я бы мог и женится на сестре твоей, но не можу. – А чего так? – А так. Мое имущество, тогда вы разделите, а у меня дитятей тридцать, поди. – Как тридцать? Во заверает. Тебе самому-то 28. – А то и потому, что всех, кого воевал, казнил, а дети их мне достались, да Гераклу моему Федьке, брату, по красоте неописанному. Вот и вся недолга. – А она бы в хозяйстве здорово пригодилась, за зря ты так. Спорая она в этом. – Ну ладно, подумаю, токмо вот проклятия теперь жить не дают твои. – Ну ладно-ть, вон на того мишку переключу. Он животина, и так в оных проживает. – Добро, ну я домой попер. Взвесил короб на плечи, взял тяжелые корзины, и домой пошел, а он вдруг, кликни во след ему: - А родные-то есьмь дитяти у тебя? – Да, двое, но это не остановка. Думаю, и далее так пойдет. – А у Федора? – Тоже двое. – А взрослы ли они? – Достаточно уж, лет по семь будет, а то и по восемь. – Вот черт чудной. Иди уж отседа. – Ну ты странна. Чуть тронешься, так стой, как станешь, так ступай отсель. Характер-то меняй. – А что будет? – А вот это и есть загадка, которую тебе и разгадывать ныне. И ушел. На следующий день, Кисты дома не оказалось, и слух прошел, что на княжеском дворе она, у Потапа проживает яко. – А на самом деле, мам? – А на самом деле, пришел он к ее матери, и попросил в жены Кисту. Мать спросила: - А по любви-ль ты ее берешь? – Да, и я ей люб. – А что ж не хаживаешь за ней? – Как не хаживаю, уж 6 месяцев, почитай как. – А я, что ж не вижу-то. – Да тайно пока хаживали. – А что ж так? – Пришлося так. – Ну ладно, выходи Киста. Она вышла, токмо под ее покровом, скрывалась Вясенка, а лик покрывалом с кокошника укрыла. – Ну забирай, коли пойдет она. – Ага, и с радостью схватил ее, да в сани. А домой привез, знакомить стал со всеми, лик-то и открыл, а там разлучница их проявилась. И сказал он: - Простите, люди добрые, не то попалось. Сшутковал я ныне, так для веселья, и выпихнул ее из терема. Приказал слугам, держать ее крепко, и везти с позором домой. Она кричала что-то, но они закрыли ей рот. И велел он, мамаше ее передать, что не боров он, и не кабан, и не пес смердячий, чтобы не отличить одну особь от другой. И на порог ваша семья более ко мне не войдет. А лучше, уберитесь отсюда вон. Так ей, слово в слово, и передали. Мать опешила: - Он же Киста молвил. Не понимаю я, ему Вясенка что-ль нужна была? Так так бы и сказывал. Один из слуг, аж выругался: - На на кой черт ему надобна твоя эта карга худосочная? Ты не кормишь ее, что-ль вовсе? Мать вовсе ополоумила: - Вы что, охренели что-ль, так со мною шутить? Во хмелю, что-ль кабацком? – Это ты, что пьяная от своих стерв-то хаживаешь. Что одна, что другая, одним миром мазаны. Мы-то за свадьбу собрались. Уж готово было все, а здесь така подмена. Честно сказываю, дура ты. Какая еще боярыня, от княжьего двора так по жестки отвернется? И дочери твои на всю голову больные. Да дуры обе. У Потапа жизнь прекрасная. Благороден он и чист. Да другая бы, кандибобером за него бежала, но токмо не Киста твоя. Думала, краше нее что-ль не найдет? – Что, отказала при всех? – Да не. Она и не приехала. И думать не думала ехать-то. – А это кто ж? И, наконец, посмотрела на ее лик. Удивлению ее не было предела. Под одеждой сестры стояла Вясенка. Мать схватила вожжи, и начала бить ее нещадно. А та орет: - Что ж ты, оду убила, вторую добивать взялась? – Какую одну, что ж ты мелишь, отродье гадское? – А погляд возьми в сарае сама. Мать бросилась туда, и вышла оттуда седой. Прошла два шага и упала замертво. Все поспешили туда, и увидели страшную сцену. На полу, лежала убитая в сердце Киста, а рядом с ней лежали ее женские органы и груди. Мать-то сразу увезли на погост, а Вясенку под арест взяли. При этом она орала, что не винна. Это, мол, мать сестру-то убила. А когда приехал вяземский (следователь и судья в одном лице, который дела вяжет), она поставила на место убийцы Потапа. – Вот, сволочь. Мам, а мы еще на Ваньку с Миханом в обиде. Уж как хотца ей рожу набить. Они едины с ней. Ну что ж, сынок, как говорят у нас в народе, в семье не без урода. – Мам, клянусь, не будь они борзыми такими, так же поступили бы с нами, так почему нам-то с ними не разделаться? Токмо из-за родства? – Нет. Из-за совести своей. А я думаю наоборот, что совести у них нет. Вот так-то. – А ежели ты таким же станешь, что братьев убийством орошает, ту сущий ад начнется вовсе-то. – Я так не думаю. Убивать их не стану, конечно, но в изоляцию бы поставил навсегда. А то Ванька ходик, как бы ничего и не было. Но вот жен токмо его жаль. Они и спасли его. И чего такому упырю, девки хорошие достались? Ужас, как хороши и светлы. И хохмачки, в пору самому к ним перейти. – Ну ладно, тебе ли жалиться? Уж у тебя жена, кремень. И в огонь, и в воду за тобой, яки призыв за собой. – Да мам, правда. Это я знаю сам. Не придаст никогда, что ты батьку. Это я так, к слову, про Ивановых-то. Моя-то, по красоте, превзошла всех, кроме тебя, конечно. Уж ты, всех лучше, и чище, да и вернее будешь. Ни одного не подвела никогда, и милосердна к ним всегда была. И о судах над ними, кто предавал, не ведала. Ну ладно об этом. Там-то что? – А вот что. У Потапа, от расстройства, приступы участились, дышать трудно стало вовсе. Он, как представил, что пока вез эту сволочь, та, которую он так любил, в сарае помирала истерзанная, и не кому ей было руку подать, так умишком легонько и съехал. На медведя стал походить лютого. А веру вовсе ко всем потерял. И жизнь не в жизнь ему стала. Тосковал он и в вину себе ставил, что ранее не увез Кисту тихо. Так продолжалось, пока не подрос Проша. Исполнилось ему осьмнадцать, и взнуздали они коников своих верных, да на охоту, на лосиков двинулись, ко дню рождения сестры. Вот доехали до усадьбы купчихи Лядовой, а там, погост неподалеку был, где шиви прятались обычно. Вот и напали с десяток на них. Проша спина к спине с отцом встал, и бился на ровне с ним. Не отступил ни на шаг. А затем, не до охоты уж. Отца раненого, на двух конях, связав их туго, в лекарню привез, будучи сам ранен не мало. И пробыли они там три недели. И будучи сам, едва живым, Прохор ползком, еще и за отцом уход держал, на что целитель очень сердился: - Так не вылезешь из смерти-то. Лежи и спи более. И это услышал Потап, и приказал ему лежать, не шастать к нему. Так и выжили, а смогли двигаться, домой двинулись потихоньку. К своим приехали, там переполох, помин уж справили по ним. И только одна сестра говорила, что они вернутся. Верила и ждала. На ней и продержались. А свечи поминальные, она затушила со словами: - Я о здравии вам ставлю, и эти же свечи зажгла у Велеса, любимого бога русичей. После этого им и полегчало. А далее, еще 5 месяцев, их лечил свой лекарь. Жена Потапа, Аксинья, к ведунье бегала, пока их не было, дабы прознать, жив ли сын любимый и муж-медведь. А узнала другое. – А что, мам? - а то, что заколдован Потап и все потомство его вот этой Вясенкой. – Дура глупая, да мам? – Да кабы так, да ладно, ее судьбина. А вот то, что злючая, да жестокосердная, это уж общее горе оказалось. – Жуть, что, мам. Ваньке бы надобно глаголить это все. – Не, не помочь уж. Знать, изъян какой-то имеется. Да не до него ныне. – Ну ладно-ть. А колено Прохора при чем? – А вот при чем. Зашел, однажды, Проша в сарай, лошади подкову подыскать, а там тятя к телеге жмет кого-то. Проша потихоньку выходить стал, как будто не видит, а баба-то, как кликнет его: - Прохор, бери вожжи и бей отца. Он и схватил, но для начала решил проверить, что там происходит. Может не все так плохо. И увидел, что мать под отцом стоит, а тот на нее садится, яки на кобылу, и кричит во все горло: - Но родная, быстрей скачи на заставу. Вясенка там дурь оставила, да тебе передала. Прохор, как гаркнул: - А ну ка слезь с тетки Нюры. Ты за каким хреном, ее за кобылицу принял, черт самозванный? Потап остановился, и начал обозревать сарай, но кроме Прохора никого не нашел там. Мать его Аксинья смогла выбраться и сбежать. Отец подошел к нему, и дал пощечину. А Прохор, строжайшим голосом сказал: - Ты, ота был не прав, и ныне не прав тоже. – В чем же? – А в том, что сердце у матери не камень. Она родила меня от тебя, и в пригорошнях домой принесла с сенокоса. Все девки дивились, что не выходя с поля, трудясь это содеяла. Да еще богатыря такого отвалила, коим я был при родах, а ты над ней шутихи устраиваешь? – Да ты главного не знаешь. – Чего же? – А того, что она в сговоре была с Вясенкой, в убийстве Кисты. – А ты уверен? – Неа. – Тогда молчи всю жизнь. Я тоже можу молвить, что ты с нею в сговоре был. Я же этого не делаю. Сказывать можо, что угодно, что в голову взбредет, а токмо я ведаю, и был там сам, что мама всю ночь к свадьбе тебя готовила, и при этом горько плакала. Я не отходил от нее ни на шаг, и до ветру совместно хаживали дружиком, дабы не повесилась она, где ни будь, в том же сарае, от горя горького, которое ты ей уготовил, своими утешеньями в любовных тогах. А на утро, я спати лег, на помену с Ванечкой, который глаз с нее так же не спуска, и делал все, как и я. Так и спасли ее. Так что мы-то с Ваней невинны ни в чем, а ты-то вот винен. – А в чем я винен? – А в том, что испытание нам устроил. – Кому? – Мне, Ване, Федору и Егору. – Чем же? – А тем, что маму нашу на распыл и ненужность выбросил, а значит и нас всех. А затем, попытал нас ею же. И по сей день пытаешь. Так что не любви мы дети, а пыток твоих. Отдаю тебе этот долг. И дал ему такую пощечину, что у Потапа шапка слетела, и из губы брызнула кровь. Он схватился за нож. И вдруг голос услыхал, как будто ниоткуда: - Брось немедля. Он обернулся. В дверях стояли Федор, Егор и Ваня. Федор продолжал, достав из сапога нож: - Тебе одного убийства недостаточно, из-за этой суки? Ты мать уже изуродовал морально. Она уж по ночам не спит из-за твоих прихотей. То пить дай воды холодной, то квасу подай, то молока. А заспит, так бьешь ее. Так вот тебе мой наказ, как старшего сына: - Либо сам убирайся вон, либо мы тебя уберем. – Да как же так? Я ж батька ваш родный. Прохор вспомнил, что Федор подсказал ему, закладывать в сапог длинный, открытый нож, с правой стороны, и достал его тоже. Так же сделали Егор и Ваня, и окружили его. Прохор, как многие из нашего рода Рюриков, умел превращаться, что он и содеял, превратившись в лиса. Решил брать его хитростью. Он обошел отца, и сзади укусил его за заднее место. Егор превратился в орла, и подлетев, клюнул его в лоб. Ваня, в маленького теленочка. Подошел к Потапу, и стал лизать ему руку, как бы жалея его. А Федор, в крысу, размером с корову. Он подошел к его уху, и шепнул по крысиному: - Хурара. Потап упал. Они же вызвали лекаря. Тот удивился: - Я не понял, как это он своими же ножами, себя изрезал. Зачем это ему? Федор молвил, что у него с головой не все в порядке стало, после потери Кисты. – Он что, дурень что ли? 10 лет уж пройдено. Забыть пора. Да, много крови потерял. А мамка где? – Заперли мы ее, что б не видела оного. А то еще одна дура в доме-то заведется, поди. – А кто холить-то его будет? Уход же нужен. Прохор сказал: - Я. Остальные сыновья добавили: - И мы поочередно. Один спит, другой дежурит. – На том и порешили. Лекарь довольный ушел, а мальчики положили отца на телегу, и все ушли спать. Никто не подходил к Потапу, даже слуги, с коими он тоже обращаться стал, после встречи с Вясенкой, по медвежьи. И даже ее смерть, через повешение, по общему суду, не освободил его от этой порчи страшной. Года через 2, Прохор котом придурился черным, и пошел ч черной колдунье, что жила на отшибе. По дороге поймал мышь, и принес ей, что показывает, что котик заботливый. Положил к ее ногам и сел у порога, мордочкой к ней. – Что тебе, милый? – Мур, мур, мур, мур, мур. – Не пойму я, кто ты? – Отца выручишь, озолочу. – Давай, говори, что надобно. – А вот что. Мур, мур, мур. – Да уж в человека приди. Вижу я. – Ага, и превратился в Потапа. Колдунья презрительно хлопнула его по заднице: - Давай, вон пошел отсюдова. Обманшык, дурманшык. Давай, давай, поживее. Выметайся вон. Тогда он превратился в себя. – А, ендо ты, Прош. – А чо сразу-то так не пришел. – Да это я так, для тренинга. Из-за отца пришел-то. А мышку, все ж возьми. – Ну давай, иде она тама? – Да вона валяется, тухнет. Она подошла к мышке, а там кусок золота, с ее размер лежит. – Вот знала я Проша, что ты хороший, и горсти у тебя сильные будут. А как его пилить-то. – Его плавят, а не пилят. – Что ты несешь-то? Все можо распилить-то у нас ныне. Вон пилы яки острые. – Да ладно, по плавлю я тебе его. На сколь кусков-то. – Давай, сынок на десяти. Не, на двадцати, аль боле? – Ну ладно, как пойдет ныне. Уж и не ведаю, яки жар-то и остался. – Ладно, давай. Прохор набрал воздуха в рот и дыхнул на кусок, лежащий на столе. Баба Нюра заорала: - Ты шо, скатерку мене спалил, и стол разрезал. Как я жить-то буду? – Красиво, ба. Сказывай. На кой тебе ендо барахло? Выбрось все. А мне побаловаться дай. – А, прочем, на якой хрен, мне ендо усе надо-ть? Во дурка я. Я ж усе новейшее куплю. Давай Проша, жги. И разделил он ей кусок этот на 20 частей так ровно, что на базаре, где она на вещи золото меняла, кто-то крикнул: - Нюр, ты шо, хранилище грабанула, княжей казны? – Вот дурень. Заработок ендо мой, последыш. А боле и нету. Ну а просьбу Прохора она выполнила. А он ее научил золото на деньги менять, а не на вещи. Построил ей терем в лесу, и укрепление вокруг, и за то она его учила, приемам старинным волшебным, приговаривая: - Это ведь токмо болтают, что я черненькая якоба, а в самом делешняя, я разнообразие, а ендо другое.Ну а дети Потапа, все ж оставили напоминание ему об острастке, что устроили отцу. Положили они пять ножей этих, вокруг его головы, четыре от себя, и один от матери, что б запомнил на всю жизнь. И Потап изменился. Ходить стал мягко. Вести себя стал тихо, и с женой ласку повел. Аксинья сказывала: - Гляжу на него, не нагляжусь. Ласковый стал, как котенок, как будто и не было этих странных десяти лет, которые всех вытряхнули на изнань. Жуть, что было. Не помню, как я и счастлива-то была. А ныне, как во первые деньки, любовь да уважение. Я буду счастлива теперь, как до той поры, что встретил он Кисту, с ее сестрой позорной. Дети спасли меня, дети, а я их. Вот так и проживали. Но, может благодарен он еще мне. Бегала к нему потихоньку, перевязки делала, кормила, поила, а то бы сгинул он. Я понимала, как-то, что испорчен он был. Десять лет в счастье жили, и вдруг, какая-то дрянь началась. Ясно же, не просто так. Вот с тех пор, сынок, Прохор и носил нож в сапоге, а Иван об этом знал. И еще он знал, что метает он их, с закрытыми глазами, и точно в цель, до 120 метров. – А что бы он в него ножами-то бросал? – А с того, что невыносимо было уже, даже мне. Скажем слово во спасение, а он провал нам наносит. И только потом догадалась я, что сговор у него с Михасем. – Почему, мам? – А потому, сынок, что записку он мне из башенки прислал. – О чем? – Да о том, что Иван, переворот нам готовит. Конечно, этому я поверить не могла. Но стала наблюдать за ним, и выяснила. Что много лжи от него исходит, особенно о вас, о братьях. – А нам о вас. Но он же не вовсе пропащий был, вот в чем дело. – Да, пока Михась не застучал. – Ивану-то что? Он вторый. – А и вторый, но не первой. – Понято. Стало быть, я под его прицелом хаживал все это время? – Нет, только дней 10. – Почем, мама, знаешь? – В тоненьком видела. Пришла к нему твоя жена за смолой. Надобно ей было лодочку свою маленькую засмолить, чтобы с малышкой кататься на ней, а он и говорит: - А за меня-то пойдешь? – Нет. Мы с Алексием семья. - По нраву ты мне больно. – Ты шуткуешь что-ль? Ты ведь женат, да на двоих сразу. У тебя же близняшки твои. – А что с них толку-то? Ржут токмо, и стал ее к стене прижимать. Она в крик. Девочка в плач. А он ей: - Заткнись, дите напугала. – Да нет, это ты напугал. – А Алексию, не долго-ть осталось. – А скоко? – А дней 10, не более того. Вот как с Евсеем разберутся, тады и его. – Да как ты можешь так о брате сказывать и об отце? Ты что, ирод бездушный? Он же жизнь тебе дал, а Алексий спас не раз. Хоть бы в благодарность имел добро к им. И что ж ты о маме не думаешь? С ней-то что будет? – Ну она и так выживет. Я ее припрячу, где ни будь, а нет, так сам на ней женюсь. – А сколько те жен-то надобно? – А до восьми могу, таков закон. И Миха мог бы, но он младше меня. – Но мать в жены, это уж вовсе. – Чо, вовсе-то? Но не спать же я с ней буду, а токмо говорить, учиться у нее государственным решениям. Ну а там, как пойдет. Первым сброшу Бутура, потом Прохора, а этого гада Герхарда, убью сразу. Независим он от нас. Эти пускай по домам пятятся, а последнего сразу, на отмашь. – А его-то за что? – А за то, что он своей дуре, царицы Армении, каменные букеты, а маму дурит. – Как дурит? Он же воюет за вас. Кровью доказал это. – Да, доказал, токмо не надо было ему, раны чертить на теле, нарочно. Видел я их. Это был его нож, а не мечи чужников. И так всегда. – Но его-то армия все одно воюет. – А что воюет? Пролетит мимо, и враг уходит. – Дурак он, мам. В этом и есть военное искусство. Там не заметишь, когда махнул даже. Едешь следом, уже зачистка прошла. А его раны я лицезрел. Жуть, что. И не ножевые они. Вот гусь лапчатый, врет на мужика. Не подпускать его к нему. И Герхард пусть не подходит сам к Ивану, да и к Михе тоже. Боятся они его. Силен и умом могуч. Вот, на корабельке -то, когда бились, Герх так заломал одного, что он и способность думать потерял. Остальные увидели, что дураком содеял, и разбежались. А Бутурхан, вообще умница. Это тебе не Дэвид, хотя он тоже в бою был не плох, пока на баб мужика в себе не променял. Думаю, там то же не обошлось без колдовства. Дураком сделался прямо, за неделю какую-то. А так ведь все было, и честь, и доблесть. И мать его хороша, с братиком младшим. Просто так убрали мужика, да и только. – По ее мнению не просто так. – А, как по ее мнению? – А так. Вез он к ней казну нашу, и она была довольна. Но не довез. Ребята наши назад вернули, вместе с телом его любовницы. А его в трактире оставили ночевать. – А, значит ей маловато было, что ты ее содержала, и весь ее двор? – Да. Она решила еще нас ограбить, посредством внедрения сыновей. С одним не вышло, так другого послала, а потом и Герхарда, коли и со вторым не выпало. Этот хотел все на девок списать. По их домам разносил бриллиантовую палату. А ключи от казны я стала прятать. Он не знал, где они. – Так что ж теперь нам от Герха ожидать? – Того же. Он и бережет это имущество, как свое. Не будет Герха, она еще кого-нибудь пришлет. – Мамочка, как ты миришься с этим, и ота тоже? С ними ж еще и спать надобно, коли в мужья набились, с такими подонками. – Ты знаешь дорогой, что я тятьку вашего люблю. Мы здесь, на престоле, зачастую не зависим от условий. Но иногда, приходится мирится с тем, что предлагает история. И попадая в таковые условия, необходимо помнить, что за тобой стоит страна, тысячи километров, и миллионы людей. Ты думаешь, ота не поубивал бы их всех? Он иногда от ревности, перестает даже думать, но он отчетливо понимает, что ситуация должна быть развернута в нашу пользу. То есть, любой удел необходимо принять, но в нем выиграть. – В тоненьком? – И там, и там. – А как же вы казну упустили тогда? – А мы не упустили. Я дала ему ключи от ложного хранилища, так как он их очень просил, а Прохор набил ларцы камнями, и заизвестковал, да печати повесил. Вот они и таскали камни. Дружине мы, конечно, этого не сказывали, и не кому. Ты первый узнал. Думаю, ты понимаешь ответственность. – Ага. А почему палату упустили. Как Эсте вошел туда. – Он туда не входил. Входили уборщицы, коими и были его любовницы. – Я все понял, мам. Использовал их, а по приезде бы убрал. Совершенно, верно. И одна об этом догадалась, а другая решила, что она избранная им. Но о ней, он даже не вспомнил. Они были безразличны ему, как и он им. А шли за прибылью. – Все ясно. Но, все же зачем ты так с тятей? Он такой хороший? – Как? – Ну зачем ты ему говоришь, что ты Прохора любишь? Не надо, мам, прошу тебя. Не стоит он того. – Обьясни. Я иду однажды мимо их усадьбы, а он череп с кладбища несет. Я к нему кинулся: - Проша, что это? А он мне нравоучение стал читать. Мол, не Проша, а Прохор Потапович, и не дрянь с кладбища, а мои научные изыскания. Я был удивлен и поражен. Вот так-то бывает. – А не вспомнишь, когда это было? – Да позавчерась. Я ему и брякнул: - Ну и мрась ты Проша, после такого обращения ко князю, который тебя раз 10, если не более, от смертушки спас. Он остановился, и как бы не помня меня, промолвил: - Алексий? Ну, прости княже, свет наш ясный, не признал сразу-то. Ты чо, Прош придуряешься? Или в лоб захотел от меня? Так он ответствовал, мам, что он не Прохор, с извинениями. Я обалдел просто. Ну один Бутурхан в доверии остался, как скала. – Да это Федор был, брат его. Федор? – Да. Близнецы они. Их все путают. Анатомию изучает он. Операции тоже делает хирургические. – Вот я дурень. Надо сразу было к тебе идти. Ну я ему помогу. – Нет. Он очень самостийный и молчаливый. Меньше с ним общаешься, легче жить. – Подскажи мне, мам, когда лучше на Московию ехать? – Лучше не ехать, хотя бы, пока власть не сменится. – А когда ж она сменится? – Года на два еще, потом жди перемен. А пока все, работать мне надо. Иди поспи немного. У тебя тоже дел много. А за тятьку не переживай. Он знает, для чего и что я сказала. Знаем мы друг друга, как никто. И ты в дела эти никогда не суйся. Иди и попроси у Прохора прощения, за то, что подумал о нем плохо. Поди Федя уж передал ему. – Да мне это все равно. – А мне нет. Обмишурился, делай вывод, да исправляй. Чистым надобно быть перед чистыми. И не забывай, кто наш род берег, еще с прапрадеда твоего. – Проша что ль? – Его предки, а теперь и он. Верность нельзя предавать, а то превратишься в более низменные структуры, а я бы этого не хотела. Хочу видеть тебя всегда на высоте и духом, и в мирском. – Ну хорошо ма, пойду. И вдруг из шкафа голос раздался: - Да здесь я, слыхиваю все. – Ты что ж, там все время сидишь? – Не, 5 минут, как заступил. Дите укладывал. – Ну шубутная она у тебя, егоза прям. – Да, да ты такой же был, вон тятька сказывал, аж в колодцы проваливался, глаз да глаз за тобой. – Ну да. Ты уж прости меня. – За что это? – Да вот подумал о тебе плохо. – Что так? – С Федором тебя спутал. – Ну ладно, бывает. – А сейчас-то ты что в шкафу сидишь? Выползай уж. Не, это мой пост. Вдруг, кто еще зайдет? – Мам, как ты его терпишь? – Любя. – А ну ладно, я тады байки пойду. За это что-ль. – Прош, а дочка с тобой? – Да, вон в кроватке лежит. – А, я и забыл. Ладно, я пошел. И удалился. Прохор, аж со слезами вышел из этого шкафа: - Ну что, душа моя, выдержала бойню и попрек? – Проша, мне не до этого, много документов, иди с ребенком полежи. – Слухаю, душа моя, и пошел на детскую кровать. Следом ворвался Евсей в слезах: - Что здесь произошло? Я аж боль в сердце почуял. Прохор сказал: - Да, как всегда, Алексий пританцовывал. Он у вас какой-то зловещий. Руками лечит, а языком убивает. – Да, есть малька. – Я еще один разговор застал, когда он еще ожидал здесь тебя с Елисеем. – Что, еще один заговор? – Не, просто он, как док, поставил диагноз Феодосии. – Какой? – Патология. – В чем? – Видишь ли мать, не может на едином муже останавливаться. Ей требуется распутное разнообразие. А Елисей сказал резко: - Мы с тобой тот ныне в разных когортах. Даже я, кому не интересен трон и власть, и то понимаю, что пришли мужи эти в помощь. И токмо поэтому мы выжили, и каждый исполнил свое дело на своем месте. По-другому было нельзя. – Ну не жениться же на всех. – Она замуж выходила не по своему велению, а по складу исторических знамений. – Ну могла бы с ними и не спать. – Ты не понял одного, Алексий. – Чего же? – А того, что это жизнь, а не расклад, по твоему умозрению. Ну давай, женись на прекрасной даме, и не дотронься до нее. Я посмотрю, как тебя разорвет во все стороны. И на кой хрен, тебе надо будет заступ за нее вести, когда она для тебя, токмо дразнилка. От нее идут одни страдания тебе. Пойдешь ли ты, дорогуша, ради вот этой пустоты, и недосягаемости в бой, не с его, а с ее лютым врагом? – Я нет, а они бы пошли. – Чем же они хуже тебя? – Не хуже, а у них другие обстоятельства. – Ну сказывай, может я чего не ведаю. – Не. Это тайна. Отец мне ее поведал. – А, ну тогда я ее знаю. – Что? Он токмо мне сказывал. – Нет, всем. – Ты чо? – Ты то. – Только я ведаю, что у нее вертолетом все проходят. – Да, учился ты много, но не достаток есьмь. Это означает, что токмо она, мама наша, могущественна до того, что с легкостью, может развернуть любой инстинкт, и погасить или возродить. И еще, все ножи, что ты в них бросил, будут вечно пытать тебя, так как мы не имеем права наездов на родителей. – Да подумаешь, возьму в следующем воплотнении женюсь на ней. Евсей засмеялся: - О дааа. На такой-то б? Как же он так опростоволосился? Просто жуть. Ну и дети у меня. Все хотят на матери женится. Куда мне бедному грузину деваться? Пойдем, Прохор помирать ныне. – Не, еще рано. Дослушай сперва может и желание пропадет. Елисей тоже захохотал, но в этот момент Алекс ударил его кулаком. А тот ответил. И начали они драться здесь. Бились, бились, на равных, и вдруг, Елисей упал. Этот дурак, прижал его к полу, и начал затылком бить об него. Я вышел потихоньку, и незаметно ткнул стражу. Они влетели, и Алекс прекратил бойню. Елисея вынесли на ношеве. Алекс торжествовал: - Пойду посмотрю, как он в лекарне загнется без моей помощи. Но я вызвал Ивана. Тот спал уже, но вскочил и прибежал. Подумал, что к отцу, а оказалось, к брату. Далее я бросился к авральным (ночная стража), а они спят тоже. Разбудил их, назначил им наказание за сон, и отправил за женой Алексия. Ее привезли с детьми. Алексий сказал: - Что, какзнить будете за правду? Ему сказали: - Не, за убийство. Евсей заорал на Прохора: - Ты добить нас хочешь? Жив он или нет? Феодосия покрутила у виска, и тогда он сказал: - Да, жив, но мутный пока. Евсей бросился в лекарню. Феодосия посмотрела на Прохора и произнесла: - А может, Алексий прав был? И не Федор это был вовсе? Прохор опустился на стул: - Я что-то не то содеял? – Как ты допустил драку меж ними? И потом, у нас там ребенок умирает, а ты занимаешь нас этими беседами. – А что вы содеяте-то? Это ж лекарь нужон. – Ты дурень, что-ль? Мы ж и есть лекари. – Ой, я забыл. – А что там Елисей про кагорты говорил? И Прохор замолчал, а Феодосия приказала ему встать и выйти. Сама вылетела из светелки, и когда очутилась в лекарне, увидела, что Елисей уже стоял на ногах, но идти не мог, падал, и вид был рассеянный. Феодосия велела всем удалиться. И начала работать. Она включила все доступные методы, и только через две недели, Елисей стал понимать, где он находится, и что рядом мама. А потом, потихоньку возвращалась память. Через 6 месяцев восстановилась органика, и он вспомнил все наукознания, приобретенные в миру. Суд присудил Алексию казнь, через повешение, но учитывая, что он князь, заменили каторгой, работами на рудниках. Его и жену с детьми сразу отправили туда, в Сибирь. И когда он подъезжал туда, Феодосия услышала его зов: - Мам, прости меня. Я не хотел. Думал, что я во всем прав. Но по пути от меня отказались жена и дети. Они сошли в Приморском крае, узнав о том, что случилось. Она поехала оформлять развод. Не дай ей развода, пожалуйста. Я умру без нее. Прощай. И без тебя тоже. Феодосия подала прошение в суд, заменить казнь, на отбытие в другую сторону, на лекарский отсек, на Московию, вместе с его семьей. Она предъявила заказ на него. Суд удовлетворил просьбу.

