Hringsverd. Меч с кольцом

Глава 1. Сигурд

Сигурд ехал по дороге, пахло жженым хлебом и ветром. Откуда-то тянуло свежестью и прелью земли. Недавно Сигурд был на Фарерах. На Фарерах почти нет деревьев. Ему вспомнилось, как он читал у одного писателя про листья, которые осенью сбрасывают на Фарерах несуществующие деревья. Там было ещё что-то про гринд и море. Эта книга оставила у Сигурда такие же вязкие, тревожные впечатления, какие теперь вызывала у него его жизнь. Сейчас Сигурду показалось, что это ветер принёс свежесть с моря и что жизнь его не такая однозначная, но что-то подспудно тревожное в ней присутствовало с того самого дня, как ушла Герд. Темно-графитовый внедорожник Сигурда выехал на поворот, и из-за горы в лобовое стекло бросилось солнце. Сигурд поймал солнечные лучи глазами, отчего его глаза сделались, точно чистая морская вода в просвете солнца — почти прозрачными. По радио передали об ухудшении состояния здоровья короля Харальда. Неопределённость, неизвестность нависла над Норвегией липкой паутиной конца лета. У Сигурда внутри стало мутно, он вспомнил о той книге про Фареры: "Базз Олдрин, где ты теперь в этой неразберихе?"[1]. Сигурд сбросил газ и спросил себя сам: "А где я в этой неразберихе?". Что-то тревожное, напряжённое окутывало со всех сторон, будто надвигающаяся гроза. Сигурд думал о своей научной работе, книге о захоронении в Снартемо, которую он никак не мог закончить с тех самых пор, как потерял Герд. И не только Герд. Он никогда намеренно об этом не думал. Но воспоминания накатывали на него всякий раз солёными промозглыми волнами и ветром.

Они познакомились на раскопках кургана Грёнхауг на острове Кармёй три года назад, Герд приехала туда как представитель прессы. Сигурд в то время был в составе археологической группы университета Ставангера под руководством Хокона Райерсена, занимавшейся раскопками. Эти новые раскопки позволили выяснить, что погребение IX в., эпохи викингов, в корабле было организовано поверх более древнего захоронения. Более древний культурный слой находился значительно ниже слоя эпохи викингов. Удалось определить, что этот слой относится к эпохе скандинавской бронзы. Веками представители местной знати хоронили вождей там, где обозначалась власть предшественников. Это носило сакральный смысл преемственности. Рядом с курганом, ко всему прочему, находится могильник Рехейа, относящийся к бронзовому веку. А само место, где расположены захоронения, на протяжении многих и многих веков несло стратегически важное значение, здесь пролегал важнейший водный путь через пролив Кармсунд — знаменитый путь на север — Norðrvegr, позднее давший название стране.

Сигурд участвовал в раскопках как специалист по древним захоронениям. В археологии ему всегда интереснее всего были захоронения, ему было интересно, почему хоронили так, а не иначе, какой смысл древние люди вкладывали в погребальный инвентарь, почему и как именно ушёл тот, чей последний приют он, археолог, видел перед собой, или читал о нем.

Герд взяла у него интервью, тогда был конец лета, как теперь. Над островом нависали темные тучи, тяжёлые и синие, а сквозь них продиралось солнце. К концу интервью солнца не было, оно ушло, оставив без себя вечер. Вечер был влажный, ветер морской, но ещё сохранялось достаточное тепло. Герд была красива, высокая стройная блондинка. Взгляд умный и добрый.

Сигурду она понравилась сразу, но это было ни ко времени и не к месту. И все же он её спросил, не хочет ли она пройтись с ним вдоль берега в этот вечер.

— Это не совсем то, чего ждёшь в конце интервью, — сказала Герд и улыбнулась.

Она поблагодарила Сигурда за предложение и сказала, что подумает. Тогда Сигурд сказал, что будет ждать её у берега в восемь, ему будет приятно, если она захочет прийти, но он на это не рассчитывает. Герд улыбнулась ему глазами и, пожав плечами, пошла туда, где был её видеооператор. Сигурд подумал, что Герд не может быть одна, но решил прийти на берег, как ей и сказал. Герд пришла ровно в восемь.

— Не люблю опаздывать, — сказала она.

Сигурд предложил ей теплый чай из термоса.

— Вот так все у нас просто, у археологов. Походная жизнь…

Герд не отказалась, сказав, что походная жизнь знакома и ей.

Сигурд и Герд говорили в тот вечер очень много об археологии, о древности, о древних захоронениях. О кургане Грёнхауг и соседних курганах Стурхауг и Салхюсхауген.

— Ты представляешь, древние люди вкладывали в это все что-то свое… — сказала Герд, — в эти вещи, в способы захоронения, все имело какой-то смысл. И это так глубинно…

Сигурд слушал Герд и только смеялся тихо, он эту девушку понимал…

— Герд, — сказал он ей, — откуда в тебе это? Ты работаешь на телевидении, что тебя тянет к древности?

— Чья-то жизнь… и непустые действия и слова. А те, за которыми обязательно что-то есть. Жизни и смерти, вещи как олицетворение силы, славы и власти. В этом что-то есть такое… словно пронзительный ветер. И печаль.

Сигурд усмехнулся печально. Он-то лучше других понимал, о чем говорит Герд.

— Эта тайна, которую не разгадать, — сказал Сигурд, — тревога и смятение. И красота. Одновременно. И ощущение вечности. Под этим гаснущим небом. С этим солёным ветром. В этом мгновении.

Этот странный, почти незнакомый мужчина говорил непонятно, на своём языке, но Герд смотрела на него и понимала все, о чем он говорил. Она осознала в тот момент, что не будет у неё больше никогда вот такого вечера, когда она может говорить то, что думает, а собеседник вот так тепло усмехаться, оттого, что понимает, о чем она говорит. Не будет такого гаснущего неба и стылого холода, от которого она согревается тёплым травяным чаем из термоса археолога. Герд захотела, чтобы этот вечер остался для неё навсегда в её памяти. Но Сигурд захотел подарить ей не один такой вечер…

Сигурд предложил Герд встретиться в Ставангере, где, как выяснилось, оба они жили. Герд показалось, что магия, какую она ощутила здесь в предночной час около древних курганов, больше не повторится, но на встречу с Сигурдом согласилась. Герд не знала тогда, насколько Сигурд может быть «не таким». Магия не только повторилась, но и бросила их обоих друг к другу, словно волна раковины на прибрежный песок.

Утро Сигурда началось с прохладного душа и чашки крепкого черного кофе с ржаным хлебом и брюнустом[2]. Ещё накануне он решил поехать в Снартемо, где нашли несколько захоронений древности, Сигурда больше всего интересовало захоронение V, относящиеся к шестому веку — эпохе великого переселения народов. Было что-то в этом захоронении, что притягивало к себе Сигурда, как магнит железо. Сигурд всегда думал, что там произошло, и кто был тот человек, который владел таким дорогим мечом. Мечом с кольцом. Наверняка, это был вождь или исключительно влиятельный воин. Его похоронили на кровати из одеял и медвежьей шкуре в дорогих одеждах, инкрустированных драгоценными металлами (позолоченные серебряные пряжка и наконечник ремня, серебряные застежки) с богатым погребальным инвентарем: полным набором оружия (наконечники копий и стрел, щит, топор), инструментами (два ножа, два сакса в деревянных ножнах, шило, точильный камень, кресало), стеклянным римским кубком в серебряной оправе, бронзовыми чашечными весами с грузами, золотым кольцом, бронзовым блюдом, керамикой, бронзовым котлом, дорогими саржевыми тканями сине-зелёных и пурпурных оттенков, куньим мехом, медвежьими когтями, тканой на дощечках тесьмой со свастиками — символами солнца, необычным мечом с кольцом.

Меч с кольцом, хрингсверд, из могилы Snartemo V, не имеет аналогов в Северной Европе. Он собран из деталей разного возраста и происхождения. Украшен золотыми пластинами со звериным орнаментом (стиль Салин I) и позолоченным серебром, а также чернью. Его кольцо расположено на гарде, а не на навершии рукояти, как у других мечей меровингского типа с кольцами. Собран меч был, скорее всего, в Норвегии. Ножны были выполнены из дерева и обшиты кожей. Создание меча датируют 500 г. н.э. О наличие колец на таких мечах нет единого мнения: кто-то считает, что они были предназначены для клятвы верности вождю, кто-то, что на них крепился так называемый «ремешок добрых намерений»[3], а кто-то, в случае с мечом Снартемо, что его кольцо предназначалось для крепления пояса, который бы позволял мечу надёжнее «сидеть» в ножнах.

Символ славы, власти и силы, звериный орнамент, золото — металл вечности, несущий силу и удачу того, кто им владеет… Влиятельный вождь, нашедший свой последний приют в родной земле… молодым или старым? Что стало причиной его смерти — старость, болезнь или бой? Это проблема всех захоронений, открытых в двадцатом веке — в них мало что исследовано… но Сигурд кое-что об этом знал.

Этот меч и это захоронение были чем-то особенным, и это тянуло Сигурда в неизведанное, в глубь веков, вызывая в нем звенящее чувство тревоги и печали вечности. Когда не дотянуться рукой, умом, только духом можно почувствовать, но не доказать. Такова суть загадок прошлого. Лишь предположения. Не истина. А про кольцо на мече Снартемо Сигурд полагал, что оно действительно служило для более прочного удержания меча в ножнах, и удерживался меч той самой тесьмой со свастиками.

Заканчивая с последним куском хлеба с брюнустом, Сигурд подумал о своей книге о захоронении V в Снартемо, которую он начал три года назад и не закончил. В этой книге он пытался докопаться до чего-то сверх археологии, сверх всего того, что он знал как археолог, чего-то сверх предмета. Но так и не смог. Сможет ли теперь? Герд очень хотела, чтобы он закончил. Потому этот солнечный день середины августа должен был стать началом пути — к себе, к прошлому, к Герд? Сигурд пока не знал, но уверился окончательно, что в Снартемо ехать нужно. Это последнее, что он может сделать для Герд. Это то, что требовала та его внутренняя тревога, поселившаяся в нем с того дня, как он остался один, без Герд, и которая нарастала с каждым днем, будто волна во фьорде во время шторма. Сигурду ещё почему-то подумалось о прошлогоднем оползне в коммуне Альта и о Стурегга, трех древних оползнях в Норвегии, произошедших где-то между 6200 и 6000 г. до н. э. Что в этом — в природе катастроф, в связи их с человеком? И почему древние бедствия видятся сильнее, трагичнее для древнего человека, чем современные теперь? Потому что теперь больше способов с ними бороться? Но и сейчас человек не может противостоять стихийной мощи природы. Стихия придёт в движение, разбушуется, и не помогут современному человеку никакие его приспособления, как не помогали древним людям их богатые символы власти — оружие, драгоценности, предметы культа.

Думая об этом, Сигурд взглянул на запястье, крепко обхваченное спортивными часами фирмы Garmin с картами и подключением к спутнику — незаменимым помощником там, где нет обычной связи, и серебряным браслетом с узором с меча Снартемо, подарком Герд, и понял, что пора в путь, иначе он не успеет к оговоренному времени.

Его графитовый внедорожник завёлся гулко, Сигурд поехал. У него будет почти двести километров на раздумья.

