Хранитель тайн.

Глава 1

История первая.

Здравствуй, кусок мяса, зажатый рамками быта и комфорта. Скажу сразу, если ты не знаешь, чья эта фраза — мне не о чем с тобой разговаривать.

Наверняка, ты хочешь спросить: «Да кто ты такой, чтобы так отзываться обо мне?!». А я отвечу.

Я — БОГ.

Но не один из тех богов, что придумали твои умные собратья, нет. Я настоящий. Настолько настоящий, что даже вышел на контакт с тобой.

Хотя, как ты понимаешь(а я надеюсь, что, если тебе удалось начать и даже продолжить читать все это, то у тебя хватило ума понять), я ненавижу человечество. И тебя я ненавижу тоже. Ты ничем не отличаешься от остальных. Такое же ничтожество.

Знаешь, одни из тех умных дядек, что я уже упомянал мельком выше, придумали такую штуку как буддистские заповеди.

Ты знаешь хоть что-нибудь о них?

Не убивай, не кради, не прелюбодействуй, не лги и не клевещь, не используй дурманящих веществ, не превозноси себя и не унижай других, не скупись к нуждающимся, не держи зла и не побуждай ко злу.

Это не все, там еще парочка осталась, но в них их уже изрядно разнесло и они зафанатели.

Вспомни, например, когда ты последний раз не использовал свое мастерство лжи?

Да я просто уверен, ты лжешь себе же, пока читаешь все это!

«Уж я точно не тот, кого описывает Он».

Нет! Вы все — одно большое недоразумение! Когда-то вы возлагали на себя надежды, но потом скатились на дно. Особенно с теми бумажками, фыр! Но о них в следующий раз.

Бой тридцати.

Сейчас у меня на повестке дня история о другом.

Стояла весна тысяча триста пятьдесят первого. Я тогда находился в замке Плоэрмель, у своего друга — капитана Ричарда Бембро. Никогда не состовляло трудности построить с кем-либо раппорт. Просто подстроить мысли интересующего человека под себя — и дело, что говорится, в шляпе.

Ах, точно! Ты же так не можешь!.. Ну, как я и говорил — ничтожество. Завидуй молча и слушай, что тебе умный дядя говорит.

Бембро привлек меня тем, что был бранденбуржцем. Ах, как же прекрасен в свое время был Берлин! Когда-нибудь и про него расскажу тебе.

С Ричардом мы постоянно обсуждали только закончившуюся пандемию Черной смерти. Жестокая чума забрала жизни тридцати миллионов человек. Спасибо ей за сотрудничество. Тогда ни одна война не могла похвастаться такими результатами. А уж поверь мне, я пытался сделать все, чтобы получилось.

Кстати о войне. В то время между Францией и Англией велась так называемая сегодня Столетняя война. Интереснейшее историческое событие.

И самым сладким было то, что я был в неком эпицентре событий. Наш замок находился на бретонской территории, чье наследство не могли определить королевства.

Я ждал, когда же вспыхнет битва. Но как назло, эти дети устали сражаться и устроили себе перемирие. Мне такой расклад не понравился, потому я использовал Бембро, заставляя его нарушать это перемирие. Он стал проявлять жестокость во вверенных ему землях, нападал и грабил мирных крестьян, но Жан де Бомануар — французский коннетабль(это высшая военная государственная должность в средневековом Французском королевстве) Бретани и командующий соседней французской крепости Жослен — все медлил и медлил.

Он его уговаривал, просил прекратить, после и вовсе обвинял, но ничто из этого не возымело должного эффекта. Ричард хранил гордое молчание.

И вот наконец доблесный француз выступил защитником простого народа, как и подобает рыцарю, вызвав моего англичанина на поединок.

— Встретимся у дуба Ми-Вуа! — то есть, на полпути, между замками Жослен и Плоэрмель, — По тридцать человек!

Бембро вернулся в замок в раздумьях. Он выбирал среди своих рыцарей. В итоге он отобрал девятнадцать англичан, шесть немецких наемников и четырех бретонских сторонника Монфора.

Что за Монфор? О, Жан де Монфор, граф Бретани, которого поддерживала Англия! Помнишь, я уже упоминал, что в Бретани в тот момент был спор о контроле герцогства?

Все тогда понимали, что из битвы вернуться немногие, потому каждый исповедовался и отслуживал мессу. Как можешь догадаться, это им не помогло.

Настал роковой день. Двадцать шестое марта. Обе стороны встретились в местечке под названием Ла Круа-Эллеан, у приметного дуба.

Местные жители знали о предстоящем сражении, потому в тот день собралась многочисленная толпа из крестьян, желающих шоу.

Мне выпала честь быть специальным гостем и подавать вместе с еще кем-то сигналы о начале боев.

Перед всем, я подошел к парням, с которыми так же хорошо сдружился в крепости.

Для начала подошел к Томасу Уолтону, крепко пожал ему руку, посмотрел в глаза, увидел лютый страх, отчего уменьшил ему дозу страха. Следующим на подходе оказался латник Джон Рассел. С ним мы сдружились покрепче, потому обнялись, как на прощание. Ну и Роберт Ноллес… На него я возлагал большие надежды — и не прогадал. В будущем мы еще не раз встретимся с ним. Умный парень был. Надо будет и про него тебе рассказать.

