Храм Сокола и Крокодила

Глава 1

Отец всегда говорил, что они - греки.

Дети великой Эллады, наследники Гомера и Еврипида. Конечно же, это было не так, просто каждый, кто никогда не видел Греции, будет говорить и думать так. Отец называл его Фемистоклом, глядя на то, каким крепким и здоровым растёт мальчишка. Кто такой Фемистокл, Антиной не знал, но был уверен, что совершенно точно похож на него, если отец так говорит. Когда ему исполнилось четыре, жизнь привела их в Египет. Авделай вёл торговую жизнь и, когда почтенная спутница его и мать Антиноя покинула этот мир - у него не осталось выбора. В последний раз оглянувшись на скромный, но добротный дом, держа сына за руку, мужчина вошёл на корабль. Он ждал, что Фемистокл, как любой малыш его возраста, будет плакать, дурно спать ночами и звать мать. Но, видно, не зря он призывал богов в ночных молитвах, называя мальчишку именем героя: тот молчал. Только смотрел порой враз повзрослевшими глазами. Вертел в руках вырезанную из дерева лошадку и иногда почти неслышно вздыхал. Не отказывался от еды и воды, не пытался отвернуться от всех, спрятавшись в самом тёмном углу, но что-то в нем неуловимо изменилось. Словно в маленьком крепком теле ребёнка выросло настоящее оливковое дерево - крепкое и гибкое, гнущееся под ветрами, но не позволяющее себя сломать.

Пять дней пути по спокойным - благодарение богам! - водам наконец привели корабль в сияющий порт Александрии. О вечный город правителя Македонии!

Совсем не похожий на их скромную деревню, он очаровал мальчика, который все крепче вцеплялся то в отцовскую руку, то в свою эту лошадку и по-прежнему смотрел, смотрел, смотрел, не в силах оторвать взгляда от слепящих белых стен и широких улиц, чанов со специями, огромных амфор, наполненных, должно быть, вином или драгоценным маслом, охапок - иначе и не сказать - цветов, вязанок фиников и перца.

Смешение запахов с улицы красильщиков достигло маленького носа, и Фемистокл звонко чихнул, чуть было не подпрыгнув.

- Что ж ты так?

- Не знаю, отец. - Мальчик солнечно улыбнулся и осторожно потянул за собой: уж больно хотелось ему все рассмотреть. Почему-то, пока они шли по улице, подумалось, что все плохое осталось там, за морем, за спиной, за погребальным, по старым традициям, костром матери, и теперь-то уж он, точно взрослый, начнёт помогать отцу и станет для него опорой. Отец научит его считать на больших счетах с белыми и чёрными бусинами, научит его торговать и писать такие же аккуратные буквы, какие выводит он сам. Цепкая хватка маленькой руки чуть расслабилась, когда Авделай остановился у дома высотой в несколько этажей. Мальчик задрал голову, пытаясь увидеть крышу, но покачнулся и чуть было не упал – крыша возносилась слишком высоко. Отец о чем-то говорил со встретившим их египтянином, Антиной отчаянно пытался понять, о чем, но незнакомая речь лилась как журчание воды, которая порой натыкалась на камни; египтянин жестикулировал, то поднося руку ко лбу, то яростно мотая головой, но, наконец, то ли соблюдая обычай, то же просто устав, махнул рукой, и в протянутую сухую ладонь вдовца опустился тяжёлый ключ. - Идём. Фемистокл не спорил. Стараясь не слишком глазеть, прошёл следом за отцом, опираясь на невысокие перила - правда, для этого ему пришлось поднять руку почти до головы, - остановился посреди комнаты, которая, похоже, должна была стать их новым домом.

- Мы будем жить здесь, отец? - Он даже говорить стал иначе. Серьёзнее, спокойнее, взрослее. Из тонкого голоса пропала какая-то беззаботность. Мальчик хмурил брови, морщил веснушчатый нос и то и дело потирал ушибленное на корабле левое плечо.

- До утра. Потом поедем дальше. Поешь, - Авделай указал на виноград и лепешку с сыром на столе. - Воздай хвалу богам и ложись спать. Завтра отправимся в путь.

«Куда? Зачем? Мы ещё не приехали?» хотел было спросить мальчик, но не стал. Он прекрасно знал, когда с отцом лучше не спорить, и это был как раз такой случай. Лепешка тоже была другой: мать пекла хлеб совсем иначе и обычно ставила на стол со свежим козьим молоком. Здесь же в кувшине оказалась вода. Странная, сладковатая, как будто в неё тоже добавили мед, но она была прохладной, и Фемистокл послушно выпил все, что ему оставили. Ополоснув лицо и руки, где указал отец, мальчик коротко поблагодарил Посейдона за спокойное плавание, Зевса за то, что не послал им бурю и не гневался на их корабль, попросил Аида, чтобы тот был милостив ко всем мёртвым, и, стянув с ног сандалии, устроился на постели.

За то время, пока они провели на корабле, мальчик почти привык к тому, что палуба качается в такт волнам и теперь, лёжа на земле, в постели, которая определённо не собиралась никуда плыть, ощущал, как она тоже мерно покачивается, словно бы они все ещё были в море. Он так устал и был переполнен новыми впечатлениями, что смежил веки, даже не попросив отца снова рассказать ему истории о Фемистокле.

