Хокку на "Макинтоше"

Глава 1

Встреча первая

Солнце раскрашивало в жёлтый высотки Проспекта мира и окаймляющие его липы. В небе вели нескончаемый воздушный бой ласточки. Прилетев из Нью-Йорка, я отправился в гости к Борису, журналисту, писателю и бывшему однокласснику, если, конечно, они бывают бывшими.

Было ещё утро, но уже припекало. Выйдя из метро, я перешёл дорогу, купил мороженное и, стараясь не закапать костюм, быстро расправился с пломбиром и вошёл во двор. Двор был тенистый, тихий. Поднялся на лифте и нажал на звонок. Он не работал. Постучался. Ожидаемо – тишина. Ещё раз – тишина. Третий раз, уже для очистки совести. Из-за двери раздался бас:

-Уйдите черти, дайте поспать! Ночь на дворе!

-Борис! На дворе полдесятого утра!

-Эрнест? Ты откуда? – донеслось из глубины квартиры.

-Ты меня впусти. Всё и расскажу.

Послышались звуки чего-то падающего, затем медленные шаги. Дверь открылась и из-за неё высунулось большое, круглое, заросшее чёрной бородой лицо.

Привет! Я так и думал, что ты запил.

Я продвигался через тёмное, накуренное помещение. Книги занимали шкафы, столы, стулья, стояли на новеньком паркете и оккупировали даже телевизор. Лишь стол у дивана, где спал Борис, был занят бутылками.

- Как тут не запить?! Ты слышал, мне сборник зарезали! А ведь это вся моя жизнь. Всё выстраданное, вымученное.

Так-так-так. Начал ты с «Баккарди», а заканчивал «Солнцедаром». Тяжёлый случай!

-Тебе не дипломатом работать, а в другой конторе.

Будешь отрицать, что «Баккарди» и «Белая лошадь» у тебя стоят под столом, а на столе они уступили место «Столичной», «Пшеничной» и мерзейшишему «Солнцедару», при том последняя бутылка и недопитая? А значит, именно в таком порядке «топливо» и употреблялось?

-Сразил, сразил, Шерлок Холмс!

Тогда перейдём к более приятным вещам!

Я открыл дипломат и с улыбкой выложил подарки. Были выложены: книжка на английском языке и блок «Мальборо».

-Моё секретное оружие! – сказал я, поставив две бутылки «Боржома».

-Лучше б ты виски хороший привёз.

-Тебе сейчас не виски надо. Я подошёл к окну, отдёрнул шторы.

-Так... значит, с зимы не открывалось. – пришлось оторвать заклеенное окно. Ворвался чистый, свежий, но тёплый воздух.

Я увидел старую газету, постелил на подоконник и уселся прямо на него.

-И что говорят?

-Не типично. Очернение. И даже «клевета на советского человека». Хотя какая тут клевета?! Ведь Вася-журналист, который по утру с тазиком за пивом ходил – это я сам. Вон сланцы, в которых чапал. Вот плащ. В этом плаще на голое тело и панамке ходил. Да ты же читал.

Читал. И говорил и сейчас говорю: подправь немного. Пусть это будет сатира на пьянство. И дай положительный пример, а то после прочтения и правда создаётся ощущения, что все пьют.

-Так все же пьют! И ничего, ничего я переделывать не буду! Вот уже где мне это всё, вот! Он показал ребром ладони на горло.

-Только свободы хочу. Свободы! Почему какие-то пошлые, ограниченные, наконец, просто тупые люди мне указывают что писать и что не писать!

-Ох, свобода…да где ж она есть?

-Да на Западе она есть. Мне ли тебе объяснять. Там кто-то указывает, что писать Стейнбеку?

-Стейнбек умер.

-Не важно. Ведь не указывали! И сейчас не указывают, что писать Сэллинджеру.