— Береги себя, Роберт.

Тот хотел ответить мне взаимностью, но как и все, не знал моего имени, потому я просто молча кивнул, дав ему понять, что все понял.

Я пришел на свое место. В тот день там явно не хватало трибуны. Битва, не успев начаться, уже превратилась в турнир.

Посмотрев на французскую сторону, я слегка удивился. Эти любители лилий настолько мечтали разорвать краснокрестовых, что привели войск даже больше, чем нужно. Но в бою они, конечно же, не участвовали.

Вообще, странным было то, что стороны не обговорили аспект оружия, отчего в ход пошли все средства убийства: мечи, кинжалы, копья, булавы, топоры. Некоторые воины вовсе решили продемонстрировать свою оригинальность, вроде того чудика, который собирался сражаться, используя сочетание молота и кривого ножа.

Хотя, в бою все средства хороши.

Единственное, что они обговорили: пеший поединок, никаких лошадей или чего еще покруче.

Так вот!

Французы выставили в бой девять рыцарей и двадцать одного оруженосца(причем все бретонцы).

Повисло невыносимое ожидание. Признаться, я выдерживал его специально, мучал кровепускателей.

И вот дан сигнал о начале боя!

Армии двинулись друг на друга, началась борьба за жизнь!

Ух, как же долго я этого ждал!

Схватка длилась несколько часов. В первой половине англичанам крупно везло: вот был пронзен один бретонец, вот ранен в живот второй, лицо третьего превратилось в страшную гримасу от удара молотом, а вот еще двое упали почти в раз, будто сговорившись, и стали ползти в разные стороны.

Троих раненых англичане быстро пленили и поместили поодаль, напомнив им, что по всем правилам они не могут больше учавствовать в битве.

Не обошлось и у них без потерь: французы насмерть повалили двоих английских рыцарей.

Видимо, это совсем не понравилось людям Бембро, поэтому они вошли в ажиотаж и, знаешь, что сделали? М? Знаешь?

Ранили долбаного Бомануара! Теперь он лежит и просит воды, а его рыцарь Жоффруа дю Буа кричит ему фразу, которую я запомнил надолго: — Пей свою кровь, Бомануар!

Такие потери вымотали обе стороны, потому они взяли перерыв и отправились латать раны и пополнять желудки пищей.

Я подошел к своему другу.

— Ричард, Бомануар ранен, я лично видел, как он падал на землю. — Ах! Боже, это отличная новость! У меня уже созрел план… — Ну вот и хорошо. У меня кое-что есть для тебя, — снимаю сумку и достаю оттуда бутылку вина, — держи, твое родное, немецкое. — Ух ты, откуда оно у тебя? — У меня свои связи, ты же знаешь. Иди, угости своих ребят. — Обязательно! Это лучшее, что ты мог сделать для нас, э…

Наконец и до него дошло, что имя мое он так и не узнал.

— Да, я знаю. Удачи вам во втором раунде.

Что же он такое задумал? Ха-х, у него был безбашенный план.

Как только бой продолжился, Бембро прорвался в гущу французов, повалил Бомануара на землю и потребовал, чтобы тот сдался ему в плен. А дальше к нему подбежал один из синих и ударил копьем, отчего Ричард упал. И тут к нему подбежал второй француз и проткнул своим мечем прямо сквозь щель в латах. Этот удар оказался смертельным.

Англичане были расстроены смертью командира, но сдаваться отказались, наоборот, они сомкнули ряды и, ощетинившись оружием, решили держаться до конца.

В это время французская сторона, которая опять оказалась в проигрышном положении, совершила грубое нарушение: взятые в плен бретонцы вскочили со своих мест и присоединились ко своим, несмотря ни на что. Под шумок.

Англичане держались без предводителя, внутри их коллектива встал важный вопрос: кто возьмет на себя командование?

И этим смельчаком оказался оруженосец Крокар, который уже успел проявить чудеса своей доблести.

Ему удалось уровнять позиции. Осталось немного потерпеть, все участники сражения уже имели раны различных сложностей, скоро одна из сторон должна была выдохнуться.

Но французы вновь поступили подло. Причем, в этот раз куда хуже.

Оруженосец Гийома де Монтобана видя, что французская сторона скоро потерпит поражение, неблагородно ускользнул с поля боя и, сев на лошадь, обогнул ряды сражающихся. А после с разбегу врезался в группу англичан, опрокинув сразу восьмерых.

Воспользовавшись этим, бретонцы из последних сил набросились на англичан и с большим трудом все-таки одолели сбитых с ног и оглушенных противников. Семеро сторонников английской партии погибло, остальные, будучи тяжело ранеными, попали в плен, где им оказали медицинскую помощь.

Меня поразило бесчестие французских войск. Это была настоящая рыцарская романтика, но им удалось ее испортить!

И как после такого к вам, людям, можно нормально относится?

Вот вы, вроде, молодцы. Договорились перебить друг друга. Благое дело! Так еще и по своим древним канонам. Еще лучше, так даже интереснее! А потом как появится какой-нибудь де Монтобан и все испортит.

Хптьфу на вас, люди. Ничтожества. Из поколения в поколение не меняетесь.