Утро встретило их жарой. Жара и песок - это было первым, что Фемистокл заметил, едва открыв глаза. А ещё шум улицы, крики, стук колёс тачек и телег. Запахи - они тоже были новыми. Ворвались в его сонное ещё сознание не привычной свежестью горного склона, а горечью перца, смрадом дубящейся кожи, сладостью розового масла и тяжестью лошадиного пота. Запахи эти, смешавшись совершенно самопроизвольно, накатывали волна за волной, вызвав у мальчика непристойный порыв исторгнуть выпитую ночью воду, желудок сжался пару раз, но Фемистокл заставил себя успокоиться, два раза длинно выдохнув через нос. Его не рвало на корабле, так с чего теперь начинать? Отец, видимо, давно встал и куда-то ушёл, но мальчик не растерялся. Умылся и сделал пару гимнастических упражнений, как было заведено у них в доме, оделся и снова нахмурился, вытряхивая из сандалий песок, который, казалось, за ночь обрёл сотню маленьких ножек и по собственному желанию поднялся в комнату. Пришлось проявить смекалку и найти край покрывала, чтобы тканью отереть ремешки - натирать ноги не хотелось. Он успел полностью одеться, когда дверь распахнулась. Фемистокл, подпрыгнув от неожиданности, обернулся и - нет, не кинулся к отцу, как раньше - уставился на него настороженно и внимательно.

- Отец?

- Хорошо, что ты готов. - Тяжёлая широкая ладонь Авделая взъерошила темно-медовые волосы мальчика и чуть сжалась на его плече. - Нас уже ждут, идём.

Как всегда - никаких вопросов. Кто ждёт, зачем, почему? Ждут, значит, ждут, не стоит спорить.

Фемистокл, все так же придерживаясь за перила, как и вчера, принялся спускаться по лестнице, на этот раз даже не оглянувшись на комнату. Она ничего для него не значила, она не могла и не должна была стать их домом, так к чему тратить время и память? На улице было ещё жарче, чем вчера, порывы ветра налетали, как жар из гончарной печи, резко, непредсказуемо, словно кто-то неведомый открывал заслонку, пытаясь своим раскаленным дыханием сдуть как можно больше людей с белой набережной. Нет, это совершенно точно не могло сравниться с их деревней. В деревне не росли финиковые пальмы, не было странных людей с золотым кольцом в носу и чёрными лицами, не было того, от чего отец поджал губы и напрягся плечами.

- Легионеры. - Авделай отвёл взгляд от проходящей мимо пары воинов, в то время как его сын, открыв рот, залюбовался сияющими пластинами на груди и ярким пурпуром каймы на тунике. Они походили на богов, что спустились с Олимпа, чтобы помочь воинству ахейцев завоевать великую Трою. Высокие, выше отца, широкоплечие, с яркими светлыми глазами.

- Люди не могут быть такими, - шёпотом выдохнул мальчик.

- А они и не люди, а ворье! Должники!

- Ты что-то сказал, гражданин? - Солдат обратился к нему по-гречески, и Авделай замолчал, меряя обратившегося к нему взглядом. Будь он один, то, возможно, выплеснул бы свою боль по ушедшей Полимнии в драке, но за его руку цеплялся единственный сын - и торговец промолчал. Отведя взгляд, он подхватил мальчика на руки и, стараясь побыстрее покинуть место несостоявшейся стычки, поднялся на борт невысокой лодки со странным белым косым парусом на единственной мачте.

- Снова корабль? - Фемистокл чуть скривился. Ему не хотелось, чтобы тошнило, не хотелось, чтобы качалась палуба под ногами, не хотелось снова есть соленую рыбу. Но на воде было не так жарко, и ветер, летавший над зеленоватой гладью, не казался таким обжигающим, поэтому он предпочёл смириться.

- Дахобея. Запоминай и повтори.

- Да... хобея. - Мальчик кивнул, запомнив новое слово.

- Это река. Итр Ни. Повтори.

- Итр Ни.

- Молодец. - Авделай ссадил сына с рук, строго наказав не подходить к бортам, обернулся к странному темнолицему человеку с замотанной яркой тканью головой и коротко приложил руку к сердцу.

- Шукран.

- Мафиш мушкела. - Тот улыбнулся, показав крупные белые зубы, смотревшиеся... страшно. Как будто он был хищником, способным вцепиться в горло любой жертвы и одним коротким рывком перегрызть все жилы. Фемистокл отвернулся, оглядывая белые стены города Александра. Снова, как совсем недавно, снова - в последний раз. Почему-то он успел подумать, что больше сюда не вернётся.

- Сколько нам плыть, отец? - Мальчик решился нарушить молчание, когда Авделай, под причитания «ди кетир!» отсчитывал команде блестевшие незнакомым профилем и орлом серебряные монеты.

- Два дня. - Он странно взглянул на сына, словно хотел было что-то сказать, и вдруг крепко обнял, прижимая к себе. На плечо капнуло что-то крупное, мальчик успел было удивиться - откуда дождь при такой жаре? Но Авделай отстранился и, чуть оттолкнув мальчишку, направился на нос дахобеи, предательски резким жестом вытирая лицо.

Примечания:

Шукран - спасибо

Мафиш мушкела - пустяки, не стоит благодарности

Ди кетир - как дорого, очень много

Глава 2

Два дня на воде прошли на удивление спокойно. Великая река, вызывавшая, несомненно, почтение у их команды, была намного спокойнее моря. Фемистокл засыпал и просыпался под звуки едва ощутимой волны, бьющейся о борта дахобеи, плеск рулевого весла и какое-то непонятное ему пение. Возможно, оно и не было таковым, но мальчик, сидя в отведённом ему плетеном гамаке, решил считать непривычный ему говор именно песней. Он начал понимать отдельные слова, что чаще всего слышались через тонкие доски, но больше всего удивляло именно то, что отец проводил с ним все свободное время. Не отходил, заставлял есть, держал за руку, когда они поднимались на палубу, должно быть в тысячный раз пустился в рассказы о великой Трое и о битве в Фермопилах, о Демаде и Демосфене, о том, что новые язычники, не почитающие богов, заполонили собой все. И именно это заставило Фемистокла подозревать что-то неладное. Мальчик гнал от себя прочь эти мысли, утешаясь тем, что отец, должно быть, так выражает свою тоску по сошедшей к Аиду матери, что он устал от этой чужой грубоватой речи, от этих людей, которых, однако, похоже, видел не впервые, что ему просто хочется рассказать сыну как можно больше, что он пытается успокоить, прогнать страхи... Но все это было лишь тенью. Невесомой вуалью, как та, что окутывала его гамак от летающих паразитов. К утру второго дня, когда дахобея достигла Свенета, Авделай сделался совсем мрачен. Молчала даже команда. Стоя у мачты, Фемистокл ловил на себе сочувствующие взгляды и никак не мог набраться храбрости спросить, в чем дело. Хотя внутри маленькой груди все клокотало, как кипящее масло в котле: кто они такие, чтобы его жалеть? Он не нуждается в жалости. Ничьей. Почему-то вдруг захотелось, чтобы дахобея остановилась, чтобы путь их закончился в этом городе, что с воды казался ещё более странным и чужим, чем Александрия.

Людей с чёрными лицами на пирсе он не увидел, зато взгляд зацепился за другое - мужчину в одежде, совершенно не похожей на ту, что он видел прежде. Её нельзя было назвать ни греческой, ни римской, ни восточной - никакой. Какая-то тонкая, скорее обозначающая свое наличие, чем в самом деле прикрывающая что-то, белая повязка на бёдрах, вся в складочках, убранных так изысканно и тонко, что человеческим рукам определённо понадобилось немалое время для того, чтобы покорить непослушную ткань. Грудь его, безволосая и обнажённая, была украшена тяжёлым ожерельем, что переливалось на солнце всеми цветами. И зелёный сверкал там, и синий, и алый. Браслеты его, тоже золотые, были такими массивными, что продай или расплавь один из них - можно было бы безо всяких забот прожить пару лет, только изредка гоняя овец на пастбище. Голова его тоже была обритой и блестела на солнце не хуже драгоценного ожерелья. Фемистокл замер на месте, не в силах отвести взгляда, хотя все то же чувство, шевелившееся у него в груди, велело бежать в каюту, накрыться тряпками, всем, чем только можно, забраться в корзину для хлеба и сидеть там, не дыша, тише, чем любая амбарная мышка. Но этот странный человек своей волей, даже оттуда, с пирса, будто бы приковал его к месту, хотя они даже не встретились взглядами. Мальчик хотел было позвать отца, но голос не шёл, запертый в сведенной от животного страха гортани; у него вырвался только какой-то недостойный писк. Руки потяжелели, ладони намокли от пота, но не было сил даже вытереть их о тунику. Казалось, что это отвратительное, тянущее чувство будет длиться вечность, но Фемистокл заставил себя вдохнуть, с силой проталкивая горячий влажный воздух в грудь и с усилием едва ли не большим выталкивая обратно. Пара таких мучительных вздохов - и все кончилось. Тогда тот, непонятный на берегу, наконец поднял голову и будто бы встретился взглядом со злыми и испуганными глазами мальчика. Мгновение - и отвернулся. Фемистокл ощутил, как к нему возвращаются голос и чувства, и, сумев оглянуться, с некоторым облегчением отметил, что все, кто был в этот момент на палубе, испытали похожие ощущения. Один из грузчиков, что вчера таскал корзины с финиками и хлебом, обмочился и теперь, ругаясь, пытался прибрать за собой.

Однако же над ним никто не смеялся.

- Что... Кто? - Ему не хватило знаний, чтобы задать простой вопрос «что это было?», однако же его поняли. Рулевой, проведя по своему лицу каким-то, видимо, охранным жестом, с неприязнью оглянулся на удаляющийся пирс и будто бы выплюнул всего лишь одно слово:

- Жрец.

Жрец. Простое короткое слово, которое несло с собой столь многое. Фемистокл, разумеется, видел жрецов дома, но ни один из них не выглядел так пугающе. Обычно это были мужи мудрые, спокойные, несомненно, достойные того, чтобы какой-либо из богов избрал такого человека для толкования своей воли. Жрецы лили вино и молоко, жгли ладан и мирру, толковали по дыму, по дуновению ветра, по бегу волн. Некоторые читали внутренности убитой курицы или барана, некоторые пили какой-то настой и покидали свое тело, позволяя божеству говорить чужими устами. Фемистокл знал, что боги настолько величественны, огромны и могущественны, что вздумай кто-то из них сойти с Олимпа - произошла бы беда.

Отец рассказывал ему, как в далёком городе Геркуланум терпеливый Гефест разгневался на жителей, что были, должно быть, слишком грешны или непочтительны с ним. Авделай говорил, что все кончилось для несчастных за два дня. Потоки гнева и пепла поглотили город. Но это - наказание. Это случалось не со всеми, и именно для этого нужны были жрецы: чтобы суметь избежать такой ужасной судьбы.

Но этот жрец был совершенно другим. От него веяло силой так, словно он сам был одним из богов. Силой, страхом, желанием подчинять и повелевать. Фемистокл обхватил себя руками за плечи, велев зубам не стучать - он только сейчас заметил, что, несмотря на жару, зубы у него никак не желали смыкаться спокойно. Он что-то сделал, чтобы привлечь внимание этого... человека? Или это было его службой - вот так стоять на пирсе. Но зачем?

Вдоль кормы дахобеи что-то скользнуло. Что-то, похожее на сырое старое дерево, не первый день пролежавшее в воде. Заставляя себя отвлечься, Фемистокл обеими руками оперся о борт и уставился на воду. Показалось? Нет, вот снова. На этот раз мальчик сумел разглядеть длинный хвост, шипы, покрытые зелёной тиной, и массивное тело.