Привезли Алексия к Феодосии и Евсею в кремль. Выглядел он исхудавшим и уставшим, однако нашел в себе силы, проявить радость от встречи, и обнять родителей. И даже произнес внушительную речь: - Родные мои, любимые мама и тятя, я вернулся, чтобы доказать вам, что вы будете гордиться мною, и я вижу, что вы томились по мне. Знаю, что рады моему приезду. А что Прохор притух? Претендент на трон вернулся? Видишь как? Не достанется он твоей дочке. – Машеньке? – Ты что-ж ерничаешь, дурень? Той, что для тебя мать-то корячилась, для второй. Как бишь ее? – Ну Клава ее зовут. – Врешь, гад, другое у нее имя. – А что ж спрос ведешь, ежели знамо тебе? – Имя-то какое нашел, не нашенское. По бабешке называл, кою где-нибудь по дороге потоптывал? – Не, просто по нраву. А тебе-то что, как я свою же дочь назвал? – А она и мамина. – Ах да, она же б у нас. – Я убью тебя ныне Прохор. – Ну это же твое мнение. – Нет уже. По дороге собеседник хороший попался, страж мой. В сопровождении был. Вот и объяснил все, порусски наконец. – Стало быть ты понимаешь только под стражей? – Может быть, упрямый я и мстительный. Что-то не знаю, но делаю, как мне нравится. Но речь ныне не обо мне. Евсей спросил: - А о ком? – О семье моей. Не обессудьте, конечно, Но, жену свою, и сына старшего, коему уж 12, из дома выгоню. А то живет здесь в тепле, а меня, без отопки кареты возили, туда сюда. Прохор заметил: - Ну 12, ендо маленький вовсе. Что с него возьмешь-то? Дурак дураком еще. – Ты не лезь в мои дела. Я сам знаю, что делать. – Да ты уж наделал. И токмо мать с отцом все разгребают. А ты вернул массы-то, опять сюда. Хватит мстить Алексий, прекращай. – А ты что, боишься меня? – А как бы это простой кулачный бой был, ну так, по-братски, я бы и не трусил. Т ы же не честный бой ведешь. – Как это не честный, окстись. – Да я уж окстился, поди, что не разнял вас вовремя. Да токмо пускай все ведают, что Джиу-джитсу использовал ты, для брата родного. Вырубил для начала, как врага опасного, потому, как Елисей не поддается тебе никогда. Равные вы по силе с им. А потом добил, и первый-то удар ты нанес, ты и винен вовсе. А дочка моя тута не причем. Не надоть нам ваша власть. – Да мне она так же Проша не надоть, как ты, по-крестьянски выражаешься. Мне бы до Филиппин доехать, да кости одолеть, тогда я буду док-универсал. Евсей, который вскочил, и нервно ходил, растирая руки, и думая, что он тоже виновен тем, что дал Алексию слишком много знаний об энергобое, сказал: - Предупреждал я тебя, что это крайний удар. Его использовать только для самого свирепого врага, что задумал убить тебя? Это ж главный был урок. Я освобождаю тебя от этих знаний, сынок. Думаю, мама будет не против. Он обернулся к Феодосии. Она сидела спокойно, потому что уже это сделала, так как увидела, что он так же расправится с семьей. А Алексий стал набирать энергии. Это заметил Прохор, и заслонил собой Феодосию. А она, в этот момент сдерживала Алексия от энергобоя. Она спихнула Прохора в сторону, и кивнула головой, в знак согласия с мужем, так как сын стал опасен для самых ему родных. Евсей, как учитель, и как отец, отключил его тоже. Прохор вышел, по просьбе Феодосии, а когда выходил, Алексий прокрутился вокруг него, превратившись в Прошу, и начал просить: - Дай мне Евсий, как мене слухается, я заслуживал кода-то, такмо, как у тебя джиу, как там ее дале? Евсей растерялся: - А где Алексий? – Да на кой он нужен вам, токмо нервы дергать мастак ен. Евсей выскочил в дверь: - Алексий, сынок, ну ка иди сюда. Прохор развернулся, и подошел к нему. – Ты чо Евсей, сына потерял? – Как это? Там тоже ты. Систему борьбы просишь назад. – Ты чо, Феочку одой оставил? – Да, но…, и сообразил, что произошло. А Алексий, видя, что мать не провести, и она его видит, вплотную подошел к ней, и приказал: - Не смей выдать меня, а то накажу, и не мало. Мне нельзя без оного поезжать на Московскую жниву. – Поди, сын, на место. Поменяйся с Прохором. – А я с ним и не менялся. Только шкурку содрал внешнюю, и то маненько. А так, он Прохор, как Прохор, тупой и угрюмый. В этот момент влетел Евсей в дверь, а за ним и Прохор, бледный, как полотно. Но теперь Прохор превратился в оленя, и Алексий повернулся на топот копыт. Он рогами подцепил Феодосию за одежду, и подтащил к выходу из тронного зала. А Алексий, от удивления, потерял нить волшебства, и стал собой: - Откуда у вас олень, да сохатый какой? Это что, подарок? Евсей закричал: - В башню его. До отъезда будешь там сиживать. Детей с женой сюда привезут. – Ладно, да токмо я маму околдовал на свои приказы. Феодосия усмехнулась. – Ну и ладно, ежели ты не веришь. А меня по началу в купаленку отведите. Мне омыться надобно. Отец согласился: - Да, ступай туда. Чистые одежды тебе принесет Прохор. – Какие? – Не в обиде будешь. – Не, я домой схожу, за своей одеждой, правда мам? – Нет. Делай, что отец сказывал, а то опять в беду попадешь, баламут. Он пошел в купальню, а Феодосия усилила охрану, особенно в спальне Елисея, куда, омывшись, и отправился Алексий. Увидел четверых охранников с секирами и стрелами, и бодро кликнул: - Здорово, роби. – И тебе здравия желаем. Как в пути выживал, что кушивал, и спал-то на чем? – Да хоре расспрашивать. К брату запусти, я к нему пришел. – Не велено. Болен ен, лечится ещо. – А что, ежели я теперя убью тебя. – За что? – За то, что суд надо мной вел, и писывал, с таким умножением улыбок, аж в морду тебе хотелось дать. – Не выдумывай. А писарчук, это моя деятельная часть. Чо лыбиться то, одни трагеди от тебя. Аж мать с отцом жаль. Ты б к Анфиске сходил, может кто сглазил тебя. Снимет ведь, быстрая она на ендо. – Ты мне еще посоветуй, сам знаю, что делать. Вот дурень, о себе волнуйся. – А что со мной будется-то? Стою да стою покойно. – А будешь лежать покойно, помяни мое слово. Слово грузина. Месть у меня кровная идет. – Ага, токмо не тем. Ворогам надобно мстить, Алексий, ворогам, а не мне и не мамке с папкой. Алекс превратился в Феодосию: - Открывай, к сыну иду. – Не, не открою. Знаю, что это не мама твоя, а ты. – Как это? – А так. Ее-то тут и не было. Второй доложил: - Она ранее приходила, а не теперя. Алексий сказал: - Теперь знамо мне, кто мой враг первой. Вот дурень ты, урод самоучка. Кто ж говорит-то все, идиот? Ну ка отойди, я войду. И принял свой вид. Второй затоптался на месте. Первый стукнул ему по затылку: - Тебе приказывали говор вести? – Нет. – Вот и заткнись потихоньку, покеда приказом не уволили ныне. В этот миг, Алекс саданул ножом по горлу первого. Трое оставшихся схватили его. Появилась Феодосия, поняв, что ее внешний вид кто-то использовал, и догадалась о ситуации: - Что случилось? – Охранника убил, старшего. – Я же приказывала его сразу отогнать. – А вишь мама, я теперь к брату не могу прийти. Ты виновна в этом, а не я. Я ж с добром шедший к нему, не смог пройти, и не стерпел повиновения. Второй пояснил: - Он молвил, за написание суда писарчуком. – Ах ты гад, и тебя убью. Я рожу твою запомнил навсегда. На шум собрались все обитатели кремля. - Я ладно запомнил всех, кто не дал мне с братом расправиться. Вдруг, прибежал раненый кучер, который служил в тереме Алексия с криком: - Ради бога, поможи царица, поможи царь. Евсей стал осматривать рану: - Кто это тебя так в живот ранил? – А вот охрана евоная. Он их оставил, что б они ее насиловали, и на мороз выгоняли кажный раз. А я увидал ее нагую, в сосулях и снегу, и утащил к сябе в подсобную. К пече ее поставил. Она обняла ее и таяла. Льдинки отпадывали от тела-то. Затем, старуха моя, ей сарафан с бельем выдала, да одела ее. Да видать, умишком она тронулась, так как резвость-то потеряла. Евсей дальше слушать не стал: - Быстро за мной. Его дружина ринулась за ним. Пока бежал, корил себя: - Права была Феочка. Надо было детей себе оставить. Отыграть их надобно-ть на суде. Что же с ними-то? Проша попытался его успокоить: - Вынесуть, мы ешо и не то выносили. Ничого, поправятся. Ну не убьют же они их. А в тереме Алексия продолжалась расправа. Выйдя на крыльцо, жену Алекса конвоир не увидел, и пошел по следам, искать ее. Увидел в горнице кучера. Лежит она, рядом женщина вьется: - Ну княгиня, потерпи чуть. Игнат быстро помощь притаранит. Яму не впервой. Княгинюшка моя, солнца свет, Настасьюшка. – А где другая? – Какая другая? А ты-то кто? И без штанов чо по морозу хаживаешь? Девок пугать что ль? – Ты поговори мне еще дура? – Где та, что в тереме служит? Ну с Алексием до ссылки жила? – Так вот она, княгиня-то. – Нет. Сказывал ен, что простушка какая-то. – Не, княгиня она и была. Я ж за нею сама с молоду ухаживала, в ихнем дворце княжеском. Так и ты, стало быть, княгиня? - Не, мы с мужем более скромного сословию. – Какого же? – Мы бояре. – Я люблю боярей сечь. – За шо? – За усе. – Странно как-то. – А был бы предлог, и вовсе убил. – Так ты зло ходячее. Убирайся вон. Не видишь, болезная она. А ты иди штаны надень. – Зачем? Ведь очередь моя. – Какая ещо очередь? – Да так, перепих с нею веду, через одного. – Ты что дурень мелишь? Вас же казнят, и уж не через одного. Евсий узнаеть, плохо табе будеть паря, плохо. Беги отсель, пока не схвачен ты и другие. Скоко вас тама? – Да, мать, душ сто. – Не, врать-то мастак. Видала я, что четверо его вели ко кремлю-то. Вот, рядом же ен. Игнатий мигом приволочеть подмогу, знамо дело, мигом. – Да зарезал я его, как токмо увидал, что бежить кудай-то, наспех одеваяся. – Не. Ен завсегда в кольчуге ходить. – Под живот ткнул. – Длинная она у его, аж на коленках болтается. Живой ен, живой. Ну поди оденься. Что стоишь, яки дурень, али пенек с глазами-то? И отчаливайтя поскорея. Ну и отчудил Алексий, в очередный разок-то. Вот дурень-то. Так-то она простила яго, за брата-то, коего до сих пор исцеляють. Уж почитай, пол - года пройдено. – Кто она-то? – Да мать его, кто? – А. А что, больно гневная? – Да, яки ангел, и ота тоже. Не ведаю, в кого ен такой. Уж Феочка носится с нами. Ей бы памятник поставить, а тут одни несчастия от него идуть. Как жить далее царям, не разумею дажа. Ведь вот усе содеяна для его, нет, необходимо насрать. – Каким царям? – Как каким? Нашим, русичам. – Ты что несешь, дура старая? – А ты не обзывайся. Я на хорошем счету здеся, и в кремлю тожа свое место имеется. – Да кто ты, дура-то? – Я-то? Да князей Воложинских народ, да ближний самай. – А это хто у тебя здесь леживает? – Как хто? Да пыточница ваша, княгиня Хурина. Он покрутил у ее виска. – Ты чо, дура? – Не, все, яки на духу говорю. А ты не узнал, что ль ее? – Не. Та в платье была, серебром расшитом, а енда в сарафане каком-то. Да какая разница. Ну вставай, да пойдем со мною. – Еуда это ты ее? – Да с нами баловаться. – Я ж сказывала, казнят тебя. – Ну ендо-ть завтрашний текс. А ныне веселье продолжим, коль хозяин заказал. Настя подняла голову с подушки, и спросила: - За что? – За неповиновение яму. – Кому должна повиноваться княжна? – Алексию, конечно. – Наденька, ты что-нибудь кумекаешь? – Кажись да. – Объясни за ради бога. – На распыл отдал тебя муж, и детей видать тоже. – Не, про детей ничо не трендил, а токмо про твое предательство. – Какое? – Ты ж бросила его на распутье, кады к Белогорью подъезжали, яки я таперя мозгую. – Я. Токмо не бросила, а сказывала, что деток от холода сберегу. Ванечка и по сей день плохо ходит. Ножки обморозил, а уж две недели прошли, яки мы здесь. Вот лечимся ходим к Феодосии. – К царице, што ль? – Да. – Ха, ха, ха. Енди байки да басенки дуракам сказывай. Дывай встать и идти. Надежда сказала: - Во дурень, считай, что ты труп. – И ты иди. – За чем же? – А за тем же. – Да я старая уж для ендого. – Сгодится и тако чучело. Надежда встала: - Ладно, пойду ключи мужу оставлю, не держать же дверь открытою. Вдруг, кто пьяный, аль озорной заглянет. Взяла с печки нож, и сказала: - Вот хорошо, что ты не успел одеться. Тот глаза на нее вылупил: - Ты чо, из ендих? И постучал указательным пальцем по лбу. Чо думашь, я тя миловать собралси? – Не, да и я тя не собираюсь. – А чо тады радуесся, яки дурка? – Да вот чо. Ну ка двинь-ка жопою малость. Заглянула ему за спину, и всадила нож в сердце. Труп она вынесла за сарай. Стала подходить к двери, а там уж они все. Надя протиснулась сквозь них: - Чо надобно, пришлые? – Где четвертый наш? – Кто, насильник, что ль? – Ну да? Так ен успевший вже? Тады я следом. Моя очередь. – А ен сказывал, я тожа буду в ендом. Один со смеху прыснул, и взгляд его на пол упал. – Глянь-ка Павлуш, кровь. А ну говаривай, где Игнат? – Он в лекарне. – Ты что дура содеяла с им. – Это не я. Я не умею. Ендо ваш сопутник, моего мужа ранил. – И где ж он ныне? – В лекарне оба, в кремле. – Ты что мелишь, дура что ль? Чо я мелю-то? Ну говорь, унучка-то. – А чо говорить-то? – Ну иде они? – Мертвые, поди вже оба. Доигралися ножечками-то. Третий, вдруг вспомнил: - Да мы ж с ендой только ж баловались. Надя серьезно сказала: - Вы не баловались, а пытали княжну нашу. – Во, таперь княжна она. – А чо вам надо-то от нее. – Месть от мужа еного правим. – За то, что деток от холода и голода спасла. – Каких детей. – А тех, что у бабушки ныне живут, пятерых детей. – А чо ж по бабкам-то разбросали? – Ничо не разбрасывали. А лечат их тама, в лекарне царской. – А я там, токмо х лечил, да застудил по дороге, погреть бы надо-ть. – Ну иди к печи, погрейся. И нащупала в кармане нож. Третий заметил ее движение, и ринулся проверять. Надежда, не вынимая руки из кармана, сунула ему нож под ребра, которым она разделывала шкуры. Он упал. – Четвертый спросил: - Чой-то он, обпился что ль? Второй процедил: - Не знамо, но чой-то здесь не чисто. – А чо деять-то? Куда девать-то его таперя? Надя и здесь не растерялась: - Ды за сарай покеда снашивай. Гробовщик приидет, отдам яму. Они потащили труп за сарай. Пока волокли, увидели рану и кровь на снегу, и поняли, конечно, что их дружков Надя порешила. – Да, опытная волчица. Я ее даже боюсь. Вроде бабка, да старуха косенькая на глазик-то один, а выручат княжну верно. – Какую княжну? – Какую? – Ту, что в карете с нами ехала. Это ведь она и есьмь. – Ты чо? Четвертый так испугался, что начал метаться по двору. – Ты чо мечешься? – А я на такое не подписывался. Сказывали простую наказать за неповиновение. Якобы она виновна во всех бедах. Усе теперь, усе. Прощевай брат. – Ты чо, с дуба упал? Идем одеваться, собираться и уезжать. – Куды? Везде тяжба теперича весит на нас. Виселица ждет нас, Ваня. – Так скоренько бегем, може преуспеем. Да дети еще гдей-то там. Б, вот вляпалися. Нам бы до хаты доехать, дуракам, и резвись уж с женами, сколь надобно. Ан нет, шуры муры по дороге завесть занесло, да ешо с насилием. Супротив ее воли пошли, да еще ножом пыряли, проверяя оттаяла шкурка-то, либо нет. Да провались он пропадом, ендот Алексий их, со своими райскими сказами, да медовыми песенками. Эдак надо ж так прикинуться? Я ж ему, по началу, нравы самому читал. Как я мог сам, блюститель порядка, потить у его на поводу, и содеять такое бесчинство с бабою? Я чо, бешеный стал, как ен? Ендо зараза, чо ли? Я ж жену люблю, детей. Я был благообразен вовсе. – И я. Чой-то с нами. Вошли они в дом. – Мы чо, бутыль выпили? Ну чой-то не наше, шибко хмельное. – Давай быстро, собирайся и уходим, хмельное. – Я забыл трусы надеть. – Ну надевай, дурень. Здесь приоткрылась створка оконца. Евсей увидел двоих полупьяных идиотов. Один сидел за столом, и плакал, а второй надевал трусы. Он сбросил две стрелы из руки на снег, остались две. Он быстро прицелился, и одним выстрелом, убил обоих, выпустив две стрелы точно в цель. Четыре трупа отвезли в болото. Жену Алексия в лекарню, где ее лечила Феодосия, найдя 34 ножевых ранения. Говорить она не могла, из-за постоянных судорог всего тела. Надежду отдала на исцеление своего лекаря. У нее тоже был сильнейший нервный стресс, так как она никогда не убивала людей. Впервые побывала в такой ситуации. Мужа ее, Игната. Тоже лечила Феодосия. Евсея, Иван, так как ему стало плохо с сердцем. Он перенес четвертый инфаркт. Феодосия ассистировала, предупредив его, что в случае неудачи, уж прощения ему не будет. Иван воскликнул: - Я не малолетний. Знаю наперед. И не забывай, что это мой ота. Содею все, что смогу. И сделал. Евсей заснул.

Прошло 15 дней. Все выздоровели, в том числе и дети Алексия, которых спасла сестра его жены. Она шла, как обычно, по тайному ходу, между их домов, и увидела страшные сцены, в тереме сестры. Схватила детей, и увела их к себе, а мужа с дружиной отправила в кремль, думая, что война началась. Они так и доложили: - Война, царь. Там кирасиры уж один дом заняли, и над вашей невесткой издевку ведут. На что Евсей сказал: - Это не война, а заказ. Игнат доложил, вон раненый лежит. Тот вскочил: - Я с вами, потом отдохну. Ему быстро перевязали рану, и он пошел. Где дети? – Спасены. Все вместе и отправились освобождать Настю. Кому еще было не хорошо, так это Евсею. Феодосия стала готовить всех к последим перевязкам, и вдруг услышала вопрос от Нади: - А что это ты Феочка, душа наша, так мелко ходишь? Чай ножки болят? Да у тебя ступни синие. Ах, вот я дура-то. Ну ка ляг немедля. Феодосия отмахнулась рукой. – Не, я не отстану. Значит, мы здоровы теперь, а ты помрешь? Евсей вскочил, Иван тоже. Надя продолжала: - Ну вот, нас вытянула, а мы шо, чаплуши что ль (самые злые ведьмы)? Надежда засучила рукава: - Ну ка Ваня, говорь, шо делать. – Вымой руки три раза с мыльцами, и вставай рядом. Евсей пошел мыть руки: - Я встану. Она не умеет ничего. – Сгодится, ляг пап, отдохни. – Ладно, я на всякий случай, рядом буду. – Окей. Но все же, Алексий нужен. Феодосия сказала: - Делай сам. Я подскажу. Пусть Надя держит зеркало. Открывай, разберемся. А ты Евсей, промакивай почаще, чтобы крови меньше было. Когда Надя увидела, что Иван приподнял из тела сердце Феодосии, и она же стала указывать, что с ним делать, особенно с мембраной, она стала оседать, и слабо произнесла: - Феочка, чтой-то мне не хорошо. Я чой-то не ведаю, что к чему во мне. Феодосия строго сказала: - Надежда, ты теперь на фронте. Держать редут. Анастасия, которая лежала, с безразличием овоща ко всему происходящему, стала вставать. Она увидела, что Надя смотрит прямо на развернутую грудь Феодосии и тихо провыла: - В потолок гляди, приказываю, или в сторону куда. Сама подтащила стул, села позади нее: - Будешь падать. Тихонько сядешь на меня, а зеркало держи, даже ежели невыносимо, ноя пойму, что перехват его нужен, а то Феочка не увидит, что Ване надоть. - Все сделаю. И выдержала. Вдруг подошел внук, старший сын Алексия: - Бабуля, я могу. – А ты внучок, встань рядом. Дай руку мне. – Зачем? – Я так бояться не буду. Не страшно мне с тобою. – А тебе не страшно? – Нет. Я токмо Ивана боюсь, дядьку мово. – А чо так? – Сам не ведаю, страшен он для меня, и отпрыски его такмо. Иван отреагировал: - Я понял тебя. Такмо и вы для меня. А завел все это Михась. До его путча, и мыслей не было таких. Заразу какую-то он ввел, и не вытравишь теперь. Феодосия подумала минуту: - Ну, так тому и быть. – Что быть, бабушка? – А то, что ладьи готовы уже для путешествия. Вон, стоят на причалах рек наших. Стоит сесть, и мы в других условиях. Мальчик вскочил, и побежал к детям: - Юра, юра! Мы в путешествие уедем. На корабликах и ладьях прекрасных с бабушкой и дедом, в теплые страны, где нет ссор и морозов. И все закричали Юра! А Феодосия продолжала: - А для взрослых я скажу. Работаем мы по белому, но мысль мне пришла одна в голову о том, что отомстить черным, и снять их колдовство, черные и смогут глубже. Мы бьемся с ними в свете, а они на прямки смогут. Первая отклик дала Анастасия: - Я уж думала. Порчу что ль какую на них заказать. Ваня опротестовал: - Не. Это бессмысленно, токмо потонем в этом темном. – А ты что предлагаешь? – Я предлагаю возврат, но через черных магов. В этом я с мамой в согласии. Анастасия обрадовалась: - На том и порешим.