Я надеюсь, что своими поучительными историями я смогу хоть что-то пробудить в тебе. Я надеюсь, что твоя черепушка не зря носит в себе мозг, и ты сможешь хоть что-то выцепить полезного из всего этого.

Мне надоело, что ты продолжаешь тупеть. Пора менять этот мир.

История вторая.

Спасибо за представленное историческое событие: Ольге Филипповой и некой Виктории Поверзнюк.

Спасибо за консультацию в вопросах «Как лучше?»: Александру Фамовину и Марии Поверзнюк, Эллине Петровой и Валентине Пустоваловой, Евгению Ивлеву, Кристине Козловской.

Не представляюсь.

В отличии от тебя. О, ты постоянно пытаешься как-то выпендриться, предстать в наилучшем виде и всё такое.

А теперь посмотри на меня. Что я сделал при нашей первой встречи? Просто был собой. Не лизоблюдил, и уж тем более не врал.

Ты же честен только когда остаешься один. Но сейчас-то нас двое, понимаешь?

И ведь ты не единственный экземпляр. Вас таких миллиарды. С вами невозможно разговаривать, потому что я вижу лож, я с лёгкостью могу залезть в твою голову и увидеть правду. И вот скажи, смысл тогда от твоих слов, м? А что, если я не один такой?

И знаешь, в чём сюр? Я-то один. Но меня - много!

Сегодня я хочу тебе рассказать о событии, юбилей которого недавно отпраздновали. Не будем далеко уходить от прошлой истории, сейчас у нас события Франции в конце восемнадцатого века.

Если в действительности ты немного лучше, чем в моих глазах, то тебе известно, что в то же время началась Великая французская революция.

Но если же я прав, то не знаешь. Так вот, в то время началась Великая французская революция.

И об этом я и расскажу.

Точнее, о событии, дата которого считается одной из дат начала ВФР.

Четырнадцатое июля. Если ты живёшь в постсоветском пространстве, то эта дата должна тебе быть знакома. У вас там некий культ даже на тему этой революции. Давний, ещё даже не левый.

Это День взятия Бастилии. Но смешно то, что французы, в отличии от русских, празднуют немного не это.

В принципе, ты можешь лично прилететь в следующем году в Париж, прийти в день празднования на Бастильскую площадь, задать пару вопросов празднующим… Но, скорее всего, в ответ получишь то же, что и я(французы в принципе мало на что смогут ответить, даже на вопрос о количестве времён в их языке). Потому смысла нет, я тебе сейчас сам всё расскажу.

Был я нынче там, и людей расспрашивал. — Что вы празднуете? — спрашивал я. — Ну, такой большой праздник! День нашего единства! — А как же военное празднование? Все эти парады, в особенности в самом Париже, при участии первых лиц не только вашего, но и иностранных государств? — Ах, ну да! Победа над врагами! — Какими врагами? — Разными. Над англичанами, над немцами, над русскими…

Видишь хоть слово о Бастилии? А его и нет. Современные французы празднуют не это. И ведь не одни русские Ваньки-дурачки такие глупые. В англоязычной версии праздник звучит так же - «Bastille Day».

Надеюсь, заинтересовать получилось. Давай разбираться.

Теперь можно погрузиться в историю…

Штурм Бастилии.

Ничто не происходит просто так. Никто не делает зла ради интереса. Даже Чикатило как-то аргументировал свои действия. Даже я не просто так образовываю тебя, но об этом как-нибудь в другой раз, рано пока тебе это знать.

Так что же привело народ в агрессию?

Началось все двенадцатого июля 1789 года. Когда около полудня этот самый народ узнал об отставке королём первого министра Некке́ра.

Неккера народ очень любил. Франция влезла в тяжелейший экономический кризис(кстати, тоже по его вине), и он избавил французов от дополнительных налогов. Как? Ха-х, взяв огромные займы…

И настала пора расплачиваться, либо объявлять дефолт. Для этого пятого мая созвали Генеральные штаты. Но они вылились в другое.

В общем, король отправляет в отставку Неккера. Почему? Изначально, Жак Неккер не сумел овладеть движением Генеральных штатов, и, вопреки решению собрания нотаблей, настоял, чтобы третье сословие(весь народ, за исключением первых двух привилегированных групп населения - духовенства и дворянства, - который платил налоги, а во главе имел буржуа, которые и заседали в Генеральных штатах) получило в два раза больше мест. После этого он испугался устраивать поголовное голосование, и сделал посословное. Из-за этого возник конфликт сословий, который привел к образованию третьим сословием Национального собрания. Ну, оно и логично.

За следующие два дня к ним присоединилось и дворянство. А двумя днями ранее, 15 июня, прямо в мой любимый день, они учредили комитет по выработке Конституции.

Людовик XVI, совместно с первым сословием, пытались предотвратить возможность представителям народа устраивать заседания нового собрания. Из-за этого последним пришлось перенести слушания 20 июня в королевский зал для игры в мяч. Хотя, признаться, по совпадению.

Явившись в зал заседаний, депутаты обнаружили его дверь запертой, с приставленным к ней по королевскому приказу караулом. У короля был траур по старшему сыну, умершему четвертого июня в возрасте семи с половиной лет от туберкулёза. По стародавней традиции, он считал какие-либо общественные сборища в это время неуместными.