- Что... - Он помедлил, вспоминая слово, и, чтобы было понятнее, показал пальцем, - это? -

Тимсах, - один из матросов, что сидел на небольшом возвышении под мачтой и приглядывал за мальчиком, пожал плечами и отложил нож, которым чистил яблоко. - Поешь.

Фемистокл с благодарностью принял угощение, кивнул и чуть было не икнул от удивления, когда матрос перешёл на плохой, но греческий: - Неизвестно, когда теперь тебе придётся есть.

- Почему? - Мальчик моргнул, с наслаждением вгрызаясь в сочную мякоть. Яблоко было таким спелым, что сок брызнул ему на подбородок, рядом тут же зажужжала оса. И как только залетела так далеко по воде?

Матрос помрачнел, хлопнул мальчика по плечу и ничего не ответил. Яблоко тут же потеряло всякий вкус, даже навязчивая оса перестала раздражать и вызывать желание отогнать её подальше как можно скорее. Подозрения, от которых, пусть и таким неприятным образом, он избавился час назад, вернулись с новой силой. Оставалось только одно: подойти, наконец, к отцу и спросить о том, что происходит. Но Фемистокл все никак не мог решиться. Вертел в руках надкусанное яблоко, слушая все тот же мерный плеск воды о борт, и смотрел на плывущее рядом существо с непривычным названием. Оно, казалось, сопровождало дахобею, вело куда-то, утягивая за собой. Мальчик заметил ещё один шипастый хвост. И ещё. Огромную широкую спину ещё чуть подальше. Внезапно пришедшая на водопой корова забилась в мутно-белом водовороте и исчезла в считанные мгновенья. Мальчик размахнулся и, в бессильном желании отбить несчастное животное, изо всех сил запустил яблоком туда, где, как ему показалось, он успел заметить копыта. И тут же пожалел о своем поступке, вспомнив сказанное. Гордость не позволила ему идти, признавая свою глупость, и просить ещё одно угощение, потому он просто отошёл туда, где до этого сидел матрос, устроился на нагретых досках и сидел, не шевелясь, обхватив колени руками. Он не знал, сколько времени провел так, не считал - просто старался вспоминать стихи Гомера, поэмы, которые отец читал ему по вечерам, песни о давних героях. Вдруг на лицо ему упала тень. Росла, ширилась, накрывая не только его, но и воду, и дахобею. По палубе, стараясь одновременно свернуть парус, поднять весло, подтянуть канаты, заметалась команда.

Решив встретить новые испытания лицом к лицу, как мужчина, Фемистокл поднял голову и уставился прямо в каменное лицо высеченного прямо в скале тимсаха. Обведенные чёрным глаза смотрели бесстрастно и прямо, голова зверя венчала массивное, но стройное тело человека, что был исполнен так искусно, что если бы не его размеры - и нельзя было бы сказать, что это камень. Статуя была убрана цветами, одета в такую же повязку и ожерелье, как жрец на том уже почти забытом пирсе. Фемистокл медленно поднялся, глядя в холодно-равнодушные глаза, и с острой ясностью понял: вот теперь его путь закончен.

Глава 3

Фемистокл, как ему самому показалось, прирос к палубе. Особенно остро вспомнился и недавний вкус яблока, и скрип песка на зубах, и запах сушеной рыбы, и режущие ухо крики верблюдов. Команда притихла, глядя на него настолько сочувственно, насколько возможно, и мальчик расправил плечи ещё сильнее, стараясь подбодрить себя хотя бы чем-то, хотя бы героическим видом.

Он все понял, когда отец подошёл, опустился перед ним на колено и взял за обе руки. Глядя в серьёзное, враз постаревшее лет на десять, лицо, Фемистокл хотел было попросить ничего не объяснять, но желание понять было сильнее, чем что бы то ни было.

- Я... разочаровал тебя, отец?

Это было все, что он мог сказать. Наверное, ему стоило чувствовать себя брошенным, но на ум приходило совсем другое слово: преданный. Наверное, так чувствовал себя герой Илиады, которого родной отец изгонял из своей страны. Перед ним, впрочем, были весьма широкие перспективы и возможности, которых Фемистокл, глядя с палубы на берег, на который ему совсем не хотелось спускаться, для себя не видел. Но вопрос, что он сумел вытолкнуть из пересохшего горла, был единственным. Хотелось заплакать, но слезы не шли, и тогда он принял единственное верное решение: выслушать, что ему скажут.

- Никогда, - глубокий голос отца дрожал, как натянутая струна цитры. - Ты никогда ни словом, ни делом не огорчил меня и не послужил тому, чтобы стать причиной моего недовольства. Но, пойми, хоть это, должно быть, очень нелегко... Ты помнишь, как мы жили?

Конечно он помнил - и дом с синей крышей, и белые стены соседних кварталов, и мать, напевающую свои нежные песни в те минуты, когда она ткала или работала на гончарном круге. У них всегда были хлеб и мед, и свежее прохладное молоко, и даже пара слуг. Фемистокл нахмурился ещё сильнее и коротко кивнул.

- Этого больше не будет. Не будет даже так, как сейчас. Мы обеднели, мне... нечем тебя кормить. Я не могу смотреть, как мой единственный сын погибает от голода в те дни, пока я ищу хоть кого-то, кого сейчас могут волновать наши ткани и специи. В Риме... Помнишь, я рассказывал тебе о Риме? Я смогу найти работу. Возможно, смогу открыть лавку, но, если Боги не будут милостивы ко мне - что тогда?

- И поэтому ты бросаешь меня здесь? - Мальчик прикусил губу. В носу предательски щипало, он часто-часто моргал, прогоняя непрошеные слезы, которые почему-то никак не хотели ни пролиться, ни просто куда-нибудь исчезнуть.