Алексия отправили к Манишке. Та не взялась. Увидела, что мертвая колдунья. Отправила к Фении. Та тоже не взяла, сказала, что не будет с драконами сражаться, коей мертвячка черная являлась. Указала на свою мать, сухую старушку 120 лет, что за печкой сидела. Алексий едва нашел ее, под ворохом лоскутных одеял. Проснулась она и начала чихать: - Уйди, уйди окаянный. Дух чистейшай от тебя идет, а я его не переношу. Подале сядь, дурунь. – Какой я те дурень? Я князь. – Ааа, ну ландо. И стала вглядываться в его лик. – А ты чо такой красивый-то? – Да это ты видешь хреново. – Я-то вижу, а вот ты меня нет. – Чо тя видеть-то? Ты работай давай. Деньгу привез не малую тебе. – Ладно-ть. – Чо ладно-ть? – Да содеяла уж усе. Поди вон отсель. – Чо так грубо то? – Окстись сперва. – Не, сама окстись. – Ты шо, черт чудной, шутишь? Я не убила никого. – Вот и я не убил никого. – Да ты работать будешь? – Да содеяла уж усе. Ты глухой, что ль? – Да тыж даже не слыхивала, что надо мне. – А я и так вижу. Алекс обратился к Фении: - Такмо это, Феня? – Да, она быстрая на это. – А что ж мне не полегчало, и я такой же борзый, как ранее? Вот встану и убью ее, а заодно тебя за вранье. Бабки захихикали. Алексий вскочил, и поднял нож над ней. Старуха заорала: - Сам пришел с хочевом, мамку с тятькой порешить. Я и содеяла. – Ты что, старая дура, добить меня решила. Ну я ныне добрый, вас старых ведьм и сожгу тут, как положено с чернотой расправляться. Она завизжала: - Все содею, все исправлю. И переключила смерть на него. Он стал задыхаться, но понял, что она сделала, и перевел на нее эту смерть на нее и на ее дочь. Та, задыхаясь подбежала, и удалила мать. – Та опять завопила: - А куда мне девать-то ее? – Да на зверя лесного кинь. Ты что, подурнела что ли? Не видишь, кто пришел к тебе, чика ненормальная? Сказано тебе, князь это. Делай, что велено, а не выдумывай сама. – Заказывай. – Ну то-то у меня. Хочу, что б мой брат выздоровел, Евсей. Она стала быстро шевелить пальцами, и вдруг в ее руках возникла крошечная голова, размером с фундук. – Давай мне чистый лен. – Где я тебе возьму-то его? У меня на операх всегда рядом все готовое лежит. – А, так ты Алексий. А я думаю, чой-то я в тебя влюбилася? – Дура ты старая. Давай делай далее, кочерыжка дряхлая. Вон, Фенька, и то лучшее будет, хотя овощ уж не первой свежести. А ты-то куда прыги ведешь? И наглая какая? – Чой-то я наглая? Я краше не куда. – Во дура, я не могу. И вдруг увидел перед собой, вместо старухи древней, красавицу молоденькую. – Дааа, подивила ты меня. Это ж мама моя в молодости. – А ты не видишь, что украл у нее красоточку-то? Верни. – На хрен? Что б меня опять дрожь и от нее брала? Достаточно тятьки моего. – А не развлечения ради, она это имела. Это ее заданги личные, и ты права не имел брать то, что не принадлежит тебе. Значит, она тебе в помощь, отка тоже, а ты значит им враг? – Ладно, на. – И убить ее не смей за красоту невероятную тоненько. – Это не я, а брат Ваня. – Не. Брату бы показали, так ен сразу бы тебя шлепнул. – Да как же, за это? – Да. Любой божок бы тебя убил, да и мы тоже. – А как же ты их ныне, как ты сказывала, шлепнула? – Я не. Шутковала я. – Ах ты жопа страшная. Проверю, что с ними было, убью ведь, коль что не так. – А что их убивать-то. Они и так убитые тобой ходят. И чо ты у них родился, дурак такой? Более таких детей нету. – Наконец-то. Об этом я и пришел узнать у тебя. – Ну так вот. Мама твоя руководит рождением и наделением детей своих, стало быть, божков славных и красивых. Как делает, не ведомо. Тайна. А ежели у нее не хватает чего, то и у вас не хватает. Понято? – Ну ежели я забрал, то это во мне. – Не, не в тебе. Не клеится это ни к кому более. То, что вам каждому дано, только для вас. – Вона как? – Так, что отдавай полностью все, что у нее украл, и у тятьки своего. – А унесешь? – Перекину. Феня подбежала: - Не давай, выкарабкаться из тьмы будет сложно. – А он уж отдал. Старуха превратила Фению в лису, и та убежала. А сама делать передачу его родителям, от чего они и утонули во тьме. Оба, в этот момент слегли, во время операции, которую они делали на желудке, совместно с Иваном. Когда Иван понял, что произошло, отправил братьев, в поисках Алексия. Сам остался спасать их. И нашли, тем же путем. Нашли Фению, лежащей на пороге бездыханную, затем старуху, которая сидела рядом с домиком на пеньке и крякала. Алексий стоял перед ней с голым пенисом, и тряс им перед ее носом, приговаривая: - На вон, клюй. Да хрен, ты его клюнешь. Думала, в испуге я от тебя-то? Да я и сам могу в кого хочешь одеться-то. И сам колдун знатный. И мать с отцом верни мне, сам их передам им же. Ишь, свинота какая, пугать меня вздумала. Не рожуся я, не рожуся я. Дура ты старая. У богов наперед все расписано, и мы вольны здесь. Это ты невольница, да о грехах своих думы имеешь, а нам все нипочем. Снесу тебя ветрами буйными, и был таков. – За чтой-то? – За то, что ты дочь свою, заставила лисою, в темный лес сбежать, где ее волк и порвал. А она ведь не плохая была. И старуха заплакала. – Вон ее тень ходит серая. Иж ты, крякает сидит. Вот тебе за это. Хотела уткой стать, на. И превратил ее в утку серо-черного цвета. Потом заметил, что Фения куда-то поползла. – Феня, помощь нужна? – Нет, так, немного погрыз. – Да ладно, залатаю. И закрыл раны. Она на столько удивилась, что заикаться начала: - Видала я чудо, но такого никогда. – А что ты делаешь с ними? – Ничего не делаю, отстань. – Ну я не пойму, куда ты их дел. – Потому, что у тебя ум такой же, как у этой утки. Зажаришь ее и съешь. – Дак как же? Это ж мама моя. – Да, убийца это твоя, тошная. Потому и мужа у тебя нет. На деньги тебе. Иди на рынок, оденься прилично, да в доме порядок наведи, да смрад по выветри. Хватит жить на ее удел. – Ага. Ладно, содею. – И смотри у меня, хоть одна ошибка будет, не прощу. Только отъехали, раздался щелчок. – Все, готова Фенечка. – А что случилось? – Да дура она. Полезла мать расколдовывать. Вот и получила по рогам. Предупредил ведь ее, темноту жуткую. Михась заплакал: - А кабы твою мамку кто так? – А она и содеяла так. Такую тьму свалила на них, и думала, что я попадусь на уловку эту, но нет. Утка ж, животина, а ей уже не надо-ть ничего. Людской век конец нашел, начался животный, коему колдовство чуждо. Учись брат. Вот приедем домой, а мама с ота, и братом Ваней операцию делают покойно. – Дай-то бог. – Ага, даю. А вот Ваня мне помог ныне, и не мало. Аж часть черноты, серой стала в них. Ну и мама, конечно, не теряется в любой атмосфере. – Да ведь умерли они. Их, как срубило в миг. То все плакали, а здесь зарыдали. – Да вы чо, не верите мне что ль? – Не. Ты борзый стал. – Ну не всегда же. Говорю, живы они. Елисей сказал: - Я тоже так вижу, что встали они. – Дай-то бог. – Да на, елы пала, на. – Да иди ты Леха. – А ты каких богов ныне поминаешь? – Никаких. Я просо так. – Ааа. Ну лано. Алексий спрыгнул с коня, расправил крылья, и полетел, потому что увидел, что мама лежит. Когда братья подъехали, увидели, что Иван встречает их повеселевшим и сообщил: - Алексий доделал все. И мать поднял, и операцию доделал Игнату. С желудком плохо ему стало. Язва там была, да растеклась вся. Но ныне, все позади. Когда Игнат открыл глаза, стал просить, чтобы от него убивцу убрали, Алекса. – Да я ж тебя вылечил только что. – А жену-то как издевались, жену-то. – Ну не я ж это содеял. – Ну ты ж приказ дал. – Ты чо, черт чудной, я ж не садюга, что б жену собственную на ругань отдавать такую. – А они так нам сказывали, что, мол, месть мостят, за тебя, по приказу твоему. – Не, я не причем здесь. И не думал даже. Как там она? – Да вон она лежит, как голубка, апосля расстрелу. Вся в ранах, что в поле, на войне билась. – А раны-то откуда? – А оттуда. Тыкали они ими в нее. Проверяли, отмерзла али нет. – Ты чо, дурак что ли? Как это, она дома замерзнет? – А ты откеда знал, что дома? – Ваня сказывал и Миха. – А они откеда знавали? – Так ты им сказывал, а потом муж Ксюшкин, сестры ее. Ну я задам ему ныне. Денек удачный пришелся. – За чо? – А за то самое. Увидели, чо не так, необходимо срочно деять, а не болтать ездить по кремлю. Вот яки ж я с нею жить должен теперь, зная, что с ней было? Все братья посмотрели на него удивленно, встали и пошли на выход из лекарни, а Феодосия сказала: - Стопед. (резкая остановка). Все подошли к ней. Рядом же лежала Анастасия с отрешенным видом. Алексий сказал: - Что ты мама имеешь ввиду? Хочу я с ней остаться и поговорить на едине. Иван, понимая, что мать может не выдержать, перевел разговор на себя, и резко спросил: - Зачем ты здесь? – Повидаться пришел и помочь. Что я и содеял, но кажется не кстати. – Ну почему же? Мы всегда рады тебя видеть, особливо после тако долгой разлуки. Ты бы хоть сказывал нам, как ты там, бедолага, мытарился один? Это хорошо, хоть детей и жену додумался назад потихоньку сплавить, а то ведь и по сей день их лечим. – От чего это. – От обморожения сильного. Маленькие они. До костей промерзшие все были. Думали, ножки придется им ампутировать, но мама что-то придумала. Какой-то новейший метод. – Ты что дурень несешь, нормальные они были. Евсей подтвердил: - Да, печально было всем, что у них тятя такой нерадивый. – А я-то тут при чем? – Как при чем? На каждой стоянке отопление идет. Там и дрова есть. Сопровождающие должны были топить. – А я просил их, но они не топили. Сказывали, что не заложено по программе. – Им деньги за это плачены были из нашей казны. По договору, нет отопа, им казнь идет. – Да шо ты, ота? – А как иначе-то? Как же без отопа ехать в зиму? Вы чо, оба что ль дураки? – Но они кричали, не положено. – А, ну значит, они правы, раз так громко кричали. Анастасия тихо произнесла: - Я говорила, что в законе прописано. Я читала перед выездом. А я думал, что меня уж вовсе наказали сильно, что заморозить решили. – Нет. Просто думали, ты умней. Ну, покатаешься и вернешься, ко дню выздоровления брата, ну и нас, конечно. А вы сами все больные притащились. – Ну я-то ничего, а вот жена, конечно, вляпалась. Ваня спросил: - А куда тебя должны были доставить назад. – Домой. – А как же вышло, что привезли тебя в кремлевские стены? – Не ведаю. Евсей сказал: - Ан ведаешь. – Не, не ведаю. Мимо проезжали, я и молвил, стойте, это мой дом. Так они мимо проехали, прямо ко кремлю. – Лохи, стало быть. – А, к стати, где они? – А что тебе они? – Как что? Им наказание положено ныне. – Да по домам уехали, покойно. – Как же уехали, коль телега их около дома моего стоит? – А телегу оставили. На конях сорвались. Алексий вскочил со стула, и рванулся за ними. – Ты куда сынок? Да так, расчитаться не успел. – За что? – За работу их дружную по отоплению. Я тут отыгрываю, а виноваты-то они. Ваня спросил: - На ком? – Да на жене, поди, получилось так. – И за что ж ты ее? – А за то, брат, что сбежала она от меня, и детей увезла. А должна была со мной идти. Евсей ошалел: - Так ты подстроил ей это? С ними договор был? – Смотря какой. – И какой? – Я сказывал им токмо, чтобы на холоде часок подержали, да босичком. Анастасия заплакала: - А на мне не может быть отыгрыша. Я мерзла вместе с тобой и детьми, приехав всего на седмицу ранее. А ежели б позже, то детей уже не спасли б. Евсей подтвердил: - Да, это правда. – Я уж не знамо, что и делать, но нагнать их надобно, и убить. Я пойду. – Не, не стоит. Отдыхают они в холодке. Отыгрыш мы смастерили им добрый, за всех сразу, поскольку родству ближнему таковое не устраивается. Что толку-то? Все одно в род вернется. – Ну жен-то можно? – Что можно? – В этом использовать. – Не. Ты там тоже родиться можешь, когда захочешь обновиться еще разок. Бросят неожиданно к любому из пятерых, потомком-то их, генетика-то схожая, а ты им уже ранее болезнь по обморожению устроил. – Ну что их убить, что ли, не гожи они? – Ну не ведаю, как для тебя, а для меня, к примеру, подходят, и девочки, и мальчики. Так не делай боле записей плохих не им не себе. – Но я же не сам себя наказал, а вы. – Не. С суда сами приехали. Мы не подавали. – А кто, Прохор? – Нет. – Кто же, признайтесь. – Я И Ваня вышел вперед. – Как ты? Ты же брат мне первый. Мы ж столько стран совместно объехали. Не верю я. – Как хочешь. – И вы не вздрючие его? – Не. – Почему? Это что, бунт супротив меня? – Не. Это твой бунт супротив тебя. – А Миха что ж, меня лучше стал? – Я к колдунье хаживал, к той же. Только она меня за маленького приняла и пожалела. – Ну теперь понятно, почему я такой стал. Она перекидышами работает. Знать на меня всю дурость и кинула. – А она спросила, кто мой старшой брат-то. Я и сказывал, что Алеха, знать, князь, ясно солнце. Феодосия спросила удивленно: - Что ж ты, Михась, не молвил мне? – Я не думал, что она за этим спросила, что б перебросить. Феодосия встала: - Ну ка боги вселенной, соберитесь. Унесите всю темень с моих детей, мужа, да меня на тех, кто ее и принес. И тьму всю снесло. Действо длилось 15 минут, после чего, Алексий подбежал к жене: - Как ты, Настенька? Она тихо ответила: - Лучше. Он сказал, что завтра прийдет навестить ее, а детей домой забирает, и Надю. – Пойдем, Надя. Надо хозяйство в порядок приводить. Как только братья увидели, что он изменился, тут же от своих хозяйств ему бросили, ну и Феодосия надбавила. Анастасия прошептала, что в телеге есть оружие. Они оттуда брали, что б ее пытать. Алексий заплакал. На следующий день стали Алексий с детьми телегу ворошить, а там чего только нет. Золотых слитков 5 штук огромных, украшений женских много с изумрудами и бриллиантами, много изделий бытовых из золота да серебра. И очень много оружия искусной работы с драгоценными каменьями, меховые изделия и многое другое. Всего 4 мешка восьмидесяти килограмм. Многие изделия дарил братьям потом, на праздники, а маме с отой досталась высоченная золотая ваза и клинок, рукоятка которого и ножны, были усеяны крупными бриллиантами. Откуда все это стражники брали, и куда везли, история умалчивает. Первым делом Алексий выстроил себе купальню с бассейном. Заказал такую же, как в кремле, и все были рады, особенно дети. Выстроил огромный целительский центр, под своей фамилией, и очень много там трудился. Анастасия поверила ему, что заказа от него не было к стражникам, а привязаться к любому слову можно, сказанному неосторожно. Потихоньку стала приходить в норму. Через полгода начала улыбаться, и даже выходить на праздничные хороводы. Жизнь хорошая началась у них, но через полгода приехал сыщик с требованием, что обязан Алексий Хурин, явиться по предписанию, в кремль Московии единой.

Привезли с семьей по предписанию, и даже отдохнуть с дороги не дали. А вызвали сразу к царю. Принял он его в кабинете своем, сидя в кресле золоченом, а позади стоял секретарь, который произнес речь: - Ну что, Алексий? И замолчал. И я молча стоял тоже. Ни слова. Он продолжал: - Ну ответствуй на вопрос. – Какой вопрос? – Ну, как ты доехал? – Да лучше, чем в прошлом годе. Тогда замерз, а ныне хорошо, тепло. – Не надо было безобразничать. – Подумаешь, с братом покатались на полу немного. Да и ссора меж нами уж давненько прошла. – А мать говорит, продолжается. – Да нет, это ошибка. Мать и не лезет в наши разборы, у нее своих дел полно. – Каких таких дел? – Государственных. – А что же она такого вытворяет? – Разное. Я тоже к ней не лезу. Рано мне еще. Она умна, хороша собой, народ ее любит, а я так, ученье пока собираю. – Какой? – В основном, по лекарскому искусству. – Ну вот мы тебя для этого и прислали. Алексий поклонился, как положено, прижав руку к груди: - Здравь будь, батюшка наш ясный, Василий. И тебе, здравия желаю, помощник его исправный. Вот прибыл к вам, по расписанию вашему святому, исполнить обязанности свои, да с Андроном, лекарем вашим повидаться. Рад буду ему. – Ну вот, видишь, как хорошо, поди располагайся с семьею-то. Не замерзла ли в дороге девица? – Ну что ты? Разве твои оплошают? Все чин чинарем. И лихо-то на санях доехали, хотя и весна порой проглядывала. Хорошо, при солнышке-то, дивно. Вот как хорошо, что тебе имя такое дали, Василий. И Шуйский включился в разговор: - Что так? И глаза его заблестели от радости. – А, как бы и не уезжал. Похожи вы с дедом моим, как две капли воды, внешне-то, как будто из единого колодца черпали. – А кто твой дед-то? – Прямой, Светозар, миром красоты озаренный. – А косвенный? – Да не косвенный он, а двоюродный, Василий третий. Оба Рюрики, как ведомо. – Кому ведомо? – Мне. – Через кого? – Через всех. – А что же вас в летописях не существует. – А да бог с ним, мы за властию не гонимся, а стоим на своем и все. – На чем это, на своем? – На земле своей. А что, налогов маловато платим? – Не, норма. – А то сказывай, я маме передам. – И чо? – Ну, пришлет чо ни будь. – Ты правда дурень, Лех. – Чой-то дурень? – А то, что мать тебя из ссылки не вытянет. – За чтой-то вы меня так? – Не мы, мамаша твоя. На фига ты ей с Иваном нужен? Он есьмь и ладно. – Не, она во мне души не чает. Ванька все подстроил, дурень такой. А ведь говаривал я ему, поезжай со мною. На Московии потрудимся, в центре. – А за фиг тебе это? – А вот и надо ть, для успеху и славы. – А тринделей не хошь от меня получать каждый день? – Не, этого я на Вороноже объелся. – От кого? – От воспитателей всех горемычных. Поди, по тюрьмам сами посидят теперь в славу. – А где форпост-то твой? – Какой форпост? Велено ж одному прибыть с семьей, без провожатых. С меня даже ота наказание снял, возвернул мне Джиу-джитсу. Сказывал, мало ли, что по дороге может случиться? – А что, отнимал? – Да. Они с мамкой вместе перекрыли, так как этот способ на месте разит. – Ну показывай его. – На ком? – На мне. – Господь с тобою, Васенька. Я ж не убивец отца Российского. Не, уволь меня от этого греха. – Ну молодец, ступай одеться. – К чему? – К работе своей. – А, ну ладно, а пожрать-то дашь? У нас покончилось все. – Да. На кухню сходи, там все выдадут, как вновь прибывшим. – А у нас этим Прохор занимается. – Знаем, слыхивали о нем. Банных дел мастер-то, мамку парит? – Да, из-за этого с братом и подрались. У каждого своя мысль на этот счет. – А ты здесь не очень-то про мамку, папку. Взрослый ведь уж, а все, как малыш, по родителям кич кидаешь. – Не, я просто, как привык с дедом Васей общаться, так и с тобой. Мне-то какая разница, кто из наших родовиков на троне сидит, родня и все. И Ваня такой же был, токмо поглупей чуток. А вот Дуняшу жаль сильно. Жаль, что так рано умерла и заплакал. И как дети-то ныне ее? Аж жуть берет. Василий тоже всплакнул: - Не, нормально. Дома они, с отцом живут. – Окстись Вася, он же умер. Я ж сам на похороны приезживал. – А да, чой-то я, забыл вовсе. Сторожа им нанял я. Как няня за ими ходит. – Ну а повидать-то их могу я, племяшек-то? – А узнают они тебя, аль испуг будет от дяди чужого? – А вместе пойдем, хошь? – Да. Я тоже ее любил. Такая бойкая была, и спуску никому не давала, уж, как огонь. – Ой, случай я вспомнил один, мать рассказывала, еще при Светике, деде моем. – Да ладно, иди уже, болтаешь и болтаешь, аж уши в трубочку свернул. Пусть ему с кухни все принесут на место. – Ага, я побег. – Вот несусветыш, не поклонился, ничего. Секретарь пояснил: - Да он тебя за родню держит. Ему и невдомек, что ты по- другому к нему относишься. – Ну да, как мальчишка себя ведет. Ну ладно уж, чо делать, пускай служит, раз уж вызвали. Не выгонять же к матери опять. Вишь, за славой приехал. Видно, егоза просто был. Свирепости-то в ем нету. И к нам, с почтением, коль род един. Это понимать нужно. Береги его Степа. Нужен он мне. Таких-то мало красавчиков, что б принцессе какой показать. Пока сидел, сам на него загляделся. Как баба, влюбился в него. А и так бы любился, мужиком, да видишь, родня он мне, нельзя. Да ты чо, Вася? Каким мужиком? – Ну, яки солдатня делает, кады баб-то нету. – Еее, ты прекращай это. Марья с ума-то сойдет. – Да потихоньку как-бы. – Не, даже и не думай, что ты? Церковники вымучают, обоссуть да заморозют. Не дай-то бог. А то военные действия из-за него начнутся. Армия у них великая. Один Прохор что стоит. Да там их у ней полно. Токмо штаны расстегай. Разных мастей. Зато войско крепенько держит она, и все у ручках своих, якобы, хиленьких. – А на самом деле что? – А вот что: - Один с Армени войско у ней держит, один из Грузии, один русичей, войско цельное бережет, один татарву гонит, ежели что. Обложилася она крепенько с ими, лучше не соваться. – А ежели у Поляков взять войска? – Не, там сестра ейная, на удельном княжестве стоит, родная, с кем дружит она неприкосновенно. Аминь. – А Литва, ежели? – Да, можо, токмо там у ней, братец засиживает, да чии ей дает пить покойно. Ну а Чехия же есть. – Да, есть где-то, но она и там освоена. – Как? – А так, что нам туда носа и вовсе нельзя казывать, с просьбою этой. – Да что с тобой, ты дурень что ли? За нее стоишь? – Не, я за Русь, а на Чехии, она тож королевой чтится. – Как это? – Да так это, что мать у нее, ныне еще здравствующая, уж не знаю, поскольку они живут, имеет там сестру родную, и делит с ней трон поровну. А там-то откель? – Да там, потомок какой-то Ярослава Мудрого в обитании был. – Ты чо несешь, та же во Парис на ладье ускакала. – Да, та конечно. Токмо 8 у него их было. Где еще у нее кто, честно, не знамо, да и утомился уж я подсчетами этими. Пойдем чай пить, ежели эта прорва приезжая, нам оставила что. Еще Дуньке потянет с собой, верней детям ее. – Ну ладно тебе, родня всеж. Вот бы познакомиться с ней поближе. Мож, жениться. А что? Мы родня. Марья у меня спокойная в этом, а ту я вовсе на опрос не ставлю. А государство-то цельное станет. Ну-ка дай-ка ееный портретик. – А где я тебе его возьму? – Как? Ну, в аналах же они записаны. – Не, нету их. Да что ты глаголишь-то? Ну-ка неси немедля. – Говорю тебе, Ванька их вычеркал. – За шо? – За зависть свою неуемную. 6 раз нападения устраивал на их. А они все стоят и стоят. А красота ее токмо пухнет. Боги, сказывают они. – Да ну? – Да, потому Алексий и волшебства умеет, не как все. – А все, что ль умеют? – Да я о том, что он другой, волшебный какой-то говорят. – Ну, придутся поглядеть на него поближе. А то и в правду, женюсь Ладно, ищи портрет ее где нить. Ступай, покуда не охлобыстил тебя. Степан побежал к Алексию, а тот вещи разбирал с семьей, и как раз, книги расставлял. – Ты чегой-то Алексий, книги ставишь? Сынишка сказал: - А он законы изучает всегда и медикал. – Что за медикал? – Юриспруденцию и медицину, и еще кое-какие книжонки. Мать в дорогу дала, чтобы не отупел я здесь у вас. – Да ты чо? У нас библиотека громадная. – Вообще любопытно было бы посмотреть. – А мне на твои. – Да на, глянь. А зачем тебе? – Да так, из интересу. – Иль медицине у меня учиться будешь? – Ты чо, я ужо старый. – Ну ладно, заходь. Чо там стоишь-то? А ты чо, шпиком у мен пристроен? – Не, ухажером за тобою, шоб все чин чинарем было. Портрет давай. – Мой что ль? Любоваться будешь ночами? – Да иди ты на хрен. Материн. – Ешкин кот. Я забыл его. А для чого не тебе? – Ну надо ть. – А, понятно. Еще один женишок наклевался. Невозможная женщина. Стоит проговорить о ней, уже замужем, да Насть? – Да, она миловидна и умна. – Чего? Как атака миловидна? Сынишка вспылил на мать: - Да мама, я о тебе лучшее думал. Был бы чужой, женился тож на ней, до чего хороша. Алексий начал хвалиться: - Ну, это ж, и мои заслуги в этом есьмь. Настя шлепнула легонько ему по попе, и второму тоже. – Ладно, вон у Наськи в кармашике лежить. Привез я, токмо не ведаю зачем. По вашим словам, ведь предала она меня, сына-то родного, и заплакал. – Не, это я додумал. Токмо Иван заяву написал, а она не ведала ничого, бедная ты моя. Уже глядя на портрет и плача, произнес Степа. – Ты чо ревешь-то, дурень что ль? – А иди ты, я ж к тебе, как к сыну, а ты… И махнул рукой. Да ради такой женщины, я и сам готов помереть. – Ну усе, крышняком поехал один, а другой, уж точно не отвяжется. – Ща я ей фонарь какой нить подрисую, чтоб он не заметил. Я сам на ней женюсь. Я холост, и сложен хорошо, и огого еще пригодиться можеть. Вот что я тебе Алексий сказывать буду: - Ты упырю этому, глаголь, что, мол, нету у ней портретов всяках. И не будет никода. Что, мол, она, не хотит их иметь с детства, и никода не будет хачивать. Понял меня, глупый? – Не. На кой хер табе ендот портретик нужон? Алексий начал ерничать над Степой. – Ты Алексий, не спеши ухмылятися, и язык-то ломать к складу такому. – Это ведь я на вид токмо старый, а так ведь я молодостью пышу, и в охране службу веду по сей день, с ружом, по новизне новейшей, и стрелами в колчане за спиной. – По старине старейшей. – Да ну тя Лех.Еретик ты, понял? – Да ладно те, шуткую я. Вижу, орел. – Вот так бы завседа. А то старый, старый. – Ты чо, я не сказывал такого. Да, Насть? – Да, чой-то ты несешь-то? – А я чой-то сам, наверное, надумал. – Во дает, сам пялится и выдумывает стоит. К разуму тебе: - Как княже припрется, в след раз, стульчик яму подставляй. Понял? – Ну ладно тебе, Васька не велел покеда. У Дунькиных детях проверка еще будет. – Чем? – Ихними детьми, конечно. – Да у них нет еще детей. – У кого? – У детей Дуняшиных. – Я и глаголю про них же, странный ты какой. Они ж узнают тебя, али нет. – Значит, по-вашему, они не меня прислали? – Да ты чо? Тебя, конешо. – Глупая проверка какая-то. – А и вправду, зачем это она? Да ладно, яму видней. – Ну беги, портрет неси. И токмо попробуй, испорть. – А чо будет? – А капну на тебя, что ты испортил. – А мне пофиг. Я уж как ее полюбил, что не оторвешь таперя. Вот и весь сказ. А чо, яму можо, а мне нельзя? Я ведь зять его был, муж сестры, покеда не скончалася она в родах. Горевал я, знашь как по ней. Жуть. А ныне ожил. – Вот дурень, ты ж войска не имел никогда. – И шо? – Не представляешь ты для матери моей никакого интересу, дебило зятьево. А, чож ты мне ране не сказывал? Теперь набор содею. Скоко ей надо в приданое? – Ну, штук 600, не менее. – Чего 600? – А того, оружейного снаряжения. – Ну ты дурень. Где ж я такую армию найду? – Вот я тебе и глаголю, по-хорошему, не порть портрет, себе дороже выйдет. – А то чо? – Вмажу табе дед, не глядя на возраст твой уникальный. А сколь те годиков-то? – А столь же, как и Васечке таперя будет. – Так что ж вы на старушке-то жениться собрались 98 лет? – Ты дурень, чо ль? Иди ты в жопу. И убежал. Анастасия серьезно посмотрела на Алексея: - Слышь ты, деятель, опять на свою рожу красивую приключательств ищешь? – Каких еще? – Ты зачем возраст обозначаешь? – А что такого? – А то, что может и согласится она, да страну объединит, а ты уже нагадишь. Прекращай немедля, и втирайся спокойно, по свойски-то. Я и портрет не хотела давать, а ты все выдал. Мели помене, поболе спрашивай, да библио осваивай. А ты Мишутка, вовсе помалкивай, ты маленький еще. Весь в отца пошел, такой же болабон корявый. – Ладно, мам. Не бейся о меня (не беспокойся обо мне), я выживу. – Я не о тебе, а о бабушке. Зачем сказал, да еще возраст ей прибавил? – Да понял он мам, что тятька шутит. – Ладно, давайте есть, вон еду нам уже принесли. Надеюсь, нас не отравили, в первый же день приезда? – Не, покедова не приказывали. За пи-больство у нас еще не судят. – А при Ваньке, токмо так. – Во, дурак, в мгновение ока доложу. – О чем? – О тебе. – Ну и чо ты сказывать будешь? Что Вася лучше Вани? – Да. – Непроходимость полная. Это и так очевидно. – Чо? – Я глаголю, и так это понятственно. – Ну, для кого как. – Вот был у меня случай один… Настя дернула его: - Хватит, кушать давай. Дети ждут же. Стынет все. – Не, у Дуняши поем, поехали. Разносчик удивился: - Так умерла она. – Это тебе так кажется, с твоей точки зрения. – А как же по-другому? – А дух-то живой еще. – Где? – В гробе лежит, с ей совместно. – Да ну, отлетел ен уж давным - давно. – А пойдем покажу кое-что. – Не, я не верю. – А зря. Я мастак, по духам. – Ну ладно, давай. – А не забоисся? – Не, я мамку одинажды видал, ееный дух. – А, тада не интересно с тобою хаживать. Бестолку это. – А тебе надобно, что б я пужливым был? – Не, просто, неожиданности у тебя не будет. Вот токмо, ежели с Ванькой совместно выйдет. – Ты чо, царя можешь вызвать? – Я все могу. – А я не. Так шо, вызывай. Ну ладно, ешьте, я пойду туда. – Куда? – В тронный зал, конечно. На ходу Алексий показал, что б не ели вовсе. Настя завернула скатерть, и достала свою еду. При этом обожгла палец, а скатерть начала тлеть. Она достала противоядие. Напоила трехлетнего, который ел сливу со стола, и полила на свой палец. Затем, на всякий случай, все выпили по стакану этого лекарства. И Анастасия начала собирать дорожные комоды снова. А Алексий с разносчиком еды, который оказался главным казначеем Фролом, пришли в тронный зал. Туда же поспешил Василий со Степаном, увидев, что они, шествуют мимо кабинета, прямо к трону. Фрол задергался как-то: - Слышь Алексий, ну его. Пойдем назад. Что-то сачкую я. – Ну, брось ты. Подумаешь, ну вызовем, ну потрендим маненько, что такома? – Ты чо? Эндоть мертвяк. – Кто мертвяк? – Ну он, кого вызывать бушь. – Не, дух другое дело. Да я уж завел все. – Как завел, дурень? Ну ладно, Дуньку, но Ивана-то зачем? – Не скажу, потрендеть надобно, перетереть кое-что. – Ты чо, глупай? – Сам ты глупай. Только счет вести и можешь, а более ничого - Нимогу понять кто ты. – А чо тут понимать? Бог я. – Как эндоть бог? – А так. С Велесом дружки мы, а более усего, яки вы, и по сей день мнете речь Руси здеся великой, с ветерками чудесными, дружками моими. – Да ладно те, шутить-то. А говаривать я тожа могу, токмо не досуг чой-то. – А, ну ландо. – Ну хоре, Лех. – А чой-то, я те Лех-то? Я князь табе, солнце ясное, Алексий, божий чел. Не, чо-то не так молвил. Поправь-ка меня, да побыстрее, ато я стираться стал чой-то. Ну, чо стоишь-то? Нервно выпалил Алекс. Давай уж говорь. – А чо говорить-то? Навроде, верно, усе. – Как-же верно? Да разве-ть я человек? – А як же? Знамо дело, чел. – Ну ты вовсе без внимания живешь к деталям. Степан принес Василию кресло, и он, усевшись туда, зажав рот руками, неслышно потешался нал Фролом. Потом и Степан въехал, и тихонько стал хихикать позади них. Алексий их заметил сразу, но обернувшись, сделал вид удивлений. – Чо, Вась, не спится-ть, в ночь глухую? – Да какую ночь, Леш? День ведь на дне? – А ты чо, утонул чо ли? – Ты чо, дурак, молвишь-то? – А ты чо, ляпаешь-то. Какой день на дне? Посвихивалися вы что ль здесь все? Чо сам на себя наговариваешь? Я уж подумал, грешным делом, уся власть провалилася твоя уж на дне-то морском. – Ну и червяк ты полоумный, а просо мать у меня так говорила. – А, ну тады другое дело. Я уж понял, сам придумал. Тады, приходится, Васька слузду зъихал, по загибу сам стонет уже, и кличет его, и кличет, яки телок малой, молока у матери. – А иди дурень от седа, идиот. Вон пошел из тронного залу. И не приходи сюда более. – Ладно-ть. На кой х мне здался твой тронный зал? У меня свой имеется. – А вдруг, я его отыму? – Дак как? Ты ж папаша мой будущий. Не родимый, конечно, но отчим жа. – А да, я забыл. – Ну вот вишь, кака у тя память х-я. – Ну ладно-ть, хорош. Были б наедине, тады уж давай, а на людях, не. – Ну ладно, Вась, не обижайся. Я вас Шуя знаю. Не торговые вы ликом, понимаешь? – Какой я табе Шуя? – А как же? – Хорош дурака валять. – Чо, дурака-то? – Шуйский я, а не шуя кака-то. – Сам ты каката. – Ты чо? В – ть те, по-отцовски, что ль? Уж с отсечением башки? – Вот ты дурень, Вась? – А чо? – А то, что старинной фамилии какой красивой лишился. – А что значила-то она. – А фамилица еная означала ТИШ. Вона как. Ну, по-современному тишина, стало быть. А что такое Шуйский? – Ну, как Тишинский, что ль? – Кабы бы. – А как? – Как будто тишину сгустили и взорвали. – Чаво? – Нет ее, тишины-то. Вот в чем и разница-то. – Вот дурень, отъебись ты от моей фамилии. Право, дурак, б, вырос у матери такой красивой. – Да кака она красива? Я ей 5 оперов уж на морду лика еенова содеял. Вон, совмесно с Ванькой стояли у стола, и резали ее. Насквозь. – Степ, убей его на х, я боле не вынесу. – А полюбил ееную рожу смачно, черт патлатый, с козлиной бородой седою? – Ну ладно-ть ржать-то, ну есть маненько, хотя ее плохо видно-ть там. – Как ендо плохо? – Ну в сером, каком-то она там. – Ничо не в сером, а упырь этот замазал облик ее святой, мамы моей. Степан твой чокнутый. Полюбил он ее сильно. И всплакнул. Жениться на ней хочиваеть, у табе отбить желая. Василий заржал. Степан взъерепенился: - Убью я табе Леха, кода нить. Помяни мое слово, убью. – Конечно-ть, мы ж не родня. Можо и мамку мою, божечку святую, и меня, и Васеньку, дрожащего мною, в расход пустить? Ты по что приказал, нас отравить с Васею ныне? Шо б детей было у матери менее? Не так ли? А Васе зачем стул подал отравленный? Василий вскочил с кресла и увидел, что оно стало разъезжаться в материи. Он схватился за меч. – Да не травил я, ей богу. Ты, Леха говори, да не заговаривайся. – А кто? Фрол, тада? – Не, я просо, принес кушание, а там ужо усе было. – Да как же было, ежели ты скатерку-то сам держал, и не портился. А жена моя взяла апосля тебя, да зажглася пальцами. Да, Насть? На представление уже собрались все обитатели кремля. Яблочку негде было упасть. – Да, так и было. Василий подошел к Насте. – Руки покаж. – На, чо ж не показать. На пальцах зияли шрамы. – Больно, поди, девица? – Да, спасибо, князюшка великосветский, я-то ничего еще, а вот малой, что крошку схватил со скатерки той, прибаливает ныне. Жаль его, уж вовсе мал. Не привык он так, да и я тоже. У нас ведь жизнь-то, как в раю, без отравы обходимся. Фрол ощетинился против нее: - Я не деял ничого. Да вон он малой стоит. Кабы мой яд попал в малыша, его бы уж не было. Алексий возмутился: - Вот ты дурень, Фрол. – А чого? – А того, что ежели я бог, то и дитя мое есьмь бог. – И шо? – Ни шо, спас мы имеем, от других богов. – Вот иди сюда Настенька с дитятками. Глянь, яки пышный сюрприз я тебе сготовил. Ты же давненько хачивала повстречаться с дедом Ваней, по фамилии Суровый? – Да, я хачивала. Но, где ж его возьмешь-то? Мертвый же он. – Не, глянь-ка родная. Он всегда на месте своем сиживает, а кто ниже его, перед ним, на своем месте топчутся. И перестав заслонять трон, отошел от него на шаг. Затем, встал за трон. Все одномоментно ахнули. На троне восседал Иван Грозный, со всеми регалиями, скипетром и жезлом. – Ну во, знакомтеся. Таперя ен править будет, яки и ранее. Я постановил. Так что, власть, опять-таки, по закону, к Рюрикам перешла. Ваня, ты согласен? – А ты кто? – Во дает, ты чо, племянника не узнал родного, внука Адель незабвенной? – А, Алексий. Ну, яки дела у вас мирские движутся? Слыхал, ко мне в услужение пришел ты с миром, дабы искупить вину страшную передо мною содеянную тобой ныне? – Да, покаяться пришел, во первый же денек пребывания тута, у тебя в коморке твоей, коея кремлем зовется Московским ныне, вот. – Ну кайся. – Ага. Я вот и содеял, что б ты, от аду маненько отдых имел. Ну здеся побыл, годков так 10, аль 20. Не возражаешь, Ваня? А то… - Что, а то? – Ну сказать боязно. – Ну ладно-ть, не говорь. А кто на троне-то моем сиживал? – Когда? – Ну, ныне. – Никого ныне не было. Василий свободно вздохнул. Алексий продолжал: - Токмо, вот мы, в твоем кабинетике посовещалися. Степан от страха на пол сполз, и своим объемным животом, туда же и лег. Василия забила мелкая дрожь. Фрол стал протискиваться через толпу из зала. Алекс не унимался: - Ты куда это, Фрол? Казна уже пустая? Вишь Вася, царь новый, казначей у тя х-й попался. Так, изредка, мимо пройдет. А так, все в казну и в казну. Вишь, карманами как гремит постоянно, ажно мороз по коже идет. Иван спросил: - А чо ж морозно тебе, отрок юный? – А то, дядя Ванечка, дорогой ты мой человече, что, пока-ка ты в адике-то маешься, казну государственную твою на пустошь наводят, дорогой ты мой. – С какого-то хера, я те вдруг, дорогим-то стал? – А с тогой-то хера, дрожайший мой дед родной, и заплакал, что я на Дуняшечке жениться хачивал, а она меня на Светозара променяла покойного, прадеда нашего с тобою. - Вот ты дурак, Леха. Видать, хорошо тебя тады по башке-то приложили, да и Дуньку тоже. – Ну ты дед Вань, поосторожней. Ну ландо я, босяк самоучка, токмо в Еджипт летывал на своих крылах-то, В Хинди-чина езживал на ладьях огроменного розмеру, да так, в Холланд, да в Греси, да Филиппины заезживал. А вот в Австралии не был. – А что ж у батьки на родине не побывал? – Понимаешь, интересу такмо не имел там, по наукознаниям, а военное учение они и сами приволокли к нам домой-то. – Да знаю я. Не раз по зубам получал от ихних хартий, да Армян плоскогубых. По сей день башка ноет. – А чо, не пройдет никак? – Не. Как ты свернул мне башку на пол, так ничего не могу соображать. – Так давай я тебя полечу, прям ныне. – Иди ты к чертям собачьим, со своими приемами, и не трогай меня никода. – Ну подумашь, один разик и свернул. – Вот и достаточно. – Да я ж разве виновен, что они тебя не вылечили? – Конечно-ть. Не будь ты господом нашим, над ветрами всеми, я бы тебя посохом и огрел. - А так не можешь? Степан прокрякал: - Во дурень, сию минуту напросится. Иван вздрогнул: - Кто вякал: - Не это, дядь Вань. – Ну ладно, придется на места все здесь поставить, и законом обречь. Глядя на Шуйского произрек: - Ну ка, поди сюда, дурень. Как там, бишь тебя? Василий пополз к Ивану на коленях. – Вася я, Шуйский. – А, Шуя? Да, помню. Знатный род, хороший. Так вот запомни мои слова, Алексия, и всех Хуриных, рядом не держи. Вольные они слишком, и колдовство ихнее, более других простирается. Переиграют они кажного. А теперь ступай, покеда казнач не всю казну уволок. Убивец ен, и сам вижу, не токмо Алексий превзошел. – А ты клован, пошто явился к трону моему? – Да вот, с братом подрались средним, а Ванька доложил в суд. Судебное дело открыли, арестовали меня, и сослали в Сибирь. Вот я и здесь. Ссылка у меня на 2 года. Да вот уж и решил Ваське отмстить, Шуе. – За чо? – А за то, что он фамилию сменил, дурень какой-то. – А тебе-то шо? – А так в роду тихо было, шуя и шуя, тишина, стало быть, а ныне, яки при Годунове стало. Придется, снова и снова, на тамбуретках срамных, а не сто, как деда Васю, али тебя, к примеру, хоронить. – Ты очумел что ли? Дурень, Алексий, эй дурень. – Чо обзываесся? Обидно же, дед Вань. Вон, спрос обведи у кого хошь, тебе кажный ляпнеть это. – Ну чо, народ? Первым откликнулся Василий: - Да, так и на карачиках и зарыли в скорости. А, в склепу кто? – А никто. Его тама не сохранили, а выкинули апосля, потому, как не нашей фамилии он. – А ты, стало быть, нашей. – Да, мамка так сказывала. – Да сказывала-то она сказывала, да токмо редко кто ведает, что один Рюрика брат, сводный был Трувор, а другой, со старшим родные вовсе. А ты-то, в самый разок от сводного и получился, да еще через ветви прошел. – Да я не знал ничо. Сказывали, на трон, я и встал. Алексий вставил: - Ой, как легонько-то он взапрыгнул, ажно коленку подвернул слегка. Таперя одна нога на север посматривает, а другая в разные стороны пружинит сразу. Иван громко загоготал. – А чо ты, дед Вань, ржешь? Ему ж болевато, видимо, к власти-то скакать натужно, без крыльев-то. Фамилица-то хроменькая у его оказалася. Иван, при всех, скатился от смеха с трона, и было видно, что у него выпали жезл и скипетр. Он, в смехе, подполз за ними, и забрал. – Ну, Алексис, порадовал деда, порадовал. Но сам не садись сюда, запрет ввожу табе, токмо матия Феодосия пока. Отец не знамо мне, тайный оченно, но глаголят, деловаровый, аж жуть. И воин хороший тожа. Семья-то не плохая, да токмо вот Алексий завелся тама. Василий насторожился: - А чо плохого? Меня ныне от смерти спас, фамилию мою разместил, что прадед продолжил надписанием, а лучше б так оставалась. Алексий с горечью: - Но, не менять же теперь? Уж пусть так, как есьмь. – Ну да, нехай будет Шуйский, как ранее, как дед решил, нарекаю. Ну, все ж посторонись. – Кому отдать трон велишь? – Никому. Сколь ни пяться на него, скоренько с его и съедешь. Власть удержать, не нагнав обидчика своего, казначея тупого. Не измыслить такого быти. И по сей день трон шататься будет, а государства в ненависти нас держати будут, покуда не восстановится власть Рюриков на Руси нашей, со всеми волшебствами нашими, и регалиями, и почестями. Да порушится власть иных. Да возродит наш род царский Феодосия, когда нить, в истории. А я, дурень такой, не обережец собственной фамилии, кто вычеркнул их род, и сопутствующие ему, подтверждаю, что дети они Синеуса, или Рюрика, что едино. Нарекаю тебя Феодосия, на будущее, царицей, а не другой какой властью. Аминь. На том и присягаю. Царь Иоан Васильевич Грозный. И Василий исчез. Алексий продолжал: - Ну вот, дед Ваня ушел от нас, потому, как время его вышло. Все вздохнули с облегчением, и стали расходиться со словами: - Ну вот, при жизни на племянницу войной хаживал, а теперь, вишь, слезы льет по ней. Мол, настоящей властительницы не будет, а надо. Вот так-то мы не ценим друг друга при жизни, а апосля смерти воем по дружке. – Так-то так, но что-то не клеится. Думаю, ен про будущее глаголил. Знать провал будет, в родах-то остальных. Никто не может стран великих держать, как они, Рюрика дети-то.