-У них всё иначе работает. Если ты не пишешь то, что сейчас продадут – тебя просто не напечатают. В лучшем случае, ты издаешься за свои деньги и никто тебя не прочитает, потому что нет тиража, нет рекламы. Ты любишь Стругацких?

-Ну.

-Так вот не знает их там никто. И Ефремова. И всех наших современных авторов. Дело не в том, что они плохи. Дело в том, что это там сейчас не продать. А если не продать, то тебя как бы и нет. И множество людей, не способных или не желающих делаться подёнщиком, влачат жалкое существование. Живут в трейлерах, вкалывают на тяжёлой работе, чтобы потом напечататься хоть где-то. Иногда у кого-то из них удаётся пробиться в известные писатели. И тогда все восхищаются, какой он молодец, self made man. Но ведь никто не видит множество людей, которые не пробились. Пойми, ты даже не можешь представить уровень неравенства там. Всё, что у нас говорят про бездомных, про работяг – правда. Просто в кино и книгах ты их не видишь. Про тех, кого зовут «white trash» американцы не пишут и не снимают. Про писателей, которые живут в трейлере, по уши в долгах без телефона, отключенного за неуплату.

-Да ты просто говорящая передовица «Правды»!

-Ты привык не верить тому, что пишут в «Правде». А я видел и нищих в центре города и чёрные гетто, в которые даже полиция не ездит. Всё рядом с богачами, у которых по 10 автомобилей и самолёт.

-Ну и что, что рядом? Что плохого в том, что у кого-то будет самолёт?

-Да то, что у тебя не будет квартиры, например.

-С чего это у меня не будет квартиры?

-А с чего она будет? У тебя есть папа-миллионер?

-Нет.

-Ты может быть печатаешься миллионными тиражами?

-Я бы печатался.

-Ты правда считаешь, что в Америке кому-то интересно, как ты с бодуна ходил за пивом?

-Но здесь-то будет интересно! Здесь никто так не пишет. Потому что нельзя. Потому что надо только про надои и трудовые подвиги куриц-несушек!

-Если завтра дадут печатать всё, что угодно, то будут печатать тебя, Фаулза и Бёрджесса?

-Что, не будут?

-Не будут. По крайней мере, там печатают, в основном, не их.

-А кого?

-Pump fiction. Литература в бумажном переплёте. Дешёвая и никчёмная.

-Но Стейнбека-от печатают!

-Печатают. Но чтобы стать Стейнбеком нужен не один талант. Ещё везение. Или готовность годами работать литературным подёнщиком.

-Так я и сейчас подёнщик.

-Так в чём принципиальная разница? Свобода это вообще штука, которой нет.

-Как это нет?

-Мы всегда не свободны. Я могу у тебя сидеть на грязном подоконнике и болтать ногами. Но если я это сделаю у себя на работе, то сразу уеду на канатчикову дачу. Впрочем, и у тебя я не свободен, потому что пришлось подложить газетку, чтобы не запачкать костюм. Вопрос в том, что эту свободу ограничивает. Одно дело, если наша необходимость. Мне необходимо улыбаться и пить виски с людьми, которых я бы, будь моя воля, передушил во имя гуманизма. Тебе придётся ради своего здоровья и творчества расстаться, по крайней мере, на время, с продуктами творчества молдавских виноделов.

В это время Борис издал какой-то нечленораздельный звук, не отнимая, однако, недопитой бутылки «Боржоми» от головы. Вторая уже присоединилась к «Белой лошади» и путь её лежал на пункт сдачи стеклотары.

-И более всего меня пугает даже не то, что ты не выходишь на работу, потеряв счёт времени, а то, что тебя на работе даже не хватились. Это значит, что а) Тебя там не ценят. б) Это не первый раз. Даже не знаю, что из этого хуже.

-Оставь свой менторский тон. И без тебя тошно.

-Борис! Ты же знаешь, я тебя очень уважаю. Ты из нашего класса самый талантливый. Посмотри на себя со стороны! Ты себе точно не враг? Иногда у меня такое ощущение, что ты сам себя хочешь со света побыстрее сжить.