Не зная причин запрета и опасаясь начала репрессий, пятьсот семьдесят семь депутатов во главе с Байи собрались в близлежащем зале для игры в жё-де-пом, который принадлежал брату короля. Там они принесли знаменитую «клятву в зале для игры в мяч», пообещав не прекращать работать, пока Франция не получит конституцию.

Когда двор 23 июня хотел аннулировать решение третьего сословия, объявившего себя Национальным собранием, и для этого устроил королевское заседание, Неккер отказался явиться в заседание, вследствие чего одиннадцатого июля король дал ему отставку, с приказом немедленно покинуть пределы Франции.

К слову, после неудачных попыток разогнать ассамблею силой, Людовик был вынужден 27 июня признать её законной. Парламент изменил своё название на Учредительное национальное собрание и стал функционировать как законодательный орган.

Политический режим французской монархии оказался под вопросом. Поэтому, днём ранее, 26 июня, король отдал приказ о концентрации в Париже и его окрестностях двадцатитысячной армии. Причем, преимущественно наёмной.

Войска расположились в Сен-Дени, Сен-Клу, Мевре и на Марсовом поле. Прибытие войск сразу же накалило атмосферу в Париже. В саду Пале-Рояля стихийно возникали митинги, на которых раздавались призывы оказать отпор «иностранным наймитам».

Народ воспринял это действие правительства как стремление расправиться с депутатами. В принципе, все действия они воспринимали с недоверием. Виной тому неурожайный год, дороговизна хлеба. Были и голодные бунты, для предотвращения которых и стянули войска.

Многие считали, что всё кончено. Даже сам Артур Юнг на следующий день записал «Вот и всё. С революцией покончено».

Но отставка Неккера всё изменила.

Как я уже говорил, началось всё 12 июля. Был прекрасный воскресный день. Я сидел на лавочке, недалеко от Пале-Рояля. Прослушивал мысли сидящего рядом ветерана Семилетней войны. Мужчина вспоминал своих друзей, бои… Благодаря таким представителям вашего вида я не схожу с ума. И обогащаю свои знания, да. Забавно было, что он называл эту войну «Недавней». Термин «Семилетняя» появился пару лет назад, и люди его либо ещё не знали, либо просто не употребляли ввиду старой привычки.

Всё должно было быть чинно, но нет. Я заметил, что всё больше народа собирается в саду королевского дворца. Пале-Рояль тогда принадлежал родственнику короля, Филиппу Орлеанскому, будущему Филиппу Эгалите, который был в оппозиции существующему режиму. И сборище у него толпы не могло значить ничего, кроме подготовки митинга.

Мне пришлось покинуть Эммануэля и отправиться в сад. Бросив напоследок взгляд на северное крыло Лувра, я вошел внутрь.

Больше десяти тысяч человек сошлись в Пале-Рояле. В эпицентре, на столе, стоял Камиль Демулен, известный мне журналист и адвокат.

Я обратился к рядом стоящему парню, кстати, неплохо одетому: — Что здесь происходит? — Этот мужчина, — он указал на Демулена, — только что из Версаля. Аристократы начали исполнять свой заговор! Неккера отправили в отставку! — Граждане! — оратор вновь начал речь, потому мой информатор затих, впрочем, он мне больше не был нужен, — Время не терпит! — в руке Демулен держал пистолет, — Отставка Неккера - все равно что набат Варфоломеевской ночи для патриотов! — он сделал очень короткую паузу, видимо, перевести дух, — Сегодня вечером все швейцарские и немецкие войска выступят с Марсова поля, чтобы нас перерезать! — он акцентировал внимание на последнем слове. Что ж, он действительно неплохой оратор, несмотря на заикание, — Нам остается один путь к спасению - самим взяться за оружие! К оружию! К оружию!

Толпа ответила ему одобрительным гулом.

— Граждане! Мы знаем своего врага! Но ещё нам нужно знать друг друга! — он осмотрелся, — Какую кокарду вы хотите? Зелёную, цвета надежды?! — Зелёного! Зелёного! — громко ответила ему толпа.

Тогда он спустился со стола, подошел к дереву и сорвал листочек. Продемонстрировал его толпе и прикрепил к своей шляпе. Вскоре все последовали его примеру. Юноша, который ввёл меня в курс дела, любезно протянул мне яркий от солнца зелёный лист, сорванный с соседнего дерева.

— Спасибо, — ответил я и кивнул ему головой. Парень улыбнулся и отвернулся по своим делам.

Дальше народ вышел на улицы. Шествие с бюстами друзей - Неккера и Филлипа Орлеанского - двигалось по улицам Сен-Мартен, Сен-Дени и Сен-Оноре, и с каждым шагом толпа только увеличивалась. Таким образом, мы дошли до Вандомской площади, и там начали обносить бюсты вокруг статуи Людовика XIV.

Но скоро подоспел отряд драгун немецкого полка.

— Уходите, немцы! — яростно кричала толпа.

Но, конечно же, военные их не послушались. Даже наоборот, они встали в оборонительную позу и готовы были начать стрелять.

Но не успели.

На них обрушился град из камней.

— Уходите, немцы! Уходите! — продолжали кричать восставшие.

Наёмники обратились в бегство.

— Ура-а! — закричали французы, продолжая закидывать уже убегающих военных камнями.