И вдруг, все услышали голос Алексия: - Здравь будь, Дуняша. И все кинулись назад, ну а Василий со Степаном, в задумчивости оставались в зале. Новое зрелище, их вывело из этого состояния. Евдокия стояла рядом с троном, где всегда было ее место. Виделась она в розовом свете, с черным дымчатым ободком по краю. – Ну что табе, Лексий? – Не мне, а тебе. – Ну, и… - Чо и? – Да ну тя, токмо соснуть помешал. – А, ну прости меня. – Я, Дуняш, на акциз деток твоих. – И чо? – Чо, чо? – Ну сказывай, чо медлишь-то? – А то, что вруг ты не дозволишь мене? – Чаво не дозволю тебе? – А вот чаво. Сказываю табе откровеннее, чем на духу. – Ну говорь. – Вот, мама моя к табе в обращение смотрит, с портрету своего, и показал медальон заклеенный Степаном. – Ты чо, дурень, кажешь-то? Там пелена какая-то, да и токмо. Вот я и глаголю, может ты сымешь? – А чо там сымать-то? Потер, да стерлося. Токмо плюнь получше. Ты чо, меня по ендому вызывал, дурень? Алекс плюнул, и стал стирать пелену. – Ну чо ты, дурень, да дурень? А ведь отец я знатный. Дети-то у меня хорошие. – С поздравлением табе, дурень полднешний. – Чой-то я полднешняй, а не учерашняй? – Да ладно-ть те изгаляться-то. Я ж люблю тебя, а ты, как дурень себя ведешь. – А я б на те женился. – Ты чо чешишь? Я ж умерла, как токо Елисей ко мне приперся, и убил меня. – А я думаю, чо я на него бросаюсь усе ремя, сам не в себе? – Ты чо? Он умер 5 веков назад, а то и боле. – Ну ты дала. Он вон дома, с мамою моею болезною сидит в Вороножу, да чаи гоняеть. – Ты шо, дурень, мелишь-то? – Не, погодь, Дуняш. Я ж про брата глаголю-то. – Да не, я не о нем, а о Светике. – А дед-то мой здеся при чем? – А при том, Алеша, что приходил ен ко мне горемышной, почти что, перед смертию моею. Затем на кралах-то своих улетывал быстренько. Я ему о любви, а он сказывал, что женат ен на твоей маме. Вовсе свих получил на том свете, старый пес, дурак неотесанный. Пурпурный приходил, красавец. Я, яки увидала яго, так сердце-то мое и замерло, и ужо на всегда. – А чо ты теряесся? Поди, да полюби его там, где ты ныне. – Ходила уж, не дура я простая. Знакомилась уж с им тама. – И чо? – Сказано, не. Уходи, простая шибко ты, без короны. – А у него, аж три. – Ты чо, у его одна голова-то была, не три ж. – А за Русь, за Польшу, и за Берлин (Норвегию). – Не, ты неправильно поняла. – Это ты не понял, а я документ видела. Показали мне, как царской дочери, но выблядку, конечно. – Дунь, ну какой же ты выблядок? Нормальная девка. – Вот дурень. Я ж про роды свои. – И я про них, токмо не можу понять, при чем здеся Елисей, пра – пра- прадет мой? – А вот при чем. Иду я с вечерней, а он на меня с топором летит, и орет: - Ты зачем порчу Елизару, с Бутуром Евсею передала? Убью табе, и усе. Кокнул топором, и нет меня. -Я не поняла. Клубок-то порченый я токмо Светозару кинула, так же при чем тут мои деды и отец твой, и какой-то, неведомый моему разуму Бутур, который будет не слабо. Усе органы у бабе, зараз расцветають, да уж на уседа. – Поясняю, Дуняша. Эх, хороший ты человечек, да видать не судьба мене с тобою быти, потому, как не любишь ты меня так, сильно, яки деда моего. – Не, я бы с тобою такмо б сильно в согласии б была, на с детства в Светика влюбилася я. Вот и решила присушить яго, чо тут такого-то? А они меня там к смерти за ендо приговорили. Вишь как, за любовь страдаю. – Да и правда, чо тут такого, что муж мимо жены проидет? Да ерунда какая-то. Не правда ль, Дунь? – Ну ладно уж, согрешила, на старости лет. – Да ты чо? Какая ж ты старая? Молодая ищ. Ну ладно-ть, я к табе не по ендому поводу. – А чо, говорь? – Ну, ладно-ть, скажу. Хочу я Дуняша, твоих детей, замуж взять. – Ты чо, Лех, рехнулся как бы, слегка-то? То меня, мертвую, то тетей не созрелых. Луче не дерзи мене. – Ой, обшибся я словами-то, правда дурень. Все про любову, да про любову мы с тобой, вот и наманулся-то слегонька. А да, не сказывал я, кто такой Бутурхан. – Чаво? – Да ендо, яго полноценное имя-то. – Прекращай, дурень.А-то уйду. – Ей богу. – Да кто там вякает за тобой, что не врешь ты, мол, мене? А позади нервно поддакивали Алексию Степан и Василий. – Да так, Дуняш, говно всякое. Не обращивай вниманьице. Это усе отравители мои будущие. – Чо ж ты сидишь здеся? – А сам не ведаю. А да, я ж девок твоих, забрать приихал. Вот прибыл токмо ныне, и сразу ж к табе, родная. И бросил шапку, наотмашь на пол. – Ну лана, бери, токмо не мучай их, а то заколдують. – Лана, не буду. Я ж ведь не для ендого их беру. – А для чого? – А для жалости к им, и сострадания. Я э тятя знашь какой хороший? Ух, как хорош. – И чем же? – А тем, дорогуша моя, что и пеленки менял, и с горшков сымал, и нянькал по ночам-то. А таперь вот, обучать буду, и твоих в том же числе, а потому, Дуняша, что сладки они мене, что ягодки, обе. – Ты чо, издевку надо мной ведешь, бес окаянный. Вот я табе, метлою ныне огрею. И в ее руках метла появилась. – А ты чо Дуня, там уборщица-ть значить? – Не. Я ее для пугала достала. – А за шо? – За соблазн. – Яки соблазны-то? – Для девок моих. – Да ты не поняла меня такмо. Я ж к им, яки к малышам. Ты чо, Дуня, сама что ль поехамши? – Ну и ладно, я ухожу. – Ну так, я не дорассказал табе. – А, ну давай. – Ну вот, значить. Кто такой Бутурхан? Ендо мой отчим. – А ну табе, дурная башка. – Зря ты так, Дуня. У меня, ведь, много отцов-то. А как же? Мужей-то много у матери. – А ее-то мужья при чем? – А, при том, Дуня, что ты и видывала одного из них, а ен родный братец мамы моей. Все ахнули, как? – А так, народ честной, что не ведала она об ендом, и он тож. А встретилися нежданно-то, и полюбилися в бассеке-то. – Где? – Ну, какая таперь разница, а токмо глянется ен. Точь-в-точь, дедуля мой родный, и не православный, а языческий ен бог сам-то, Светозар Данилович, ой, Степанович, ой, чой-то позабыл я прадеда-то. Яки, бишь, его тама? – Да Петрович, поди. – Не, помню, шо в единой цепочке, с ендим, как яго, Олегом Вещим. Ну и фамилице, уссачка. Чо он, вещь что ль? – Я ща тя тошно мятлой еб-у. – Не надо Дуня, не бяри грех на душу. А кому тошно-то тяперя, должно быть, апосля порчи-то твоей, с присухою строгой? – Никому, иди к чертям, тама и погрейся. – Не, Дуня, мене туды, по счастию, допуску нету. А ты не помнишь, кто такой Елизар, ну через кого порча-то прошлась, на батька мого? – Не, не помню, а помню токмо, так сказывал. – А я вот, припоминаю. Знаешь кто ендо? – Хто? – Я. – Ты чо, вовсе ку-ку? – Не. Я себя помню там, да светло так. – Где? – Ну, в том воплотнении. Любил я его. – Кого? – Себя самого в нем. – Вот, черт чудной, как ты смог попасть туды? Ендо было, лет 300 назад, ежели не боле. – Да, точнее 250, с гачиком. – Ну, и чо ты тама деял? – А деял я там Дуня, с твоею пра прабабкою, закладки на тебя, и весь наш род дальнейшай. – Не, не ты. Он не такой красавчик был. – Да, я другой был, блондинистый, и оченно широк натурою. Видать, работ-то много было. Яки ныне, токмо более. – И чо ж ты мене назакладывал? – Да не помню. Чо было, то и бросил, на душеньку твою. Думаю, да нехай живеть, девка справная. – Какая ж я справная? – Не, ну иной разок-то и порчительница, а в основе своей, хороша. – Да прекрати ты про порчи енди. – Ну ты дала. Ты значить, откинулася, и пребывашь тама, в розовом уся, а мы присуху должны таскать на себе? Так? – А куды мене ее девать-то? – А на себя надень. Ты ж виновница усего ендова. – Не, ен. – Чем? – Тем, что красив больно. – Так, значить, мать о тебе заботилася, я о дитятках твоих буду-ть. А ты в кусты для нас? – Не, раз так, я можу. – На кого? – На мужа своего бывшего. Он тожа мене люб был. Не так красив, как вы усе, у семье вашей, а в постеле, уж очень сладок был. Не можу. Кода помню вдруг, аж плачу. – А чо ты Дуняша, ничо еще, пошли обихожу. – Куды? – В лес куда нить. Не здесь же нужды справлять. – Я тя ща кину, луче умолкни ныне. – Ну ладно, я ж просто погулять за грибами. – А чо, грибы вже появилися? – А то, и ягоды тож. Мы вон ехали с жаной-то, так много наелися, и детки тожа. – Так ты женат, сучье рыло? – Ато? – Я и беру детей твоих на воспитание к жане своей, Насте. Да вон она стоит рядом-то. Дуня взглянула на нее, и ей плохо стало. Алексий закричал: - Врача, врача. Дунь, чо содеяла то? – Я е ее внешность украла. Хороша она у тебя. – Не, отдай, а то детей опять в плацдарм отдам, к страже. – Не не отдам, она мене ндравится. – Ну Дунь, ну пожалуйста. Она и такмо натерпелася сильнейше не так давно. И заплакал. – А чо, роды трудные были? – Не, пытали ее. – Ой, не можу. На, и отдала. – Фу, аж самому полегчало. – Сам виновен. За женой следить надобно. – Да, дурак я, доверчивая сволочь, но золота нашел, навалом. И сребра не много. Бриллиантов, во, по горлышко. – Где? – В телеге, где меня конвой вез. Вася ахнул: - Везет же дуракам. Дуня возмутилась: - А ендо хто за прышь? – Прости, Дуняша, ныне я царь. Ой, перепутал, ен царь ныне, Вася зовут Шуй, почти что х, токмо окончание приделал ещо, ский. Вот, как оно получается в жизни, дорогая моя, мы с тобою его и сосем. А ен, Вася-то, как молвит Евсеюшка, наши с тобою плодики похищает. И заплакал. Вот прихал, ни табе еды, ни кровати справной, ничаго. Подумал, не, надо к Дуньке бежать,ь а то здеся голодом заморят. Потравили ведь нас, Дуня. Помру, надо-ть, в скорости-то. И жена моя горемычная тожа, с детями-то, а я ведь так хачивал, твоих взяти в жены-то. Да тьфу, в дети-то. – Ну ладно-ть, помогу те. Взлетела, и метлой смахнула Шуйского. Развернулась, стеганула Степана, и встала на место, к трону. – Вот, спасибочки тебе, Дуняша. Ну ладно, а вот таперь пойду я со спокойною душою, да мамке приветик передам от тебя. – Ну деток-то моих уж ей отдай. В ней я, чо-то более уверена, чем в тебе. А дед твой там, с ендой курицей сидит, иностранной. Ну дура дурой. Восседает на троне, да лыбится яму, а в брак не идет законный. – Да они были женаты-то. – Да, а там не хачивает. Ну усе Леш, прощевай. Рада была с тобою потрендеть, хошь ты и невыносимый, конечно-ть. – Чо так? – Да ну тя. И улетела.

Василий очень обиделся: - Алексий, я ж прашивал тебя, не при всех. Зачем таки? – Да яки? – Скверно. Вот надо-ть будет тебе протить, через редут наказаний, но не наш, а шведов. – Да нешто, ты князя нашего, позорить будешь? – Да. Видать тя по-другому не воспитаешь. Так и будешь ерничать, а я сокрушаться. – Да не, я завтрива домой уеду, токмо за детями заеду к Дуне. – Не, не отдам я тебе их. – Как, дуняша ведь не против. – Колдушка она, а их слова ни в счет. – Ну она же мать их. – Да, но не тебе, а токмо матери твоей отдам, а то говно там, и метлою нас. Не хорошо. – Да это я не на тебя. Я ж не ведал, что ты вякаешь. – А что шуй, этомо х, тоже не ведал? – Не, ей богу, Вась, не ведал. – Какой я тебе Вася? – А кто ты? – Я Шуй, а стало быть… - Не, Васенька, далее не надо-ть, а то казус выйдет. – Дурак, я сам заржу ныне, а нельзя ендого, при наказаниях-то. – А ты и ненаказывай. – Не, сквозь рейдут пройдешь, как наминацию, без бития, но махать над тобою будут плетьми-то. – Ну ладно, пойдем. – А тебе, будто пофиг. – А то. – А тебе? – Ну я-то не иду туда. – А куда ж ты ныне чешешь? – Да за тобою же. – А, ну ладно, семени. Рубаху сымать? – Ну сыми, коль хошь. – Не, а то бабы сбегутся. – Куда? – Туда, на тело мое глянуть. Интим начнется. Вон Марья, уже за мной бродит по всюду. – Какая такая Марья? – Жена твоя, какая. – Ты чо, сучий потрох, жинку мою присушил? – А чо ее присушивать? Она и сама готова уже. – К чему это? – К казни моей, вот к чему. Василий вспылил: - Ты чо, дура, бегаешь? Поди отсель вон. – Я маненько, Вась, на него еще взгляну, и уйду. Уж хорош больно, яки цветок алый. Невозможный даже. – Ах ты дура, увидела красавчика, да с маху подвела меня, а я ее люблю, как дурень. Ты, паразит, апосля казни, убирайся вон. Не надоть ты мне уж. – А чо так? – Да иди ты. – Да не возьму ж я ее себе. Чо ты такмо заволновался-то? – Не надь трендить, иди на казнь. Марья завыла: - Ты что, Вася, стыд-то какой. Не трогайте его. – Да что ты, Марьюшка, не трясися за меня. Я выскочу. Василий еще и заревновал: - Ну на, попробуй. И ударил Алексу по колену. А то и с Дуней он и с Ваней, иж какой. – Ты чо, дурень, колено аж хрустнуло. – А то ли еще будет. А с твоей маткой, я не буду, что с братом родным живет. – Так не ведала она, что брат он ейный. – Да, да, сказывай сказки-то, и про женку веселую тоже. Нечесть ты однако. Ну ладно, как скажешь, мне все одно. Поправил колено, и пошел дальше. Василий увидел, что Алексий не уязвлен, и ударил по второму колену ему. Алексий включил энергоборьбу, и удар этот пришелся Василию, так как он отвел его вспять. Шуйский завизжал и похромал, при поддержке Степана, в хоромины к доку. Дежуривший лекарь вынес вердикт: - Ничого делати на надобно. – А чо ж, такмо и ходить? Я ж на ногу не можу ступать. Ах Марья, покажу я тебе. – А я-то тут при чем? Ты ж сам себя ударил. – Я не бил. От Алекса отлетело. Черт дремучий он, а не бог. Где появился, везде наследил. Говно молвил на меня. – Не, это все поняли. – Вот именно. – Да я глаголю, что милый он. И на тебя не имел зла, не про тебя он. – Окстись ты. – Да честно, нет. Степан сказал: - Ну да, вроде как шуткует, а не понятно, над кем. Ну вот, теперь выгнать нельзя. Ныне отравят его плетьми, лечить тя вовсе некому будет. А Андрон? – Не ведаю. Ендот говорит, рубить надобно ногу твою. А шо ты без ноги, на троне-то? – Да я последнюю плеть заказал. – Вот ты глупый. Ну и все, без ног почитай уйдешь с трону-то. Беги, Марья, гаркни, что новый приказ, не трогать его. – Кого? – Алексия, кого же? – Пап, а ты как? – Какой я те пап, я твой муж. – А выглядешь, как папа, да и ведешь себя так же. А вот Алексий молодит, говорят. – Дура ты. – А вот и нет, сама видала. Марфа лет шестидесяти была, а от него приихала, яки цветочек ясный, даже сисек лишних нет. И фигура, и лик, ну все содеял. Клянусь, провалиться мне на этом месте. – Не, не надо провалу-то. Бежи скоренько, а то забьют его шведы-то, собачье войско. Марья выскочила, а он уж прошел сквозь строй. Вот она его и отвлекла от последнего, он его и хлыстнул. А с другими, прикинулся Алекс детьми их так, что ударить его не смогли. Скинул он рубаху, и сказал Марье зеркало быстро принести, чтобы спину было видно. Она и принесла комод на солдатах-то. Трудно было лечить себя, так как руками не доставал до раны. Богатырский торс был у него. Но, с помощью Марьи, как-то слепилось. Затем он поставил шведа на колени, и разбил ему спину, той же плеткой: - На тебе, от княжича Руси ответку простую. Остальные стояли раскрыв рот. Такого никогда не видели, чтобы раны от прикосновений зажили. Один произнес: - На нем нимб. Его нельзя под наказание ставить. Этому царю, в скорости конец прийдет, а этот будет жить долго. И встал на колени перед Алексом, прося пощады. Остальные сделали так же. Алексий спросил у толмача: - Чтой-то они там бормочут? – Прощения просят, говоря, что ты бог. – Да верно глаголят. Марьюшка, пойдем-ка лечиться. Яд там был. Глянь, пальцы у тебя горят. Прибежали, а жены и детей нет нигде, а противоядия много. Стали лечиться, выпивая стакан за стаканом лекарства. И внесли Василия, на легком кресле, который негодовал: - Что, ужо сладились? А я твою жену нарочно спрятал, даш на даш, хотя она и не очень мне. – Иди ты. Дай лечиться-то. – Как это лечиться, вы ж пьете. Марья не на шутку разозлилась: - Ты что, не видишь, дурень, что руки у меня сгорели, а у него спина. Сам же отравил плеть. – А нече трогать там, на месте казни. – Да ты и как папа плох, поди. Что за чудо мне досталось? Вот говорила мне мать, не иди за Василия. Надо было слушать ее. Безжалостный ты, злой. – Кадый-то я стал таковым. – Ныне. Ты не пожалел меня, и Алексия тоже. Что ж ты Степан не подскажешь ему, кто есьмь кто. Ты же советник его. Тебя ревность затмила, а напрасно. У кажного своя жизнь. Я токмо, полюбовалась им немного, и все, а ты уж и казни стал чинить, и выдумки свои выдавать за правду. И Марфа не виновна. И Алексий тоже. Каждый лучшеть хочет, и ты тоже. – Да я уж ему доказываю, Марф. Это ж очевидно, что шутковал ен. Ну чо, и весело было, и нормально. Кабы не слыхивал, что ен про себя-то нес и про маму. Ладно-ть, прости уж его, а сам уж нож разложил потихоньку, и встал с ним позади Василия, боясь новой вспышки гнева царя. – Ну чо, Вась, больно те? – Не, приятно. – А чо ты себя побил? – Речь не обо мне теперя. – А о ком? – О жене твоей и детях. – Ну и где они? – В подполу заперты моем. – А, ну ладно-ть. Пусть посидят маненько. Ей не привыкать уж быть наказанной не за что. – А как же не за что? За мужа. – Это ей тоже не впервой. Андрон-то где? Слинял, что ль от страха? Степан заржал: - Ага. Вот дурень. Он нужон, а его нет. – Ну он-то не снимет теперь. – Как это? – С моим ударом, на отруб нога идет. И токмо я могу это снять. – А как? – Не, Степан. Хоть ты узнавай, хоть нет, ничего у вас не выйдет, и токмо я, величайший магистр, великих Филиппинских наук, смогу тот раздроб снять, и боли унять также. Больно ли тебе, Марьюшка? – Нет, вовсе не больно, аж приятное жжение встало, даже странно как-то. Так что не бойся муж, содеет он тебя внове. – А лик, как у его сделаешь? – Кто, я? – Я ведь не умею. – Нет, ен. – Не буду я твою рожу кромсать. На хер бы она мне сдалась. – Ну ладно, приведите его жену, уж больно хороша баба-то. Жаль ее. – А вот твоя Марья мне не очень. Не в моем вкусу. – Ну наконец-то, хоть что-то доброе услыхал за день. – Ты-то да, услыхал, а я-то с дороги не отдохнул даже. И, как знал, что придется на оперу итить тебе некуда. Вот, что ты мне дурак, устроил. Хорошо еще, не все силы вытравил отравой, да жену не стравил. Пусть уж лучше к детям Дуни едет, тем паче обещался я ей, приглядеть за ними. – Ну ладно, пусть. – А Андрона быстро ко мне, да трамву нервную не наносите ему. Немыслемо это, перед оперой. Вот так-то. В лекарню его и ставь Степан инструменты кипятить. – А это иж зачем? – За надом. Делай, что глаголю. Отравитель херов. – Я ничо не делал, клянусь. А ща, чо делаешь? Хватит на него яд крошить. Хоть он и дурень, пенек с глазами, но все ж родня. Василий обернулся, а у него уже одежда тлеет. Степан всполошился: - Я ж тебе трон слобоню. Ты чо, Алексий? – А он мне нужен, этот трон-то? У меня другие идеи есть, и не до трона мне вашего, и не до моего, в прочем тоже. Василий поинтересовался: - Это почему? – За наукой поеду, по костям одолеть хачиваю. Вот по телу я асс. А кости Ванька забрал. Вот дурень я. На хер его с собой брал? На кой ляд он на меня бумаги строчит? Сами бы и разобрались. Василий согласился: - Вот именно. Такие дела не выносят на суд общий, да и помалкивай поболе, дурень. Ты не ведаешь, яки языки тут водятся. – А ты что сидишь-то, дядь Вась? Заживо сгореть чо ль хачиваешь. – Как сгореть? – Ты не видишь, у тебя кафтан весь в дырах, ща до тела дойдет. – Не, ендо Степа шутит, для проверки тебя. Мы тоже посмеиваться умеем. А вот и жена твоя пришла, и дети. – Хорошо. Иди, Настенька в опочивальню. Ныне занят я очень буду. А ты сбирайся, и ехай к дому Дуняши покойной. Там будем жить. Настя молча ушла, и вдруг, все услышали ее крик: - Травят, травят, и детский плачь. Алексий метнулся туда: - Кого травят? Там стоял Степан, и сыпал яд в металлические баллоны с противоядием. – А ежели тебе понадобятся? – Меня не отравят. – А вдруг? – Не. У меня здесь все свои. А ендот упырь подохнет скоро. Василий был уже позади него. Его быстро перенесли. Поставив Шуйского, они схватили Степана. Алексий сказал: - Дошалился, тварь. Пусть уж его вынесут вперед ногами. Да Вася, не простая у тебя здесь жизнь. Скудно живете. Как заразу распространяете своим характером скудным. Плоские вы какие-то. Нет округлости в вас нормальной. – А в Ване значит была? – Нет. У вас весь род таковой. Угрюмцы вы. Ну ладно, где Андрон. Да приведет мне кто-нибудь врача-то или нет? – Да ладно, делай сам. – Не, не серьезно. Хотя, взглянуть надо бы, хоть, что там. И еще одно, и вылил на него жбан противоядия. – Да это ен шутковал надо мною. – Да? А это что? И поднес к нему зеркало. Василий побледнел. Он увидел лысого болвана, в тлеющей одежде, и рассвирепел на Алексия. – Это ты его заразил, своими шутками. Алексий развернулся, и дал ему в морду: - На, получай дурак. Он и до моего приезда тебя здесь делал, как дурака последнего, а ты ему верил, как дебило. – Ты чо, Лех, больно же. Обратясь к страже, Алексий приказал: - Поди, повесь этого дурака. – Слушаюсь. Какого? – Того, что отравителем был. – Их много. Вот всех и повесь. А я из окошка полюбуюсь. Стража ушла выполнять приказ. Василий взмолился: - Ты чо деешь? Я ж главу теряю. – Да, но лучше так, чем вот так. И показал свою ступню ног, на которой не хватало двух пальцев. – Кто это тебя? – Ванька травил. Все детство обрушил, сволочь. Гад еще тот был. Ты, по сравнению с ним, ну просто ангелок. Ты хоть понимаешь что-то. Что война может начаться, или еще что произойдет неожиданно, а тот упырь, как упрямая гиря на ногах висел, пока ему вовсе зубы не пробили. Пока на все войско не разорили его. Он из кустов наблюдал, по трусости своей, как мать моя, возглавив войско стрелков-точечников, воюет. И как бы не Дэвид, который ее собой накрыл, мог бы он ее и подстрелить. – Ну дай хоть посмотреть на портрет-то ее воочию. – Да на. Он взял его, и завис, долго не говоря ничего, а затем стал молиться, как на икону: - Уж выйди за меня, солнце ясное, молю тебя. Ради бога заклинаю. И вдруг ответ услышал: - Не знаю кто ты, не ведаю, но вижу тебя. Внешность твоя сомнительная. Не по нраву ты мне. За сим прощай. – Это я, Вася. – Не, Вась, коль молвила, прощай, поздняк уж. Ответила и ушла. Мелковат ты для нее. Там такие орлы летают, что заглядение. – Может ты мне рост прибавишь? – Нет, этого не могу, уж прости друг. Как-нибудь сам уж с любовью-то. Да и Марью жаль твою. – Чо делать-то? Ща плакать буду. – Ну давай, хотя в унисон, ногу посмотрю. – Ну давай. Алексий открыл ноги, выяснил, что надо, и закрыл, до появления Андрона. Его привели минут через 20. Был он в крайнем удивлении, так как подумал, что Алексия казнили на смерь, как он выразился. Обрадовался обстоятельствам, и доложил, что видал жену и деток Алекса. Устроились они в доме Евдокии покойной, с ее детьми, которые были нещадно рады, и переворошили от радости весь дом. Вместе ели, пили и отдыхали. И была Настасия уверена, что ты отбрыкаешься, как и всегда, так как весел и шустр. – Вот за что я люблю ее, а за то, что она в меня верит. В мою великую суть. И операция началась.