-Знаешь, иногда хочу. Особенно когда жизнь мне эту всякие цензоры калечат.

-Ну так им того и надо. Нет человека – проблем у них не будет. Скажи, с этим ты согласен?

-Отстань.

-Отстану, куда ж я денусь? Жизнь – твоя и я могу только рассказать, как я её вижу. А уж решать всё тебе. Продать талант даже не за чечевичную похлёбку, а за бутылку «Солнцедара» это просто позорно.

Мы помолчали.

-Лучше почитай. Я показал на книгу.

-Лучше? Лучше Playboy бы провёз. Вас же всё равно не досматривают.

-А что? Там бывают интересные статьи. Многие сильные писатели печатаются. Это только наши в нём голых дам рассматривают.

-Ладно, что за книжка-то? – спросил Борис, допивая вторую бутылку «Боржома» и вертя в свободной руке красноватый томик.

-«Кэрри» Стивена Кинга. Автор молодой, дебютант. Но, я думаю, пойдёт далеко. Особенно если не погрязнет в дешёвых ужасах.

-Эта книжка, кажется, как раз про ужасы. – сказал Борис, углубившись в аннотацию.

-Да, но характеры хорошо прописаны, быт тоже. Если это дебют, то что же он дальше напишет? Если не сопьётся и не загнётся от наркотиков.

-Спасибо. Спасибо. Почитаю.

-Вот и хорошо. Мне давно пора на работу – сказал я, посмотрев на часы. – а вечером давай встретимся.

-А часики-то у тебя Casio, советский патриот.

-Да, хорошая вещь. Я думаю, у нас лет через 5-10 такое тоже сделают. Увы, в этом мы даже от японцев отстаём.

-Нет ли в этом очернения?

-Реальность надо принимать такой, какой она есть. Да, у нас не очень хорошо с производством электроники. Но она есть. И это уже неплохо. Надо работать и тогда будет лучше. Банальность, которую часто забывают. С неба счастье не прилетит.

-Ты идеалист. Сказочками о счастье в будущем народ уже сколько кормят, а его не образуется.

-Смотря, что считать счастьем. Мои родители счастливы уже от того, что мне не приходится думать, чего бы поесть. Мои бабушки с дедушками были бы счастливы, увидев, что я «выбился в люди». На Западе тоже мёдом не намазано. А что у нас всё не так хорошо, как хотелось бы…в мире ничего идеального нет и даже график функции 1/х никогда не достигнет нуля. Но он к нему стремится. Ладно, мне пора. – сказал я и, взяв дипломат, пошёл на работу.

Встреча вторая.

С детства осень ассоциируется с чем-то новым. Под шелест жёлтых листьев шёл в школу, потом под листопадом, источавшим терпкий запах увядания - в институт. Боль от ухода любимого лета смешивалась с красотой разноцветных деревьев, с ожиданием перемен.

Эта осень была особенной. После Путча СССР ещё жил, но всем было понятно, что это ненадолго. Что Союза больше не будет, было очевидно, а что будет дальше было не ясно. В Москве выступали звёзды рока, над Кремлём развивался красный флаг. В Карабахе воевали армяне и азербайджанцы. В Грузии к власти рвались уголовники-искусствоведы. Страна застыла в каком-то странном безвременье.

-Понимаешь, это один из первых коммерческих ресторанов! В этом есть какой-то символизм! Одно из первых отечественных частных издательств празднует открытие именно в нём!

Борис ввёл меня в банкетный зал. Кафе как кафе. Ничего особого. Скатерти и посуда чистые. Впрочем, в условиях тотального дефицита, наверное, всё казалось волшебным.

-Это Эрнест, мой школьный друг, он дипломат, прямо из Америки! – представил меня Борис.