Толпа продолжила путь, причём с приподнятым настроением. Так она дошла до площади Людовика XV. Но и там на неё напали. На этот раз - драгуны принца Ламбеска. Войска Шарль Эжена рассеяли митингующих: кто-то побежал к набережной, а кто-то - в Тюильри.

Я был среди последних. Мы бежали по саду, а за нами несся Ламбеск с саблей наголо. И уж не знаю, что там было у него в голове(ладно, кого я обманываю?), но он набросился на компанию, вообще не причастную к нам. Представьте: гуляете вы себе мирно по парку, и тут на вас кидаются военные, кого-то ранят, а кого-то и вовсе убивают.

В России недавно было нечто похожее. Во время митингов в Москве, росгвардия паковала в автозак любого, кто оказался у них на пути. В том числе и простого парня, который вышел на утреннюю пробежку. Они ему ещё и ногу сломали.

Что было дальше? Крики «К оружию!» отовсюду; постоянные стычки с королевскими войсками; полк французской гвардии, отказавшийся подчиняться своим офицерам, вышел с оружием из бараков, объявив себя за народ; все ненавистные заставы на правом берегу, от предместья Сен-Антуан до предместья Сен-Онорэ(а также у предместий Сен-Марсель и Сен-Жак) сожжены: налоговые списки, тарифы, документы уничтожены; полиция исчезла и теперь их функцию исполняет французская гвардия; около часа ночи Барон де Безенваль, комендант Парижа, приказал правительственным войскам отступить из города на Марсово поле; вооруженная толпа и солдаты французской гвардии ворвались в монастырь Сен-Лазар на севере города и захватили пятьдесят два воза зерна…

Одним словом: анархия.

Ночевать мне пришлось на улице, недалеко от Тюильри. Но спать пришлось недолго, ибо еще с раннего утра начали производить набат. Решил я прогуляться по набережной, и не зря. В восемь часов в Отель-де-Виль - парижской ратуше - собрались выборщики. Побывать лично мне там не удалось, так как когда я проходил мимо, не было никаких предпосылок о собрании. Но узнать всё, что происходило внутри, было, естественно, совершенно не трудно. Да причем от кого! От самого главы муниципального самоуправления - Жака де Флесселя!

Итак. Избрание в Генеральные штаты. Было оно двухстепенным: сначала выбирались выборщики из числа имевших право голоса, а уже затем они избирали депутатов. Выборщиков от Парижа было двести человек. После выборов в Генеральные штаты они продолжали собираться и обсуждать происходящие события. Они же и создали новый орган муниципальной власти - Постоянный комитет. Ну, или же революционной парижской Коммуны, если тебе угодно. Целью было возглавление и одновременно контролирование движения. На первом же заседании принимается решение о создании в Париже «гражданской милиции». Но тебе, думаю, будет привычнее слышать ее как Национальную гвардию. Боялись двух вещей: произвола солдатни и королевских репрессий. Ну и, конечно же, ещё боялись грабежей, черни, люмпен-пролетариев… Это всегдашний самый больший страх.

Решили, что число парижской Национальной гвардии, впредь до нового постановления, будет равно 48 тысячам человек. Все граждане приглашались записываться в эту гвардию.

Каждый округ должен был образовать батальон, каждый батальон выбирал своих офицеров.

Зелёная кокарда была заменена кокардой красного с синим - цвета города.

Все это заняло буквально несколько часов. Округа прислали своё одобрение мерам, принятым постановлениями комитета. Комитету предлагали свои услуги чиновники, студенты, полицейские и, что важнее, французские гвардейцы. Начали формироваться патрули, и им поручена была охрана улиц. Вот увидев их я и заподозрил что-то неладное.

Принялся выискивать глазами хоть какую-то толпу. Заметил позади себя, как одна уходила в переулок. Отправился за ними, по пути проверил свою кокарду, ещё не зная о замене цветов.

В переулке мне встретились возводящие баррикады молодые люди. Они передали, что ожидают атаки со стороны правительственных войск, и поверхностно рассказали мне о событиях утра.

Естественно, дабы не выделяться из общей массы, я помог им. Со временем к нам подтянулись первые мобилизованные милиционеры.

— У вас же есть оружие? — спросил парнишка по имени Маркэль, что значит воинствующий. — Откуда?! — хором ответили полицейские. — Тогда нужно его достать! Вы видели, как королевские смотрят на нас?! Чуть что - сразу нападут, и чем тогда нам защищаться? — Здесь оружейная лавка за углом. Наши как раз патрулируют этот участок, можно быстро разграбить! — Ну так побежали туда!

Толпа вломилась в магазин, за прилавком стоял мужчина средних лет.

— Добрый день, господа. Если я правильно понял ваши мотивы, то вы опоздали, — мужчина развел руками, демонстрируя отсутствие ассортимента. — Мерде! — Но я знаю, у кого вы можете заполучить оружие! На улице Сольферино есть лавка, которой заправляет один старик. Мой главный конкурент. Наведайтесь-ка к этому энкуле́! — Да там же до Марсова поля рукой подать! — заметил один из санкюлотов. — И это значит, что наших там мало, то бишь оружие должно быть на месте, — размышлял вслух Маркэль, — стоит рискнуть.