- Я не бросаю. Я даю тебе шанс выжить, как бы больно мне самому от этого не было. Здесь у тебя всегда будет еда и кров, ты будешь учиться хорошо читать и писать, узнаешь много языков и правила геометрии, научишься читать по звездам. А я вернусь за тобой, как только смогу снова встать на ноги. Понимаешь?

Он понимал. В самом деле понял. Видел, чего стоило отцу сейчас разорвать последнюю ниточку, связывающую его с домом, и не стал роптать. Прерывисто вздохнул и крепко обнял отца, прижимаясь враз похолодевшим маленьким телом. Отстранился сам. Отец сказал, что вернётся, значит, они не прощались навсегда. Фемистокл хотел было спуститься в каюту, чтобы взять хотя бы что-то из своих вещей, но передумал. Они ему не понадобятся.

- До свиданья, отец. Я буду учиться хорошо, очень хорошо. - Он хотел было сказать «лучше всех», но не стал. Это было бы ложью. Он сошёл на берег по деревянным сходням и обернулся.

- Пойдём, дитя. - Лысый служка в белом льняном хитоне крепко взял его за плечи, но Фемистокл вырвался одним сильным злым движением и остался стоять. Ему хотелось видеть, как дахобея, которая привезла его сюда, уплывает, видеть, как отец, которого почтительно оставили одного, стоял у борта. Он оставался на берегу до тех пор, пока лодочка не превратилась в маленькую точку, и лишь после этого позволил взять себя за руку и увести к воротам.

Ворота. Это было то, что намертво врезалось в его память. Под двумя пересекающимися руками божеств расцветал небесный свод - настоящий, синий, зелёный, голубой, жёлтый и алый, усыпанный звездами и лотосами, маленькими лодочками, восходящим солнцем и крошечными тимсахами, выложенными настоящей яшмой. А ещё там было прохладно. Свежий воздух окутывал все вокруг будто лёгкое полотно, колышущееся под пустынным ветром.

Фемистокл давно не видел такого количества зелени и деревьев, самых разных, от финиковых пальм до каких-то небольших раскидистых кустарников, усыпанных красными и розовыми цветами. И вода. Всюду вода, много воды. Пока они шли через двор, в молчании, он успел заметить нескольких мальчишек, едва ли старше его, и юношей красоты такой невероятной, что, казалось, они сошли с самого Олимпа. У одного из них кожа была смуглой и блестящей, словно он только что выбрался из бассейна, тёмные волосы, красиво уложенные волнами, падали на плечи, перехваченные изящным серебряным украшением. Предплечья его украшали широкие браслеты, а голубые одежды словно бы жили своей жизнью, обтекая и обволакивая натренированное тело. Юноша отложил свиток, который внимательно изучал, сощурился, вглядываясь, и ободряюще улыбнулся. От этой улыбки повеяло таким спокойствием, что боль и страх исчезли почти в момент. Осталось что-то, что можно было назвать пониманием, окончательным пониманием, и - любопытство.

- Кто они? - Фемистокл подергал своего провожатого за руку, показав пальцем на другого мальчишку. Едва ли старше его самого, он был одет в одежду простую, светло-зеленую, что-то держал на руках, сидя на краю бассейна, и рассматривал с такой благоговейной нежностью во взгляде, что и описать было невозможно.

- Дети бога, - служка даже не удивился вопросу, как и Фемистокл не удивился ответу. Такие создания и не могли быть никем иным. Он хотел было подойти, ощутив некоторую свободу, но рука, державшая его за плечо, моментально сжалась. - Нельзя. Пока нельзя. Ты ещё чужой в этом доме. Сперва мы должны узнать тебя, а ты узнать нас. Кто ты, откуда, с чем пришёл к нам и чего ты хочешь? С тобой должен говорить царь Реки. И потом...

Он замолчал. В голосе Фемистоклу послышалась лёгкая угроза. Он никогда до этого не встречался ни с какими царями.

- И... когда я увижу... царя Реки?

- Как только он сочтёт нужным. Проходи.

На пороге небольшой комнаты Фемистокл огляделся. Ничего необычного - кровать с пологом, плетеные коврики на полу, пара сундуков. Умывальный тазик, по углам - массивные вазы, в которых, похоже, не просто стояли, а росли источающие лёгкий аромат цветы. Окно, выходящее в сад, и стол, видимо, для занятий.

- Я буду жить здесь? - Мальчик опустился на кровать, осознав, насколько сильно устал. Пережитое давило все сильнее, ему хотелось поспать, а ещё - поесть. Голод становился все крепче, грозя в скором времени заявить о себе непристойными звуками из желудка.

- Пока - да. Сейчас вымойся, тебе принесут еду и одежду. Очисти мысли, подкрепи силы. Позволь сну исцелить тебя. Когда сочтешь, что готов, выйди в сад и дважды ударь по барабану. Понял?

- Да. - Чего уж тут не понятного?

Оставшись один, Фемистокл снял сандалии, отряхнул ноги от песка и, с наслаждением ступая по гладкому полу, принялся за умывание, стараясь ни о чем не думать. Он сделал, как было велено. Выкупался в маленьком бассейне, с наслаждением растирая кожу каким-то снадобьем, которое нашлось прямо там. Оно почти ничем не пахло, скорее именно так можно было назвать запах чистоты - что-то легкое, совершенно неуловимое, но вместе с тем успокаивающее. Одежду ему принесли такую же, как на том, втором, мальчике - светло-зеленую, с вышитыми странными цветами по подолу, нежно-розовыми, белыми и голубыми; тончайшая, почти незаметная вышивка притягивала взгляд изяществом, почти что неуместным для мужчины.