Компания собралась странная. Рядом стоял какой-то молодой парень с волосами пшеничного цвета в круглых очках, с пушком на верхней губе, чёрной форме вроде армейской и в сапогах. Погон не было, но на груди висело нечто, похожее на георгиевский крест.

Чудь далее стоял один известный писатель в старомодном, но изящном костюме-тройке. Его лысину, как львиная грива, опоясывали волосы, вероятно, когда-то рыжие. Он излучал уверенность и силу.

Далее можно было увидеть режиссёра, снявшего пару нашумевших фильмов. Он отличался небритостью и курткой вроде стройотрядовской, только без нашивок, а также беретом. Было такое ощущение, что он попал сюда случайно и тяготился присутствием.

В углу стола, за несколькими менее примечательными персонажами, стоял человек, вызывавший у меня наибольшие опасения. На нём был костюм из дорогого материала, скроенный явно на заказ и у хорошего портного, но покроя крайне странного, я бы даже сказал безвкусного. Огромные отвороты пиджака были зачем-то, как у смокинга, с отливом и отчего-то белого цвета, как у шинели Геринга. Дополнял скоморошный облик красно-оранжевый галстук. Субъект имел крепкую шею, короткую стрижку и большие тёмные очки, хотя избытка света в зале не наблюдалось. Он непрерывно жевал жвачку.

Со мной почтительно поздоровались. Писатель вышел и крепко пожал руку. Вернувшись за стол он поднял бокал и на правах главного сказал тост:

-Мы долго мучались, терпели под ярмом. Теперь, когда проклятый режим пал, свобода восторжествовала и русская словесность свободна, жизнь пойдёт по-другому, совсем по-другому. Ура, то…господа! За Падение режима и за нашу свободу!

-Надо же, как в передовице «Правды» шпарит. Пока был обычным «деревенщиком», писал талантливее.

-Что ты?! – оборвал меня Борис. – это же глыба! Он сейчас такое напишет! Про всё! Про коллективизацию, про геноцид русского крестьянства, про всё! Будет вторым Толстым!

- Ты сам-то себе веришь? Толстых и так не два, а с Львом Николаевичем соревноваться бессмысленно, он первый и единственный. Можно стать писателем уровня Толстого, но вторым Толстым…знаешь, время идёт в одном направлении и потому нельзя ни повернуть всё назад ни повторить случившееся. Только создать новое.

-Так он и станет вровень! Это я тебе говорю! Это ж гений!

Я решил сменить тему.

-Что это за товарищ в углу? Спросил я украдкой у Бориса.

-Это наш банкир. Думаешь, на какие деньги издательство открывается? Не на мои же!

-Что он за человек?

-Ну банк у него. Фирма по торговле всякой техникой. Ксероксы, компьютеры. Совместная. С французами что ли?

Банкет плавно перетёк в неофициальную часть. Люди разбились на кучки. Вокруг писателя собралась кучка и внимала ему. Он радостно вещал что-то про богатые перспективы, духовное возрождение и счастье к концу первой капиталистической пятилетки. Молодой человек с георгиевским крестом оказался представителем общества «Память». Он очень хотел возродить белое движение, но пока не знал, с чего начать. О происхождении награды разговаривать отказался.

Борис был не просто весел. Он был счастлив. Наконец-то его издавали. Без всяких ограничений. Огромным тиражом. Теперь он мог творить.

-Где теперь твои коммунисты? Где? Вот что мы им показали! – он ткнул мне в лицо кукишем. Я отшатнулся.

-Ой, извини. Ведь показали, показали же! И теперь всё будет как у людей. Ты знаешь, сколько тираж? Ха! 100 000! Первый! А потом ещё будет! Я уверен! И знаешь, я ещё пишу. Ещё. Я и тебя там вывел. Почитаешь – обязательно скажи! Тебе понравится, я уверен! Это лучшее, лучшее, что я делал!

Он ещё выпил.

-Ну так что, теперь ты признаешь, что я был прав? Что весь этот твой коммунизм…

-Нет.