Сигурд договорился с владельцами фермы Nedre Snartemo Gard (ферма «Нижнее Снартемо») Катей и Томом Регевик о том, что поживет у них какое-то время. Он снял у них небольшой гостевой домик и выразил готовность поработать у них на ферме. Том и Катя стремились сохранить древние традиции фермы, история которой уходит корнями в железный век, и традиционные ремесла, потому были рады тому, что у них поживет археолог. Они ждали Сигурда и уже предвкушали долгие беседы о железном веке и древности по вечерам. О чем не преминули сообщить Сигурду по телефону, вызвав в нем что-то вроде той самой его тёплой усмешки, которой на его лице не появлялось с тех пор, как погибла Герд. Это произошло год назад. Сигурд и Герд жили в загородном доме под Ставангером. Тогда они ждали свою малышку, Герд недавно была на УЗИ, и им сообщили пол ребёнка. Герд целыми днями занималась приготовлениями к долгожданной встрече с дочерью и размышляла над тем, какое имя ей даст. Она хотела назвать дочь Астрид или Аста, а Сигурд Раннвейг, но и против Астрид и Асты он ничего не имел. Ему нравилось, как Герд все организовывала вокруг, в их доме. До того, а особенно теперь. Герд выглядела такой счастливой. Это было лучшее, чего Сигурд хотел. Герд всегда очень внимательно относилась к тому, что касалось их дома. В нем она создавала уют, она любила красивые вещи с душой потому у них с Сигурдом дома было много старинных и нетипичных вещей, многие из них были этнографические. По праздникам Герд всегда пекла их любимый Verdens Beste Kake («Лучший торт в мире»). Это песочно-меренговый торт с ванильно-сливочным кремом и миндалем, который можно встретить везде в кофейнях, а на 17 мая, День независимости, его щедро украшают ягодами в цвет флага — клубникой, голубикой, малиной, а также миниатюрными флагами. Герд любила добавлять ягоды всегда, особенно летом, когда они щедро появлялись на грядках в саду.

Сигурд вспомнил ту атмосферу, которую создавала в доме Герд: свечи по вечерам, потрескивание можжевеловых дров в печи, «Лучший торт в мире» в особенные дни, старинные и редкие вещи. Ему вдруг стало холодно, но тепло там, в том, что он потерял. Герд была одна дома тогда, Сигурд уехал в Ставангер. Она поехала в магазин, и в неё влетела машина, почти из ниоткуда взявшись, когда Герд выезжала со стоянки. Удар был сильным. Сигурд тогда решил, что это столкновение произошло неслучайно, но он тогда ничего не доказал.

Солнце резко сверкнуло в лобовом стекле, Сигурд затормозил. Он посмотрел по сторонам, а затем вновь стал набирать скорость. Герд не было. Не было их нерождённой малышки. Они обе погибли тогда, при том столкновении. Прошёл год, и никто в полиции этим делом не хотел заниматься. Никому не было интереса до предположений странного археолога, у которого самое дорогое в жизни смело враз, точно волной цунами.

Сигурд проехал Эйде, и перед ним раскинулось Эйдсватнет. В открытое окно ударил свежий озерный запах. Сигурду он показался резким, точно клинок меча. Так пахла сталь. Мелькнуло приятное воспоминание. Таким же резким, но дурманящим был запах цветов после весеннего дождя. Они встречались с Герд с того холодно-свежего августа всю осень, всю зиму и почти всю весну. Их встречи были пронзительные и яркие. Они всегда говорили много и чудили иной раз, забыв о том, что оба уже очень взрослые и состоявшиеся люди. То был их мир, который они творили сами таким, каким хотели только они. Это был их выход из привычного, из рабочих будней, к тому, что было важно для них — тогда они начали свои поездки к местам, которые откликались для них чем-то особенным или сильным. Они ездили даже туда, где оба раньше были по отдельности. Вместе было иначе. Там, в этих местах, им обоим открывалось что-то другое, что-то сверх того, что оба они могли увидеть поодиночке. Эта была их магия. Которая проснулась впервые у древних курганов. Герд была для Сигурда всем. Той весной они ездили на Прекестулен. И там Сигурд сделал предложение Герд. Тогда было влажно после дождя и резко пахло весенними цветами. Там вверху на скале Сигурд сказал самые важные слова в его жизни. И получил на них самый важный ответ, который отозвался в сердце гулко и горячо. Его Герд теперь не просто Герд. Теперь она его невеста, а скоро жена…

Запах воды пропал так же резко, как и появился. Сигурд невольно наклонился, входя в поворот.

Сигурд проехал Moi (Мой), и его вновь объял озёрный ветер. На этот раз прилетевший с раскинувшегося вокруг Люннватнет. Он остановился на стоянке Тронвик, где дорога огибала озёрный залив кольцом, чтобы попить горячий кофе, не любил делать это в пути. Сигурд пил кофе и смотрел на природу вокруг. Кофе обжигал, но от него не было тепло внутри. Дверь внедорожника характерно хлопнула, когда Сигурд сел в машину. Археолог на миг замер, а затем его рука привычно повернула ключ зажигания, и автомобиль завёлся. Сигурд продолжил свой путь.

Когда Сигурд подъезжал к границе Ругаланна и Агдера, появившееся солнце сверкнуло на его серебряном браслете. Сигурд взглянул на украшение. Браслет ему подарила Герд на день рождения. Сигурд с горечью усмехнулся: как было теперь и как было тогда…

Сигурд миновал границу фюльке. Вот только что он был дома, в Ругаланне, а теперь он в Агдере. Повеяло чем-то древним. Как будто границы двух миров сошлись здесь. У Сигурда на мгновение в голове всплыл образ человека в древних одеждах. Этого человека прежде он никогда не видел. У Сигурда возникло ощущение, словно временные слои вдруг наложились друг на друга. Ему почему-то подумалось о Снартемо. Его мысль ещё пару минут бродила вокруг этого, а затем вновь ветер увлек его. Сигурд подумал о Герд и о той, кто так и не стала ни Астрид, ни Астой, ни Раннвейг. Одна женщина, саамка в Финнмарке, сказала ему полгода назад, что так нерожденная дочь сняла родовые заряды, когда Сигурд был в Финнмарке по работе. Сигурд не воспринял её слова, хотя люди говорили, что она сильная нойда. Теперь мужчина лишь медленно втянул в себя воздух.

Ещё немного более семидесяти километров, и Сигурд был в Снартемо. Он заехал к памятнику мечу Снартемо, прежде чем поехать на ферму. Памятник был недалеко от ж/д станции. Сигурд припарковался и вышел наружу. Он стоял напротив памятника и угрюмо смотрел на него. Молча. Лишь мысли ходили где-то далеко. Сигурду вспомнилось, как они с Герд ездили спустя два месяца после их свадьбы к Мечам в скале. Это была интересная поездка. Выехали они утром, чтобы подышать утренним воздухом у фьорда и чтобы побыть там одним, насколько это возможно в туристическом месте. Им повезло, когда они прибыли к памятнику, там никого не было, позже туда прибыла пожилая супружеская пара, видимо, иностранцы, но они Сигурду и Герд не мешали. В тот день было пасмурно и прохладно, но очень красиво. Бывают такие дни без солнца, когда летние краски яркие, а в природе вокруг ощущается некая вневременность и древность. И тогда так было. Сигурд и Герд стояли у мечей, под ними, с Хаврсфьорда на них дул морской солёный ветер, не пронизывающий, но прохладный. Муж и жена смотрели на мечи. Они говорили, а затем какое-то время молчали. Мечи стояли в скале на врезающейся во фьорд поверхности, открытые всем ветрам. Все в Норвегии знали, в честь чего был установлен этот памятник: победа Харальда Прекрасноволосого над объединенным войском из нескольких фюльке — Хёрдаланда (Хордаланна), Теламёрка (Телемарка), Агдира (Агдера) и Рогаланда (Ругаланна)[4], после чего он стал единовластным конунгом Норвегии. Сигурд и Герд стояли рядом. Сигурд обнимал жену одной рукой. Герд немного замёрзла, но впитывала в себя всю красоту момента, одной частью которой был холодный ветер. Сигурд вдруг сказал (они оба смотрели в тот момент на мечи):

— Я думаю, что Харальд Прекрасноволосый был не таким, каким его изобразили саги. Я много об этом думал… Люди многого не понимают в тех, кто способен вести… а он… он умел вести так, как надо. Я почему-то это знаю. Не понимаю, откуда это во мне. Но я не верю до конца тому, что сказали о нем саги.

Герд посмотрела Сигурду в лицо, и ее глаза загорелись от предвкушения азарта.

— Я почему-то уверена, что это так. Нам привыкли говорить, что Харальд был великий конунг, но саги показывают нам его так, что не всегда хочется его похвалить. Что в этом?.. Сигурд, а ведь он был другим.

Герд вдруг замерла, будто поймала откуда-то тайное знание.

— Мы ничего о нем не знаем… это так загадочно и красиво…

— Да-да, и так неуловимо-неизвестно, — подхватил Сигурд и усмехнулся тепло, — что защемляет сердце от отсутствия знания и красоты момента — только догадка и молчание вечности.

— Да… и красота, — сказала Герд, — оттого, что не узнать. Никогда. А за этим целая жизнь…

Сигурд тогда улыбнулся легко, только краями губ. Это его Герд. Она всегда так глубоко способна все ощутить.

Потом они поехали на Jernaldergården (Ферму железного века) в Улланнхауге. Они провели прекрасный день на ферме в исторической обстановке раннего железного века, эпохи великого переселения народов. Сигурда там знали, но он попросил гида на это не обращать внимания, потому как хотел познакомить с историей места Герд. Гид рассказывал подробно и интересно об археологии, истории и ремёслах. Вечер Сигурд и Герд провели в реконструированном длинном доме у очага. Герд сидела на скамье и смотрела на огонь. Дрова потрескивали в очаге в полумраке. Герд прижалась к Сигурду и сказала:

— Я сейчас ощутила, как это было тысячу с половиной лет назад. Длинный дом, очаг, та жизнь, это будто зов предков. У меня даже мурашки по плечам. — Она поёжилась.

Сигурд улыбнулся и сказал:

— Все так, Герд.

Он поцеловал жену в висок.

— Если бы мы были там, что бы мы ощутили? — спросил он.

— Ещё более древнюю жизнь? — ответила Герд.

Вдруг мимо Сигурда проехал грузовик и вырвал Сигурда из его мыслей. Сигурд вновь увидел Снартемо перед собой. Простая деревушка с древними захоронениями, а он снова один. Без Герд. Было так. И с этим ничего не сделать. Сигурд вернулся в машину и теперь направился в Нижнее Снартемо.