В том магазине нас встретил добрый старичок: — Ох, приветствую, господа! Что привело такую огромную толпу в мою скромную лавку? — он осмотрел нас получше и, видимо, заметил на ком-то зелёные листочки, — Ах! Родненькие мои! Так вы из митингующих? Оружие нужно? Так берите же, берите! Только его мало у меня… — Спасибо, дед. А где ещё можно взять? Нам нужно мобилизовать нашу гвардию, — поинтересовался один из наших офицеров. — В Отеле инвалидов. — Приют для ветеранов, у которого есть и арсенал!.. Точно! — воскликнул Маркэль. — Но Маркэль! — возразили хором сразу несколько парней, — Отель ещё ближе к Полю! Правительство может отправить расквартированные рядом войска! — В таком случае, у нас уже есть хоть что-то, чем мы сможем обороняться.

Сказал как отрезал. Никто больше не возражал. Вышли мы на улицу, и увидели, как в нашу сторону мчится отряд таких же санкюлотов.

— Слава богу! — выкрикнул их возглавляющий. — Что случилось? — вышли вперёд Маркэль с офицером. — Швейцарцы! Мы отступаем, у нас мало оружия… — Давайте к нам, — приказал Маркэль, — и показывайте, где ваши наймиты.

Планировалась большая потасовка. Многие бы погибли. Но я решил, что в этот раз мне стоит пренебречь таким удовольствием.

— Нет, Маркэль. — Что? — парнишка обернулся и посмотрел мне в глаза. Это ваша общая проблема при общении со мной, люди. — Мы не пойдем в атаку. Наша цель - ещё больше оружия. Ограбим Отель и сможем провести битву с намного меньшими потерями, — меня бы этот аргумент совершенно не убедил, даже наоборот, но на людей, особенно в подобной ситуации, он действует крайне успешно. Тем более, я уже завербовал его, и у него не было выбора, ведь я сказал, что мы оставим в покое немцев. А значит, так и будет. — Хорошо. Да. Мы идём в Отель.

К десяти часам утра мы пришли к арсеналу. В нескольких сотнях метров от него находились несколько кавалерийских полков пехотного и артиллерийского лагеря на эспланаде Марсова поля под командованием Пьера-Виктора де Безенваля. Но у них нет никакого приказа, и неизвестно, как отнесется король, если они нападут на мятежников. Потому они боялись делать что-либо, и просто ушли в Сен-Клу и Севры.

Губернатор Отеля отказал нам в просьбе предоставить оружие. Ух, что тут началось! Огромная толпа - почти восемьдесят тысяч человек, включая тысячу боевиков - повалилась в атаку силой! Для защиты у обороняющихся были пушки, но они инвалиды, похоже, не хотели открывать огонь по парижанам.

Орава взбирается по канавам, разбивает решетки, спускается в подвалы и захватывает почти сорок тысяч чёрных пороховых винтовок, хранящихся там, а также двадцать единиц оружия и минометов.

Восставшие вооружились. Не хватает лишь пороха и пуль. Кто-то сказал, что Безенваль отдал приказ хранить их в замке Бастилия.

Тогда же начал распространятся страх, что войска, бывшие в Сен-Дени, двинуты к Парижу.

Восставшим казалось, что королевские войска окружили весь город. На севере они могли занять холм Монмартра и установить там артиллерию. На западе - присоединиться к Безенвалю и его швейцарцам. На юге они угрожали левому берегу Сены. А на востоке была Бастилия, где комендант - маркиз де Лонэ - выдвинул пушки в амбразуры, в следствии чего всё Сен-Антуанское предместье оказалось под их прицелом.

Атакованная со всех сторон, столица может быть взята штурмом и разграблена.

Постоянный комитет сразу же послал проверить это известие, разместил граждан для защиты города с этой стороны и отправил депутацию к коменданту Бастилии с требованием снять пушки и не предпринимать никаких враждебных действий. Не было серьёзных намерений брать Бастилию штурмом.

Почему же тогда её штурмовали?

Бернард-Рене Джордан де Лоне крайне радушно принял делегацию пол-одиннадцотого утра. Даже предложил разделить с ним его завтрак. Сели за стол, выпили вина. Делегаты уверяли, что их совершенно не интересует сама Бастилия, но им нужен складированный в ней порох. Комендант отвечал, что он всячески приветствует народное проявление патриотизма, но не имеет приказа из Версаля выдать запасы восставшим и не может открыть ворота перед неорганизованной толпой. А толпа, собравшаяся снаружи, в незащищённом внешнем дворе, стала волноваться насчет судеб делегатов, которые долго не возвращались. Некоторые даже начали считать, что их взяли в плен.

Пол-двенадцатого вторая делегация, во главе с Жаком Алексисом Турио, в сопровождении городского прокурора Луи Этиса де Корни, отправляется в форт Бастилии. Тюриот осмотрел помещение и попросил гарантий. Губернатор обязывался не брать на себя инициативу выстрелов.

Всё оставалось по-прежнему. А народ начинал нервничать: горячие головы стали призывать к штурму. Начался хаотичный ружейный обстрел крепости, впрочем, не имевший никакого смысла. Гарнизон огонь не открывал.

Какой-то взрыв мятежники ошибочно приняли за канонаду по приказу губернатора. Потому они проникли в ограждение через крышу караульного помещения и атаковали топорами разводные мосты.