-После всего этого? После того, как все, все от него отреклись? И Лем и Стругацкие! Ты читал современных Стругацких? Они же разочаровались. Они поняли, что ничего это не работает и работать не может.

-В том и дело. Ты читал «Волны гаснет ветер»? Ты понял, ЧТО они сказали?

-Ну читал. А что?

-Да то, что они пришли к разделению людей на сорта. Одни людены, другие не людены, так, мусор, который неспособен понять сверхлюдей.

-А что же, не так? И потом разве раньше они что-то иное писали? «Трудно быть богом», «Хищные вещи века»? Они как раз об этом. Что есть достойные люди, интеллигенты, а есть быдло, пардон мой фрэнч.

-Другое. В «Трудно быть богом» и грамотеями и серыми были принципиально одни люди. Биологически одни. А в «Волны гасят ветер» провозглашается именно биологическое различие, которого на самом деле нет. АБС провозглашали своей целью борьбу против мещанства. «Хищные вещи века» как раз про это. И что же? Выходит, они проиграли.

-Выходит. А что в этом, собственно, плохого? Люди хотят жить хорошо.

-А плохо то, что хотят они жить хорошо невзирая на то, что это будет за счёт кого-то другого.

-Такова жизнь!

-Жизнь сложнее. И за такую жизнь ещё придётся большинству расплатится.

-Какому такому большинству?

-За счёт которого отдельные индивидуумы жить будут как в сказке. И будут подыхать от наркотиков и пьянства, как в «Хищных вещах…», потому что будут не в силах найти себе ни цели в жизни ни оправдания её.

-А что, где-то иначе? Даже в Союзе одни жировали, а другие бомжевали! Ты же дипломат. Ты всегда, как сыр в масле катался!

-Да, я хорошо получал. И видел, что большинству моих коллег весь этот коммунизм до лампочки. И видел лицемерие партийцев. Видел, видел и всегда знал, что это так же естественно и разумно, как раковая опухоль в мозгу человека. Естественно? Да. Только она же его и убивает.

-И что же ты предлагаешь?

-Ничего, кроме личного благочестия.

-Что? Ты тоже в религию ударился?

Я ухмыльнулся.

-Нет. Просто жить так, чтобы в конце жизни нельзя было себя упрекнуть.

-У, да ты идеалист. А как же Маркс, Энгельс, материализм?

-А что Маркс? Что Энгельс? Что материализм? Скоро мы все увидим почти тот же капитализм, что Маркс и описывал. С горсткой супер-богатых и миллионами нищих. Кто знает, может быть ты попадёшь в первую категорию и тебе даже понравится.

-Да, попаду. Потому что от всех по способностей, а каждому по труду.

-Теперь так не будет.

-Посмотрим.

-Увидим.

Режиссёр наблюдал и пил. Пил и наблюдал. Он был, как электрон, нигде и везде. Слушал деревенщика, слушал Бориса, который, размахивая руками, продолжал доказывать, что теперь-то его оценят и грезил планами допечаток своего сборника рассказов. Потом, основательно набравшись, он взял режиссёра за пуговицу и спросил «а давай ты эти рассказы экранизируешь». Последнее слово далось ему с трудом и не с первой попытки. Режиссёр не нашёлся, что ответить.

Зато потом, уже под конец, режиссёр подошёл и зачем-то сказал мне:

-А знаешь, я фильм сниму. Про это про всё. Про писателей, про бандитов, про город.

Я тогда не понял, что он хочет снять. А потом понял, но это уже была совсем другая эпоха.

Часть третья

Пушистый снег падает на землю. Внизу – белый. Вверху – того же цвета облака. Посередине серые дома и чернота голых деревьев. Декабрь? А может, февраль? Утро, день или вечер? Не понять. Проклиная дворников, я с трудом пробирался по нечищеному тротуару. Давно я не испытывал счастья от попадания в подъезд.