В Нижнем Снартемо Сигурд снял Hønsehus («Куриный домик»), небольшой гостевой дом, переоборудованный из старого фермерского курятника. В домике все было сделано для тех, кто ценит удобную простоту: ничего лишнего. Туда проведено электричество, есть небольшая дровяная печь, а воду нужно набирать рядом в амбаре. Для Сигурда это было несложно, он был неприхотлив. Рядом с домиком протекал ручей Снартемобеккен, где водится форель и лосось. Катя и Том встретили археолога очень приветливо. Катя сразу пригласила гостя отужинать с ними в фермерском доме, а Том с порога начал рассказывать, что за последнее время им удалось восстановить на ферме. Сигурд слушал внимательно, а затем пошел в свой домик. Дорогу он знал. Сигурд уже бывал здесь, приезжал на место, где 30 октября 1933 года братья Рикард и Олав Кьеллингланды, тогдашние владельцы фермы, и их помощники при распашке новых земель обнаружили каменную плиту, под которой было то самое богатое погребение вождя эпохи миграции с великолепным мечом. Это было захватывающе для тех людей, и сама история находки тоже звучит обволакивающе-захватывающе для тех, кто знает цену историческим ценностям. Люди были заняты своими обычными делами, уже было сделано несколько ходок плуга, который тащила лошадь. Как вдруг лемех наткнулся на крупный камень. Рикард подумал использовать динамит, но что-то остановило его, и он решил сначала попробовать поддеть камень железным ломом. Лом провалился в пустоту, и фермер понял, что внизу, видно, находится захоронение, потому как до того в Снартемо находили уже четыре древних захоронения, одно из них — в археологии оно называется Snartemo II — было обнаружено в нескольких метрах от этого места более чем пол века назад. Рикард расчистил немного земли с краю и увидел внизу яркий блеск. То была рукоять меча Снартемо... Меч был поднят из могилы, а затем закопан обратно. Фермеры связались через шерифа с Университетом Осло, и на место находки приехал археолог. Далее свою роль сыграла пресса: к находке было привлечено много внимания, и это привело к ряду археологических работ. В могиле оказались условия повышенной влажности сродни торфяному болоту, что способствовало сохранению органики. Это стало большой удачей для исследователей в плане понимания быта, обычаев, ремёсел и материальной культуры пошлого.

Сигурд оставил вещи в домике, переоделся и вышел наружу. Археолог направился к месту находки, оно было всего в двухстах метрах от куриного домика. Сигурд не дошёл до места могилы несколько метров. Он стоял и смотрел на него неподвижно. Повеял ветер. Холодный. Сигурд думал о своей книге и о погребенном здесь вожде.

Вечером он пришёл в дом к хозяевам. Катя вовсю уже хлопотала на кухне. Том сидел на плетеном диване и думал о чем-то. Когда Сигурд пришёл, Том начал с ним беседовать о железном веке и о своей ферме. Скоро Катя позвала их за стол. После ужина они ещё долго говорили о древности, слушая треск дров в печи.

Утром Сигурд помогал Тому с ремонтом старого дома, а днем они ездили в лес за дровами. Сигурд делал все, о чем просил его Том. Уже вечером, когда мужчины копали яму в саду, Сигурд на миг замер во время работы. Он оперся на свою лопату и вгляделся в землю, которую он копал. Эта земля, те, древние, люди, влиятельный вождь, золотой меч — заключенная в золоте и серебре сила рода и власти. Все в этой земле. И сила, и тайны того, что здесь было. Во все времена…

Поздним вечером Сигурд, Катя и Том беседовали у костра за горячим травяным чаем. Они говорили о древности и о последних новостях о короле Харальде. Уже стемнело. Было холодно. В августе ночи уже стылые. Но огонь костра грел собравшихся вокруг него людей. В огне плясали тени. Люди всматривались в пламя и в звёздное небо и слышали зов древних времен. Сигурд задумался, смотря на пляшущие языки. Ему подумалось вновь о том, что случилось тогда — примерно полторы тысячи лет назад. Он подумал о Герд. Что-то всколыхнулось в нем. И он ощутил. Явно. Так, словно бы рядом была Герд.

[1] Книга норвежского писателя Юхана Харстада "Базз Олдрин, где ты теперь в этой неразберихе?" (норв. Johan Harstad "Buzz Aldrin, hvor ble det av deg i alt mylderet?"). В русском переводе — "Где ты теперь?"

[2] Шнурок, который крепился к рукояти меча так, чтобы его можно было привязать к ножнам. Это мешало выхватить меч в запале гнева. Саги о таких ремешках не раз упоминают (например, "Сага о Гисли сыне Кислого").

[3] Брюнуст (норв. brunost — "коричневый сыр") — особый вид сыра, который готовят в Норвегии. Имеет характерный коричневый цвет, на вкус напоминает ириску, варёную сгущенку и солёную карамель.

[4] Названия фюльке даны по-древнескандинавски, в скобках указаны современные названия.

Глава 2. Герд

Утром Сигурд и Том продолжали работу в восстанавливаемом доме. Пахло свежей древесиной, влажной травой от росы и железом от инструментов. Катя занималась грядками в саду, а затем ушла в дом заниматься приготовлениями к обеду. Скоро она пришла к мужчинам и сказала, что какая-то женщина хочет видеть Сигурда. Катя была очень озадачена. Сигурд нахмурился, когда это услышал, он оставил работу и пошёл к дому, где ждала его гостья. Ещё издали он узнал Анне, подругу Герд. Анне была высокой брюнеткой за сорок. Анне. Здесь. Для чего? Задался вопросом Сигурд.

— Привет, Сигурд, — сказала Анне, когда Сигурд подошёл.

Сигурд поздоровался тоже. Анне не стала тянуть.

— Вот, — сказала она и протянула Сигурду белый конверт, — Это тебе. От Герд.

Что-то внутри у Сигурда щелкнуло, его светлые глаза заполнились удивлением.

— Ну, наконец-то, — сказала Анне, — хоть какие-то эмоции я вижу на твоём суровом лице. — она отмахнулась, — Нет, даже не спрашивай. Я давно должна была это тебе отдать, духу не хватало. И вот, как я решилась, оказалось, что ты уехал сюда. — Нет, ничего страшного, — вновь сказала Анне, будто вела с Сигурдом диалог, потому что он все время молчал, — я хочу побыстрее покончить с этим. Отдаю и дело с концом.

Анне кивнула, она ждала, пока Сигурд заберёт конверт. Сигурд медлил. Наконец он взял протянутое в руки.

— Ну, пока, Сигурд, я поеду, — сказала Анне и поспешила уйти. Проходя мимо Сигурда она кивнула ему и, положив руку ему на плечо, тут же её убрала.

— Анне, — окликнул её Сигурд.

Женщина повернулась.

— Нет, ничего, — сказал Сигурд, и тогда Анне окончательно ушла.

С минуту Сигурд стоял на месте и смотрел на конверт, потом он отнёс его в куриный домик и пошёл обратно. У дома он встретил Катю.

— Что-то из прошлого? — спросила она.

— Можно и так сказать, — сказал Сигурд.

Сигурд и Том работали весь оставшийся день в доме. А вечером в амбаре. Сигурд несколько раз заходил к себе. Его взгляд падал на конверт, но он его не открывал.

Утром следующего дня Сигурд смотрел за ходом форели в Снартемобеккене, а днем они немного порыбачили с Томом, затем сходили в лес. Когда они вернулись, Сигурд пошёл к себе отдохнуть. В домике было тихо. Пахло прелыми яблоками, которые ещё вчера Сигурду дала Катя. Сигурд прошёлся по домику. Конверт лежал на кровати. Сигурд посмотрел на него, взял в руки, переместился к столу, сел на стул и распечатал конверт. Внутри что-то гулко задребезжало, как будто старый мотор завёлся. Это писала Герд…

Посетительница думала было уйти, довольно долго прождав отклика на звонок в дверь, но та дверь внезапно открылась, и на крыльцо вышла женщина. Довольно высокая и массивная. Герд её с трудом узнала – когда она видела её несколько лет назад, эта женщина была очень красива, несмотря на то, что по возрасту у её сына могли бы уже быть взрослые дети. Теперь же она казалась скорее духом времени и места, нежели живым человеком – таков был её взгляд, её облик, её наряд – словно бы подобранный под цвет обстановки внутри её дома. Не оставив «места» для слов приветствия, женщина отступила внутрь помещения, и Герд зашла за ней. Возле входа стояло небольшое кресло, рядом плетёный столик и на нём книга «Rødstrupe» Jo Nesbø («Красношейка» Ю. Несбё).

Герд знала Йона давно. Его отец родился и жил в Англии. Но сам её бывший однокурсник никогда не был на родине своего отца. Одно время этот парень за ней ухаживал, но Герд довольно быстро осознала, что его настойчивость насчёт физической близости ей весьма неприятна. Он воспринял прямое сообщение об этом достаточно легко и, пожалуй, им даже стало легче общаться. В общении же ей с ним было интересно, этот человек обладал талантом находить в обыденном и общеизвестном пути к тому, что было остро и актуально прямо сейчас. Накануне он сообщил Герд, что созрел для знакомства с родиной отца. Его жена, которую, как и его мать, звали Алис, собиралась остаться в Норвегии на время его отсутствия. Узнав о таком семейном решении, Герд несколько удивилась, но понять могла. Способы заработков для Йона открывали гораздо больше свободы движения, нежели у его жены. Герд пришла, чтобы взять у Йона интервью, он, помимо всего прочего, писал романы в детективном жанре, Герд нужен был сюжет для субботнего выпуска новостей, и она решила, что можно рассказать о Йоне как писателе напоследок, раз уж он собрался покинуть родину на неопределённое время. Они договорились встретиться у матери Йона. На вопрос, почему Йон не назначил встречу в кафе, мужчина ответил, что его мать давно не видела Герд и будет рада ей, а Йону хотелось сделать матери приятное.

Алис старшая указала Герд на плетёное кресло со словами:

— Присаживайся, хорошо тебя помню. Извини, что не сразу приветствовала, читала книгу, люблю детективы, как и мой сын. Знаешь, там и примерно наши дни, и времена Второй мировой. События под советским Ленинградом упомянуты тоже. Каждый раз, когда мысли касаются этого времени, тоскливо и страшно. Ощущение, что что-то тянется оттуда и до сих пор пьёт жизнь. И всё равно я снова и снова нахожу об этом упоминания, жадно и внимательно читаю.

Женщина замолчала. Герд осторожно присела в кресло. А Алис, не дожидаясь ответа на предыдущее высказывание, спросила:

— Хочешь чай или кофе?

Герд отказалась от напитков. Они ещё некоторое время поговорили, затем Алис сказала, что ей нужно погулять с собакой, и предложила Герд чувствовать себя как дома.

Хозяйка ушла, Герд позвонила Йону и спросила, когда же он всё-таки подойдёт. Тот сказал: «Жаль, но встретиться не получится и, пожалуйста, прости, что не предупредил».

Герд ненадолго задумалась, корректно ли уходить, оставив дом открытым. Она вздохнула и, всё-таки, направилась к выходу. Она уже проехала на машине несколько минут, когда увидела Алис, мать Йона, беседующую, похоже на повышенных тонах, с особо ничем непримечательным мужчиной. Пёс Алис явно выражал агрессию. Уже изрядно стемнело, и Герд не была уверена, но Алис показалась ей изрядно бледной. Женщина помахала Герд рукой, жестом выражая просьбу остановиться, Герд так и сделала.

— Вам плохо? —спросила Герд, притормозив.

— Нет, я в порядке. Но, пожалуйста, возьми к себе моего пса.

Герд опешила.

— Утром мне нужно уезжать…

— Утром просто выпусти его и скажи «домой!», сам добежит.