Глава 5

Трудно было, так как коленный сустав, под кожей у Шуйского смотрел в другую сторону. Когда закончили, и Алексий закрыл тело на обеих ногах, а со второй пришлось больше повозиться, собирал, как мозаику, он сказал: - Бедная Марья. Как она жила-то с им? Мало того, что он упырь, да еще и безногий. Жуть, чо насмотрелся. Как те опера, Андрон? – А не будеть тебе по ногам стучать, и ломать ее. Я бы на твоем месте не стал делати. – А ты и есьмь на своем. Василий лежал, и слушал все это: - Хватит болтать-то про меня. – А я не про тебя. – А про кого? – Про Марьюшку. – Вот гад ты, Леха. Токмо хачивал медаль тебе повесить, а ты снова с резней полез. – Ну давай, медаль-то. – Не, завтриво. – А чой-то, завтриво-то? – Ну лано, ныне выпишу, о спасении осударя от невынашеваемых болей. – Эка завернул. Вот черт чудной. Нет таких наград. Есьмь воиспасение. – Не, такую не дам. Алекс обратился к мальчику, помощнику: - Ну-ка Феденька, болтани ему снотворного на лоб. Андрон спросил: - Зачем это? – Назад завинчивать коленку буду, да что б в голень уперлася. – Да пощади ужо его за ради бога. – Вот я и деяния свершаю, ради себя самого. – Прошу тебя, яки док дока, оставь его, как есьмь. Опера ведь с шиком прошла. Во славе греметь бушь. – Ты думаешь? Не, простить ему не могу. Василий: - А чего? – А того, что я к тебе с шутихою, да с лечением, а ты, яки гад ползучий, без ордена, да с отравою. И взял скальп. Федя подбежал: - Ведь кончилось сонное-то. Не надо-ть дяденьку резать, он заплачет. – Не, я сам ему обезболю, и такмо сойдеть. Василий заплакал: - Ну, ежели так, то выпишу другой, за отвагу. – Не, таких у меня навалом. – Откудова у тебя? – Во дает. Я ж военный вроде, ай не ведал ты? – Не, не ведал. – Да, Василий, дружок мой ненаглядный, и пустил слезу, много пришлось повидать на свете, с детства-то. – Ты чо дурень несешь? Ой, не можу я уж. До чего ж ты дурной, сил нет никаких. Уф, устал я от тебя ныне. – А ты уж мне как поднадоел, уф. – И про Марью мою ты прекрати болтать ныне. Убью тебя за нее. – Да не нужна она мне. Своя, такая ж имеется дома-то. – Как такая? – Ага, один в один, яки в едином постое выляпили. Совой зовут Я ей, Совушка ты моя ненаглядная, красота моя милая. А она мне уу-уу.И весь лес любовью наполнился сразу, ведь. Вона как, брат бывает. Ты шо, ее с животным сравнил? – А с кем еще-то? Такая же тупенькая. И жаль ее, но и тебя тож жалко, но не так чтобы сильно. – А как? – Так, слабенько. – Ее, стало быть, жальче? – А то. – Чо, то? – А то. Не понял я тебя. Ты меня меньше ценишь что ли? – Не, дело Вася не в цене. – А у чем? – А у том Василий Петрович, шо инвалид ты. Какая ж баба выдержит, так уебы-ся с тобой, даже ежели она сова лесная, с глубинки прибывшая, без особого мозга в башке, а токмо носишка клювом, да бестолковые глазки, на выкате, от удивления по красоте моей. – Вот ворог ты, гаденыш ты мелкий и есьмь. Встану, урою. – Ну ладно, ладно, раскипятился, шуткую я. Хроша девка, не скрою, и умна, не по летам, а вот сисек чой-то не хватат ей вовсе. – А чо, други пришьешь? Федя заерзал. – Ты чо ж Феденька, снерничался? Аль тема глуха для тебя? – Да как же моно, сиськами-то кидаться? Они ж родные. Ими мамки деток кормят. – Да ты шо? Окстись дорогой. Сиськи не кушают, запомни ендо-ть. – А чо ж они едят, маленьки-то, как не сиську мамину. Я ее кушал. – Андрон, кончай такмо шутковать со мною. Ты чо мне людоеда в лекарню притащил? Федор встал в уголок, такой худенький, маленький, и заплакал: - Я не людоед вовсе-то. И заревел уже громко, раскрыв рот. Василий заржал. Андрон поспешил успокоить парня: - Ты чо ж Алексий, мне сына-то портишь? – Я? – А кто ж? – Да это ты все содеял. – Ты ж сам его расстроил. – А кто его мысли свои выражать не научивал? Я что ль? Василию, наконец-то торкнуло в голову, что Алексий, своими шутейными, да обидными сказами, обучает всех так, и захлопал ему: - Ладно, орден шута я тебе дам. – Вот ендо другое дело-то. На орден я согласный. Так чо ты из сиськи пил в детстве? – Молоко, дядь Леш, молоко. – Ну во, тогда ты молочный продукт, а не людоед. – Сам неправ. Что я, творог, что ль? – Не Фиодор Андрондович, ты еще пока селизень (пойма к молоку, перед дойкой). – А я уже читать умею и писать. – И усе на ендом? Андрон заступился: - Ну в достатке покедова. – Кому в достатке-то? – Ну ему токмо 12. – У, я в его возрасте уж аглицкий имел. Ду ю спик инглиш, май литл бой? – Но, ай но, но хачивал бы. – Во, молоток. И ответ верный был, и помогал мне справно, потому оплату заслужил. На. Достал из 10 золотых монет, и отдал ему. – Да что ты, дядь Лех, обманулся ты. – Не, не обманулся. Андрон кинулся отнять деньги. – Ты куды, Дроник? – Я деньгу забрать, да тебе отдать. – Не, оставь ему. Он великим доком станет, и будет у тебя слава и почет в ем. Токмо, начни обучение его с латыни и грецкого, ну в Рим загляни. Знамо дело, нам докам это суть главнейшие языки. На Русичиком родном, покеда не есьмь ничого. Но, вскоре, писывать стожу, из трудов разных, и по практике своей и опыту гарному да парному. Василий спросил: - Какому? – А что тя не устроило? – Ты чо, в парной его брал? – Не, с Ванькой вдвоем, предателем моим, и дураком в этом тупым. – Ну ладно-ть костерить-то всех. – Не возьму более его, а мамку возьму. – А кто ж страной будет править? – Ты Вася. На тебя одна надежа, государь. – Вот те на. То мы, яки совы лесные, с глазками тупеньками, а то цари, с гор спустившиеся. – Да, Вася, так быват. – Як быват? – Да вот пример табе из жизни. Жили мы в глуши лесной, в деревне Хорьки, и вдруг цари стали, на Вороножу. А Хорьки Харьковом стали, городом великим, из-за отца моего Евсея Устиныча в основе своей, по теме-то. Ну и терпения матери моей незабвенной. И всплакнул. Андрон подбежал к Алексию: - Ну что ты, Леш, ну что ты? Дело-то прошлое, забытое давненько. Не стоит мерещится из-за того. – Из-за кого? Василий не выдержал: - Лех, кончай поясничать. Уж выпишу орден тебе, за заслуги перед отечеством. – Прада, пап? И повеселел. – Ага, сынок. – Ну лано, побегутка я, мамке звякну в колокол, ато давненько не баловался. Я вдруг, они услышали, что колокол звенит. Василий побледнел, и дрожащим голосом произнес: - Ты чо Лех, такмо сообщение маме дал? – Не, не успел ещ. Это я, наверняка убил кого-то, языком-то своим. – А ты чо, забоялся, бать? – Не, токмо обсался маненько, от страху-то. – Что не по тебе звонит? – Не, это гуд. Я, Деха не можу более, встать хочу, и домой пора бы. – Во дает. Это те не тело тянуть. Кости ендо. Ляжи, да ляжи, чо те еще надобно? А то привязку деять буду, что б не сбег. – Не, не надоть. Токмо в сую хотца. – Не, брат, с ендим погодь маненько. Простынь ден осемь-то. – Ты чо? Я ж здесь на говно изойду. – Да сри, вон в утку, уберем. – Ну выдете тогда, при всех не могу. – Ладноть, пошли, пускай испражняется покойно, да и мы сходим-то, куда нить, прада Федь? – Да, я хачиваю, а ты тять? – Да можо, маненько-то. Давно там не были, с утреца. Не пойму, чо колокол-то звонит, никак угомона не возымеет. А то ль умер кто, по правде-то. А, Аксинья ныне рожать должна, дядьки твоего племяшка. – Какая племяшка, окстись. – А, да, унучка что ль. Не, дочка евоная родная, и заплакал. – Так, чо ж ты молчишь, по сей раз, черт чудной. Я тебе не прощу этого. – Да я, разве чо? Забыл, с оперой этой, на ноги-то. Уж прости ты меня, Алексий. – Ну, убью я тебя, дурень. Все вместе бросились в дом дяди. Алексий догадался, что речь идет о дяде Феодосии. Он влетел в горницу, и с порога крикнул: - Случилось что? Микита вышел весь в слезах: - Так внука ждал, с радости, и вот, дочку хоронить теперь буду с внуком-то. И в голос заорал: - Горе мне, горе, старому дурню. Не надо было здоровенного такого приводить ей. А ен справил дела, да уехал, а я вон с чем. – Ты почему ж меня не позвал? Так и не сказывал ничого. Я ж видел, ты мне с порога помахивал, приветствовал меня, а я ответствовал тебе. Гусь ты старый. – Да думал, и без нас дел навалом. Подумаешь, роды принять. А оно не вышло, не кстати, вишь дите. – Это твои приемщики родовые не кстати. Дитя спасли? – Не, в ей бьется. – Б, щя убью всех на х. Давай полотенце и воды. – Какой? Алексий орал уже на всех подряд, костеря их на чем свет стоит: - Любой, дед Микита, любой. Тот метнулся и принес. Вошли в спальню. Она, бедняга, уж вся синяя была, от мук таких и напряжения. Алексий выгнал всех: - Пошли вон все, детоубивцы сраные. Замучили девку, черти тварные. Провалить бы вас всех пропадом, упыри вонючии. Живот ходуном ходит, они дитятку не могут вынуть. Сволочи. Дед Микита, деньгу у них отыми. – Не дал ешо. – Вот и ладно. Одна из них съязвила: - Себе взяти хачиваешь? – Пошла вон, ворока сраная. Я таких, яки ты, на костре пачками сжигал, колдунья вонючая. Со своих денег не беру. Гони их Микита, гони, покамест не еб-л я их здеся прямо. Лучше попозжее найду, и урою в болото. – Хто ендо? Микита, хто? – Хурин Алексий. Бабки завизжали, и стрелой вылетели по домам. А Микита услыхал, наконец, плач его внучка, коего ждал он с нетерпением, от дочери его единственной от первой жены. Вторая бесплодная оказалась. Лекарь сказал, матка детская, не выйдет ничего. Она тоже ждала этого ребенка. Лежала бледная, и смотрела в потолок в своей светлице, а служанка носилась вокруг и приговаривала: - Ну не убивайся ты так, не убивайся. Богом заклинаю, оживи, хоть на миг, Анастасьюшка. Алексий заметил: - Во, как мою звать-то. Побратимы мы с тобой в этом, Микита. А он, засеменил за Алексом, не на шутку удивленный происшедшим: - Как же она родила, мертвой будучи? Никак не можу сообразить. – А это не человеческих рук дело, а моих божьих. Али в забытьи ты о том, яки из могилы тебя вытаскивали? – А, да. Пол ода тогда у вас жил, не тужил. Лучше б ее вам оставил тады. Во дурак. Думал дома ей лучше будет, а она так просилась. Говорила, Лешу я так люблю, мил он мне. Оставь меня здесь, ждать его буду с Филиппин. – А чо ж ты? – Да думал, не схочется тебе оттуда возвернуться. Прождет, да и такмо. – Вот дурень ты, дед Микита. А она мне оченно даже нравилась. Думал, вон красавица какая. От нее б деток не плохо иметь. Ошибка твоя вышла, от любви нас отвел. – Да ты ж уехал тогда. – Да, это верно, да кокмо я поэтому и уехал, что ты любовь нашу порушил, и альянс брака тоже. А вот ныне снова не успел я, и опять из-за тебя олуха. – Господи, что ж я за дурак-то такой. Аномалия, для себя самого. – Ну ладно-ть, давай мамаше новой-то, передай ребенка. Вон стонет сидит, яки корова не выдоенная, да орет белугой. – На, Настя, няньчай. И протянул ей дитя в одеяльце светленьком. – Ты чо, дурень, издевку надо мной устроил? Иль, с головой у тебя плохо вовсе стало, апосля смерти-то их? Алексий взял ребенка, отодвинув слегка Микиту: - Помнишь ли меня, теть Насть? – А, Алексий? Как же не помнить мне балагура такого? Знамо, помню. И, что лечишь знатно, тож помню. – Так вот и возьми дите-то, с рук на руки у меня. Оживил я его, а вот Аксинью-то не смог. Уж прости меня за ради бога. Поздно услышал-то я о родах ее, а то бы вмиг примчался, к любви-то своей бывшей. – Ты что ж, дурень не позвал его, коль знавал, что ен здеся. Убить, что ль тя тоже, сразу прямо. – Да каюсь я. За ради бога, прости. Дурень я старый, вот и все. – А ты, Леша, проверься лучше. Прибываешь вовремя, а тебя не ждут. Странно это. Как не впопад получилося. – Ты чо несешь, дура? Ен вовремя прибыл к царю ныне, и оперу яму уже состряпал на ноге. – Ага, на двух, и вот дитятку вам оживил. – Как оживил? Идите вы. – На, глянь. Открыли, а он не дышит. Алексий заплакал: - Е, он откинулся тоже. Что я за лекарь, стою болтаю с вами. И стал ему делать искусственное дыхание. Малыш вздохнул, и заплакал. Анастасия всплеснула руками: - Ешкин кот, изумил ты меня, Алексий. Не видывала такого никогда. – Молоко давай, мамаша. Хорош хлопотать ликом-то. Молочница их, как раз седьмого родила, так она за ней и побежала, с криком: - Молочница где, молочница. Слава богу, жив дитяти, жив. Алексий оживил его, ей богу, прямо при мне. Дунул в рот-то, он и ожил. Вот те крест. Плачет, есть просит. – Кто? – Алексий б-ь. Ну ты спросишь же, дитя, конечно, наше же. – Ой, госы, чо ж я сижу-то? Молока-то навалом у меня. Ща, надою. – Не, так корми, из груди.

А Алексий, тем временем спросил у Микиты: - А куда ендот муд-о уехал? – Какой? – Как какой? Чей ребенок это. – А, укатил с другой, куда-то под Киев. Под лаврой проживает ныне. Позарился на сан синодного, какого-то крупного, нового. – Митрополита, что ль? – Ну да. А ты откель знаешь? – Да у нас давненько таковой имеется. Это для вас должность новая. – Ой, вы и преуспели. – Как зовут-то этого дурня опасного? – Как меня, Микита. Здоровенный бугай. – Ну, не более ж меня? – Не, более тебя нету ныне тута. У нас народ мельче здеся. А у вас все огроменные, как на подбор. Мужик, так он виден, что мужик. – У нас по-другому нельзя было из-за частых набегов. Мы ж пограничные. – С нами, что ль? – Да и с вами тоже. Кажный божий день тренинг. Ну ладно-ть, хоть этот хороший вырастит. – Ты уверен? – Да. Он хорошим духом пахнет, светлым. На вашу семью где-то походит, а ты дед, уж никак не мал, а былинный богатырь. – Да, да, внучок мой дорогой, пойдем ка, день рождения отметим, пока бабы дитятем займутся. Вон, от радости, кандибобером влетели, кормить-то его. Алексий, со двора Микиты, послал голубя матери, с известием о происшедшим. Назад Микита разгром получил от Феодосии, с запретом на посещение ее угодий, за то, что девку загубил, ведая о том, что Алексий рядом. Велела, чтобы малыша Алекс забрал себе. А с хохлом этим, отцом дитя, расчет обычный пойдет, жизнь за жизнь, а не в лавре процветать он будет. Микита прочел, и в обморок упал. И только на следующий день, смог за письмо сесть. Умолял простить его, да за ради бога Велеса, оставить ему, отцу нерадивому, хоть дитя кинутое, а то и он, и бабка его, вовсе свихнутся в сознании. Да и жить не для кого будет. Уж, как рада она и он тоже дитю-то. Уж молил, да уговаривал, да слезы на запись капали. Сжалилась княгиня, отпустила дух гнева, и позволила малышу у Микиты остаться, под присмотром Алексия. Вскоре слух распространился по Руси, о том, что митрополита в Киеве, топором зарубили, со сказом в записке о его двоеженстве, и в результате, загубы его жены первой, законной. Да за брос ее, в момент, что на сносях. И подпись – Були (месть страшная, и до конца).

Так началась и продолжалась, без отдыха, деятельность Алексия на Московии, в течении полутора лет. Уехал он тайно, не захотев участвовать в сражениях за трон, который сильно зашатался под Шуйским, прихватив с собой детей Дуни, и крошечную дочь Марьи. Выцарапал он ее, избавив от смерти, применив свое волшебство. Положил в гробик мешочек, набитый зерном, и надел на него похоронное золоченое платьице. Затем убедил гробовщиков, что это и есть дитя Шуйского, и показал, на область, где якобы, по мнению его, как дока, находится сердце. Он и проткнул это место, а потом спросил: - А у тебя-то ко на руках? – Это моя дочь. – А что ж ты ее голой держишь? – Она прохладу с детства любит. – Так она и есьмь в детстве. – Да, а я сказал, что она выросла уж? – Не, токмо странно что-то. На Васю она походит слегонца. – Ну это ж очевидно. – Почем это? – А потому, дорогой друг, что он, Вася-то, и мой тятя тоже. – Да ладно те Алексий, пургу нести. Давай мне дитя, разберемся. – Ты чо, мне ее мать бошку открутит. – А кто она? – Жена моя, конечно. Кто ж еще? Вы все странные здесь какие-то, как будто вам хоронить всех весело, вон даже дите. Да какое ендо дите, там мешок какой-то. – Ты чо, как мешок? – Да, я проколол, а ен в россыпь пошел. – Дай-ка гляну, что за чушь какая-то. Увидел, два поленца рядом лежат, на которых обычно носили гробики. Взял одно, и показал: - Да вот же дите. Вы ж его положить забыли. – А проткнули что мы? – Ну, платье с украшениями. – Какими украшениями, ты чо? – Ну сам гляди, я-то шо? У, е, бриллиантов-то скоко накатали сюда. Зачем? Ей ведь не надо будет уже. Аль шуткует кто? Иегорь и Астыг внимательно стали смотреть во гроб, Куда Алекс, прикрыв его собой, запихал поленце, подсунув под платье. Смотрели, смотрели они, все в пустую: - Зачем ты над нами так шуткуешь-то. – Да где шуткую? И вдруг, он вспомнил, что Марье его отдал, что б спастись могла. И она жива осталась. Отделалась ссылкой в монастырь. Алексий молниеносно дернул из нее все, что давал, и наложил на начало действия. Тогда Иегорь сказал: - Да вот, глянь, алтын лежит, почти новый. А вот еще золотой пятак, а вот калье с бриллиантами. С ума что ли они все посходили? А вот и Настенька. Алексий удивленно: - Какая Настенька? Жена моя? – Ты чо, дурень чо ли? Дитенка так звать. – Тьфу ты, аж полегчало. Ну ладно, пойду я роби. Работы непочатый край. Еще три оперы ныне. Ка бы успеть до вечера-то. – А ребенка куды? – Жене сдам, с дежурства свого, куда ж еще-то? А у тя предложения что ль есьмь? – Не, иди ты со своими детями, до Вороножу вже, а то казнят тебя другие хфамильицы. – Чур тебя, бес патлатый. – А вот и чур, дурень. Все странным прикид берешь, кабы шут гороховый, а они в тебе власть-то видют, как ты есьмь Рюрик. – Да какой я Рюрик, яж Алексий. – Бросай ты дурень здесь усе, да бежи стремглав с семьею-то. Указ я видел о тебе, к лику твоему. – О чем? – Вот дурень бестолковый, а ешо док. Тупой ты, Леха. Я б вот таковую находку ни за что бы не отдал, а ты взял, и нам отдал. – Ты шо, глумишь надо мною? Марьюшкино дите, что ли мертвое? – Нет, уродец. А что же еще? – Золото, вот чо. – А, да у меня этого барахла навалом. Я ж с обозом захватил много. – Как так. – Да те-то, что меня везли, пропали, куда-то. И всплакнул. А мне их золото и досталось. Вот уж я горевал по ним. Какие хорошие были, токмо морозили меня, не топили вовсе зимой-то. – Во дурак, плакаеть по ним. – Ну люди ж, жаль мне их, конечно-ть. А вы бы что, не плакали, друг по дружке-то? – Леш, по добру прошу, иди на х отсюда, не жалоби нас, а то ша гроб на бошку натяну. – Не, мне ешо рано. Я побег. Вы уж простите, что ухожу так рановато, и не поп-ли даже толком-то. – Ну лано, в след раз. И убежал, спрятав ребенка под рубаху. – Ну ни дурак ли? Хотьи княже, солнце ясное, жизнь прекрасная. Ну, ептать, почем дуракам завсегда везеньице светит, а нам завсегда хер собачий. – Ну, ни чосе, хер, да ешо собачий. Вон, скоко золота привалило. Давай делить. Колье мне ендо не надоть, мне деньги нужнее будуть. Сбечь я желаю. – А я чо, без напары буду? – Ну другого найдут. – Леху, чо ль? – Да ен запасы все выболтает наши, и казнят нас, раньше времени. – Да брось ты, ен и мухи не обидет. – Он да, а из-за него до полна ядом напоют. Поди, поляков ен всполошил. Как мать услышала, что негож он стал ко двору, так и пошли клочки по закоулочкам. Там лис такая сидит, что и нам луна не светит, не токмо солнышко ясное. Конец нам всем здесь, давай делиться, и отвалим. – А давай. И стали разбирать, кому какое зернышко нужнее. Тут вошла жена Иегоря, и напала на обоих: - Я там жопу мочу, сборы веду с утра до-обеду, а они тут в зернышки играют. Не могут ребеночка маленького зарезать и уйти. Вот скоты. Да провалитесь вы пропадом, вместе со своим Алексием, и матерью его блудливой, у которой, усе под пятами ходят. Что хотит, то и воротит. Поляков натравила, сволочь. От Ядвиги идут. А там у ней другое имя имеется-ть. Яленка али Ядвижка, не ведаю, а токмо за сына, убьють они. – Ты чо орешь, иди отсюдова. – Никуды я не пойду. – Я за вами пришла. – Не желаешь приказ мой мужа исполнить? – Не, пойдем, ехать пора. Хватит в гробе возиться. – Ну ладно-ть, прощевай. И проткнул ее в сердце со словами: - Вот енду область нам дурачок Рюриков показывал. – Да, поднадоела она уж. С годами, и вовсе невыносимой стала. Чо ей Леша содеял? Она открыла глаза, и на последнем дыхании ответила: - Котом пугал своим старым. То кот, то девка какая-то голая. Вся стража испужалая. Разбежалися все разом. Страх-то какой. – Ну и пусть бегают, а нам бы к ночи управиться. Дел-то скоко, жуть. – Ага. Она вздохнула и померла.