Крепость охраняли всего 32 швейцарских гренадера из полка барона де Салис-Самада под командованием лейтенанта Луи де Флю и 82 французских «инвалида». Да, прямо как в Капитанской Дочке - крепость охраняли инвалиды.

Пол-второго дня восемьдесят два инвалида-защитника Бастилии и тридцать два швейцарских солдата, отрядившиеся из полка Салис-Самада, открыли огонь по мятежникам, убив впоследствии 98-ых и ранив 73-их.

В два и три часа были третья и четвертая делегации, обеих приняли, но всё равно никто ничего не получил. Стало ясно, что крепость возьмут штурмом.

В захваченных и сожженных казармах, находившихся на внешнем дворе, восставшие захватили молодую девушку, которую приняли за дочь коменданта. Но она оказалась дочерью командира инвалидов Мансиньи. Перед стенами ее обложили сеном и собрались сжечь живьем, если комендант не откроет ворота. Отец отчаянно бросился на помощь, но был немедленно застрелен. Бесчувственную девушку действительно чуть не сожгли, лишь чудом кому-то удалось вырвать ее из рук озверевшей толпы.

Пол-четвертого отряд 61-ой французской гвардии, состоящий в основном из гренадеров Реффувейля и стрелков роты Люберсак, под командованием сержанта-майора Варнье и сержанта Антуана Лабарта в сопровождении Пьера Августин Хулин(бывшего сержанта швейцарской гвардии) и Джейкоба Иов Эли(сержант королевского полка), предстают перед ожесточенным расстрелом Бастилии.

Мы, во главе с этими опытными солдатами, прибыли во двор Орме, таща за собой пять пушек и минометов. Скоро они были помещены в батарею и направлены на амбразуры форта.

Бастилия представляла собой величественное четырехугольное сооружение с восемью могучими круглыми башнями, соединенными высокими стенами. По периметру оно было окружено широким и глубоким рвом, через который был перекинут висячий мост.

Под прикрытием дыма горящих возов с соломой, которые нападающие втащили во двор, пушки, под командованием офицера французской гвардии Жакоба Жоб Эли, были направлены прямой наводкой на главный подъёмный мост с трёх направлений.

Гарнизон отвечал картечным огнем двух маленьких орудий, прикрывавших ворота, и ружейными залпами. Большие орудия крепости молчали, как и обещал де Лонэ, иначе в тесноте парижских улочек они бы разнесли половину Сент-Антуанского предместья.

После двух часов артиллерийской канонады, над одной из башен, наконец, появился белый флаг. И скоро в трещине ворот показалась записка.

Нападавшие перебросили планку через ров с водой, но первый человек, попытавшийся перейти, сорвался и погиб. Второму же, Станиславу Майяру, это удалось.

Записка гласила, что де Лонэ намеревается взорвать крепость, если «почетные условия» сдачи не будут приняты. Но нападавшие уже были полны решимости взять крепость несмотря ни на что. Снова был открыт пушечный огонь.

Когда комендант спускался в пороховой погреб с зажженным фитилем в руке, его перехватили унтер-офицеры Ферран и Бекар. Обезвредив несостоявшегося поджигателя, они заставили его созвать военный совет и объявить о капитуляции.

Швейцарцы хотели продолжать оборону, а их лейтенант предлагал провести вылазку и очистить внешний двор от нападавших. Но ветераны, у которых в городе были жены и дети, обострять конфликт не хотели.

В итоге оборонявшиеся вступили в диалог с осаждавшими, и командиры Национальной гвардии пообещали сохранить им жизнь, если они откроют ворота.

Наконец, опустился подъёмный мост. Толпа ворвалась во внутренний двор. Бастилия пала.

Я бежал за всеми, как вдруг меня окликнул восьмилетний мальчик. Нет, подожди! Этого не было! Он пробежал мимо меня!

— Кустос! За мной.

Как? Нет, это невозможно!

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Иди за мной. Я отвечу.

Нет, он блефует. Я бы почувствовал, если б кто-то попытался залезть мне в голову.

— Ты идешь или мне тебя силой вести?

Я не раз вспоминал это событие… Этого точно не было. Как он проник в моё воспоминание?

— Кто ты? — кричу ему я. — Твой друг, — он начал приближаться ко мне, и с каждым шагом его материя изменялась, он превращался в другого человека, — Давний друг.

Так вот, почему он знал моё имя.

— Давно не виделись, Кустос. Встретиться с тобой в реальности крайне затруднительно, потому я решил, что прийти к тебе во время твоего очередного ностальгического приступа будет хорошей идеей. — Веритас? — невероятно! мы не виделись полвека, потому что он… — Удивлён? Да, в жизни и не такое бывает, хотя, тебе ли не знать? — Зачем я тебе? — О, да ты верно мыслишь! Но я не могу сейчас тебе рассказать. У меня есть кое-какие подозрения насчёт тебя. Раньше твои провалы в прошлое выглядели чуть иначе. — Просто я не стою на месте, развиваюсь. — Упрёки, значит? Что ж, ты неизменен. Ладно, продолжай свой марафон по прошлому. Скоро увидимся.

И исчез. Он что-то задумал… Мне стоит намного быстрее погружать тебя в мир знаний истории.