Алис подтолкнула собаку в машину к Герд и захлопнула дверцу. Герд поехала дальше, не найдя, чем ещё могла бы быть полезна, и не будучи уверена, нужна ли ещё какая-либо помощь. Чувство тревоги осталось. К чему было отделываться от собаки, которая явно могла и защитить, если понадобится? Герд покосилась на пса. Она хорошо относилась к животным, по-доброму, но вот так получить «на руки» взрослую собаку, было странно. Пёс уставился на Герд и, видимо, расценив обстановку по-своему, изобразил спокойствие и дружелюбие, во всяком случае, было похоже на то. Утром Герд покормила временного питомца и, как и было рекомендовано хозяйкой, выпустила с напутственным «домой». На соседнем с водительским сидением обнаружилась флэшка без колпачка. Флэшка была пристроена в бардачок. Рядом с книгой «Анна, Ханна и Юханна». Автор Мариан Фредрикссон. Читая эту книгу, Герд часто сопоставляла прочитанное с историей собственной жизни.

Её растила бабушка, муж, который погиб ещё молодым — он работал в горной промышленности. При проведении изысканий в одной каменной нише произошёл обвал, ставший летальным для молодого мужчины — несмотря на все разумные и вовремя осуществлённые процедуры по обеспечению безопасности людей. Бабушка родила маму Герд довольно рано, но в отличии от героини Мариан Фредрикссон, что касаемо рождения дочери, у бабушки всё произошло по-доброму. Родители бабушки были людьми довольно простыми, но, так уж вышло, небедными. Однако, когда бабушка осталась одна, её мамы и папы в живых уже не было. Она была поздним ребёнком. У родителей было трое сыновей до того, и всё они погибли во время Второй мировой. На какое-то время она с дочерью уехала жить к родственникам в прибрежный город.

Мама Герд родила ребёнка, не связывая себя узами законного брака, ещё только начав самостоятельную карьеру, отец её был оповещён, поначалу воспринял новость весьма спокойно, во всяком случае на вид, он в ту пору был далеко и не знал, когда вернётся. В его жизни тогда не было места постоянству, да и стремления не было, как и приличного регулярного заработка. Так что он правда не знал, что мог бы дать своему ребёнку на тот момент. Его собственные родители относились к нему довольно безразлично, отпустив во взрослую жизнь с чувством выполненного долга, и он не скучал о них, а они о нём.

Мама Герд посвятила себя лингвистике, постепенно её деятельность сосредоточилась на работе с древними языками. А потом её жизнь стала связана с постоянными разъездами, и всё же первые несколько лет она довольно много времени проводила рядом с дочерью. Затем была командировка на три года в другую страну. Герд осталась тогда с бабушкой, которая вернулась с внучкой в родительский дом. Герд пошла учиться в местную школу, и все приняли, что так лучше всего.

Мама Герд вышла замуж, там в другой стране, родила двоих детей. Она часто звала Герд навестить её, но, будучи ещё невзрослой, Герд не ездила. На предложение переехать к маме она вполне по-взрослому поразмышляла о своих жизненных стремлениях и отказалась. Обиды не было, но на тот момент она хотела жить так, как уже жила, и знала, что и бабушке тоже дорого её присутствие.

Когда Герд достигла зрелости, она изредка виделась с мамой и даже с отцом, оба они были ей не безразличны, и важно было узнать, что у них всё в порядке, однако тяги к постоянному общению не было. Герд тогда думала: «Может, когда у меня будут свои дети, я пойму их лучше, и у нас найдутся более ощутимые — весомые — поводы для общения, нежели только осознание, что мы не чужие друг другу».

В то утро она как раз ехала на раскопки кургана Грёнхауг, где познакомилась с Сигурдом. Раскоп был неполный, руководители раскопок Хокон Райерсен и Мари Эдегор расширили траншею, которую в начале двадцатого века прокопал Хокон Шетелиг. Это была сенсация — погребение эпохи викингов оказалось поверх захоронения бронзового века, а также в кургане великолепно сохранилась органика — фрагменты древесины, бересты, вереск, кусты черники с листьями. На такое важное открытие на телевидении Ставангера отправили Герд — она лучше всех могла с этим справиться. Тем более, на работе знали, что Герд интересуется национальными древностями, и именно она отработает лучший репортаж.

Герд изменилась после встречи с Сигурдом. Она не ожидала от себя, что ей понравится быть совсем иной, понравится ощущение, что теперь её жизнь — нечто целостное и настоящее рядом с кем-то другим. Более чем рядом — вместе. Из всех людей ближе бабушки у неё никого не было, и она очень ценила каждую возможность побыть рядом с ней, и всё же, несмотря на их глубочайшее взаимопонимание и нежную привязанность, Герд с самого раннего детства была очень самостоятельной. А теперь был мужчина… и это было что-то новое. Нет, Герд принимала ухаживания и раньше, но старалась держать проявлявших интерес к ней на расстоянии, намереваясь сделать карьеру. Она представить не могла, что захочет так быстро семью после знакомства, и что это станет для неё главным в жизни.

Это случилось поздней весной. Герд и Сигурд поехали тогда на Прекестулен, чтобы посмотреть с него на лазурные воды Люсе-фьорда. Маршрут на вершину вел через густые хвойные леса, моховые болота, каменистые тропы и горные луга, где дурманяще резко и свежо пахло горными цветами после дождя. Дождь был небольшой, гид хотел уже отказаться от прогулки, но к началу восхождения на утёс выглянуло солнце, и все подсохло. Наверху Герд ощутила свободу, они стояли с Сигурдом рядом, открытые необъятному небу, горным ветрам и смотрели на фьорд, плато Кьераг и ледники. Они шли сюда почти четыре километра и столько же потребуется пройти, чтобы спуститься вниз, но это лучшие километры — среди природы, среди мощи скал, по родной земле… Герд вдыхала горный воздух полной грудью и улыбалась. Она чувствовала себя рядом с Сигурдом собой и свободной. Она была с ним, но она была свободна. Сигурд никогда ни в чем её не ущемлял. Наоборот ему нравилось, как Герд расцветает рядом с ним, оттого, что он даёт ей то, что он захотел дать только ей. И Герд это чувствовала. Вот прямо теперь, стоя на высоте шестьсот четыре метра над уровнем фьорда. Сигурд наблюдал за ней из-за её спины, Герд ощущала его взгляд. Он был теплый. А затем Герд почувствовала крепкие руки мужчины вокруг своих плеч. Сигурд наклонился к ней и сказал ей на ухо:

— Герд, ты станешь моей женой?

Это прозвучало так просто и так глубоко. Герд повернулась к любимому мужчине и сказала: «Да», сначала тихо, а потом громко. Сигурд закружил её, оторвав от земли. А затем надел ей на нужный палец кольцо. Это было золото. С небольшим зелёным камнем, будто цветком или каплей. Сигурд сказал, что это кольцо раньше принадлежало его матери, оно было её помолвочным кольцом. Герд улыбнулась открыто. Она поняла насколько важно то, что сейчас произошло. Герд смотрела на Сигурда, и его взгляд грел её сердце.

Герд думала о разном из своей прошлой жизни, о своих прошлых взглядах. Она хотела сказать сейчас об этом Сигурду, но не говорила почему-то, и все же, когда они отошли к началу скалы, чтобы уже готовиться к спуску, Герд произнесла:

— Пока не встретила тебя, серьёзный роман виделся скорее обременением. Теперь могу сказать, что твои дела стали ощущаться нашими, а мои — твоими, и я рада, что это произошло.

Герд говорила с улыбкой. Ей нравилось, что у нее теперь все по-другому. Сигурд улыбнулся ей в ответ. Герд увидела, что этот человек понимает её лучше, чем кто бы то ни было.

К дню рождения Сигурда, что предстоял вскоре после ожидаемой уже свадьбы, Герд заказала у знакомого кузнеца серебряный браслет, она попросила мастера, чтобы он перенёс на изделие узор с меча Снартемо. Знакомый Герд рассмеялся, услышав о заказе, ему пришлось по душе, что он услышал, и он сказал свое постоянное: «У тебя всегда что-то интересное, Герд!». Герд нравилась ему как женщина, но не та, с которой можно завести отношения, а как интересная женщина, с которой приятно и откровенно можно поговорить обо всем. Когда браслет был готов, и Герд взяла его в руки, она услышала в голове слова о кромке и огороженных, бережно хранимых, землях. Кажется, это бабушка ей что-то подобное говорила когда-то, когда говорила о семье, земле и роде. Герд сочла, что это именно то, что следует подарить любимому мужу — обережье, освещённое символами памяти, той, что она сама оказалась в состоянии коснуться. «Разум, да ещё мужской, всегда нужно беречь явно, когда речь о памяти крови. Женщина способна собрать себя в смыслах земли, тому, в ком основа подвижное небо, кроме как в ней самой, где черпать смысл тверди?». Эти слова прозвучали в Герд так, словно бы были не её, но мысль ощутилась явно верной, и больше Герд о том не думала.

Свадьба Сигурда и Герд была мероприятием «только для своих». Были приглашены самые близкие люди. Герд захотела тихого торжества. И Сигурд поддержал её, он тоже не любил пышных празднеств. Сигурд делал все, как хотела Герд, не потому что сам не имел своего видения, а потому что ему было приятно следовать в этом за любимой женщиной. Он считал, что так всегда должно быть. Герд захотела свадьбу в традиционном стиле. Когда она сообщила об этом Сигурду, он только кивнул. Для него это звучало так: почему бы и нет? Тем более это красиво, а Сигурд любил красивые вещи. Герд выбрала бюнад из деревни Йелса, оттуда родом была ее бабушка. Бабушки уже не было в живых, и это обстоятельство тем более «обязывало» Герд остановиться на бюнаде именно из тех мест, откуда ее родная кровь. Герд ездила несколько раз в магазин «Embla bunader» («Бюнады Эмблы») в Ставангере и тщательно выбирала каждую деталь костюма. А затем они ездили туда с Сигурдом на примерку, каждый по отдельности. Корону невесты (brudekrone) Герд заказала у того же кузнеца, снова изрядно повеселив его. «Ты — потрясающая!» — сказал он ей, принимая заказ.

Церемония была за городом, это была выездная регистрация. Герд и Сигурд выглядели очень красиво в традиционных костюмах и очень красиво вместе.

Мир прошлого глядел глазами предков на мужчину и женщину, почтивших их память. В образах жениха и невесты и во всем вокруг был дух Норвегии, и каждый гость это чувствовал. А Анне, подруга Герд, даже, сказала об этом вслух.

В день свадьбы Герд разговорилась с Карин, матерью Сигурда, по-настоящему доверительно. Раньше они уже встречались, но подобной беседы между ними ещё не было. Герд знала, что отец Сигурда был военным, а теперь впервые подумала, что Сигурд тоже воин. Воин духа памяти. Тот, кто единит жившее прежде с тем, что живо теперь.

Это был светлый день, лучший для Герд. Так она понимала тогда. Но, когда Герд узнала о своей беременности, она ощутила ещё что-то более важное — для неё. Зов земли, силу предков, основу жизни. Она станет матерью, как тысячи женщин до неё, она даст жизнь, как давали жизнь её мать, её бабушка, её прабабушка, её пра, пра и ещё много раз прабабушка. В этом Герд ощутила что-то древнее, могучее и связанное, это было такое же таинство, какое тогда она ощутила у древних курганов рядом с почти незнакомым в тот день мужчиной — рядом с Сигурдом. И это связанное, это единство теперь её, Сигурда и того или той, кому она даст жизнь, они вместе дадут жизнь, было для Герд лучше и сильнее прочих ощущений. До того же она, памятуя о собственном детстве, всегда полагала, что решится на рождение детей спустя не менее чем несколько лет после официальной свадьбы, когда окрепнет уверенность что и ей, и её мужу действительно лучше вместе, чем порознь – в любых обстоятельствах.