Алексий, с трудом вынес девочку из кремля. В видении окружающих, она была котом, но останавливал его каждый встречный. И каждого держать в этой иллюзии было очень сложно. Поэтому, кто-то видел ее и, как ребенка. А кто-то, чем-то средним, между тем и тем. И он слышал за спиной: - Да вон, Алексий, как завсегда шуткует. Какого-то кота страшенного притащил. Говорит, удмурский какой-то. – Чего? Амурский наверно-ть? – А да, а Зося, повар сказывала, что камышовый, но жреть гадина, токмо козье али грудное молоко. Вот гад какой, балованный. Уж и любит он его, зверюку енду, жуть. Носить его за шиворотом. У подбородка самого, и любит так, что аж целует енду скотину коришневую. А шерсть-то, яки у верблюда, в клочьях вся, а вместо зубов, клыки жуткие. Что за чучело припер с Вороножу? Кто его знаеть? Колдовской, я думаю кот. Идет, глано, и бубнить ему, котик, маленькай. Я ж люблю тебя, яки себя самого и, яки мамку твою красавицу. Не ведаю, спал он что ль с ею, с котихою тою? Вот дурень, а с виду такой гарный, а спит с котами, такой крупной породы. Иж как он вцепился-то в него, не оторвешь. Как вот ему на оперу идти? Конечно, домой его несет, а ен шельмец, за им чешеть, яки прилепленный к заду его. Во любовь какая к ему, дажа от котов. Представь вот сябе. Утверждаю, сам видел. И Алексия всюду пропускали. А на последнем посту, стрелец, со стороны, увидел девочку, и пошел об этом доложить городовому, который отбрил его, и отправил вон. Сказал, что дебилов в стрельцы набрали, что котов с детями перепутывают. Тот не растерялся, и пошел прямо на последний пост, где и находился в этот момент Алексий, пряча ребенка под рубахой. Постовой спросил: - Чо несешь-то. – Да кота безродного. – А чо он у т такой огромный, яки кирпичами выложен. – Это не он, а я. -Как ты? – Ну, не кот же в торсе каменном, а я. – Ну ка покажи. – Я чо те девка, сарафан поднимать, да сиськами хвалиться? – Ну ладно, Алексий. Просто покаж. – Чего? – Кота. – Ну на, глянь. Открыл рубаху, а там расплывчатый образ. – Ты чо, черт чудной, поди отсюда на хер. Я аж в штаны наклал. – Что эт за чучело такое? – Не чучело это, а кот мой забвенный. -Ты чо, завсим еб-тай? – Не, я в поряде. – Ты мертвых котов таскаешь? – Да. – Ну ты, ей богу дернутый на усю бошку. Хошь ещо покажу? – Не, чур меня, чур меня. Иди на хер отсель. Бежи дурень, а то ща застрелю. Алексий увидел, подходящего ближе стрельца. – Ты чо, и стрельца уже вызвал, на расстрел меня, совместно с котом? Ты чо, дурак, он же мертвый, так за надом его убивать вновь? – А за надом. – Ты чо, зывсим уж шлепнулся? Сам и на казнь напросился, и здеся просишь еще и кота, мертвяка твоего загубить вовсе? И со свистом покрутил у виска. Вошел стрелец, и сказал: - Вы арестованы. Постовой с хрустом сел на табурет, и дрожащим голоском пропищал: - За что? Я ж на работе, не мимо прошел. – Да не ты, дурень. – А кто? – Вот этот, с котом своим. – Ты чо, за чтой-то его? Алексий стал вводить их обоих в сонное состояние, так как надо было срочно сделать последний рывок, а они сильно мешали. Как на зло, девочка расплакалась. Постовой зажал уши, и стал дремать: - Уйми кота, тебе говорят, а то убью ныне. Второй был в шоке: - Какого кота? Ты что озверел? Алексей подхватил: - Это ты озверел. Не даешь мне с животиной выйти. А я, токмо домой хачиваю его отвесть. – Ты чо, дурень, там же девочка. – Девочка? Хошь докажу, что ендо-ть пацан? – Ну, давай. Алексий показал ребенка. – А и правда кот. Да ладно тебе в его яйцах рыться. Иди отседа, дай поспать. Он спустился по стенке, и захрапел. Алексий выскочил, сел на первую попавшую кибитку, и сказал: - Гони папаша. Домой еду я. А тот и с места не тронулся: - Не можу. – Как не можешь. Ты ж извоз. – Не велено. – Кем? – Тобою. Вел бы себя потише, и тебя б не тронули, а то Рюриков ты, Рюриков. Вот и довякался. – А что ж мне теперь молчать вовсе? – Хороший ты Леха чел. Но матери твоей я тебе не прощу. – А чо так? – А то так. Люблю я ее. И вдруг он увидел казначея. Ему ничего не оставалось делать, как избавиться от него, и Алекс сказал громко: - Придется Джиу Джитсу применить. – Чаво? – Таво. И стукнул его энергиями в лоб. Казначей свалился, а Алексий вскочил на козлы, и помчал лошадей к дому Дуни покойной. На подъезде увидел еще двоих таких же. Понял, что обложили уже. Он, спешившись, рассыпал детские пеленки с испражнениями, и загадал, что это бриллианты. Шпики подбежали смотреть, что упало из-под рубахи Алекса, и подрались, из-за кала девочки, не поделив последний котяшок. В итоге, они просто зарезали друг друга. Жена Алексия, Настя, полностью подготовилась к отъезду. Дети сидели тихо и ждали. Она ловко схватила малышку, подмыла и перепеленала ее. Накормила ее молоком из бутыли, и умыв, дала пустышку. Девочка прекратила плакать, и уснула. Они вышли все вместе на задний двор, где ждала их кибитка, которую Алекс заказал ранее на долгий путь, с быстрой сменой кобыл, и перекусом в трактирах, назвавшись боярином Хмурым Андреем, выехали из города. Проверяли их на каждом посту, в поисках Алексия. Анастасия заранее перекрасила волосы хной, по всей косе. Алексий, перед отъездом, и даже старшему сыну. Приклеил себе бороду с усами, того же цвета. А проезжая мимо любых людей, Анастасия брала крошку Анастасию, которой дали новое имя Ксения, доставала грудь. и делала вид, что кормит дите. Их сразу пропускали, поскольку приметы не сходились. Те блондины, а эти брюнеты. Те князья, а эти бояре, и дети родные все. Ведь, не рожала же его жена здесь, а эта грудью кормит, да не прячет дитя. Один только подошел к пятилетнему сыну Алексия, и спросил: - Как, бишь тебя зовут, малыш? – Алеша. – А фамилия у тебя имеется? – Да. – А какая? – Я забыл. Старший подсказал ему: - Хмурый ты, что ж не запомнишь никак, чему тебя учат? – А, да. Хмурые мы. Усе. И даже оченно хмурые. Постовой захохотал. – Ну что ж ты тятьку-то обидел. Учил он тебя учил, а ты не помнишь не хрена. – Чаво хрена? – Я говорю, учись лучшее. – Ага. Буду. Я хороший мальчик, хошь и хмурый, и заплакал. Постовой заржал, и сквозь слезы сказал: - Госы, кого ловим? Стыд да смех. Баб да деток малых. Уж жуть, как им морды набить охота есьмь. Ну лано, хошь поржали. Ну иди, предупреди, что б Хмурых-то не стопорили. Больно веселые они, особливо мальчонка-то ендот. Ну какая фамилия ему, лет в трех? Чо ен знает-то? Госы. Одни дурни в управе, одни дурни. Вот сказывай мне Федя, на кой хер им вот этот Хмурый сдался? – Ну какой Хмурый? Они ж Алексия Хурина ловят. – Вот я и толкую, на кой хер он им сдался, а тем паче с семьею? – Так это что, они были? – Да все поняли, что они это, с первого поста. Но мы все любим его, потому, как балагур ен отменный. Токмо и говору, что о нем. И лекарь отменный. У меня племянница, у его грыжу вылечивала с успехом. Молвит, шо вовсе без боли, а мучкний было на усю жизнь. Вот так-то. – Ой, пойду сказ поведу, что б там остановили. Девочка-то, стало быть, не их. – А ты что, дитя, спасенное государево, казнить хачиваешь, шкурка многослойная? – Ты чо, дурак? Да они ее токмо в монастырь сошлют. – Не, они ее уже проткнули, штыком в сердце, яки показал Иегор. – Ты чо, она ж живая ща была. – Вот именно. Знать, не она. И сисю сосала девочка ловко, да молоко на губах было. Ныне сообщишь, и людей просто так казнят. – Так может не Алексий это. – Конечно нет. Шутковал я. Его бы и не выпустили из кремля. – А за каким ерчим котом, за ним, и семьею его гонятся? – А так, чтобы мамке его доложить, что исчез ен, и искали его бурно. А мы, как три дурака здеся паримся, без жен и деток наших. – Фу, заманил ты меня в иллюзон, а зря. – А чо такого? – Аж нервы взорвал. – Ну ты дурень. Кабы Леша ехал, так по левому берегу, потому, как у его там земли, да родни немерено. Соображай немного-то, дурень. А вот сообщишь, всех сюда кинут, а ен там и проидет. Вот токмо тада, тебя и казнят. – А чо меня-то? – А я не при делах. Я ж указа тебе не давал. И вот Илья слашал, что не было указа, а токо шутейство одно. Прада Илюша? – Да, я без указа ничо не буду деять, не дурень. Старший есьмь у меня. К тому же, Алексий, княже знатный, и зуб я у него вылечивал молочнай. – Какой? – Ну вот ендот, передняй. Молочнай токмо у деток, а этот взрослай. Слухай, хорошо задеял. Вот умный-то какой, и рукастый. Ешкин кот, хоть останавливай его, у меня тоже ж зубы болять. – Ну он, что ли это? – Не, это я так, помечтал вроде. – А завидуешь? – А як же? – Ты со здоровой рожей ходишь, а я с больной. А я начальник твой. Ну что, позвонил, что б пропускали их? – Нет, я звякнул в колокол, что б проверяли все. – А, тады, по приезду, денька три, а то и десять, в каземате посидишь. Да так наказаньице, с крысками общнесся, да вошек наберешь с клопиками, ну и червей в борщике покушаешь, ден эдак пятнадцать, двадцать, а то и месячишка. – Да за что? – А за то, доргуша, что я пока-ка. Выше чином, на три, поди, головы. А ты, вошик средненького разряда, поперек моего приказу пошел. – Ну ведь это ж ен, я ж понял, по его шуткам веселым. – Да? У нас таперя Илюша, распознание ведет Фрол, по шутейным выкладкам в документах. Илья загоготал. – И надо ж, Илюша, ое в возрастах путаться стал. Старика в летах, с бородой седою, спутал с вечно молодым богом всех ветров. А потом на нас завалит грехи, кода на суде истинном, при его матери, богине истины и красоты немереной, и нежности небывалой Феодосии, с хамством небывалом и дурью его дурацкой. Я на себя не возьму такой грех, к примеру. Илья сказал: - Я тож. Фрол убежал к передатчикам. Вернувшись, сообщил, что отменил проверки Хуриным. Микита сообразил, что надо идти самому. Подошел к посту передач, а они набросились на него с упреками: - Те чо, Микита, делать не х-я, что ты семьи с детями малыми, под пытки ставить решил? – Да это-ть не я решил. - А кто? Ты ж старший. – Да вон, и по старшее нашелся, як оказалося. – Да кто? – Фролка вон, Перепечный. Послал его дорогу семье ендой открыть, потому, как намоталися они с семьею-то. На кажном пункте-то проверку ж дають, да ешо какую. Один я что стою. Даж у малыша крошки, фамилию спросил. – Ну и чо? – Чисто усе, гарантию даю. Уж и бороду дергал, и усы. Бедный дед, аж заморгал с испугу, думал, вырвут ее у его. Они засмеялись звонко. – НУ чо, передаю, шоб пропускали. – Ну да, а Фролке каземат. – Ну ладно уж, чо ты? Ясно ж, что Алексий с семьею. – Не ведаю, приметы не сходились. А не и за это. – А за что? – А за то, что по чинам не хачивает жизнь вести. И уволю его из своего подряда, хоть он мне и сын. – Круто ты его. – А как, ежели он во мне не начальника видит, а тятьку, с мамкиной кухни. Как бы за чаем, х-ю несем. – А, да. Ну давай к нам на пост, пускай побегает малость с наше-то. И сразу поймет, надо-ть передавать, не надо-ть передавать. – А шо, дело надобное, воспитанье-то. Это ты мудро Степаныч думку-то дал, молоток. – А то. – Токо ты при нем, уж не говаривай ничого, дурак он у меня. – А ладно, помалкивать будем. – И нислова про Алексия. – Уговор в силе. – Да и сами помалкивайте, а то такой Фролка услышит, да под казнь подведет. Усе, цыц. – Ага, а ему скажу, что проверка там идет крутая. – Я тоже ща ему это вверну. На том и разошлись.

Далее Алексий с семьей проехали свободно, благодаря людской любви к нему, и уважению. На границе его встретили родители с Прошей и его же сотней. Гужевой сразу его признал. С детства они так дурачились, с переодеванием, особливо на масленицу. Затем уж отклеил бороду и усы. Выхватили дите у Насти, и передали кормилице. Дети от радости, что видят своих, заплакали, бросившись к Феодосии и Евсею. Причем, все. И внуки, и Дуняши девочки, и еще трое. Кого смог спасти, того вывез. Девять детей, со всех ног, бежали к ним, и кричали: - Бабушка, дедушка, мы с вами поедем, с вами. Мы никуда не хотим более. Мы любим вас. Не отдайте нас никому более. За ради бога просим. Иван заплакал, и сразу стал прощения просить у брата, на что Алексий сказал: - Не, я не можу. У их проси, и показал на детей. Затем снял купеческий кафтан. И все замерли. На груди его красовались 23 награды, в один ряд, с права налево. В основном, это были ордена. Они были большого размера. Они плотно разместились на мощной, богатырской груди его, и две разместились на плечах. После минуты молчания, все ахнули, и набежали рассматривать награды, так как таких еще никто не видел. Один аж завизжал: - Сплошные ордена. Вот так чудо. А залов-то пошто? Алексий торжественно произнес: - Вот матушка и отче великий мой, кого родили вы, да воспитали. Старался я, сквозь даже силы, и даже, когда невмоготу было. Вот все, что заслужил, и подарков привез вам немерено. А вот Ивану позабыл купить. Иван удивился: - Ну чо ты, брат. Ведь все гуд закончилось. – Ну как же, гуд? А вдруг, ты сообщишь, что у нас дети чужие? Что делать-то будем, брат с тобою? Семейные дела на суд выносишь. Даже битие меж братьями. А знаешь, что Василий Юрьевич мне сказывал? – Что? – Ежели б ты со мной прибыл на Московию, он бы тебя казнил. – За что это? – За вынос сребра из семьи. Вот так-то. – А тебя, значит не стал, за это же казнить? Наслышаны мы, как ты изгалялся над нами прилюдно. За это что ли орденца-то подали, к обеду-то. – А мож и за это. Но, токмо чой-то, царем будучи, Шуйский к маме моей бывшей свататься приехал, а она, вишь отказала ему в этом. Сказала, мол, не сын я ей, коль дурака такого прислал ей в мужья-то. Дебил я Ваня, дебил проклятый, недоумок, знать. Вот он по одиночке-то и скурвился, без репетиции мудрой бывшей матери моей. Евсей ошалел: - Так ты чо, Ваську матери хотел сплавить? За это ордена имел? – Не. Увидел он медальон у Настьки, и обомлел, совместно со слугой своим Семеном. Драться начали за нее, и травить дружку. Но начал Семен. Я ему позже, ну так, к слову, живот-то и отрезал. – Как отрезал? – Ну пузатый он был. Фигуру ему содеял и рожу подравнял. Все захохотали. – А этому чо не подровнял? – Да ну его на х. Он меня 25 раз пытался отравить, да вместе с Настей и детьми. А мы ушли к Дуняше жить. – На кладбище? – Да ну тя, ота. Ну какое кладбище. Ее дети закричали: - К нам же, к нам. Он ему оперы содеял и ушел, а мы там совместно жили, у нас, когда он наших мучителей, сторожей изгнал, яки нечесть какую. Огненный ен, бушуйный, ежели надоть. Ой, такой же ен молодец, яки отец нам родной, даже лучше. Вот какой ен добрый, да красавчик писаный. Я б его уж любила… - Ну копия Дуняша. – Не, пап. Она, типа бабушки еной. Деловая, аж жуть, а упыри эти, что стерегли их с сестрой, использовали ихний труд. Вот они на них лопатились, пока мамка новая не пришла, и к женам их-то не направила, к ленивицам. Вон, говорит пошли, да штаны сами зашивайте, да супы, да каши, сами варивайте. Да стирайте сами себе. А я в лекарне своей, на левом берегу работал. Вот за это и награды получил. Иван съязвил: - Это за новые сисяндры, что ль? – Не, за старые органы-то. Там, Ваня не до этого. Это наши разбаловались, да разболтались до того, что себя уж правят, а они вовсе медиков ряд-то не ведают. Ты бы побыл там, у тебы бы глаза-то на лобик и повылезли. Яки в капкан попал к неучам да злодеям. Взялся царь Василий, докторскую реликту разбирать, а там доки да целители, акромя Андрона, все казнители бывшие. – Как это? – Да так, палачи. Они ж и Васе сказывали свой вердикт медика, что ногу рубить надобно немедля. Он сказал, со старой похожу, уж лучше похромаю. Никто и не ведал, что такое лечить, как мы с тобою, Ваня. Токмо рубку практиковали, а об остальных болячках, я уж молчу в кулак. Просто ляг, и помирай в скорости. Недуги не лечатся. Вот те Авицена, вот те Гиппократ, а хошь, вот те Фрол с топором. Вся медицина. А как же Андрон работал? – Этот ювелир, но он один такой, но они его и не ценили. Хачивали опять бошку ему рубить. Вон он, в повозке сидит еще, за нами тащится, с семьей своей. С нами теперь будет практиковать. – Нет, я один буду, и токмо по костям. – Ну ладно-ть. Чем более лекарен, тем лучше. – Ага. Ну ладно-ть, поехали что ли? Чо здесь стоять? И пошли размещаться в повозках. Евсей не унимался: - Так ты хотел сместить меня с трона? – Не пап, не я. – А кто? – Степан. Я ему бошку за это и снес. Такой гаденыш, уму больно думать что. – А чо так? – Да в первый же день нас отравил, через казначея его. Васька-то так, как дурак там болтался. Осыпет он его отравой, а говорит, что враги содеяли, к примеру я или ты, не заметно приехал, подсыпал. Ты ему, поди, уж во сне снился. – А чо так? – Да как чо, па? Я ж сказывал, маму они делили. И тот и другой влюбились в нее, до драки дошло жуткой. Он Ваське череп проломил. Я еле ремонт произвел, да все с отравой. Пока отмоешь, да отпоешь, уж время ушло. Да все с костями связано. Вот и наблатыкался я на костях-то, не хуже Ваньки стал. – Ну так, один умер, а другой где? – Не волнуйся, па. В конурке покеда посиживает Вася-то. Видел я его, когда дочку его вытаскивал из этого жуткого улья смутного. Жаль его стало, ужас, но виду не подал. Знак ему подал, что дитя к себе забрал, мол, не выдам. Да вроде Лжедмитрий за него стоит вторый, не ведаю. Просрал он власть, дурдом там. Вроде, в монахи готовят его, как и Марью. Ничего не понял я, кто смуту навел, работы много было, не до их хлопот было. Свои заботы задолбали. Гонения на меня начались, из-за корней Рюрика, да Олега Вещего. – А это-то они откуда знают? – Сам сказывал. – Помене трепать необходимо, а помалкивать поболее. – Сам уж знаю, выучили на всю жизнь. Иван засмеялся: - Ну хоть чему-то научился. – Да брат, благодарствую тебе, особливо за коленку. Ты ж мне данные не те прислал про коленку-то. Хорошо, хоть Андрон со мной рядышком стоял, показал, как надобно деять-то, а то мне бошку-то сразу б отрубили, в вопервые же дни пребывания. Зачем тебе это, не пойму. И кстати, я вспомнил, как ты первым меня против мамы настроил, подсказав тему-то. А я дурень, повелся на это. Ну ничего, как-то выживаем. Ты уж прости меня, Елисей, за вонь эту страшную, и за рану, что нанес тебе. Приедем, вылечу окончательно, что бы без последок было. Иван встрепенулся: - Да я смотрел, там все нормально. Время, токмо надо-ть. – А, тогда все ясно. Значит работы много. Ну, ничего, крепись, брат. Содею так, что тики-так будет. А маму рядом поставлю, чтоб наблюдателем была, и папу с другой стороны. Иван забарахтался, и чуть с лошади не упал. – Ты чой-то Ваня, барахтаешь, иль Совыча опоил с горяча-то? Иван затормозил, и позвал Елисея. Тот приблизился, а Иван резко дернул его за кафтан, что. бы свалить с коня. Евсей, исподволь стал наблюдать за Ваней, и видел происходящее, поэтому подъехал сразу близко, и поддержал сына. Он сразу кликнул стражу: - Арестовать Ивана. А Елисей спросил: - Пап, а что, Иван меня испортил? – Видимо так, сын. Ну не огорчайся, мы все исправим. Алексий негодовал: - Какая же он скотина. Зря я фланг второго ему отдал. Снимаю с тебя Ваня, фланг второго гужевого. Вторым встает Елисей. Тот удивился, что он повышен, неожиданно для него. Ива начал отчаянно хамить: - Да, ставь дурака. Он тебя и подведет вовремя. Это уж точно. – Ничего, исправим дурака-то. – Да как ты исправишь, ты сам дурак. – Время покажет. А то в орденах приехал. Зависть взяла, что ль? Вот Елисей не завидовал, он радовался за меня. – Не, немного есть зависти, но радости более за тебя-то, и за фамилию нашу. Ивана оставили под домашним арестом. А жена его, которая очень любила Феодосию, тихо рассказала, что увидела ненароком, что Ваня ватки разложил, под кожицей брата. – Я сказала ему, что забыл он ватки убрать из центра головы, из шеи, сзади, и из паха. А он бросился на меня, ка бы я виновата в этом. Я и убежала. Апосля, он стал плохо со мной общаться, и приказал молчать об этом. Но я ведаю, что будете искать. Не рыщите-то по телу по всему. Я укажу где. Так жаль мне его, молоденький, да сладенький такой. Ему бы женихаться токмо, а он в страданиях от брата пребывает. Вроде содеял все, а дрянно. – Что ж ты ранее не сказывала? Год уж прошел. – Прости меня, ради бога прости. Он проугрожал мне, что детей убьет, ну и меня следом. Евсей подошел: - И ты поверила? – А чо ж не поверить, коли он меня уж резал, потихоньку-то. – Где? – Я маме покажу. – А по что резал-то? – А по то, что я девочку родила, а не мальца, яки он заказывал. Мол, согрешила я этим перед богом. Привязал меня к кровати. Я уж попрощалась с жизнью, думала убьет, апосля родов-то. А он взял маленький ножик, и начал живот мне резать. Надрежит и склеивает, надрежит и склеивает. Потом решетку стал деять, и сообщил мне об этом. Клеял, клеял, а один шрам оставил, самый глубокий. Он и загнил, и до сих пор гноит. – Ну, с нами пойдешь. Не сговариваясь, Феодосия и Евсей призвали всех богов, и вскрыли эти обстоятельства. Долго рассматривали обстоятельства, так как Иван уже и туда записи внес, выгодные ему. Разобравшись, решили отозвать его на переработку. Включили трансформеры, а он их убил, так как был богом смертельных обстоятельств. Этого никто не ожидал. Многие, ощущая, что пора произвести поправки, возникают там в плановом режиме. Феодосия вычистила его сама, но его деяния мешали. Через три дня Иван попросил встречу с мамой и сказал: - Спасибо, мама. Я видел, что ты содеяла невозможное для меня. Видел Зойку ту, что ржет надо мной, но ты ее убила. И Павлину, но та плакала. Почему, не стал разбираться. Но ножичков ее не забуду никогда. Здесь я все содеял, последнее тоже предпринял, с сыном-то, и показал пальцы. И Феодосия увидела живые картинки того, что он делал, и для чего ему нужен был сын. Давняя история из детства, повлияла ему на сознание, и он решил отыгрывать на братьях и на детях мужского пола, порезы и отравления. Она вскочила, и побежала за мальчиком, в его спальню. Сделали они с его женой носилки из одеяльца, и унесли в повозку ребенка. В след Феодосия услышала: - Харе, роби, ну харе держать. Мама, прощай, я ухожу. – Да, прощай. В этот момент он порезал себе вены, и левитировал духом, на планету богов, где его посадили в тюрьму, до окончательного решения его матери. Алексий освободил всех от посторонних предметов, в том числе и Феодосию с Евсеем. А ребенка Ивана сразу положили в противоядие. В это время приехал из Лондона друг Алексия, что помогал лечить Прохора когда-то, и сказал: - Это шизофрения, мой друг. Я официально заявляю, что Иван был шизофреником, из-за какого-та стресса, связанного с заражением и металлом, более всего с ножами. Тем не менее, похоронили Ивана достойно, но из родни никто не смог присутствовать. Все находились в лекарне. Только через год в доме возникли первые улыбки, в связи с радостью рождения сына у Феодосии. Его назвали в честь дедушки, Светозаром. С этого события началось заживление ран души семьи князей Хуриных. Мальчик имел поразительное сходство во всем со своим предком, и одновременно с Бутурханом. Но родился он не один. Второй шла его сестренка Катенька, похожая на Прохора. Это были не близнецы, а двойня. Угодила и одному, и другому, так как оба выпрашивали ребенка у Феодосии. Бутур мальчика, а Проша девочку. Евсею она сказала: - Прости Евсей, на третьего силы не хватило. Что вывело его из себя. Он не воспринял это, как шутку. Потом увидел, что все смеются, а он стоит и нотацию читает жене, и растерялся. Алексий шепнул ему на ухо: - Пап, ты ведешь себя. как тупой. Стыд-то какой. И громко провозгласил: - Вот мама шумит как ловко-то. Да пап? – Дааа. Уж ловчее некуда. Все одно на себя запишу, хоть высретесь здесь все. Я по ночам вкалывал, а вы здесь разберете детей, пятиминуточники херовы. Пошли бы вы на х, на свой собственный. Они мои. Впервые близняшки получились, и я отдать должен? – Нет пап, они не близняшки. – А кто же. Они вместе родились, стало быть, близняшки. – Да двойня это, па. Разные они на внешность. Не знаю, может там третий, по позже появится, а там и четвертый. Евсей встал так, чтобы загородить Феодосию то слева, то справа, и повторял нервно: - Все мои, все мои. Ступай Алексий, проверь. Может еще кто-то есьмь. Это прямо небывалый случай. Такого со мной, прямо не случалось никода. Слуги уже хохотали в голос. – Во любовь-то. Кажный ценен и любим. Детев-то сколько, а все давай и давай. – Куда ступать-то, пап? – Как куда, к матери ступай, там кто-то пискнул уже. – Да брось ты, я ж шуткую. – Там третий, говорят тебе. Вот я дурень, стою нотации читаю, а у нее необходимо далее роды принимать. Ладно уж, иди Бутур сюда. Принимай этого. Проша обиделся: - А я? Это я девочку заказал. У тебя есть Марьюшка уж, и заплакал. А первый Бутуров. Алексий заметил: - О. Откуда-то фамилица новая вылезла. Ну мать, ты дала, и впрямь третьего приняли. – Говорят тебе, там и четвертый может быть, слушай отца. Прохор растерянно спросил: - А четвертый-то кому? Евсей съязвил: - Тебе второго дадим. – А мне не надо. Мне токмо девочку отдайте. Я ее люблю. Она прямо копия моя. Евсей разозлился: - Вот дурень. Ты считаешь, в одном помете от разных мужиков что ли все? – Да. Бабы уже, что называется, писали кипятком. Прохор продолжал: - Ну ведь факт же. Они же все разные. Вот видишь, яки бог дает. Алексий в радостном удивлении воскликнул: - Тятя, ты гляди - ка, дорогой мой, кого я тебе отрыл здесь, из последков, поди. – Да иди ты. Этот, наверное, Бутурчика. – Не ведаю, конечно, тять. Я там не присутствовал. – Где? – Ну, при зачатии, конечно. Прохор: - Да кто тебя пустит-то? Это мое место, в спальне-то. – Ну иди пап, глянь, какое чудо-то родилось. Это ж твоя копия. Евсей подошел, и поразился, увидев свою маленькую копию. – Ну во, я ж говорил, мой помет. Прохор взбунтовался: - Помет, помет. Что она, обезьяна что ли? Ендо дети, понял ты? – О дааа. Вот токмо ты ендо понял наконец, а остальные дурни курносые. – Я так не говаривал. Вдруг Бутурхан, стоявший в радости молча и неподвижно, подошел, забрал первого и сбежал к себе. Алексий заметил, и съязвил: - Во, пошел обрезание деять. Прохор ошалел: - Какое такое обрезание? – Нормальное. Евсей, с третьим ребенком на руках, бросился за ним, с криком: - Никакого обрезания не будет. Госы, не успела родить толком, а уж детей всех разворовали. Вы что, жулье? Прохор утвердил: - Не, мы отцы. Каждому дали, что просил. Вот и все. Ты уж смирись Евсеюшка с ендим. – Я просо не хочу, шоба мои дитятки центрального князя-то, говаривали такмо, яки твой дедуня. – А чо так? – А сам подумай чо. конеша ежель смошешь, кабы мол на еть. Прохор заплакал: - Я могу красиво говорить. – Не плачь маленький, я тебе леденец куплю на палочике, хочешь? – Ага. И оба захохотали. Прохор забрал девочку, со словами: - Ты пойми, это наши заказы. Ты рассуждаешь ныне, как простак. Я, конечно-ть не очень большой божок, каких-то, всего лишь всемирных учреждений. Это ты у нас всеми семенами ворошишь, и знаешь до мелочей, где и что лежить, и як с ендим ладить. Сдуешь все семена, и загнемся, но все же мой заказ, хоть и поздний, но прошел по распределению. Значит, достойный я от матии вершинной детей иметь. И ты мене не указ в ендом. Понял? – А в чемдом указ я табе? – Ну ландо тебе, хоть бы в праздник-то нервы не трать на меня. – Ландо, не буду. Полож дитяти, и уе отседа. И запомни, прыщ ты, а не бог распределений. Всемирных еще. Кто тебе мысль эту внедрил, в бошку твою дырявую? – У меня так в дневнике написано, а ен у матери в груди хранится. Я вижу яго усегда. Феодосия сказала: - Ну дай ему, хоть полюбоваться первенцем. Он же не имел деток никогда. Евсей театрально поклонился: - Благодарю за внимание. А я, значит зряшно выступал, как говорит наш распределительный дух. – Ну какой я дух? – Вот именно. И пошел. Феодосия сказала: - Куда пошел? А малыш? – Какой? – Твой, какой же? – Наконец-то. Достучался до истины. Взял бережно малыша, и сказал: - Ну пойдем, гномичка моя крошечная. Какой же ты красивый-то. – Как зовут-то его, муж? Прохор: - Чо? А шо, имя надо? Алексий: - Не, так проживет, без имени. – Ну ты чо, Алекс? Давай дадим все же имена. – А чо? И так усе ясно. Твоя Катя, Бутурхановский - Батырьскхан, а твой, пап Георг. – Да, сын, хорошее имя, мне по нраву. По-нашему, победный. – По-нашему тоже. И захохотали. Прохор заулыбался: - Мне тоже. Молодец, Алекс. Красивое имя Катерина. – Дааа, токмо Е приставь спереди. – Чаво? – Чаво, чаво, Екатерина она, вот чаво. – Лано. А первого назвал Бутур Родионом, сказав: - Мне он самый родной потому, что от тебя. Я его так и нарек. По нраву ли тебе имя, данное мною? – Да, очень нравится. Я рада за нашего первенца. Он обрадовался, и начал целовать Феодосию, затем принес букет полевых цветов, и запел по-татарски величальную песню для жены. Затем пришел Евсей, и запел грузинскую величальную, и усыпал розами разных цветов. Затем пришел Проша, спел русскую похвалебную, и усыпал зерном пшеницы. На грудь положил огромный белый георгин. Феодосия купалась в радости и счастье.

Ты красавица моя родная,

Я люблю тебя, годов не зная.

Я готов на крыльях этой любви,

Встать на горсть твоей судьбы.

И пойду я в длинную жизнь,

Чтобы нам с тобой не тужить.

И спать подлунно с тобой,

И сражаться за твой дом и мой.

И я выйду во поле мирском,

Чтобы видеть тебя и свой дом.

Чтобы радостен был он и мыт,

И тобою освещен мой быт.

И я буду тебя восхищать,

Миловать, каждый день целовать.