Радость была недолгой. Лифт оказался сломан, а значит, тащится на 7-й этаж пришлось пешком.

Сразу после звонка мне открыл Борис. Мы обнялись.

Вот тебе от Санта-Клауса! – сказал я и выложил книги.

-Эх, лучше б ты мне виски хорошего привёз!

-Так это ж и здесь теперь купить можно, разве нет?

-На то деньги нужны. А я вон что купил.

Он провёл в маленькую комнату, где на столе у окна стоял компьютер.

-Фирмы «Макинтош»! Красота!

-Я заметил, что всё пространство вокруг стола занимают кипы стопки его книг.

-Что с издательством? Дело не пошло?

-Знаешь, у нас определённые трудности. Не так легко оказалось организовать сбыт. Потом инфляция. Пока трудно, но я надеюсь.

-Какие программы тебе нужны? – спросил я, желая переменить тему.

-Да мне бы игры какие-нибудь.

-Я думал ты текстовый редактор запросишь.

-Он у меня есть. Потом я сейчас не сказать, что пишу. Понимаешь, то сё, с издательством времени нет. Потом…ты знаешь…я должен признаться…я совсем исписался. Ничего в голову не приходит. Есть какая-то идея, а как начинаешь развивать – сразу чувство, что это пошло. Или уже было. Или просто что-то вымученное. Набоков в своё время сказал про перевод «Лолиты». Мол думал, что сейчас он вернётся к своему любимому русскому языку и станет всё просто и красиво. А на деле получается, что не находит слов. Разучился он писать по-русски. Так и я. Хочется что-то сказать, а сказать-то нечего. Сидишь-сидишь над строчкой. Вымучаешь абзац, потом перечитаешь – и в корзину, потому что такое и показывать стыдно.

-Пиши про то, что знаешь. Про ту же эпопею с издательством.

-Не, не то. Я по натуре весельчак, хохмач. Я не умею и не хочу писать трагедию, а весёлого в этой истории мало. И чёрт ещё знает, как повернётся.

-Кроме тебя там кто-то издаётся?

-Да, мой компаньон. Но только старые вещи. Ты был прав. Он тоже ничего путного написать никак не может. Мы ещё хотели зарубежную классику печатать. Но её тоже никто не покупает. Надо было печатать Стивена Кинга. Только его и так уже все, кому не лень, печатают. Скажи мне, что с нами происходит?

-После этого называешь себя весельчаком? Не знаю я. Иногда мне кажется, что цензура заставляла и тебя и других находить нечто более общее в явлениях. Нельзя было написать, что нечто плохо в Союзе и тогда вам волей-неволей приходилось подниматься над узкими рамками одной страны. Писать, говорить, снимать, про общечеловеческое. А теперь можно всё и многие просто скатываются до уровня памфлета. Что писали в «летучих листках» времён Шекспира никто не вспомнит, а сам Шекспир вечен. Только это оправдание цензуры какое-то получается, а я его не хочу.

-А я думал, что ты, как большой любитель СССР…

-Кто сказал, что это СССР помогало? В царской России была цензура. Сильно она ей помогла? В СССР была цензура. Хотя бы из духа противоречия люди будут тянутся к тому, что запрещают. И чем больше было накручено вранья – тем тяжелее будет похмелье от осознания, что это враньё. И рано или поздно оно приходит.

Мы помолчали.

-Вид у тебя какой-то нездоровый. – сказал Борис.

-Работа.

-Много работы?

-Нет, не в этом дело. Когда видишь, как рушится то, на возведение чего потрачены десятилетия, можно сказать, жизни потрачены…невозможно это передать. Всё, что сейчас делается во внешней политике это чистое безумие. Подлость и безумие.

-В политике может быть подлость?

-Знаешь, я ещё могу понять, когда союзников продают ради национальных интересов. Мне это противно по этическим соображениям, но хотя бы понятно. А тут…Россия играет роль «чего изволите» перед ненасытными американцами. Смотреть на это больно, а сделать я ничего не могу. Политику определяют совсем иные люди. Я лишь исполнитель.