Уже будучи беременной, Герд решилась поучаствовать в одной презентации на выставке, касающейся современных способов понимать реальность на основании исторических находок – в сравнение с тем, как это было раньше, ещё в девятнадцатом веке. И даже в начале двадцатого. С неё требовалось скомпоновать и оформить презентационные материалы в общие файлы и обеспечить их своевременную демонстрацию при выступлении участников презентации. Несколько минут выступающий вещал, не обращая внимания на расхождение того, что было на экране, с собственной речью, а странные таблицы красовались на общественном обозрении. Потом кто-то заметил, нужную информацию нашли и вывели на экран. Герд поняла, отчего так вышло, отчасти; за минувшее время флэшек у неё в бардачке скопилось несколько, и она просто взяла все, идя на презентацию. Имея в виду, что может пригодиться что-то из незапланированного материала. Однако, материал, мелькнувший на экране, она явно никогда прежде не видела, сомнения не было. К вечеру Герд слишком устала, чтобы разбираться с непонятной информацией, и тревожить мужа ей тоже не хотелось. Утром следующего дня ей позвонили и вежливо поинтересовались, есть ли у неё копии тех таблиц, что вчера мелькали во время выставки. Но, когда она спросила, кто звонит, мужчина сбросил вызов. Герд было странно, почему звонившего спугнул такой простой вопрос. Она ждала, что перезвонят, но не случилось.

Герд достала злополучную флэшку и посмотрела, что там за таблицы. В основном названия препаратов, цифры, некоторые имена, описания отрицательных воздействий. После того как Герд посмотрела в интернете некоторые определения, у неё сложилось впечатление, что речь про запрещённые биологические исследования. Ей стало не по себе. Однако, насколько верны и серьёзны её домыслы, она сходу решить не могла. И что, собственно, с этим делать, не знала тоже. Выстраивать логические цепочки просто из любопытства на подобные темы не тянуло. Да и положение у неё было не то в данный момент. Герд потому не сразу вспомнила, что мама Йона занималась как раз таки биологическими исследованиями. И вроде бы его жена продолжила её работу, когда мать отошла от дел. Жену Йона Герд знала не слишком хорошо, виделись они мало, и всё, что у Герд осталось от впечатлений о ней, это то, что наука сама по себе ей как будто интереснее чем те, во имя кого проводятся её исследования. Так Герд показалось. Пока она думала о Йоне, он позвонил ей.

— Не хочу писать это словами, на всякий случай. Герд, не стоило светить эти таблицы, если ты хотела демонстрации, если даже правда хотела именно этого, стоило всё-таки хотя бы поговорить, хотя бы со мной.

Герд попробовала объяснить, что, по её мнению, вообще случилось и почему, но разговор прервался, Йон только пообещал, что скоро появится. И попросил по возможности никого больше не втягивать в это дело. Герд стало неспокойно, ей именно теперь и именно так это все было совершенно ни к чему. Она хотела сказать Сигурду, но что-то остановило её. Она была в замешательстве и не знала, что делать, и не понимала, насколько серьёзно может сказаться лично для неё то, что ей случайным образом пришлось узнать. Герд впала в ступор, и потому пока все оставила, как есть. На следующий день Сигурд уехал в Ставангер по работе, Герд осталась дома. Моментами ей казалось, что все обойдётся, но какая-то глубинная тревога не давала ей выдоха, Герд пыталась списать это на состояние беременности, но определённый страх за малышку в первую очередь гнал её в глубины подсознания, и она рисовала себе мрачные картины из детективных романов. Так прошло все утро, к полудню Герд немного успокоилась и решила съездить в магазин. Там Герд увидела Йона. Он уверенно приблизился к ней и заговорил.

— Давай потратим пару минут, я объясню, что к чему.

Герд сочла, что общественное место, пожалуй, подходит для этой беседы лучше, чем более интимная обстановка. Она кивнула, и они отошли туда, где оказались чуть в стороне от проходящих людей. Так, чтобы их тихую беседу без особых усилий было бы не слышно. Герд тогда ещё подумала, следил ли он за ней, но развивать эту мысль не стала.

— Информация, которую ты, верю, нечаянно, продемонстрировала на днях широкой публике, была когда-то собрана моим дядей. Он был военным корреспондентом и погиб при исполнении служебных обязанностей. Моя мать была его близким другом. Я надеюсь, ты теперь отдашь те данные мне, ведь, пожалуй, только я смогу извлечь из этого пользу. По сути, никому из живых от информации на той флэшке настоящего вреда уже не будет. Да, фамилии исследователей, известные в определённых научных кругах, и определённый вред наследников мог бы и настигнуть. Возможно, они этого заслуживают. Я честен с тобой, как всегда, впрочем.

— Почему твоя мать не отдала эти данные тебе сама, или, если уж не осталось копии, что странно, почему не она обращается ко мне за тем, что её?

— Ты не в курсе? У неё некоторое время назад случился инсульт, и она не слишком адекватна в общении, многого не помнит или делает вид, что так. Когда я вернулся, это уже случилось. Почему она не поделилась этим ранее с моей женой, почему мать вообще сунула эти данные именно тебе, мне непонятно.

— Та флэшка… она потерялась после выставки, я искала и не нашла.

— Ты не возражаешь встретиться с Алис, моей женой, и поговорить всем вместе? Алис, я думаю, что она у своего отца, ухаживает, он болеет в последнее время. Он сказал, что она не с ним, но я думаю, что он почему-то сказал неправду. Я найду её, потом свяжусь с тобой. Мой друг как раз сейчас там, у её отца. Он обещал вернуться с ней, если она там, но пока не звонил. Может, и флэшка как раз найдётся, ты поищешь, хорошо?

Герд кивнула, решила, что так сказать наиболее верно на данный момент.

Герд воспользовалась сервисом формата «почта в магазине». Она отправила письмо Анне, вложив конверт для Сигурда внутрь письма для подруги с просьбой передать письмо Сигурду, если вдруг с ней, Герд, что-то случится. Объяснить что-либо Анне она тоже обещала при встрече, написала, что искренне надеется, что всё кончится осознанием что у неё – Герд – чрезмерная тревожность, обоснованная беременностью. В письме Сигурду Герд написала о том, что, по её мнению, случилось, но имён называть не стала, так и объяснив тем, что это ничего ему не даст и что она не хочет излишнего беспокойства тем более ему.

Алис сжала зубы, глядя на единственную доступную прямо теперь машину. Тормоза были повреждены, ею же, накануне вечером. Её отец увлекался гонками в юности, потом увлечение сместилось в автомеханику, это было хобби, но по времени и затратам вполне сопоставимое с основной деятельностью. Неделю назад он сказал, что явно через несколько дней умрёт, и по этому поводу собирается устроить себе заключительное в жизни путешествие. Он всё подготовил, оформил документы, касаемые наследования, и хотел ехать сегодня с утра. Вчера друг Йона приехал на этой машине – с тех пор как отец слёг, он отдал её этому человеку, сказал: «Не хочу, чтобы простаивала». И пока они общались с её отцом, она всё сделала.

Он болел долго, но в последний месяц ему стало лучше. Она хотела, чтобы он жил. Она решила, что он никуда не поедет, никаких последних путешествий, она поломала машину так, чтобы враз не починить.

Алис вскинула взгляд к небу. Пришло успокоение, она хотела и могла быть справедливой. Просто, потеряв мать несколько лет назад, отпустить отца, как должно, как он хотел, было трудно. Она сделала с машиной, что могла, на «по-настоящему» починить и правда нужно было больше времени и желательно смена некоторых деталей. Она проверила, раз и два, тормоза сработали. Отца забрали в больницу только что.

Алис позвонила Йону. Он говорил напряжённо, но насчёт того, что к Герд нет смысла ехать, если вдруг она собиралась что-то выяснять с той – это он сказал ясно. Алис сказала, что приедет туда, где он.

— И ещё, я сочувствую, насчёт твоего отца.

— Как? Твой насколько знаю жив-здоров, тебе меня не понять.

— Я сейчас звонил ему ещё, хотел снова допытаться, с ним ли ты. Трубку взял врач, Алис, его больше нет.

— Я сейчас приеду, где ты конкретно?

Алис уже садилась в машину, когда её окликнул ничем непримечательный мужчина.

— Захватите меня с собой?

— Не уверена, что это безопасно. Машина не в порядке. И, честно говоря, я тоже.

— Тем более, давайте я поведу?

В дороге уже Алис спросила:

— Ваше лицо мне знакомо, мы виделись?

— Прежде, чем у матери вашего мужа случился инсульт, мы не раз общались с ней. Совершенно точно вы видели меня, но у меня такая внешность, и это в немалой степени моя сознательная заслуга, что меня трудно запомнить.

Когда машина Алис врезалась в машину Герд, выезжающую с парковки, она была пустой. Поняв, что тормоза не срабатывают, женщина выпрыгнула на обочину на полной скорости. Её нашли, но не сразу, со временем она поправилась. Тот, кто был за рулём, тоже выпрыгнул до столкновения, но его нашли мёртвым.

Йон, видевший то столкновение своими глазами, осознал, что вину всё-таки ощущает, хоть и не такую, о которой написано в кодексах современных государств. Спустя некоторое время, его отпустили, и он снова отправился в Англию, написал парочку остросюжетных детективов и достиг некоторой известности в определённых кругах. Не раз и не два он хотел что-то написать Сигурду, но каждый раз письмо, не успев быть начатым, завершалось, выглядело это примерно так:

«Друг мой, а, может, и враг, вряд ли ты помнишь меня. Некоторым образом, я виноват в бедствии, произошедшем с твоей женой, стало бы тебе легче, узнай ты об этом? Часто думаю, что в былые времена, ты мог бы спокойно убить меня просто во имя успокоения мятущегося духа, но что нам делать теперь, в нашем нежном юном мире?...»

— Напиши, я бы на его месте хотела получить это письмо. Да и по поводу врага, я вот тоже не знаю, винить и себя, и/или можно ещё переложить часть тяжести на машину? — сказала Алис.

— Иди сюда.

Йон обнял жену, примерно через месяц должен был появиться на свет их ребёнок. Станет ли Сигурд ненавидеть их двоих, если получит от него письмо с признанием, о том, что и как получилось с Герд? Йон понял, что хотел бы этого прощения, хотел бы чувствовать свою вторую родину снова своей, и это прощение действительно хотелось бы ему получить для этого, он понял теперь, Алис поняла раньше.

Но он всё-таки не отправил своё письмо Сигурду. Его нынешняя жизнь ему была слишком дорога, дороже, чем ощущение спокойствия и прощение человека, у которого его жизнь была украдена им, Йоном, в определённом смысле точно.

«Пусть это письмо никогда не попадёт к тебе, Сигурд. Люблю, твоя Герд», — так заканчивалось письмо Герд.