И когда будет сын у меня,

Буду я возрожден здесь в нем, как я.

Ну а ныне есть дщерь у меня,

Такова, как и ты, и как я.

И я счастлив, и радостен путь,

Потому, как она твоя копия.

ЕКАТЕРИНА!

Похвалебную Прохора подхватили величальницы, и запели в хороводе, материнские акапеллы.

Ой ты зоренька, моя ясная,

Ты роди, роди нам на славушку.

Ты прими нашу песенку

О тебе и трех молодцах.

Вот и шли они мимушко,

И лес пред ними ссгустился,

А они и пути другого не ведали,

Как заехать на двор твой красочный,

Да на пироги твои ловкие,

Да вкуснее их не едывали, да не кушивали.

А в горнице той, что у батьки твого была,

Много люда простого хаживало,

Да чинили они дела ненужные,

И простые ноженки неуемные,

Их не вкладывали, да не выашивали.

А вот пришла туда, в домик этот,

Твоя карона царская, да власть прекрасницы,

И пробила брешь в темени лютой этой.

И вот теперь, род здесь зачинается.

А продолжать опять тебе же.

Вот и молодцы подскочили к нам,

Сильные, могучие, да красавцы славные.

Вот какие они распрекрасные.

И Алексий тоже сын хорошенький,

Кой, что маму свою опращивает,

И плоды у нее принимает.

Аж один за одним, дитяток появляет,

Да отцы, наши трое героев,

Этих детушек принимают.

Один татарский хан, красавчик Родион.

Другой же, плод Руси, красавица Екатерина.

А третий, самый главный, прекрасней всех на свете,

Грузинский царь, царевич Георг.

Он первый взобрался на вершину горы,

Тем, что подтолкнул своих родных братиков и сестричек.

Вишь, какой заботливый, дал им вперед выйти, позаботился.

Настоящий князь, настоящий царь.

И деяния его в веках запишутся,

Так же, как деяния его отца и мамы родной.

Евсей занервничал, что не всех троих детей, ему приписали. Он стал грызть ноготь и пробубнил: - Дааа, прав был Алеклий. – В чем пап? – А в том сынок, что народ у нас на дальнем плавании от медицинских знаний. – Ну я ж сказывал тебе, тупые. Им даже помогаешь, а они не поймут никак, что ты с ними содеял, и на фиг бы им ендо надоть. Ну, яки Проша, когда на Новый год, цепь от радости поломал, своим воем. Бутурхан: - А как это было? – А так, Бутурчик. Сидел я однажды в сартире, с усладой такой, что в затылке зачесалось. А мимо Проша шел, по нужде тоже. И не глядя в темноте, на меня уселся, прямо голой жопою своею. Я ору ему: - Дурень, вставай с меня. А он мене: - Я чо, на тя сел? Алексий, ты ли ендоть? Смотрит на меня тупо, и опять: - Ты ли ендо? – Да я, я. Неужто не ясно? А ен, - Ну, кабы и все. – Чо все? – Да уж сходил я. – Как сходил? – Да нассал я на тя маненько. – Ты дурень шоль? Я ж сухой. – А я наминационно, как бы ендо в самом деле было. Как думаешь, па, морду ему набить шо ли? – Не, насрать на его. Бутур закрыл лицо рукой, и начал хохотать. Евсей увидел: - А ты чо ржешь? Он и на тебя так может нассать. Хоть завтра. – А на меня-то на что? – Как на власть. – За чо? – А вот за чо. Случай был пасквильный тут. Проштрафился он слегка тем, что на попа поставил всех. Прохор возмутился: - На какого попа я всех тута ставил? Все, кто слышал, захохотали. Величальницы запели громче. А старшая с достоинством произнесла: - Ежели отцам не любопытно о них же слухивать, не надоть. Мы будем токмо о маме петь. Евсей нарочито встал, поклонился, прижав руку к груди и произнес речь: - Ты, конечно, величальница знатная, но с какого перепою ты ныне пришла? – Что ты Евсей, господь с тобою. Я ж не пьюшая. А шо случилося? Усе довольные, а ты не радый, ка будто. – Нет, я радый, а токмо за всех троих, моих детей, а не за одного токмо. – А, уж прости, уж прости, дорогой. Родной ты наш. Ща переиначем. Проша встал: - Не надо-ть ничо иначить. Я доволен. Яки ты, Бутурушка? Рад ли? – Я-то рад, а вот жена наша не очень. Чего в прилюду вынесли? Леш, не надо баламутить было. – Я баламутил? – Ну как же? Ты их распределил по наи, как док и профессор научных знаний. – Да шутковал я. Чо ли не понято было. – Неа. Прохор тоже мотнул головой: - Ну а теперя мы свыклись уж. Бутур поддержал: - И я уж свыкся, за своего принял и баста. А ты что ж, в это шутки играешь, Евсей. Это ж дети живые. – Ну и ладно, держите у себя. А запишу все едино на Евсея. – На какого Евсея. – На Устиныча. И баста. – Вот глух ты к нашим просьбам, а мы ж за тебя горою стоим во всем и ныне, и во веки веков. И царь я здесь такой же, как Феодосия. Я ж брат ее родный. Евсей повернулся к Алексию: - Слышь Алексий, ты чо-то растрепался шибко. Ну все о семье прилюдно протрепал. А так ты горой за нас завсегда, особо за Феочку. Алексий захохотал: - Что, выкусил? А то все вы такие молчаливые, прилюдно то. Аж уши уж в трубочку свернулись. Феодосия решила прекратить их препирательства, и приказала отнести ее в праздничную горницу. Сказала, что очень голодна. Ее понесли, на легком троне, и вся толпа пошла за ней. А там повелела танцы начать. Величальницы оказались не нужными, и вышли девушки, в белоснежных одеждах. Появились музыканты, и наконец княгиня расслабилась, и стала отдыхать. Мужья по обе стороны от нее сели. А Евсей встал за троном, произнеся трогательную речь: - Ты Феочка не серчай на нас. Мы ж не с проста тебе достались, а по воле блаженной Феодосии, еще одной царицы нашей Новгородской. Пришла она ко мне однажды, во снах-то, и спросила: - Ну что, царек из Грузии? Хачиваешь счастья-то наземного? Я ответствовал: - Дак кто ж не хачивает его ныне? Все в мечтах имеют, и я тоже. – Да вот и бери ее. И ушла. А я токмо за ручку с Феочкой ходил. И на это не расчитывал даже. Уж больно тятька строгий у нее был, Никифор-то, да и Светозар тоже. Как думаю пробьюсь сквозь них, не ведаю. А тут подмога такая. И уверенность пришла. Срок подошел к 16 годам у нее, я и пошел свататься, с подарком дорогим, для нее, и для мамы ее, а он не принимает. Тогда поехал я к Светику, а тот, вот что означает, родной отец, велел документ показать. Я и это содеял. – Вот, что Грузии сын, я тебе скажу: - Будет она прекрасной женой, токмо не обсуждай с ней не доброго, кое было с нею когда-то. Согласен? – Я, конечно, согласился, и рассказал про Феодосию, что ко мне приходила. А он засмеялся: - Не стоит под чужой клубок гнуться, запомни это на всегда. – А я и не иду под чужое. Мне чужой и запрет дает на женитьбу-то на любимой Феочке. – Как это? Он же умер. – А вот так. Прихожу к ним в дом, а он за печкой стоит, и начинает сопеть, как гусь. Все боятся его, и разбегаются. Я остаюсь не с чем. Решил к тебе приехать. Князь князя всегда поймет. Он опять засмеялся: - Не, я просто не буду помехой тебе. Родовитый ты очень, что лучше всего для моего рода, а точно сказывать, для потомства моего, в коем я могу народиться, в случае чего. – А чего? – Не ведаю, а токмо чую, что попрут наших от трона-то, когда нить. Васька ужо начал пилить, такмо и Ивана обучать будет, и других отпрысков. Помяни мое слово. А ты, ежели что, беги с семьей к себе или еще куда, в страны неведомые. Да лучше, все с начала начни, чем топор над головой летать будет, над семьею всею. – Ну думаю, продержимся там мы, в Хорьках-то. – Не, ежели ко мне приперся, уж не выйдешь. Ну, года два еще мне, а там, тебе все передам. Токмо не жалей ничо для меня. – Ладно, ота. И встал перед ним на одно колено. Он достал хлыст, шлепнул меня по спине, для близиру, поднял затем, и обнял. Так что, в его доме, пред его духом, клятву даю, что и далее продолжу жизнь семейную, со счастьем-то, со Феею, а то есть, с его женою Адель, и ее дщерью, богиней всех разнообразий и даров насущных, лучшей из лучших, высших из высших, княжной великой, и царицей сердца моего и страны моей, дарующей разнообразие детей, богов по масти ее выбора героя по сути Феодосией. Я кончил. Веселитесь, ешьте, пейте, насыщайтесь, да глазом любуйтесь, на представленное вам действо. А нам на отдых пора. Слишком волнительно все было, да поди попробуй, троих-то выдать разом одним. Вона как. Подарочки-то получаю какие от Феодосии святой. Бережно взял на руки жену, и унес ее и унес ее с поцелуями в спальню. Распорядитель прокричал: - Исполнять приказ. И веселье пошло полным ходом. А Герхард догнал Евсея в рекрии, и сказал: - Благодарю вас. – За что? – За то, что сына Георгом назвали. На мое имя похоже. – Да будет так. А феодосии шепнул: - Еще одна защита не помешает дитю, как и всем нам. И крикнул в след ему: - Поздравляю тебя Герхард тоже. И Герх съехал по стенке. Его подхватили охранники: - Госы, дНу для всех праздник, а для Герха одно испытание. Ну как это так, четвертого не дали? – Ты чо, это и есть его, токмо Евсей уж не выдаст. Он отец отменный. Вишь, все его ота зовут. Да и Лексий такой же уродился. Вон скоко деток набрал, да от казней отбил. Уехал с пятерьмя на Московию, а прибыл до дому, с десятерыми. Вот я б чуждых не взял, а они добрые сердцем-то и душой-то. Вот, что я вам могу и сказывать токмо. И заплакал. Да разе можо таких людей вешать? Не незя. – Да, да, ты прав Павлуха, прав. Ну вот, и к доку дошли. А что толку-то? Он пьяный спит. Ну и работа у него. За что токмо деньгу имеет? Док очнулся: - Чо, дурни несете? Трезв я. Чо делаете тут? – Я Герха принес. Он упал. – Подвернул чего? – Не, на почве нервной шоковой. – От чего? – От того, что ему ребенка не досталось. – Епт, вовсе с ума посходили. – Ты не видел, и мы да, лицезрели. – Да че ж дать-то ему? – От сердца и нервов. – Ага, что б их не стало. – Дурень, что несешь? Лечи давай, а то бошку срубим за него. Он нам отец теперя. Он герой в бою, а ты молотилка старая. Вот все Евсею расскажу, что не лечишь его. Док первым ударил стражника. Тот утерся рукавом, и избил дока. Феодосия почуяла не ладное.: Евсеюшка, кто-то упал там. Чую, помощь необходима Герху. – Вот дураки мы. Доделили детей, а про него совсем забыли. И бросился искать его. Вошел в лекарню, а там драка идет. А Герхард лежит на операционном столе и стонет. Евсей приказал: - Прекратить драку. Федор, ты уволен. Ты не док, ну или оченно х-й лекаришка. Миша, утрись и беги стремглав за Алексием. Петя, ставь быстро воду греть. В другой плошке, кипяти инструменты. Опера грядет. Видно, сердце в разрыве у него. Миша упал на пороге. Док ему сухожилие перерезал на ноге, и из последних сил прокричал: - Алексия срочно в оперу. Из рекрии донеслось: - Да здоров ен. Евсей, как гаркнул: - А вот ты срочно подохнешь ныне. Беги сказал, зови Алексия, шкура тягомотная. Выполняй приказ. – Так есьмь. И побежали оба, так как стояли по двое в страже, на каждой площадке. Прибежал он к Алексию и сказал: - Алексия, батюшку свет, к Мише требуют, лечить значить его. – Вы что, черти драные, ошалели вовсе уж. Вот ща ножиком-то стебану, будешь знать, как с князем обращаться. Второй, наконец сообразил: - Да не Мише, а Евсею. Там кто-то главный заболел. Они на ношеве несли его. Подыхает кто-то. Вот в чем дело-то. Алексий вскочил и на бегу крикнул: - Ты уволен, на работу боле не приходи, гад ползучий. Второй: - А я? – Один стой пока, до окончания следопытства. Ну он и набил первому морду. Тот едва выполз из кремля. Так за него хлопотать мать пришла, требуя восстановления на работу. Ну, дружники и ее побили, за то, что сын ее, подонок. Товарища подвел зная, что к чему. Она пошла к прокуратору с жалобой на князей Хуриных. Атот ее в каталажку посадил, до выяснения обстоятельств. Да в общую камеру с преступным миром, и сказал им потихоньку: - Дурковатая она какая-то. Никто ей не поверит. А так, с виду, ничего еще. Ну токмо тихо, спокойно, без жертв и насилия. – Ага. А чо ж, ежели подарок такой подброшен, раз за три года нам десятерым. Да ты не перживай, мы ж с ласкою к ней, без ножичков. – Договор подписан.

А Герхард уже умирал, простившись с Евсеем: - Да прости, что я тебе праздник напортил. – А это не ты напортил, а я. Что ж я всех детей себе забрал, а тебе никого не оставил. – Да что ты Евсей, зарезали меня. – Как, мы ж токмо двое были в рекрии из мужчин. Не, я видел гужевого своего. Он напрямки к Феочке шел, да и к тебе, конечно. Я ж подумал, случилось что, и кинулся к нему, а он мимо вас прошел. Удар мне нанес в спину. Евсей сразу использовал противоядие. Герху стало легче, он перестал задыхаться, и ушло жжение. – Ты чего грудб-то выпятил? – Так нож-то в спине, а я лежу на ней. Евсей медленно повернул его на живот, и увидел нож гужевого, который застрял в позвоночнике. – За что он тебя? – Я не подписал ему повышение на мой пост. Он скидывал меня уже, подговорив часть охраны. Несогласных стал уничтожать. – Почему не доложил? – Думал временно это у него. Воин-то отменный. Считал одумается. – Нет, ты не прав. Здесь все мне докладывают. Я бы решил этот вопрос. Более так не делай. – Да, сэр. Тут вошел Алексий: - Еще ес скажи и ай вонт ту герл, прямо эдак, с ножичком в грудях-то. – Ну что ты меня так,? Мне и так плохо ныне. – Вижу, обезболку дал? – Да, от яда тоже. – Что ж ты молчишь. Петр, поди оповести всех, что проверка началась, токмо тихо. Всех предупреждай, чтоб язык подперли, а то казню. – Так есть. И пошел, а у самого из груди кровь течет. – Стоять. На второй стол, быстро, а Миша на третий. Андрон, займись им. Обезболку вливай литрами, да противоядие во все дыры. В общем, сам знаешь. Ота, здесь сиди. Вышел ко второму стражнику: - Иди сюда, голубчик. На пятак тебе. – За шо? – За верную службу. – Не, не надо. – Ладно, тогда я тебе жертвую свой чин генерала. Как тебе это? – Не, тада пятак давай. – Ну вот и ладненько, что хоть погонов не лишил на сегодня. – Чо деять-то. – А вот шо. Оченно тихо, никого не оповещая, и не пугая, как тот дурень, поди к матии моей. – Феодосии, царице? – Да умник, догадливый ты мой. Я вижу, на счет тайны ты не очень. – Не, я очень, токмо не пойму зачем. – А затем, друг мой тупенький, что отравили нас усех здеся, как говорит наш Проша, княже великий. – А он шо, тоже отравлен? – Бежи, дурень, и на каталочке родовой, вот этой, привези ее к ее детям, а оттуда ко мне, сюда в лекарню. Исполнять. Да помни, что дитяток трое родилось. Евсей догадался, и кинулся сам. – Ота, ты мне здесь нужен. Ради бога, поможи. – Да я так стою, чо ты. Подготовил я все и Петя. – Петр к награде представлен будет. Миша: - А я? – А ты хромай пока, потихохоньку. Как бы взысканий не получил, как старший стражи. Кто должен следить-то за рекрией? Я что ли? – Не мешало бы. – А ты-то мне тогда зачем? – Ну я хоть поймал его, и с доком дрался. – Ну ладно, подумаю, может какую медальку и выпишу, Кто бы мне какую медальку выписал, за ваши терки здесь, да драки с отравою. – Ты и сам себе можешь. – Не, мать в железном теле держит. Вот токмо Вася и был добр ко мне. Увешал орденами от маковки до пят. – Во как. – Ну и дед Ваня подбросил немного, пока на Казань хаживали совместно-то. Ну и на Астрахани чуть. Ну а Ревень вовсе вышиб. – Чаво? – Ой, Ревель. Просто крапиву оченно люблю. Ну вот и ножичек вышел тихонько. Ща заделаем тут все, и ага, в Армению за ненадобностью. – Когда? – Спи давай, шуткую я. Михаил аж поперхнулся: - Ты чего так шуткуешь? Ему ж и так плохо. - Ну это еще ничего. Вовремя хватились. Весь дом своим молчанием под угрозу поставил. – Ну уж и весь. Алексий поставил Мишу под подозрение, поняв, что он выведывает информацию. К тому же, на ноже гужевого, не было отравы. Значит травил, кто-то другой, кто был близко. Кто? Один из троих, либо Михаил, либо Петр, либо уволенный. – Андрон, дружище, завари-ка сонного раствору, да покрепше. – А зачем? Я уже все содеял ему, а далее твоя работа пойдет. Сложно оченно. – Я про мою и говорю. Али что, наживую драть его? Ты ж знаешь, там глубина пойдет. Андрон догадался, что нужно усыпить кого-то: - Ах, да. Что это я? Вот дурень. И пошел завар делать быстро. Петр, который лежал на боку из-за ножа в спине, приготовил бомбочку с отравой, и зажал в кулаке. Михаил увидел, и покрутил у виска, мол, кто нас лечить-то будет? Петр кивнул на Андрона, показывая, что сначала его уберем. Михаил метнул глазами на Алексия, намекая, что он сразу нас зарежет здесь, за друга верного. В этот момент вошел Евсей с Феодосией на родовой каталке и тремя детьми. К каталке был привязан труп того стражника, которого послал Алексий за Феодосией. Оружие его, при движении громыхало. – Пап, ты чо, убил его? – Ага. Едва поспел. Вхожу в спаленку нашу, а он, скаредная шкура, с нее последние серьги дергает, с алмазами, что ей ота перед свадьбой со мною подарил. Ну я и долбыхнул его по башке рукояткою- то от ножа. Немного сам порезался. И чо-то голова кружится. – Ну пей давай, вон там стоит. Михаил с любопытством спросил: - А что это? Алексий быстро сказал: - Спи давай, умник. Напоил ты его, Андрон? – Нет еще. Еще два литра надо одолеть. – Ну давай, вари. Пускай на кровь изойдет, да на отраву. Евсей удивился: - А что, он отравлен? – Да так немного. – Чо-то я не заметил. – А тебе и не положено замечать. И зыркнул на него так исподлобья, что Феодосия дернула его за рукав, поняв всю ситуацию. Он обернулся, и вруг увидел, что на шее у нее струпья, а у детей на ступнях. Евсей закричал: - Леха, их отравили. – Да, ота, да и тебя, поди, а ты все о Михе, детоубивце твоем пыжишься. В этом момент он произнес с досадой: - Эх, вас походу, и не дождешься тупеньких никого. Одна мама в курсе уж сразу. Токмо. Жаль встать не может. Детьми ты ее обложил, дурень, а тоб подмога хоть была какая-то. Евсей схватил детей и переложил их в шкафчик, поливая противоядием. Феодосия выхватила стрелы, со словом: - Отойди. Алексий выхватил огромную колбу Андрона, с кипятком, коим он собирался заваривать снадобье для глубокого сна, и вылил на Михаила, а Петр пустился в бега, а на ходу бросил бомбочку, что держал в кулаке, Евсею за шиворот. Феодосия выпустила одномоментно две стрелы. Одна попала в Михаила, другая в Петра. Евсей быстро разделся. Феодосия вылила на его спину жбан противоядия, и удивилась, что оно не действует. Алексий мазь достал: - Вот это поможет, только тоненько мажь салфеткою, и очень нежно, а то кожу сдерешь. – Почему мою команду не выполнил сразу? – Прости мам. Подстраховаться решил. – Ну ты, особенно отца своего подстраховал и меня, конечно, аж руки дрожат. Долго стрелы держала, после рождения-то троих. – Ну вот, опять я виновен. – Ну мать права. Почему у меня никто команды-то не выполняет? Этот вовсе, как чурка леживает. Помер, что ль? – Может быть. Я ему сказал, чтоб готовился в Армению отъехать, а он в обмороке уж. – Какой обморок, он умер. Ты чо содеял-то с им? – Ничо не деял я, токмо оперу. Не, дышит. Я ему уж снотворное влил. Ты чего маму расстраиваешь? У нее ж молоко кончится. Нельзя так. – А так можно? И спину показал. – Не пойму, чо там горит-то. – А, другую дал. Стирай мать. Сын у нас дебил. Убить меня решил, знаниями своими могучими. Да лей нашими. У детей уже все прошло, у тебя тоже. – Епт, чо я дурак такой безрукий. – Не, бездарный. Ты мазь от простуды мне дал, для носа. И то сомнительная, не помогает она. Хорошо, хоть только начала она. А то бы всю спину жгло. Феодосия сказала: - Иди проливай отца, тонкой струйкой, потихоньку, да детей продолжай, ножки и головы. Они открыты были. И подошла к телу Герхарда. Он открыл глаза: - Я ухожу. Прощай любимая, цветок моей всей жизни. – Я приказываю тебе, не уходить. Ты обязан остаться, как государственный управитель, который поведет за собой свою страну. Я говорю об Армении. – Нет, я не поеду туда. – Тебя принудят. Не кому будет править там. – Да там полно всех. Евсей сказал: - Зря ты ей не веришь. Она ясновидица. – Хорошо, пусть так. Но, токмо дай мне попрощаться с ней. Алексий вскрикнул и заплакал: - Ой, чудовища они. Писю, девочке сожгли. Феодосия стала медленно опускаться. Евсей негодовал: - Сволочь ты, а не сын. Гад какой-то. Пошел на х отсюда. Ничего не содеял, а токмо пакостишь. – Ты чо па, я ж тебя лью. – Сестру лучше лей. На месте там все, не волнуйся. Феодосия поднялась и продолжила, увидя, что Герх из тела уже вышел, и его сборка стоит над телом: - Я приказываю тебе, войти в свое тело. -Не могу. Там что-то колет меня. – Тогда стой здесь, не улетай. Феодосия раскрыла тело его в области сердца и увидела, что в центре белой сердечной мышцы. Торчит тончайшая игла. Она достала ее тихо, и слепила рану. Затем осмотрела все сердце и сосуда. Оно оказалось здоровым, и билось еще в руках. – Герх, ты здоров. Можешь входить. – Ты сделала все, да? – Да, все хорошо. Сердце работает изумительно. Смотри, какой ты красивый, и здоровый. Такое тело нельзя оставлять. – А то, что ты сказала про царизм, это правда? – Да. Это истина. Я знаю точно. – Ну хорошо, ради тебя. Нам, может, там лучше будет с тобой. И решившись окончательно, вошел в себя. – Алексий с возмущением спросил: - Чой-то у тебя-то. Евсей резко сказал: - Заткнись. Духа его спугнешь. Он еще не совсем в нем освоился. – Ой, я там иглу забыл. Ща достану. – Позняк метаться. Мама все содеяла, вместо тебя-то. – Да мне эти двое мешали, да и этот трутень не помогал вовсе. Как дурак, взялся лечить убийц. – А ты когда убийцей стал, вместо Вани. – Ну я хоть их всех уложил. Они у меня лежали недвижно. – И Герх? – А как же пап? Я ж один же средь их стоял. Андрон-то не в счет. Откуда я знаю, кто меня ножиком-то в сердечко саданет, коли он не обозначил вражеский этюд? Это ты у нас добряк пап. А я страхуюсь. – Ты чо в рече-то сказывал своей? – А что? – А то, что Прохора, Бутурхана и Герха не стало. Я б, как муж, тебе морду набил. Они промолчали. Не знаю, за что они тебя так любят, ежели ты им всю паству портишь. Вот ты уверен, что Герх здесь не при чем был? Что он достоин спасения? Или, мертвого сына хачивал увидеть, заместо них? А кипятком я Михаила обдул, дабы он на меня, и на дебила Андрона, отраву не выкинул, коя так же, в кулаке его была зажата, как и у Петьки драного, который так с ножом в его теле и душе и подох. Ну чо пап, полегче те уже? – Да, и дети в порядке. Все хорошо. – Вот только жаль, что после речи твоей победоносной над близкими друзьями своими, что-то не видно их в защите. И за на фиг мама обженила их на себе колдовством-то не меренной любви-то? Ни пойму никак. Да мам? На этот дурацкий выпад она не ответила. Подождала, пока Герхард открыл глаза. Они были полны слез: - Прости, я виновен перед тобой и перед властью. – Ну что ты? Отдыхай. И пошла к детям, чтобы их забрать, и уйти на отдых. - И ты Алексий, прости. Слишком много я хлопот привнес ныне вам, испортив ваш праздник. Благодарю тебя. – Да, не мало. Да токмо не на чем благодарить-то. Я ж ничего не содеял, а токмо ножичек твоего гужевого из тебя достал, да ранку замазал мазью вот этой. И показал жгучую мазь от простуды. – Ну и на этом благодарю. – Не, не меня, а маму. Она все содеяла. Феодосия была почти без сил, но все поняла и вернулась к Герхарду. Она велела ему лечь на живот. Нашла рану от ножа, раскрыла ее. Там лежал маленький свиточек, что посылают с голубями. Княгиня развернула его и прочла. Там было указание, данное царицей Армении, о том, чтобы он опустошил казну сред Руси, и прибыл к ней немедля, так как ее власть пропадает из-за нехватки денег. – Что, поняла меня, мама? – Да, сынок. Ты, конечно, хороший у меня, и умелый очень, но маненько недотепистый. – Недотепистый? Да я тайну раскрыл. – Евсей, дай мне противоядие. Алексий сказал: - На, и дал ему пузырек с отравой. – Не, Лех, мне противоядие. – Я сам отнесу. Мама так шутит у нас, по любви-то жуткой к нему, колдовской, видимо. Евсей сказал: - Ну трави меня сынок первым. – Ты просто пап, главного не ведаешь. – Чего не ведаю? – А того, что в этой записке. Евсей издали взглянул на свиточек, и узнал его. – Ну и то? Знал я это давно. Приказание от Осии к Эстебальду. И так ясень день, что она предала нас. А Герх в кафтан зашил, как доказательство, что он правильно растил его, и воспитал верно, а виновата мать. Что здесь такого? Старый документ, вот и дата стоит. Феодосия уже видела, что Алексий над Герхардом секиру занес, и не отходила от него. А он, узнав о новости, бросился к Герху, и стал орать на Андрона: - На х ты мне дал эту записку. Ты что дату не видел, и обращение к кому? – Да ведь ендо сын его. – Да не сын он ему, б гремучая, а племянник. Да уйди ты, дурь старая. Я чуть не загубил человека хорошего, да мать из-за тебя обмарал в нечаянности. Провалить бы тя пропадом здесь. Он быстро стал мыть руки. Герхард был ошарашен происходящим. Он развернул голову и посмотрел на Алекса удивленными глазами. У Алекса затряслись руки, от сознания, что он мог убить того, кто его выручал не раз в бою, и будучи раненым серьезно, искал его и выносил с поя брани. У него началась истерия. Андрона он отправил домой и навсегда. Лечить он уже не мог. Феодосия сказала: - Говори, что сунул в него. Буду доставать. Герхард плакал, впервые. Для него это была невыносимая моральная травма, поскольку для него, честь была превыше всего. Феодосия поцеловала его в шею, ниже затылка, и вдруг почувствовала жжение на губах. Она грозно приказала: - Показывай, олух, а то первую жену твою позову на расправу, в тонком мире. Есть за что. – Да мам, я быстро. И выбежал в рекрии. Там его охватила дрожь с плачем. Я что, шизоид что ли? Я заражен? Что я содеял? Меня нельзя к медицинской практике допускать. Зачем я обучался все эти годы? Евсей достал свою флягу с чачей, которую держал на случай обеззараживания ран, под верхним платьем, прикрылся чистой простынкой, и вышел к нему: - На сын. Ну что ж, и у меня бывали ошибки. Как ни будь обойдется. Выпей. Алексий сделал пару глотков ядреного напитка, и совсем окосел, и он осел на пол. – Ну вот, видишь, уже тебе легче. Он принес ему плед и укрыл. Алекс стал засыпать. Евсей затащил его в лекарню. Герх спросил: - Что с ним? Ты убил его из-за меня? – Нет, я ему чачу дал. Не много. Не привык он к крепкому. Его и развезло. А так трясучка была. Он же не спал еще всю ночь. – Как не спал? – У жены твоей Герх, роды принимал. – Я понял. Тут Андрон сознался: - Ну ладно-ть, напоследок, хоть поможу ему. И не клал он ничого в тело-то. Это я содеял. Тело отравой утыкал. Ща покажу где. Подозрительным он мне показался, с запискою ендой. – Да как ты мог? Ведь не умел ты по - филиппински-то. – Да, но ен обучал меня. И я старательно это деял. И смог - таки немного. – Ну давай, не тяни время, доставай. – Не, там же яд. Я можу токмо показать. Герх нащупал нож, с правого бокового удела. Андрон понял, что ему сейчас прийдет конец, и попросил пинцет. – Но я не умею боль утолять. Евсей сказал: - Это я сделаю, но тоже не смог, руки тряслись. Феодосия собралась с силами, наполнившись от окружающей природы и сказала: - Вон все вышли. Стала она ощупывать все тело Герхарда с головы до ног. Всего достала 32 отравленных закладки с горошину, сделанных из бинтиков. Обработала каждую рану противоядием, и закрыла раны. Затем он медленно перебрался на каталку, и Феодосия увезла его, потайным ходом к лодочнице. Оставила ей деньги: - Пои и корми его хорошо. За ним идет погоня. Найдем преступников, заберу. Поливайте его противоядием. Ее муж спросил: - А кто это? Не Евсей ли? – Нет, Герх. – Ептать, ты чо, его травила? Жена чуть не убила его. Дала ему скалкой по башке и вырубила до ночи. Рану залила ему густым прополисом. Она подсохла. Когда очнулся, подумал, что он долго спал: - А это что за дурень лежит, любовник твой? Убью тебя. – Ты не помнишь, что ль ничого? – Не, а кто это? – Отравили человека. Вот к нам приполз. Потрава пошла. Сиди тихо дома, и ни гугу. А то снова здорова, колодец новый рыть будешь. Да и нас кабы не потравили совместно-то. – А к чему ты ендова забрала? – А ежели тебя потравят, а ты помощи не возымеешь, тебе-то как будет. – Не знаю. – А я знаю. Подохнешь, да и ладно. Ты что, нелюдь? – Не, я добрый. Вот и поди полей его опять, все раны то. – Ага, лано. Феодосия смогла прийти только на четвертый день, поскольку сама была отравлена, да и Евсей помирал, а Алексий только плакал сидя рядом. Феодосия поняла в чем дело, почему он в тряпку превратился, и объяснила ему: - Понимаешь ли сын, ты зря врагов держишь рядом, не понимая, что они враги, и принимая их за друзей. А, проще говоря, произошла подмена тебя на Андрона, по его воровской и завистливой вине. – Да что ты мам, не может быть, он дурачок такой, лопух. – Но зато, я страшная колдунья у тебя. – А правда, чой-то я так подумал. Я же знаю, что ты светлая богиня. И отца этой речью забодал. И он ограбил тебя не только на энергии твоего масштаба, но и подсунул тебе тьму, да и всем рассовал, так же, как и на физическом теле, Герхарду. – Мам, а куда ты его дела? Может, навестить его? – Нет. За тобой тоже следят, потому я тебя здесь держу. – А не затем ли, чтоб отца вылечить? Евсей встрепенулся: - Нет. Ты уж давно никого не лечишь. Не заметил, что ль? – Не. Мне казалось, я с вами. А ведь правда, я как овца стал. Брожу, как дурак, не соображая зачем и куда. Как будто меня слоняет что. Чо делать-то мам, я не ведаю. – Ладно, помогу. Ложись в постель и делай все, что скажу. Феодосия устроила ему сеанс, который назывался «Возврат в события». И тогда, Алексий своими глазами увидел, что на самом деле происходило. Начал кричать на Андрона: - Я убью тебя, х собачий. Ну ка отдавай все мне назад, гад ползучий. Феодосия приказала ему работать, меняя ситуацию в лучшую для него сторону. Он успокоился и начал это делать. К концу сеанса он стал собой. Вот тогда и началась нормальная работа, с нормальными отношениями, когда он стал самим собой. – Я все понял, спасибо мам. И убежал. Позже он рассказал, что догнал этого упыря в дороге. Нашел у него много инструментов наших и вещей, особенно из золота и платиницы (платины). Уехал Андрон без семьи. Алекс вернул его, забрать семью. Когда жена его узнала о происшедшем, стала сидя качаться и выть. Потом заголосила: - Что ж ты за сука такой, уж кабель давно не скажешь, что нету приюта с тобою нигде. Потому, как где ты, там и черная петля. Что ж ты за лекарь поганый такой, что у жены князя даже роды не мог нормально принять. Ну все опахабил. Вот куда теперь деваться с детьми? Алексий уехал, а Андрон стал откладывать отъезд. И жил так полгода, пока Алекс опять не ослабел. Тогда он снова пришел за помощью к маме. Она встала, и пошла к Андрону. Ее встретила приветливо жена, с разговорами о хорошей погоде, и о том, что муж ее свою клинику открыл, на манер Хрянции. – А где он теперь? – В Хрянцию уехал. Там просить его один, лечить его. Княгиня взглянула на нее строго. – За вранье казнь полагается. Тут вышел Андрон из-за двери: - Какую Хрянцию? Хрякино. – Ах да, Хрякино, прости уж нас неграмотных. – Ну за это не казнят, а вот за колдовство казнят. – Кого это? – Да мужа твоего, поди. Черный колдун он у тебя. – Да что ты? И засмеялась. И не ведала я об этом. Ну надо же. – А может и ты вместе с ним колдуешь? А то что-то смех не свойский у тебя. А Андрон уже бубнил заклинание черное, в стиле присушки на любовь. Феодосия виду не подала, что эту же порчу к нему пришарашила. А уходя, поцеловала его в губы, с передачей его же отравы. Через день он приполз к Алексию с извинениями. Поначалу он ничего не понял. Потом, после объяснений Андрона, осознал, что мама у него была. Но Алекса удивило, что Андрон еще здесь, на его территории. И он произнес, как приговор: - Чтоб твоей ноги ныне же здесь не было. Выметайся вон, черная шкура. – Да это ведь, твоя мама колдунья. – Чего? – Ты ж сам так сказал. – Пошел ты к чертям собачьим, а то сожгу на костре. И он исчез, но без семьи. А жена его стала распространять слухи, что ей семью здесь разбили, и настраивать людей против. Алексий пошел к самой болтливой сплетнице в округе: - Ты чо Степанна, ныне такая нарядная? – Да по тебе плачу. – А чо так, дорогуша моя? – Ну дак тебя ж судить будут. – За шо? Окстись уж ты. Чо, мало добра вам содеял? – Не, нормально. – Ну и в чем дело-то. Уж выкладывай, как на духу. – Ладно уж, укажу. Статский советник уж интересуется тобою. – Эка, куда двинули. – Это за целительство что ль? – Да, но токмо не твое. – А чье же? – Ну, подумай. – Этого м-ка Андрона, что ль? – Му-к, не му-к, а почести имеет там. – Жаль, что его жинка не имеет, с дитями-то. – А чо тк? – А то так. Бросил он ее. – Да шо ты? Неушто? – Вот те крест. Что б мои глаза детей моих не видели. Разговор я слышал от его самого. – А в чем он. – А вот в чем, дорогая моя Степанна. Сказывал мне Андрон, что решил он на другой жениться. А вот эта, старая больно для него стала. И выглядит он так хорошо, после опер-то моих по омоложению, что надо ему девочку осьмнадцати лет, а эту старую дуру, что кашолку уж поднять не может, да жиром заплыла, на смальцах под арест сплавит. Так что, не токмо мне одному быть арестованным. Вот так то, дорогая моя Степанна. – А что ты его выгнал, это ничего. – Да жаль, не казнил. – А чо так. – А как же еще за потраву публики? Ну вот приходишь ты, к примеру ко мне. Вот просишь, к примеру, отрезать часть кишок рваных. А я говорю, не, не буду. А он, ая буду. Я доказываю, нельзя же так, умрет же человек. А он, а я и хочу, чтобы он умер. У него там деньга в кармане виднелась. Замучился отбивать. Думал, убью прям его на месте. Или вот, зашьет незаметно отраву, и думай, куда он ее положил. Ну ладно мужик, а то бабу поди ощупай целиком, в поисках яду-то. А там ведь крошки-то достаточно. Вот и поливаю все тело за ним иногда противоядием, беспокоясь, а вдруг что там осталось. Вот говори мне, яки на духу, Степанна, за каким нафигом португальским мне этого надобно? – Ах, какой кошмар. Какой же гад. – Е какой, дорогая. Я ж его кормил, поил, учил, а он уезжая, пол хаты вынес у меня, вместе с инструментами медицинскими и препаратами дорогими. А я чо, прощать ему должен? Ну сказывай, должен? – Не. Да я бы всех спас, кабы не он. Я ж не знал, по началу, какой он. И жена его хороша. Знала ведь, что он сбег от нее в первый-то разок, когда я его выгнал. Даа, один уехал, с добром-то моим. Я ж, как узнал, срочно за им. Куда без жены едешь? Ну ка быстро к ей возвертайся. Но он, под моей силою и вернулся, а так бы нет. Вот токмо 18 лет подавай, не менее, не более. – А зачем ему это-ть? Дурень что ль он? – А глаголит, пока не смыслит ничого в ентом-то. Ну, что б полегче старику было в койке-то. Молодость-то она токмо сверху, а там-то смеркалося уж давненько, поди. – Иж, гад какой. А на вид миленький. – Да, а был, как пенек в колоде. Стар да бесполезен. Ничо, акромя своих калош и не видел. – Ну ладно-ть Леш, некогда мне с тобой. Ну ладно, поболтай еще-то, а то не свидемся поди уже, дорогая ты моя Степанна, и всплакнул. Вот так честный народ и гибнет, а жабы, как ен, процветают, на отраву нам. Степановна вскочила, схватила костыль: - Не позволю. Ты вот что Алеша. Здеся будь. Не уходи не куда. А я скоро. – Да куда я уж уйду от тебя. И деток-то не увижу поди уж. – Не тут-то было Алеша. Через 20 минут она уже вернулась. В руках несла его книгу. – Нужна тебе Алеша книга-то? – Ой, а где ты подобрала-то ее? Искал я ее так тщательно, и не мог найти. - Так нужна она тебе? – Конечно. Это самое лучшее, что у меня было в жизни. Я по этой книге, профессорский состав получил. – Ну там и срамное, Леш. – Это не срамное, а анатомия, то есть из чего органы состоят. Ежели не знаешь, как лечить-то их. – Да я-то понимаю, а вот другие бегут уж за тобой. – Ну и ладно, принимать их более не буду. Так им и передай. Вот так-то. И ушел. Прибежали бабы к дому Степановны, а Алексия нет, так они за ним в кремль побежали. Но на требование бабьего бунта, выдать им Алексия на расправу, за богохульную книгу, вышла Феодосия, и сказала: - Ну что собрались, сороки здесь? – А мы не к табе, а к Алексию. - Ну он токмо генерал, а я генералиссимус. – А что этмо означает? – А то, что я над им начальствую. – Ну и шо? – А то, что занят он ныне государевыми делами, по моим заданиям. Занят он оченно. А твой сын, что деет ныне? – Мой дома спит. – А какое он имеет право спать, когда солнце еще в зените? – А какое тебе дело, кады ен дреметь? – А такое. Я не приказывала ему спать в 5 часов дня. – А шо, на это приказ нужон? – Да, коли он в моей армии. Так, понятно. Баловство ваше, и детей ваших, достигло иного результата, нежели хотелось бы. Один на печке дремит, другой в сартире сидит часами, третий с речки не уходит, а четвертый со своей бабы не слазит. Вот так разбаловала я вас. Значит, на посевную, Царь со своими грузинами едет. Принц Герхард защитой занимается, со своим войском. Князь Прохор кремлевскую защиту ведет, внутреннюю, со с своим акраном (создающие войсковую непроходимость). Хан Бутур территориальные границы бережет, со своим войском. Дети мои, развивают хозяйственные расчеты в стране. А у вас одни лентяи? – А вот что сию минуту Алексий деят? – Ну не спит, уж точно. Ответил Прохор, что, как всегда, стоял позади княгини, как ее тень: - Лечит он господина одного из Лондона. Нужон ен нам, по политическим соображение. И поднял палец вверх. - Высокий он очень. – По книге что ль, бестыжей вашей? – Да, именно по ней. Уж, яки рад радешенек, что нашлася она, а то молвит, яки без рук, начинай пошел, а далее не помню. – Ты чо мелишь? Она срамная. – Это ты дура некчемная и срамная, и наукам не прилежная, а он вченый, профессор. – А иди ты, какой профессор. У нас и учится негде. Другая пояснила: - Не, он правда учился много, в дальних странах. Сама с детями провожала ходила его, да не раз, поди. – Чего? А чо ж ты с нами побегла, не сказав нам об этом? – Да у нас все знают. Кто провожал его, бабы. Все зывыли: - Мы. – А, чо ж вы сюда пришли, ежели он вченый? – Ну ты пошла, и мы за тобою. Откель мы знали, зачем? А Алексия мы не отдадим, ты шуткуешь, что ль? – Епт, а чой-то вы его такмо любите? – А он нам молодость вернул, многим, да и здоровье тоже, токмо нога после Вани болит. Он тоже лечил. – И у меня. Феодосия насторожилась: - Где? – Да вот где. И показала живот. – Замри. – Чего? – Не шевелись говорю, ни капли, и не трогайте ее, кто вокруг. Все расступились. Феодосия раздвинула ткани, в месте боли, и достала детскую игрушку, глиняный сапожок. Достала из планшета флягу мелкую, с прополисом, и обработав рану, закрыла ее. Та обалдела: - Господи, откуда он там? Неуж дети, как-то занесли, не пойму. Прохор решил поддержать общее удивление и веселье: - Ну вот, таперя игруша на место в дом вернется. Она как. Все засмеялись, а та, что бунт устроила, начала икать. Феодосия серьезно произнесла: - Кто следом пойдет? – Я, с ногой-то. Хромоногая стала, не можу на ступню шагать. Феодосия достала оттуда ножечек крошечный. И вздохнула, что этим все кончено. Но нашлась еще одна, с болью в груди, но там уже без Вани обошлось. Потом еще одна. Так и выстроилась очередь. Феодосия велела им запись начать, и по дням, по двое распределиться. Прохор вышел вперед: - Я, как главнокомандующий по приказному руслу унутри королевства, ну нашего царствия, утверждаю, что баба, которая стоит вон там, будет казнена. Взять ее. – За чо, меня? – За устроение хаоса среди народу, и подставку ендого народу, под казнительные меры от нас, казнителей, во имя царицы нашей Феодосии и царя единого, между нами, мужьями чистыми Евсея. – Я токмо искала Алексия. Я невинна. – Зачем? – Лечиться. – Бесплатно? – Да. Вы ж должны нам. Прохор нарочито сказал: - Иди Феочка, иди, моя дорогая домой, отдыхай. Далее, моя область началась. Феодосия ушла. – Ах, должны мы вам? Кирасиры, ко мне. Схватить их, связать, и в темницу. – Что за баба вздорная нашлась тут? Не видел ее ни разу. – Да Авдоньи мать явилась с Московской нови. – А, ендого боламута Андрона теща, стало быть. Усе ясно. Ей бошку щас рубани, надоела она мне. Орет и орет. – Будешь орать, кады мужья бросают здеся. – Ну не здеся, а у тебя, дуры такой. – Точино? И оголила грудь. – Она еще и б. Исполнять приказ. Остальные будут сиживать в темнице у меня, до решения князя нашего центра. Усе, ша. У одной нож был, и она ранила стража. Другой ее и убил: - Ладно бабы, далее сами дойдете. Друга я понес на оперу, вишь рана какая в паху. Бабы стали помогать: - Жалко его, это ж Полины сын. Парня спасли, хоты пришлось печень заменить. Так ударила его Авдонья, которая не уехала, а смешалась с толпой. Была там и ее племянница, которая схватила нож, и напала на женщин, которые находясь рядом, в подземелье, нахваливали Алексия и других детей Феодосии. И Ивана тоже, так как считалось, что он погиб на охоте, а охотились на всех. Вышла эта племянница вся в чужой крови. Пришлось ее тоже казнить, за безобразие и бесчинства с соотечественниками, до кровавой ссоры. Ее подняли на штыки кирасиры, пробив в те места, в которые ранила других она, под барабанную дробь. Остальных Прохор отпустил домой, снизив в должности их мужей, с нареканиями за их жен. Дома они получили разнос и бойню от мужей и детей. Девки кричали, замуж теперь не выйду, а ребят отправили в Голландию, учиться навигаторскому делу, за свой счет. Флотоводцы были крайне нужны, а никто не шел добровольно. Не хотели провести жизнь, в скитаниях по морям, вдали от дома. Вот Прохор и использовал эту ситуацию. Через 3 года вернулось 20 капитанов. Двадцать первого не смогли спасти. Погиб в драке, в таверне, из-за пустой ссоры с местными, остановившись там, по пути домой, в Германии на Балтийских берегах.