- Поешь, это правда не помешает. Фемистокл поднял голову и невольно открыл рот. Перед ним стоял тот самый, сошедший с Олимпа. Он оказался таким высоким, что мальчику пришлось запрокинуть голову; хорошо, он сообразил перевести нелепый, совершенно детский жест во что-то более подобающее, сделав вид, что зевнул. Потом Фемистокл убрал руки за спину, качнулся с пятки на носок, опустив кудрявую голову, словно молодой бычок, и поинтересовался:

- Ты кто?

Незваный гость прошел к столу, опустился на один из сундуков так грациозно, что Фемистокл снова задал себе вопрос: он живой? Настоящий?

- Мое имя Кемозири. Великий Собек одарил меня честью стать его сыном.

У него были странные глаза. Черные, с мелкими золотыми крапинками, как слюда, которая сверкала на солнце.

- А как твое имя?

- Фемистокл. – Мальчик потянулся к лепешке и небольшой глиняной плошке, в которой оказалось мясо. Самое настоящее мясо, запеченное с какой-то кашей и терпким соусом. Аромат щекотал ноздри, манил и не оставлял ни одного шанса остаться голодным.

- Собек? Кто это? - Говорить с набитым ртом было верхом неприличия, но и молчать не хотелось. Гость сидел на сундуке, спокойно обхватив правую, согнутую в колене ногу, и смотрел на мальчишку, накинувшегося на баранину как на дар небесный.

- Ты голодал, Фемистокл? - Это не было вопросом вежливости. Что-то подсказало мальчику, что если он ответит, что да, это тоже будет иметь какое-то значение, поэтому он просто помотал головой.

- Это от огорчения. Я всегда ем, когда расстроен. Так кто это такой?

- Ты расстроен от того, что оказался здесь? - Кемозири улыбнулся, и в комнату словно заглянула сама Эос. - Собек? Великий бог, хранитель этой реки, даритель жизни. Он исцеляет души, дарит великое знание и жизнь этой земле. Видел наши сады? Все это его милость.

Пока Фемистокл пытался осмыслить услышанное, юноша добавил:

- Попробуй сыр. Он очень вкусный. Особенно с мёдом.

Мальчишка не стал спорить. Сыр оказался в самом деле очень неплох - лёгкий, свежий.

- А тот, кто привёл меня, он тоже... как ты?

- Суди? Нет, он просто младший слуга в храме. В его обязанностях следить за подношениями и встречать прибывших. - Кемозири спокойно отвечал на вопросы и вообще не шевелился, будто живая статуя. - Я увидел тебя у большого бассейна и подумал, что ты, должно быть, захочешь поговорить.

- Ага. - Фемистокл не очень понимал, о чем, но баранина кончилась, вода в кувшине была такой сладкой и чистой, какой не была даже дома, и его, наконец, прорвало. Взахлёб, сбиваясь и то и дело возвращаясь к уже сказанному, он выложил совершенно незнакомому юноше всю свою историю. И о матери, так рано сошедшей в Аид, и об отце, и о том, что больше им было нечего есть и нечем платить за дом, и о дороге через море, и об Александрии и странных людях с чёрными лицами. Кемозири слушал очень внимательно, не перебивая, а потом подошёл к столу, чтобы налить мальчику ещё воды. Фемистокл отвернулся, приводя свои чувства в порядок, и не заметил, как в изящных смуглых пальцах мелькнул и пропал тёмный, почти чёрный, хрустальный флакон.

- Выпей, - юноша протянул ему чашку и погладил по волосам. - Ты очень храбрый. Вода поможет успокоиться и уснуть. Суди, конечно, кажется строгим, но он не плохой человек и знает свое место. Ты в безопасности.

- Д-да? - Фемистокл залпом осушил чашку, позволяя прохладной воде успокоить его желудок и сознание. Моргнул и улыбнулся неуверенно. - Он сказал поспать.

- Верно. Ты ведь сам сказал, что хочешь спать.

Он сказал? Когда? Да, в самом деле сказал, вот буквально мгновение назад. Веки налились тяжестью, Фемистокл зевнул, устроившись на постели. Последним, что мальчик ощутил – словно его огромным крюком подцепило за грудь и потащило куда-то в темноту, обволакивающую все его тело и дарящую благословенный покой.

Глава 4

- Антиной! Антиной! Где снова этот несносный мальчишка? Можно подумать, я обращаюсь к Анубису! Антиной! Я ищу тебя уже две клепсидры. Еще минута, и я возьму розги!

Голос доносился до него сквозь туман. Мальчик открыл тяжелые веки, поднял руки к лицу - с трудом, словно они были привязаны к постели. Голова кружилась, во рту было сухо и кисло. Наверное, его тошнило, хотя, может быть, и нет. Под потолком, навязчиво жужжа, кружила толстая муха, то садясь на нарисованный голубым лотос, то взлетая с него и делая очередной круг. Мальчик потер глаза - веки тоже казались сухими и воспаленными, а надсадный голос где-то рядом все звал и звал:

- Ленивый мальчишка! Снова спишь?

- Я... - Мальчик сел, уставился на, кажется, знакомого ему юношу. Он точно видел его и не раз... ну конечно же, они знакомы, это его наставник в гимнастике! Черные волосы наставника на этот раз были гладко причесаны, прекрасная синяя туника гармонировала с золотым браслетом с бирюзой, и мальчик вновь потер глаза, чувствуя, как необъяснимо ломит все тело. Он что же вчера, пробежал слишком много? Может, он заболел?

- Ты заболел, малыш? - Наставник присел на край ложа и заботливо коснулся узкой горячей ладонью лба. - У тебя покраснели глаза, ты снова не закрыл полог от песка? Так нельзя, мой мальчик, ты всегда должен заботиться о своем теле. Проспал весь день? Я думал, что вчера ты потратишь время на другие дела, но если ты болен...