Сигурд сидел и смотрел на письмо молча, долго, все мышцы на его лице были напряжены. Первой мыслью было пойти и убить тех, кто убил Герд. Он даже встал, метнулся. Ярость у него внутри закипела холодом, обдала ледяным жаром. Ему вспомнились древние времена. Тогда он так просто мог бы убить виновника. Это было бы его священное право мести. Если в деле была замешана женщина, ответил бы её мужчина. Но Сигурд быстро опомнился от того, что сейчас не те времена. Ему было жаль, что это так. Он вышел наружу в холод стылой ночи. Ночь обдала его пронзительной сыростью. Его Герд не вернуть, его дочь не вернуть… Герд не назвала имён. Но он может пойти с этим письмом в полицию. Что ему это даст? Он не знал, как ему поступить. Сигурд долго бродил по ферме под пронзительными звёздами, пытаясь осознать, что ему делать с правдой. Впервые за все дни, что он был на ферме, он пришёл на место захоронения вождя.

— Какую тайну хранишь ты? — вдруг произнёс Сигурд. Вслух. Это совсем было не свойственно для него.

Что-то внутри щелкнуло, что-то захрипело в горле. Сигурд не сразу понял, что это влажный воздух проник туда. Ему показалось, что на него кто-то смотрит из поодаль. Сигурд всмотрелся в темноту.

— Что ты от меня хочешь? — он спросил.

Кто-то невидимый глазу, но видимый внутреннему взору Сигурда отвернулся и пошёл прочь. У него был красный плащ на плечах, длинные русые с рыжиной волосы, он был молод и красив, а взгляд его был печальнее вечности. Сигурд вдруг осознал, что видел уже этого человека. Это был тот древний образ, который возник в голове Сигурда на границе Ругаланна и Агдера. Сигурд встряхнул головой. Недалеко от себя впереди он увидел рыжую лисицу, почему-то Сигурд решил, что это лис. Подумал зачем-то. Вмиг. Наверняка, лис забрел на ферму из леса. Катя и Том говорили, что такое иногда случалось. Сигурд подумал о том, что ему лучше вернуться в домик, пока воображение и расстроенные чувства не сыграли с ним какую-либо шутку.

В домике было холодно. И Сигурду впервые за все дни в Нижнем Снартемо не понравился этот холод.

«Дома должно быть тепло» — подумал он так, будто это сказала Герд.

Сигурд пошёл к печи и положил в неё дрова. Он взял стопку газет, чтобы растопить ими печь, среди прочего в стопке был отрывок страницы «VG» («ВеГе»), взгляд Сигурда выхватил крупные буквы «Snartemosverdet» (Меч Снартемо). Он остановился и прочел, что было написано в газете. Это был фрагмент статьи о книге Яна Ингара Тона «Охота за мечом Снартемо: история о нацизме, археологии и борьбе за прошлое», вышедшей в пошлом году. Сигурд подумал о том, как нацисты пытались заполучить меч Снартемо, но сотрудники Исторического музея Осло успели спрятать меч в Вальдресе, подсунув нацистам хорошо сделанную копию. Сигурду подумалось, что ничто не должно покидать ту землю, на которой и которой было рождено.

Сигурд затопил печь. Запахло горящими дровами. Домик заполнил треск огня. Сигурд сидел напротив печи. Было темно. Археолог смотрел на огонь. Внутри у него что-то зазвенело, будто вновь границы миров сошлись воедино в одном мгновении. И зов предков из глубины веков стал особо ощутим.

Глава 3. Рэвкелль

Воды реки текли мерно. С долины дул ветер. Ветер перетекал над водой медленно. Звучание воды было тихим, словно бы река стекала вниз, к морю. Но до моря нужно было ещё добраться. Было темно, холодное солнце без лучей грело плохо, а в этот день его не было вовсе. Рэвкелль стоял у реки. Его красный шерстяной плащ колыхал ветер.

Уже почти год прошёл с тех пор, как Рэвкелль отправил за море корабль, на юг, люди должны были узнать, какова жизнь на большой земле. Вождь ждал, люди должны были вернуться ещё пять лун назад, то был последний оговоренный срок. Но то ли луна вела себя обманчиво, как и солнце, то ли с кораблём что-то случилось. Рэвкеллю говорили, что корабль не придёт. Но он верил; кажется, он был единственным, кто ещё верил. Он не хотел верить в обратное, хотя в глубине своего духа он уже все знал: никто не придет. Его предали.

Лигна текла медленно. Рэвкелль смотрел. На прошлое величие. Его дед и отец хотели многого. Они сделали все, чтобы укрепить свою власть, здесь, в долине реки. Они держали путь к морю, а оно связывало их с другими землями, откуда они, как и их предки, получали дорогие вещи, которые они делали затем своими знаками власти. В этих вещах была сила, но силы было больше в тех вещах, которые создавались здесь, на их земле. Предки Рэвкелля везли за море раф [1] и меха и привозили обратно стекло, изделия из металлов и другие предметы роскоши. Потому поселение было богатым, а местные вожди крепко держали власть, которая отражалась в богатых вещах, которыми они владели. Дед Рэвкелля однажды сказал его отцу, что хочет, чтобы у них был особый знак власти, какой они бы передавали из поколения в поколение, передавая вместе с ним силу, власть и удачу предшественника. Знак преемственности, слава воина и вождя, величие в вечности. Таким знаком дед Рэвкелля видел меч, этот меч должен был быть особенным. И он нашёл мастера, который такой меч смог ему создать. Железо, серебро и золото… Отец Рэвкелля украсил меч ещё лучше. Это было самое великолепное оружие на севере. Оно блестело ярче солнца и сильнее прочих, освященное могучей силой памяти предков. Теперь этот меч висел у Рэвкелля на поясе.

Рэвкелль повернулся, ветер устремился ему в спину. Вождь пошёл вниз по течению реки. За его спиной осталось поселение. Рэвкелль пришёл к кургану его отца. Свардкелль был умен. Он был единственный, кто пытался жить по-прежнему, он словно бы не обращал внимания на гнев богов. Он ходил в походы, торговал с большой землей, держал ряд дома, он жил так, будто бы солнце все ещё ярко сияло на небе, как раньше, жил так, словно бы не было холода и голода и сосед будто бы не смотрел в его сторону волком. Люди думали, что их вождь не дружен с умом, но Рэвкелль знал, что его отец видит все, что происходит, просто пытается решать беды своим способом. Мать Рэвкелля умерла давно. Потеря прежнего солнца принесла болезни. Одкатла не пережила свою. Свардкелль прожил дольше, он умер, когда Рэвкеллю было пятнадцать зим. С тех пор прошло примерно пять зим. Тьма за это время стала только гуще, дни превратились в одну длинную зиму, и Рэвкелль сбился со счета. Его голова всегда была занята тем, как сделать так, чтобы его люди выжили. Он стоял и смотрел на курган своего отца. Ему хотелось сказать, что ему совсем не помогает его золотой меч с кольцом, но он стоял молча.

Рэвкелль хорошо помнил, как все произошло. Хотя и было ему тогда только пять зим. Все ждали урожайное лето, но в один день солнце вдруг померкло, небо заволокло черным пеплом, стало крайне холодно и темно. Солнце перестало светить весь день днем, а часто его совсем не было. Луна потеряла своё сияние ночью. Люди решили, что они прогневали богов. Сначала все ждали того, что все пройдет, затем совершали обильные подношения богам, отдавали болотам золото, чтобы оно стало залогом возвращения солнца и милости богов. Но зимы шли, а ничего не менялось. Затем стало ещё темнее и холоднее и ещё… Рэвкелль смотрел на свое поселение, на своих людей. Он знал, как защитить землю от врагов, его дорогой меч мог стать ему в этом хорошим помощником, но как защитить людей от холода, болезней, неурожая и голода он не знал. Тот корабль был его надеждой. Но и она, должно быть, угаснет к исходу дня.

Рэвкелль смотрел на курган отца. В темноте были видны только его очертания. Вдалеке на небе сверкали рыжие всполохи, но они не давали должного света земле. Они даже не могли зажечь огонь в русо-рыжих волосах Рэвкелля. Рэвкелль был единственным сыном своего отца. Он посмотрел под ноги. Темная холодная земля, которая почти не даёт всходов. Что бы сказал Ульвкелль, его дед, узнай он о том, что происходит? Как бы он отнёсся к тому, что всему, что он загадал, не суждено сбыться? Свардкелль ещё надеялся на золото и своего сына. А на что мог надеяться Рэвкелль, когда он попробовал уже все на что имел разумение, и ничто не дало плодов? Рэвкелль взглянул на небо, он уже очень привык к тому, что вокруг вечная зима и вечная ночь. Ему не хотелось говорить со своими людьми, ему вообще не хотелось говорить, но он был обязан, ведь он был вождь.

Рэвкелль вернулся домой. Там ему сказали, что корабль так и не пришёл и что напрасно он его ждёт. Рэвкелль на то ничего не ответил. Торфрёд, предводитель его дружины, подошел к Рэвкеллю и сообщил, что пришли вести о том, что Ингифаст, который повёл корабль, остался на большой земле и не намерен возвращаться.

Рэвкелль сказал:

— Собирай людей.

Люди собрались, где обычно. Длинный дом, дом вождя, был за их спиной. Рэвкелль сказал, что больше он не ждёт возвращения корабля. Они должны полагаться на свои силы. Игульбьёрн выступил вперед:

— Я уже говорил тебе, Рэвкелль, нам надо уходить. Многие из других поселений уже ушли, и, думаю, они не жалеют об этом.

Рэвкелль посмотрел на него так же, как и в прошлый раз. Игульбьёрн покачал головой и отступил. Люди считали по-разному, но никто не смел пойти против своего вождя.

Ингилейв была среди людей. Она стояла рядом с Игульбьёрном, он был её дальний родич. Ингилейв искала взгляда Рэвкелля. Рэвкелль заметил её и встретился с ней глазами.

— Я знаю, Ингилейв, — сказал Рэвкелль, когда она подошла, — все решено. Скоро.

Рэвкелль ушёл, его осветили огни костров. Взгляд вождя сверкал от пламени. Он сейчас был похож на зверя, который украшал его щит.

Ингилейв проводила Рэвкелля взглядом. Она знала, что её отец обещал её сыну Свардкелля ещё до её рождения. Их отцы, её и Рэвкелля, оба договорились так: если у одного родится сын, а у другого дочь, они свяжут их узами брака. Так и вышло. Все знали, что Ингилейв принадлежит Рэвкеллю, только со свадьбой тот все время затягивал.

Ингилейв знала, что пояс вождя, на котором он носит свой золотой меч, прохудился от времени, этот пояс ткали ещё для Ульвкелля, его деда. Люди в последнее время много говорили об этом поясе. Меч Рэвкелля был для них священным знаком воина, который никогда не отступит, этот меч был их силой и надеждой. Люди верили, что пока Рэвкелль носит этот меч, они под его защитой, а значит, они могут надеяться на лучшее. Больше люди говорили только о голоде и о том, на чем настаивал Игульбьёрн, и думали, на что все же решится Рэвкелль. Им надоело каждый день считать свои запасы и думать, насколько их ещё останется. Пока у людей получалось держаться, мужчины ходили в лес охотиться, но понимали все: даже в длинном доме Рэвкелля нечем угощать гостей, а это значит, что сами они не справятся. Вокруг них было много дорогих вещей. Поселение было богатым. Кое-кто ещё совершал подношения богам, но все больше надеялись на золото, сверкавшее на мече Рэвкелля.