Итак. Мы остановились на том, что вбегали во внутренний двор.

Командиры гвардейцев Жакоб Эли и Пьер-Огюстен Юлен действительно пытались сдержать слово и сохранить сдавшимся защитникам крепости жизнь, но удержать обезумевшую толпу им было не под силу. Как только только толпа влетела внутрь крепости, началась расправа. Погибли две трети швейцарцев, почти все офицеры и несколько ветеранов, хотя они всячески пытались показать восставшим, что они на их стороне.

Арсенал ограбили, порох был получен с лихвой. Освободили заключенных в тюрьме, правда их оказалось всего семеро: четверо фальшивомонетчиков, двое психически больных и один убийца.

Помимо заключенных, в крепости находились архивы лейтенанта полиции Парижа, которые подверглись систематическим грабежам. Великий драматург Бомарше особенно отличился, он был хорошим коллекционером.

Именно тогда часть документов попала в Санкт-Петербург: Пётр Дубровский скупил часть, что осталась на земле.

Коменданта де Лонэ отправили конвоем в мэрию, но по дороге, на Гревской площади, жаждавшая мести толпа вырвала его из рук конвоя.

Тогда он сильно ударил одного из изуверов ногой в пах и гордо заявил: — Пусть меня убьют!

Его подняли на штыки, отрезали голову и, нацепив на пику, понесли её дальше по Парижу.

Нашли записки Жака де Флесселя, который писал коменданту: «Продержитесь хотя бы до вечера, вечером я постараюсь увести толпу!» И тоже убили. Как изменника. А голову насадили на вторую пику.

В этот же день, по предложению Жоржа Дантона, городской комитет создал комиссию по разрушению крепости. Работы возглавил некий предприимчивый гражданин по имени Пьер Франсуа Паллуа. Из камней стен и башен делали миниатюрные модели крепости, которые были проданы с аукциона почти за миллион франков. Окончательно крепость сравняли с землей 21 мая 1791 года. Наполеон хотел поставить на её месте фонтан в виде слона, а в 1833 году здесь появилась символическая стела в память о событиях Июльской революции 1830 года. Она стоит на площади Бастилии и сегодня.

14 июля 1790 года, ровно через год после взятия Бастилии, происходит Праздник Федерации на Марсовом поле.

Он, конечно же, был приурочен к этой дате.

До этого уже в июне начинаются гигантские работы. Строится арена с трибунами на сто тысяч зрителей. С рабочими плохо, денег они почти получают, следовательно работать не хотят.

И начинается, так называемая, народная стройка: приезжает король, берёт в руки кирку и наносит первые несколько ударов. Приезжают придворные, народ, священники, дворяне. Все вместе строят этот алтарь Отечества - демонстрируют национальное единство, несмотря на сильный дождь.

А на руинах крепости поставили табличку с текстом: «Здесь танцуют. И всё будет хорошо».

И вот это - действительно величайший праздник. Праздник единения всех сословий, праздник любви к нации и к королю.

Но вот праздник прошел, все вновь начали резать друг другу головы. Но на памяти и, возможно, в душе праздник остался. Французы его помнили. В отдельных провинциях пытались повторить, но тщетно.

В следующих французский государствах(а тебе должно быть известно, что они сменялись одно за другим) было не до него - там были свои праздники.

И вспомнили об этом событии лишь спустя девяносто лет. В мае 1880-ого. В шестьдесят седьмом провели очень важную международную выставку в Париже. Престиж Франции стал возвращаться после позорно проигранной Франко-Прусской войны. И что-то нужно было сделать для единения нации.

И вот, идёт полемика в Национальном собрании. Бенжамен Распай - сын известного революционера - предлагает: — Давайте будем праздновать 14 июля, в честь взятия Бастилии!

Он был республиканцем. И его сопартийцы с большим энтузиазмом поддержали эту идею.

Но другая часть Национального собрания была в ужасе от этого: — Что вы собираетесь праздновать? Террор? Гильотину? Вандею? Франко-французский геноцид, когда просто вырезали целые провинции?! Нуайядов знаменитых? Вы что, это хотите праздновать?

Не хотели. Тогда нужен был какой-то другой праздник.

И французский историк, политик, националист, находившийся на республиканских позициях, Анри Мартен предлагает другое, компромиссное решение: — А давайте отмечать 14 июля 1790 года - Праздник Федерации, когда кровь не пролилась. Это не праздник на крови, когда одни французы убивают других. Это праздник единения.

Его назвали Национальным праздником. И что важно, о штурме Бастилии в тексте закона даже не было упомянуто.

А чуть позже начали вспоминать две даты: 14 июля 1789-ого и 1790-ого годов. Праздник получил народное признание. Обязательный бал, воспетый Эдит Пиаф и прочими хорошими людьми, танцы, оркестры. Военные оркестры маршируют в парке. А после Первой Мировой добавился военный парад, салют, всякие праздничные зрелища.

И с годами праздник становится всё более и более популярным.

Вот так вы умеете противоречить сами себе. И ведь не прикопаться, молодцы. Возможно, и мне стоит чему-то у вас поучиться…

Стоп! О чем это я?

Не будем останавливаться. Нам с тобой ещё многое предстоит узнать! Скоро мы вновь встретимся…