Мальчик понимал его, понимал прекрасно, но не мог сказать ни слова. Язык будто прилип к гортани, незнакомые звуки где-то в глубине сознания складывались в слова. Он почувствовал, как кружится голова, как качается комната. Тело его словно бы сопротивлялось чему-то, боролось против жара или дурмана, что все больше и больше окутывал разум. Следовало что-то сказать, хотя бы подтвердить то, что ему плохо, но вместо этого мальчик лишь успел перегнуться через край постели, и его вырвало - водой, какой-то красноватой, отвратительно-сладкой на вкус. Его желудок словно бы отторгал то, что в нем содержалось. Пережидая очередной приступ, мальчик успел заметить как странно, словно бы озадаченно, нахмурился наставник (почему-то не совершенно не мог вспомнить его имени, хотя совершенно точно знал остальное) и поднялся.

- Я пришлю слуг прибрать здесь. Лежи. Занятия на сегодня отменяются. Мальчик послушно кивнул, откинулся на низкие подушки и снова принялся следить взглядом за жирной мухой. Глаза снова отяжелели и закрылись, дышать стало сложновато, и, чтобы не соскользнуть в непонятное полубольное состояние, он начал прислушиваться - это было единственное, что хотя бы как-то помогало удержаться на грани яви.

- Его сильно рвет, - услышал он голос наставника - приглушенный, но не до шепота, обеспокоенный и напряженный. Голос раздавался будто бы в самой голове, позволяя понимать каждое слово, хотя это могло быть просто игрой воображения.

- Полагаешь, мы начали слишком резко? Как он отреагировал на имя?

- Это не вызвало удивления. Полагаю, он справится. Во всяком случае, он точно понимает меня. Его память в должном порядке, хвала Собеку.

- Будь осторожен, Кемозири, нельзя лишиться такого материала. Мальчик слишком встревожен и напуган, возможно, нам стоит немного...

- Нет. - Голос на этот раз стал резче. - Я же сказал, он справится. У него крепкий разум и крепкое тело.

- Что с ним сейчас?

- Все, как обычно. Типичные симптомы речной лихорадки. Как и у многих.

- Хорошо. Как сможет ходить, отведи его к бассейну.

Второй голос мальчику был незнаком. Разгоряченное болезнью сознание и цепкий ум достроили свою картину. Антиной. Это его имя. Наверное, несколько дней ему было так плохо, что он забыл даже это? Кемозири - теперь он вспомнил имя, совершенно точно! - принес его в комнату, велел отдыхать. Речная лихорадка? Что это такое? Как у многих? Значит…

- ...Много кто болеет? - хрипло спросил Антиной, сумев, хоть и с трудом, простроить короткую фразу. Язык сопротивлялся, словно он произносил что-то чужое, остатки разума бились о череп, стараясь будто бы вернуть ему что-то. Это ощущение и вызывало тошноту. Как будто по открытому мозгу водили перышком, раздражали, смущали. Нет. Ему нельзя поддаваться. Он должен успокоиться и попросить воды.

- Я... пить хотеть... воду. - Антиной протянул руку к чашке и просяще уставился в черные глаза наставника.

- Конечно, мой мальчик.

Из высокого серебряного кувшина в глиняную расписную чашку полилась терпко пахнущая чем-то кисло-свежим красноватая вода. Наверное, с лекарством.

- Благодарить... ты. - Антиной улыбнулся, заметив мрачно-торжествующий огонек в черных с золотыми точками глазах. Наставник был доволен. Мальчик залпом осушил чашку и снова ощутил, как его клонит в сон.

- Ложись. Я спою тебе, хочешь? - Кемозири взял маленькую безвольную руку и завел низкую мелодию, напоминающую какую-то поэму или заклятие. «Это поможет мне выздороветь?» хотел было спросить мальчик, но усталость и болезнь оказались сильнее, вновь утянув его за собой.

Кажется, он просыпался ещё пару раз. Один раз его пытались кормить, но тело, даже измученное голодом и лихорадкой, отказывалось принимать рыбный бульон. Молока ему не давали, но оно даже по запаху казалось каким-то отвратительно сладким, от чего воротило ещё сильнее. Второй раз он проснулся от того, что кто-то обтирал его живот и бедра, и ягодицы. Должно быть, от жара он не удержался и оправился под себя. Пока перестилали постель, Антиной слабо пытался уловить хотя бы какие-то обрывки разговоров, но бритые служки в белых набедренных повязках не проронили ни слова. Когда он пришёл в себя третий раз, то понял, что стало легче. Во всяком случае, ему не хотелось исторгнуть из себя все содержимое собственного тела, и терпкий запах миртовых листьев в изголовье не раздражал так, как раньше. Ещё одним открытием стало то, что у него не болели руки. В прошлый раз, когда он пришёл в себя, мальчику казалось, что сейчас его руки просто вырвет из плеч невидимый чудовищный палач, а потом по жиле и косточке разберет прямо на его глазах, не оставляя ни единой целой. В теле поселилась какая-то лёгкость, словно он сам был не живым существом, а рисунком на потолке, и колыхался вместе с теми самыми нарисованными лотосами. Рябь из солнечных бликов – видимо, от воды - тоже больше не вызывала раздражения. Антиной осторожно сел, обнаружив, что обнажен - ну, что же, если он болел, то так действительно проще, не менять же ему каждый раз одежду. На столе рядом с кроватью не было ничего, кроме тарелки с финиками и чашки с чем-то, похожим на красное вино. Наверняка это оставил кто-то, кто следил за ним.

Шорох, который он произвёл невольно, потянул за собой целую цепь событий. Белый тончайший полог перед его дверью отодвинулся, и на пороге возник Кемозири - на этот раз тоже в белом. Антиной улыбнулся и слабо помахал рукой, что могло означать «привет!»