Ингилейв пришла в длинный дом. Она жила в доме Рэвкелля. С тех самых пор, как умерли её отец и мать. Ингилейв вела хозяйство здесь, хотя она ещё не была женой Рэвкелля. Ей помогали другие женщины — родня её будущего мужа. Все привыкли к тому, что Ингилейв взяла на себя хозяйство, возглавлять его здесь просто больше было некому.

Ингилейв подошла к столбу и работе, которую она оставила здесь, на женской половине. Уже много дней она посвящала себя этому — ткала Рэвкеллю новый пояс. Она взяла лучшую шерсть, окрашенную вайдой в синий, резедой в желтый, а также зелёные и пурпурные нити, полученные с помощью протрав. Ингилейв привязала к себе нити и продолжила ткать. Каждую дощечку она поворачивала отдельно то вперед, то назад на четверть оборота, чтобы сложить тот узор, который она задумала. Рядом с ней горел очаг. Тени от огня падали на лицо той, что ткала. Ингилейв иногда посматривала на огонь. Когда она закончила ту часть, что хотела, она вышла в медовый зал, который теперь пустел. Пустело и почётное сидение вождя. Рэвкелль не устраивал пиров, и не сидел там. На нем лежала только шкура волка.

В середине зала горел очаг, теперь было много огня. Люди боялись, останутся ли деревья со временем, огонь был нужен сильнее прежнего, потому как солнце почти покинуло небо. Рэвкелль вошел в медовый зал неожиданно. Ингилейв взглянула на него и увидела, что он будто ей обрадовался. Она давно не замечала радости на его лице. И вообще ничего, кроме бесконечной думы. И усталости. О последней знала только она. Она хорошо видела и понимала вождя. Больше чем другие. И как бы Рэвкелль ни старался скрыть то, что он не хотел показывать людям, Ингилейв это видела, но она не подавала вида, это был её негласный закон.

— Ты подходишь этому дому, — сказал Рэвкелль.

Он смотрел тепло. Все, о чем он думал, на миг отпустило его. Ингилейв увидела перед собой мужчину, а не только вождя. И этот мужчина был её. Она сказала, что и ей его дом ощущается своим. Рэвкелля кто-то позвал снаружи. Оттуда доносился шум. Будто кто-то очень громко порывался войти. Взгляд вождя упал на его круглый щит, прислоненный к почетному сидению. Рэвкелль отвёл взгляд и ушёл.

Ингилейв вышла наружу через другие двери. Холод объял её со всех сторон. Но она не мёрзла. Она давно привыкла к холоду, как и её ступни. Она всегда знала, что принадлежит Рэвкеллю, о том, хочет она того, её никто не спрашивал. Ингияз, её отец, и Свардкелль хотели большей славы и большего величия для своих родов, большего богатства и укрепления власти через воинские и брачные союзы. Они хотели владеть своей землей, и никого не подпустили бы к своему владению. Только через их кровь и смерть. Ингияз был влиятельный воин, Свардкелль был вождь. Власть одного укрепляла поддержка другого. К тому, один был другому другом. Потому они и приняли то соглашение. Ингилейв всегда была подле Рэвкелля. Теперь она видела, что он нуждается в ней. Вождю нужна жена. А его мятущемуся духу спокойствие. Ингилейв могла ему это дать. Самой ей не нужно было многого: она всегда относилась к Рэвкеллю тепло. А в тёмные годы мира это было самое важное.

Ингилейв шла к воде. Она давно уже не боялась зверей. Они не подходили близко к людям: знали, что на них охотятся. Ингилейв сбросила платья и искупалась в холодной воде. У Ингилейв были удивительно чуткие руки. Как её ступни умели знать пути земли, так её руки умели чуять человеческие боли и облегчения. Иногда к ней обращались за этим: мазь, нанесённая её руками, приносила облегчение быстрее, да и без мази, случалось, что боль уходила из суставов и мышц под её лёгкими или сильными касаниями. Ингилейв разумела в травах и знала, как их приготовить. Для исцеления болей и ран. Выйдя из воды, Ингилейв разожгла костёр и напитала его сухой хвоей, собранной в лесу в одно из тех утр, когда слабое солнце освещало землю. Хвою она принесла с собой в старом глиняном горшочке. Когда-то на посудине был виден узор – там были звери и солнце. Ингилейв подумала, что надо нанести узор вновь, таким каким она его помнит. Ингилейв хотела, чтобы запах хвойного горения проник в неё так полно, как только можно. Ингилейв сложила из камней узор в виде корабля, и когда её волосы высохли, она надела пропитанные хвоей платья и пошла домой. Она не обращалась к богам над камнями в этот раз. И хотя она танцевала, и танец сейда она совершила тоже, она ни на что не надеялась, давно уразумев, что только собственные действия могут привести к выгоде.

Когда Рэвкелль вышел из медового зала, он увидел Игульбьёрна. Торфрёд и другие люди спорили с ним. Увидев вождя, люди замолчали. Рэвкелль посмотрел на Игульбьёрна отстраненно, так же, как и до того. Игульбьёрн был знатный воин и из богатого рода. Люди прислушивались к нему.

— Послушай, Рэвкелль, нет времени тянуть. Лучше не станет. Умирают мужи, жены, дети. Сильные воины. Они могут биться, но хворь… Поля мертвы. Скоту нечего есть. Как и нам… запасы не вечны.

Игульбьёрн говорил долго. Рэвкелль молчал.

— Многие согласны со мной, но никто не уйдёт, если об этом не заговоришь ты. Люди слишком верят в тебя… и в твой золотой меч.

— Я пока ничего не решил, — сказал Рэвкелль.

Игульбьёрн сжал зубы. И пошёл прочь.

Рэвкелль тоже не остался на месте. Он пошёл вдоль стены. Веками его предки накапливали влияние и власть; богатство, воинская доблесть и слава… и эта земля, которая стала отображением их величия. Его земля… земля его предков. И этот золотой меч… Рэвкелль смотрел на оружие, и его терзало несбывшееся величие. Всеми силами жить. Вести. Защищать. Рэвкелль подумал о своём щите, который стоял у его почетного сидения. На щите был изображён лис. Рэвкелль всегда знал, что его зверь — лис, и дело было не только в его имени [2]. Этот зверь ощущался Рэвкеллю своим, и потому голова лиса была изображена на его щите.

Утром снова были рыжие всполохи, а потом пришло солнце. Солнце теряло свою силу. Люди обращались к богам, прося об урожае и защите. Прося вернуть солнцу былую силу и напитать теплом стылую землю. Земля была твёрдой. По ряду года сейчас было лето, но было холодно, а потом придут заморозки, снега и морозы. Люди уже знали, каково это. Они уже очень долго жили среди зимы, тьмы и ледяного поветрия.

Ингилейв с утра ткала пояс, она хотела успеть к грядущему полудню. О полудне можно было догадаться по ощущениям, потому как почти всегда было темно, хотя многие и это ощущение уже утратили. Рэвкелль прислал за ней, когда она уже закончила. Ингилейв пришла к вождю в медовый зал. В зале были некоторые люди. Рэвкелль сказал, что они будут готовиться к свадьбе. Свадьбу они сыграют через семь дней. Запасы скудны, но за это время он постарается добыть все, что нужно, чтобы достойно, как может, угостить людей. Ингилейв кивнула. Она давно этого ждала. Она сказала, что и со своей стороны сделает всё, чтобы им было чем порадовать гостей на свадебном пиру.

Игульбьёрн смотрел на Гисллауг, его сестру. Она угасала, как и ее дочь угасла две ночи назад, сразу после того, как Рэвкелль объявил о свадьбе. Хворь Гисллауг не была сильна, но Гисллауг не боролась духом, она не хотела жить. Без дочери. Её муж ушёл в другое поселение за помощью и не вернулся. Игульбьёрн не хотел смерти сестры, он устал наблюдать за тем, как угасает его род. Своих детей он уже потерял. Сигвин, его жена, носила под сердцем ребёнка. Игульбьёрн не хотел, чтобы его сын или его дочь пришли в голод и холод и скоро отправились обратно, туда, где боги. Люди говорили, что хотят уйти, но они верили в Рэвкелля. Ульвкелль постарался — его меч был слишком могущественным. Людям светило в глаза его золото. Но для Игульбьёрна оно давно уже померкло, как и солнце на небе.

Очаг длинного дома грел ровно, дрова в него в этот день ещё не добавили. От очага пахло золой и дымом. Ингилейв завершила работу к середине дня. Она осмотрела узор, что так старательно ткала последние луны. Это был лучший узор, какой ей доводилось ткать. Старшая женщина рода взглянула на него и сказала, что такой сложный узор ей давно не доводилось видеть, она сказала, что этот пояс добавит большей силы мечу Рэвкелля. Ингилейв вышла из женской половины. Она шла в спальню Рэвкелля. Почему-то она знала, что он там. Рэвкелль вышел из-за перегородки. Их взгляды встретились. Ингилейв улыбнулась ему.

— Я соткала для тебя новый пояс, Рэвкелль, — сказала Ингилейв и протянула пояс вождю.

Рэвкелль долго смотрел на Ингилейв, а потом уже взглянул на пояс. Он поблагодарил Ингилейв тепло. И взял пояс.

К вечеру этого дня Рэвкелль приладил пояс к своему мечу. Золото ярко сверкнуло от пламени очага. Меч выглядел величественно. Ингилейв подошла к Рэвкелю сзади и прошептала ему на ухо, когда он наклонился, чтобы взять меч:

— Я соткала на поясе руны… Соулу — для солнца, силы и победы. Хагалаз — для того, чтобы ты помнил о разрушении.

Рэвкелль взглянул ей в глаза. Ему хотелось её обнять, но он зачем-то сдержался.

Ночь была холодной. Даже для последних лет. Ветер был сильный. Он выл всю ночь и все утро. В последний раз такой ветер был в прошлую луну, такую же бледную, как и все луны тех лет. Утром, когда ветер стих, люди обнаружили, что у многих погиб скот. Все говорили, что от холода. Мяса хватит на какое-то время, а что будет дальше?

Игульбьёрн больше не мог терпеть. Он собрал людей, какие захотели его послушаться, и сказал, что нужно уходить. Многие поддержали его, но все единогласно заявили, что такое решение должен принимать Рэвкелль. Игульбьёрна охватил гнев. И отчаяние. Он пошёл к дому вождя. Он ворвался в медовый зал, когда Рэвкелль и Ингилейв выбирали ткани для украшения зала для свадебного пиршества. Жизнь была сложная, но надо было продолжать жить.

Игульбьёрн почти кричал. Он говорил жарко. Рэвкелль смотрел на него молча. Его глаза были полны тоски.

— Ты же вождь… — сказал Игульбьёрн и затих. Вмиг. Он увидел в глазах Рэвкелля такое же глубокое отчаяние, какое было уже давно и в его, Игульбьёрна, сердце.

Рэвкелль смотрел на Игульбьёрна сурово.

— Собирай людей, — сказал он.

Вождь вышел к своим людям без своего меча. Он смотрел на них, а они смотрели на него и ждали, что он скажет.