Спустя год, произошло странное нападение от Федора Мстиславского, который возглавил правление страной на два самых для нее поганых года. Так и говорили в народе: - «Федька выйдет, погань стронется. Воронье пойдет пешком. Тротуарный шлеп понурый, пусть пойдет быстрей по нем. Будь ты проклят Мстиславский, да и каторга твоя. Нам бы Хуриных в притяжку, но навряд пойдет она. А на троне, на амвоне, Феодосия видна. И румяна, и таврична, безымянной не была. Сволочи, скрывают, что она Рюрика род ведет. И волшебные они. У них все всегда цветет». Семибоярщина, которую он вел за собой, буквально рушили основы государства. Это было бездарное управленчество теми, кто и представления не имел, что это такое, ни генетически, ни практически. Пошло семитысячное войско на Харьков, что удивило всех вокруг. Никто не мог понять, что им делать там. А они решили посмотреть, как из ничего Хурины красивый и культурный город содеяли, где процветали просвещение, образование, медицина, да и голода не бывает. Посмотрели, и пошли войной на Воронеж, в окончательном решении покончить с правлением Хуриных, разграбив их казну. Мол, богачами стали, пора брать. Учли, что у Феодосии с Евсеем пятитысячное войско. Князья Хурины собрали сыновей, и распределили обязанности по военным разделам. Евсей выбил набат. Запретил снимать кольчуги, даже ночью, в том числе с девок и детей. Гончии и вестовые сообщили, что их войска лютуют страшно. Во главе стоит Мстиславский, гад еще тот. Если не хотят лютовать, то он сам над такими измывается. Считали, что он поляк, жестокая сволочь. А лучше, если женщины и дети, покинут город. Обозы потянулись в путь. Расставались навсегда. Повсюду слышались плач и стенания, ржание лошадей и топот копыт. Но до Воронежа дошли только три с половиной тысячи солдат, что остались от войска Мстиславского. Дело в том, что Евсей, получив первое известие о том, что войско движется с Московии, разослал гончих повсюду, так называемым крестом. То есть, на все четыре стороны от центра города на 150 километров. Далее подхватывали известие о нашествии местные гончии. Это были самые быстрые и искусные наездники. Кони у них были так обучены, что могли и через болото ходить. А знали они 96 способов езды. Но это уже отдельная тема. Получалось так, что вражеские войска просто расстреливали, при подходе к очередному населенному пункту, в основном с лагун, где они пытались остановиться на ночлег и перекус, у свежей речной или озерной воды. Отдыхать им не дали. Вели они себя, как звери, при этом, грабя, поэтому их никто не щадил. Возможно, и в Воронеже были бы битвы не на жизнь, а на смерть, но выручили войска из Армении и Грузии, которые вызвали Евсей и Герхард по голубиной почте. По три голубя послали матери, братьям, племянникам, сестрам. Пока Мстиславский чупахался в грязи и крови на Руси, по тысяче воинов, быстрым ходом, посуху да налегке, уже мчались на помощь. Зайдя с тыла, они осуществили разгром войск Федора до ноля. Мстиславский со своим гужевым пустились в бегство. Они переоделись в крестьянскую одежду, а оружие прикопали возле часовенки в деревне Бутци, до апреля, на месяц. Но выдали их кони, особой красоты. Порода их, так и называлась, царская. Да и они сами, нелепым мышлением своим. Ведь обычно, переправлялись через реку на конях вплавь. Они прекрасные пловцы. А эти двое, взгромоздились на паром. Паромщик закричал: - Едришкин корень, с дуба вы рухнули, не иначе, как. Не видите, что паром тонет? Прикажите коням прыгнуть в воду, да плывите верхом на них. – А мы те оплату ввели, вот и вези. Не мокрыми же нам ехать. Паромщик понял, что спорить бессмысленно. Метров 150 не дотянул до берега. Паром утонул. И только тогда, очутившись в воде, они поплыли на конях. Увидев происшествие с берега, рыбаки на двух ладьях бросились спасать людей, скот и их имущество. И спасли. А паромщик им поведал всю историю, и сообщил, что не простые они. Упряжь на конях вся в злате, да серебре. – А не князь-ли это Мстиславский, что нас косит? Против них Феочка с Евсеем за нас стоят и деток наших. Ладьевые собрали команды свои, да поскакали за ними. Нашли их в трактире, где вели они себя гадко, вызвав на скандал несколько мужчин. Хозяин уже стоял над ними с топором, когда вошли рыбаки. Они объяснили, кто это, и забрали с собой, сильно избив. Затем привезли в город, и притащили в кремль, кинув к ногам Феодосии и Евсея, которые принимали в тронном зале послов из Польши. Евсей вскочил с трона: - Что это вы сюда грязь притащили. Кто эти люди, и зачем они мне здесь? – Это враги главные наши Мстиславский, что герб ваш княжий украл со львом, ну Хуриных. А ендот, сотник его аль гужевой, не ведаю. Казни их царица, казни их царь. Феодосия спросила: - А как же доказать, что это они? – Пойманы с поличным, за разговором о том, как в Московии заговор супротив тебя и сына твоего оплетут, а Евсея в сугробе утопят, так как он всего лишь армян, аль грузин, не того роду, кабы. Усе ендоть слыхивали, потому и бивать стали. По началу кулаками, а затем и топор подготовили. И вдруг Мстиславский процедил: - Да, любят тебя людки, да человеки неотесанные. Не знал я, что ты столь хороша собой, а то бы сватов заслал, вместо войны. Красоты невероятностной, я бы сказывал. Вот дурень, и ты дурак Алешка. Чо не узнал, кто здесь правит толком-то? – Нече и узнавать. Все одно не пойдет за тебя. А я ее приколдовывать уже начал. Так или иначе, побежит за мной. Вот так-то. Хурины сразу отреагировали, и Федор со своим слугой начали задыхаться. Они были уверены, что их черную магию никто не может победить. – Что это с нами, друг Алексий? – Я сам не знаю, но я чо-то так тебя полюбил. – А я тебя. – Ты зачем молвил, что чертовщину наводишь? – А ты зачем? – Я не говорил. – А да. Да я сам с дуру ее полюбил. – И я полюбил, но не сдуру, а так, сам по- себе. Евсей приказал заковать их в кандалы, и отправить до дому, бросив к их женам, в позоре поражения. Отправить на позорной телеге. Бить в колокольцы, возвещая, что последнего шиви везут, убийцу, насильника, вора, с таким же сотоварищем. Пусть пройдут путь жестоких испытаний, потому, как смерть, это слишком легкий конец для них. Всю армию Руси под гибель поставили. Да и лошадок жаль конечно. Услыша, что его ждет такой конец, Мстиславский начал рычать и язвить: - А свиней тебе не жаль, где нить в горах, на пастбищах твоих? Евсей спокойно ответил: - Ты слишком жалок и вонюч. Плохо знаешь природу, потому и народ довел до голода, разрухи и нужды. И вместо учебы в этом, и крепости хозяйства, решился ты ограб содеять, наиболее умных и внимательных, даровитых и способных, коих мы воспитали вокруг себя. Ты вот думаешь, что все за деньги у нас куплено, а мы ведь здесь с ноля начинали, на ровном месте. И как была моя казна полна, так она и полна, не тронута. – Знаю я, волшебством брали, потому вас и не любили в Московии. – Может и так. Но главным испытанием, были отношения с людьми. Запомни, ежели жив будешь, и ты собака его верная помни, Пока не научишься людьми спокойно, по добру – по здорову управлять, власти тебе не видать, как своих ушей. И не пытайся даже. А налога от наших земель уж и не жди, боярин. Его не будет. Я царь Грузии великой, царь Русских земель, приговорил тебя к данной каторге. За сим прощай. Исполнять приказ. Их потащили к выходу. На ходу Федор орал: - Все одно, жену у тебя отниму. Яки Делия у Ивана жила, так и она будет у меня прибывать. Измором ее возьму. Влюбился я сильно. Гужевой его заорал: - Нет я. Я тож имею князя титул. И от-ся от нас, ворон черный. С тобою проигрыши начались, ты ж дурень из боярской знати. И молчи сиди. А титул князя ты сам себе начертал, и герб чужой украл. Верни, а то я сам по дороге убью тя, дурень проклятый. Польский посол попросил толмача перевести все, и рассказать ему. Когда он услышал, руками всплеснул: - Такого я не ожидал. Ну теперь мы можем одной ногой открыть ворота Московии. Ну что ж, други мои, скоро соседями сбудемся. Он дурка, конечно, этот Мстиславский, но в одном он прав, что жена у вас князь великий и мудрый, очаровательная особа. Ей бы в цацки играть всю жизнь, а она войны ведет, врагов отбивая, на ровне с мужчинами. Ты уж извини меня, но лучше ее никому не показывай. Это уж очень сильный соблазн. Уж прости, прости, прости. Но сказал, что и есть. Евсей ничего не ответил, сделав вид, что это реплика похвалы, но обсуждать с послом эту тему не намерен, и поступит так, как ему нравится. Чежи понял, и спрятался за своим помощником, а тот покраснел за него. Вскоре их кортеж уехал. А князь и княгиня Хурины, объявили государственный праздник, в честь дня победы, от нашествия с Московии. Бутур пригласил своего татарского отца, который устроил такой набег, что у Мстиславского не осталось ни одного стрельца. Татары их истребили. Сначала помянули погибших, как и полагается. Но, к счастью, обошлось малой кровью. А затем уж пошел пир горой.

На следующий день, князья Хурины собрали совет. На обсуждении лежал один вопрос, о дне отбытия, так как ладьи и снедь были полностью готовы к отплытию. Общим голосованием был назначен день 7 марта, через неделю, в полдень. Оповестили всех, кто собирался ехать ранее из страны. Затем Феодосия велела оповестить всех, кого ограбили, что добро их цело, и его необходимо забрать за пять дней. Но приехала только одна старушка, у которой осталась лишь голая изба. Но тоже не по этому поводу, а с просьбой взять ее с собой в другие страны. Алексий сказал: - Ну бабка, держи краба. Молоток ты. Старая, а путешествий не побоялась. Видать, новое любишь? – Да сынок, так хочу мир обозреть, что мочи нету. – Ну ладно-ть, на моей ладье будешь кувыркаться. За детками глянешь, я тебе еще и монетку подброшу. – Не, не надо-ть, мне Евсей дал. – И скоко? – Во. И показала 5 рублей. – О, да ты богачка. – Да, я сама теперь по себе, не в услуге, но за детками твоими, Алексий, обязательно пригляжу. – А чо так мило? – А то, что ты воин справный, и душою чист, и ликом светел, яки солнце ясное. Уж хорош, уж хорош, красавчик. – Да ты, поди, влюбилась в меня? – А то? Я-то да. А ты-то вот нет. А я токо ведь с виду такая, с наружи, а внутри огонек. – Да я без сомнений, на счет огонька-то. Ты, бабка, огонь, вот токмо потертый уж больно немного. – Да иди ты Леха, вот дурень. Я ж шутихою, а ты серьез. – Не, я тоже для веселья. Так плыть веселей будет. – Ну ладно-ть, я пойду туды уже. – Иди в сени, там спи, а утречком завтра в путь тронемся. – Ага, токмо с тобою. – Ну ладно-ть провожу. – Не, в проводах нужды нету. Я чо-ли старая? Я ж огонь. – Ну бежи, молодка, бежи.

Вот в таком веселом настроении, кавалькада ладей и отплыла в путь, оставив 90 домов и кремль пустыми навсегда. А странно то, что причиной того, что Русь потеряла конгениальных правителей, руководителей предприятий, целителей, которые на тот момент истории государства, превзошли всех. Они и их дети, дали процветание во всех отраслях промышленности, сельского хозяйства, флотоводства. Первыми ввели в стране фермерство, целительские центры, ботанические сады, научно-технические библиотеки, школы, узкие курсы повышения квалификации (колледжи), зоопарки, музеи, и даже вузы, которые назывались центрами наукознаний. Начали развитие театрального искусства, появились теандры (театры). Способствовали развитию народного творчества и ремесел. Открыли много центров милосердия, для детей, оставшихся сиротами, и бесплатные пункты питания, для тех, кто потерял имущество. Также были открыты дома престарелых, и отдельно, для инвалидов, где был организован уход и лечение, по высшему разряду. Были организованы первые профилактические меры от заболеваний. Искоренили оспу, чахотку, воспаление легких и другие болезни. Поддерживали выдумщиков (инженеров, конструкторов), поэтому стала появляться первая техника. Конечно, мечтали подучить еще специалистов побольше, чтобы закладки, созданные ими, не угасли. Но обстоятельства постоянной агрессии из завистливой Москвы, не оставили шансов и на это. Многие отрасли перекрыли в последствие ставленники оттуда. Особенно дико и жестоко расправлялись с конструкторами. Эти дикари только давали помехи развитию общества и хозяйственного строя, опираясь на церковную струну тупости и скупого до глупости мнения попов. С этим позже пришлось столкнуться Петру 1, который продолжил начинания князей Хуриных, успешно владеющих половиной земель Руси. Необходимо помнить их имена, и благодарить за великий почин, в развитии нашей Родины, и защиту ее, несмотря на террор глупых и алчных, в своей же стране. И пренебрегая теми, кто постарался оставить их имена забытыми, не вписанными в летописи истории Руси. Но о них, слагали много рассказав и легенд, в том числе и в других народах. И много родства осталось здесь. Мало, кто знает, но Петру пришлось выдержать яростный многолетний бой с таковыми тоже. Доходило до церковных проклятий на его имя, только за то, что он имел рвение к новшеству и преобразованиям, дабы преувеличить свет в государственном масштабе, как он говорил. А за то, что женился он на католичке, его хотели они повесить. Друг его и соратник Меньшиков Александр, раскрыл этот гнусный заговор. А за повеление, изобрести пароходы, ему пытались отсечь голову. Зашел к нему цирюльник, и повел на стрижку. Мать его начала удивляться, что рано, не вовремя. И вдруг она поняла, что на расправу повели сына. Она подняла стражу, которая вбежала вовремя. Топор был занесен уже над головой Петра. Они его перехватили. Да, что там говорить, даже денег не давали на воплощение его идей. Зачастую, он голодал, раздав деньги рабочим. Трижды от голода в обморок падал. Раздавал деньги рабочим и всем, кто бывал в со-труде с ним, а на самого себя ничего не оставалось. И мать его, начала трясти казну, доказывая, что сын ее необходимым для государства делом занимается. Ему нельзя претить. Деньги выбивала с боем. Поэтому он ненавидел находиться в Москве. Он говорил: - Где ни будь, но только не в Московии. Они там ставят дух церкви выше, чем мой. А я этого не могу попустить, как лидер государства Российского и его отец. Я послан сюда для этого. На том стою и стоять буду. Вот так и строил Россию на сопротивлении, сгорая сам. Буквально на своей харизме. Виват таким князьям, как Хурины, да царям, как Петр 1. Виват! Виват! Виват!