- Как ты себя чувствуешь, мой мальчик?

- Я... лучше. - Антиной прокашлялся, заставляя горло чётко произносить слова. Получилось вполне неплохо, только вот неуверенно.

- Тогда пора, - коротко и загадочно произнёс Кемозири и, подойдя к кровати, легко, будто бы мальчик ничего не весил, поднял его на руки. Антиной осторожно обнял его за шею, чтобы хотя бы куда-то деть руки, и зажмурился от резкого света, ударившего в глаза. Вокруг все было таким белым, таким чистым и родным, что он был готов соскочить с крепко державших его рук и с криками радости помчаться по аллее, стремясь обнять и покрыть поцелуями каждое дерево, каждый куст олеандра или мирта, что виделись на пути. Поразительно чистое, невероятно синее небо обнимало его с высоты, приветствуя выздоровление, и Антиной ощутил, что улыбается пересохшими губами. Ему очень хотелось спросить, куда они идут, но вокруг было столько всего, по чему он так искренне стосковался, что тратить время на вопросы попросту не хотелось.

- Вот так, - Кемозири осторожно усадил его на гладкий мраморный бортик глубокого мутноватого бассейна, и Антиной с восторгом стосковавшегося возлюбленного провел пальцем по одной из розовых прожилок. Искупаться сейчас действительно было прекрасно. Он чувствовал себя так, словно бы родился заново, а Кемозири тем временем поклонился воде и отошёл. Антиной успел заметить, как напряглись его плечи, как стал цепким и внимательным взгляд, а у рта пролегли две глубокие складки, сразу сделав юношеское открытое лицо куда как старше. Но, не обращая больше внимания на такие странные перемены, мальчик опустил худые голые ноги в воду, вздохнул от наслаждения и ощущения чистоты и, поболтав немного ступнями в бассейне, все-таки соскользнул в воду целиком.

Он знал, что любит и умеет плавать, знал, что чувствует себя уверенно в воде. Особенно когда она такая прохладная, словно заботливые руки матери, поддерживающие и направляющие. Слабое после болезни тело слушалось тяжеловато, но все же уверенно. Он сделал несколько гребков, но дыхание сбилось, и мальчик решил остановиться, чтобы переждать усталость, которая нахлынула на плечи. Он стоял на ступеньке, придерживаясь одной рукой, когда рядом с ним, без предупреждения, вода пошла рябью и мелкими пузырьками. Мальчик ощутил что-то, похожее одновременно на страх и любопытство. Тело его, в районе живота, ударило волной, рябь прошла совсем близко, и в толще воды мальчик разглядел два мутных глаза. Вода забурлила, на поверхности показалась бугристая, желтовато-белая голова тимсаха. С глаз, желтых и цепких, спала пелена - Антиной догадался, что зверь моргнул, и вертикальные зрачки уставились мальчику прямо в глаза. Он должен был бояться, он должен был трепетать, умолять о пощаде и испытывать ужас. Попытаться выбраться из воды. Во всяком случае, хотя бы постараться оказаться как можно дальше. Вместо этого, Антиной протянул руку, прижал ладонь к светлой холодной коже и прошептал слово, которое у него получалось лучше всего:

- Привет.

Тимсах замер, смешно дрейфуя по поверхности воды. Его расслабленные лапы висели по бокам туловища, только хвост то и дело совершал мощный гребок из стороны в сторону, удерживая зверя на месте.

- Привет, - повторил мальчик ещё ласковее, кончиками пальцев оглаживая тупой плоский край рта. Его не страшили торчащие наружу зубы, только лёгкий сладковатый запах тухлого мяса заставил чуть морщится. Тимсах вдруг ушёл под воду, скользнул к ногам мальчика, мощно хлестнул рядом с ними хвостом, нагоняя волну, и исчез. Антиной, закрыв глаза, прижался спиной к мраморной стене бассейна, все ещё чувствуя под рукой кожу зверя.

Его окликнули, и он выбрался из воды, ослабевший и усталый, не без помощи слуг. Кемозири вновь оказался рядом, подавая, как показалось Антиною, очень почтительно, сандалии и чистую одежду. Мальчик ощутил, наконец, насколько голоден, хотелось попросить еды, но он не помнил, как.

- Добро пожаловать домой, Антиной. - Кемозири произнёс это так торжественно, словно мальчик до этого куда-то уходил. Антиной чуть было не рассмеялся - ну что такого случилось, что нужно смотреть на него так смущённо.

- Я... есть... хотеть. - Мальчик наморщил нос, тщательно выговаривая слова и сбивая всю значимость момента. Наставник протянул руку, взъерошив отросшие за время болезни тугие кольца кудрей на чужой голове, и негромко рассмеялся.

- Конечно, ты хочешь есть, болезнь всегда забирает силы. Сейчас тебя проводят в комнату - пока лучше не ходить самому, вдруг упадёшь - и принесут обед. Сегодня ты отдохнешь, у тебя был важный день. А завтра снова примешься за уроки. Понял меня?

Антиной кивнул, оглянувшись на воду. Она была ровной и без малейших признаков того, что в её глади кто-то таился. У него появилось чувство, что он знает какой-то секрет, секрет, что остался между ним и этим огромным зверем, секрет, из-за которого Кемозири смотрел на него с таким уважением.

Как же хорошо, что он все-таки выздоровел, и Река не забрала его силы. Но, наверное, все же болел он очень крепко, если наставник сказал такие сильные слова. Но все это сейчас казалось пустяком. В комнате его будет ждать вкусная еда, мягкая постель, он сможет отдохнуть ещё один день, а потом - будь что будет. В конце концов, он ведь дома.

Антиной поднял лицо к лазуритово-синему небу, приветствуя случайно залетевшего так далеко чибиса, и звонко рассмеялся.