Рэвкелль думал о своей земле, о своих предках, об их ожиданиях, что они возложили на него. Он понимал, что, возможно, для его людей будет лучше, если они уйдут. На юге, должно быть, жилось лучше, раз Ингифаст остался там и не захотел возвращаться. Но он не мог. Рэвкелль не мог оставить свою землю. Он отпустил тех, кто хотел уйти.

Люди замерли, они смотрели на своего вождя. Рэвкелль стоял против них. Ингилейв стояла рядом с Рэвкеллем.

— Я останусь с тобой, — сказал Торфрёд, — я и мой род.

Некоторые дружинники и воины Рэвкелля сказали, что раз их вождь остаётся, то и они останутся с ним. Верные своей клятве. Остальные мужи кивнули Рэвкеллю и ушли. Их жены испуганно взглянули на вождя и его почти уже жену и последовали за ними.

Рэвкелль стоял на холме. Было темно. Ветер трепал его русо-рыжие волосы. И его шерстяной плащ. Золотой меч с кольцом висел у него на поясе. Том самом, что соткала Ингилейв.

Осталось два дня, и Рэвкелль сыграет с Ингилейв свадьбу, а дальше будет так, как того захотят боги. Пахло речной водой. Лигна бурлила неспокойно. Рэвкелль повернулся и посмотрел на поселение. Оно и до того казалось пустым, а теперь выглядело заброшенным. Через две ночи после тинга [3] люди ушли. Никто не стал дожидаться свадьбы. Рэвкелль увидел, что к нему бежит человек во тьме. Человек приблизился. Это был Анувинд.

— Рэвкелль, Рэвкелль, — закричал Анувинд, — войско… войско идёт с севера…

Рэвкелль все понял. Вряд ли те, кто шли, были дружественно расположены. А Рэвкелль не уступит никому свою землю.

Рэвкелль вернулся в поселение. Ему навстречу выбежал Торфрёд.

— Адульв вернулся, — сказал Торфрёд, — их в три раза больше нас, и это всё воины.

— Готовьтесь к битве, — сказал Рэвкелль, и его глаза сверкнули. Как у зверя, что украшал его щит.

Ингилейв шла тихо. Из того, что она слышала от Адульва и Торфрёда, было ясно: у нее есть время. Ингилейв пришла к Рэвкеллю, когда вождь собрался надеть кольчугу. Ингилейв подошла к Рэвкеллю быстро, она заглянула ему в глаза зовуще, ищуще, с требовательной тревогой. Ингилейв расстегнула застежки у неё на верхнем платье. Рэвкелль обхватил Ингилейв всю. Его оковы рухнули в жаре страсти. Он целовал Ингилейв жадно, как будто давно хотел воды и не мог напиться. Темный мир, может, никогда не станет прежним. Битва никогда не обещает возвращения. Солнце все также пронизано холодом. Луна уже много зим не дружит со звёздами.

Ингилейв дышала быстро. Её жар остывал, когда Рэвкелль уходил. Она встала и оделась чуть позже. Когда воины были готовы к битве, Ингилейв проводила Рэвкелля как своего мужа. Рэвкелль сказал ей, что она его жена, хоть они и не успели связать себя обрядом.

Ряды воинов были плотны. Ночью пришёл туман. Это была ночная битва. Было холодно. Было жарко. Кровь лилась на холодную землю. Кровь Рэвкелля окрасила золото меча. Железо клинка напиталось вражьей кровью. Слабая луна выла волком. Застыли сухие травы. Этим людям не нужна была земля, они хотели еды и золота. Рэвкелль заявил, что не даст доброй волей ни того, ни другого. С Рэвкеллем были лучшие его воины. С ним был его зверь. Рэвкелль чувствовал. Их было меньше, но они отбились. Легкая поступь лиса — это было последнее, что Рэвкелль видел на поле битвы.

Воины вернулись в поселение. Тех, кто их встречал, было немного. Но они зажгли огни. Воины несли Рэвкелля на щитах. К концу пути, он сам уже не мог идти. Ингилейв не дрогнула. Она сразу приказала женщинам кипятить воду и готовить чистые ткани. Сама же собрала мази и травы и разложила их у ложа вождя. Туда принесли Рэвкелля. Ингилейв промыла ему раны и наложила мази из трав. В доме было тепло. Холодно было снаружи. Ингилейв лечила вождя. Рэвкелль неотрывно смотрел на Ингилейв. Затем он стал видеть хуже. Он протянул к ней руку. Ночь была темна. Пришло время, и оба поняли. Ингилейв отложила мази и легла рядом. Рэвкелль обнял её крепко. Они пролежали так до утра. Утром солнце не пришло. Ингилейв встала. Она вышла к людям.

— Готовьте погребальные костры, — сказала Ингилейв.

В тот вечер было темно. Холод шёл с севера. Туман покрыл влажную землю. Воздух был такой влажный, будто прошёл дождь. Угли от погребальных костров собрали и разместили на дне ямы, выложенной камнями как стенами. Сверху положили кровать из бересты, дорогих тканей и одеял. Воины принесли тело Рэвкелля в самых лучших одеждах, завернутое в медвежью шкуру. Воины опустили щиты и уложили вождя на его последнее ложе. Рядом лёг его щит с головой лиса, его оружие — два копья и стрелы, топор. Инструменты, ножи, стеклянный кубок, бронзовый котёл… Люди переглянулись… последним в могилу лёг окутанный тканым поясом золотой меч с кольцом. Могилу закрыли большим камнем. А затем насыпали над ней большой курган.

Рэвкелль был последним вождем своего рода. Потому золотой меч ушёл вместе с ним.

В следующую луну к Ингилейв не пришли женские крови. Ингилейв выжила и родила дочь. У девочки были такие же русо-рыжие волосы, как у Рэвкелля. Ингилейв назвала её Регинлейв.

[1] Раф — древнескандинавское название янтаря, происходит от слова refr — "лиса"

[2] Имя Refkell (Рэвкелль) состоит из двух компонентов: ref (refr) — "лис" и kell (ketill) — "шлем"/"котел"

[3] Тинг — у древних скандинавов народное собрание

Глава 4. Карин

Сигурд смотрел на огонь, языки пламени расплывались у него перед глазами оранжевыми бликами. Что-то тревожное, что-то холодное он чувствовал. От пламени веяло древним костром. Пахло сажей и дымом. Пахло влагой будто от недавнего дождя. Расплывчатый силуэт человека в красном плаще удалялся прочь по речной долине. За ним мягкой поступью перебегал лис. Это Сигурд видел в пламени — или у себя в голове? Сигурд встал, выскочил наружу. Шёл дождь.

«Что ты от меня хочешь?» — вновь подумал Сигурд. Он вернулся в домик и писал всю ночь. Утром он встал рано, не проспав и двух часов. Он вышел из куриного домика. Его встретила тишина. Что-то из прошлого, что-то из-за толщи веков покинуло эти места. Сигурд почувствовал облегчение. И свободу. Он смотрел прямо и будто бы видел Герд. Она улыбнулась ему. И словно бы произнесла:

«Ты дописал».

Сигурд вдохнул глубоко воздух. Герд растаяла. Перед его взором. Или она была только у него в мыслях? Пахло яблоками. Сигурд подумал о других яблоках… в Хардангре. Где жила Карин, его мать. Сигурд улыбнулся. Впервые за последний год.

В это утро Сигурд попрощался с Томом и Катей. Катя расстроилась, но Сигурд обещал ей приехать в будущий год. Он сказал, что заедет ещё к ней на работу в Тингватн [1], прежде чем покинуть Агдер.

— Оооо, — сказала Катя и обняла Сигурда, как старый друг.

— Мы будем ждать, — сказала она после.

— Я дописал, — сказал Сигурд.

— Обязательно пришли почитать, когда опубликуешь.

Сигурд усмехнулся тепло. Он ей обещал.

Перед отъездом Сигурд пришёл на место захоронения Рэвкелля. Он стоял какое-то время и смотрел на камень, каким это место было отмечено. Это был другой камень, не тот, что закрывал могилу изначально, оригинальная плита была утрачена. [2]

— Ты доволен? — спросил Сигурд.

Внутри будто раздался голос: «Да».

Сигурд ушёл. Дверь его машины мягко хлопнула. Графитовый внедорожник выехал из Снартемо. В лучах уже почти осеннего солнца.

Сигурд побывал в Тингватне и посмотрел вновь на копию меча Снартемо (когда-то он уже бывал здесь). Видя эту реконструкцию, Сигурд усмехнулся тепло. С пониманием того, что он будто бы чуть больше узнал, чем то, что могут рассказать археологические артефакты. Он вернулся к машине и поехал. В Хордаланн.

Солнце сопровождало Сигурда весь путь. По дороге археолог позвонил матери и сообщил о своём приезде. По радио передали о кончине короля Харальда. Сигурд вдохнул. Ему было жаль. Он подумал о том, что теперь пришло время Хокона. [3]

Карин встретила Сигурда очень тепло и испекла его любимые анисовые лефсе. [4] Мать и сын пили кофе и беседовали за столом. В саду Карин пряно пахли спелые яблоки.

— Ты прочтёшь? — спросил Сигурд.

— Обязательно, — сказала Карин. Она встала из-за стола и погладила Сигурда по плечу.

Сигурд ушёл наверх. Он проспал до обеда. Когда он спустился вниз, на столе его уже ждал запечённый лосось со сладким картофелем. [5] Карин, о чем-то упоённо думая, раскладывала льняные салфетки и приборы.

Когда с обедом почти было покончено, Карин принесла две чашки крепкого кофе на деревянном подносе — одну себе, другую Сигурду. Она села напротив сына.

— Я прочла, — сказала она, улыбаясь.

— Я думаю, что ты написал все правильно. Теперь. В этой книге есть что-то более живое, чем научные факты.

Сигурд посмотрел на мать. И увидел в ней то, что за последний год разучился замечать — искренность, любовь и понимание. Сигурд написал о климатической катастрофе 535-536 гг.н.э. [6] и попытался предположить, как могла она отразиться на жизни того, 1500-летней давности, Снартемо.

После обеда Сигурд вышел в сад. С Хардангер-фьорда тянуло свежестью, от горки яблок под деревом — сладкой прелью. Сигурд взял одно яблоко, оно оказалось хрустящим и сладким, как мёд, и подумал о том, что если есть мать, в жизни не все потеряно.

[1] Тингватн — археологический парк Тингватн, музей Вест-Агдер.

[2] Каменная плита с могилы Snartemo V использовалась в местной пекарне в качестве камня для выпечки, затем камень был распилен на куски при модернизации дома (по словам Лейва Кьеллингланда, сына Рикарда Кьеллингланда).

[3] Хокон VIII — сын Харальда V, нынешний король Норвегии. Харальд V умер 28 августа 2026 г.

[4] Лефсе — традиционные норвежские лепешки из картофеля или (реже) муки. Анисовые лефсе (anislefse) готовят на побережье фюльке Хордаланн.

[5] Сладкий, карамелизированный, картофель — блюдо скандинавской кухни.

[6] Природный катаклизм VI в.н.э., затемнение атмосферы, резкое похолодание и понижение среднегодовой температуры, вызванный, по мнению учёных, несколькими извержениями вулканов, что привело к выбросу большого количества вулканического пепла и, как следствие, образованию т.н. "дымного покрова" и затемнению солнца. Продлился ~ до 660 г.н.э.