Полминуты режущей, как ножом, тишины.

-Странный у нас Новый год получается. Ты обратил внимание? Ни я ни ты друг друга с наступающим не поздравили.

-Новый год – праздник детства. Как и день рождения. С взрослением радость от его прихода как-то уходит вместе с верой в Деда Мороза.

Опять пауза.

-Всё равно тебя с наступающим и пусть новый год будет лучше, чем предыдущий. А мне уже давно пора.

-И тебя с наступающим!

Мы вновь обнялись и я поехал домой.

Встреча четвёртая.

Весна – самое многогранное время года. Когда летишь на лыжах по мартовскому насту новомодным коньковым ходом – это весна. Когда всё смешивается в серую грязь и только ручейки, журча, будто шепчут «скоро будет лучше!» – это тоже весна. Когда в апрель солнце окрашивает всё вокруг в оранжевый цвет – это снова весна. И когда перед 9 мая природа торжественно надевает новенькие листья цвета 4БО – это тоже она.

Я шёл как раз перед 9 мая к Борису. Липы на Проспекте Мира зачахли от всё увеличивающегося потока машин. Дома оделись рекламой. Отовсюду глядели три буквы: «МММ», вызывая в голове, помимо воли, назойливые звуки рекламы и образ Лёни Голубкова. Уже рассеялся дым от расстрелянного Белого дома, ещё не началась Чеченская война. Страна жила в какой-то постоянной лихорадке всеобщего разрушения и лёгких денег, бедности большинства и сказочного богатства отдельных счастливчиков.

Перед подъездом стояли милицейские машины. Дело обычное, но подозрительное. Кодовый замок на входной двери в подъезд был сломан. Тоже дело обыкновенное. Зашёл в лифт, поднялся на нужный этаж. К моему удивлению, и дверь квартиры Бори была открыта. Вокруг суетились люди, кто в форме, кто в штатском.

-Здравствуйте. Борис…

-Убили Бориса.

Голос человека в форме показался смутно знакомым.

-Эрнест?! Вот так встреча!

-Василий? Здравствуй. Да уж, невесёлая встреча одноклассников.

-Здравствуй. Даже не знаю, что сказать.

-Ты у него часто бывал?

-Последний перед прошлым Новым годом.

-Надо будет с тебя показания снять. Не обижайся.

-Я понимаю. А потом пойдём помянем Бориса.

-Хорошо.

Ресторан только начал наполняться публикой. Было ещё тихо.

-Ну, помянем! – сказал Василий, сам налив из графинчика водки.

-Светлая память.

Мы выпили.

-Я, в общем-то, всё рассказал, что знал. Я редко у него бывал, вообще в Москве редко бываю. Лучше ты расскажи, что там происходило с издательством и вообще.

-Деталей и я сам не скажу. Но, похоже, издательство было лишь прикрытием для отмывания денег для бандитов. Бандиты, привлекли его и этого писателя…как его там? В общем, в качестве зиц-председателей. Что там и как продавалось никого не интересовало. Законодательство наше несовершенно и долгое время им всё сходило с рук. А потом всё лопнуло. Его компаньон что-то почувствовал и рванул на историческую родину ещё до краха. А он остался с долгами. Чтобы расплатится, пошёл в какую-то ещё более тёмную авантюру и заложил бандитам квартиру. Я деталей не знаю, я не по экономическим преступлениям. Но суть в том, что денег он не вернул. Кроме квартиры взять-то у него было нечего. Почему его просто не выбросили на улицу не понятно. В любом случае понятно, что никто убийц не поймает, а уж заказчиков тем более.

Мы долго сидели, вспоминая школу и, конечно, Бориса. Потом я дошёл до развала в Олимпийском и купил на развале его сборник рассказов. Я ехал на метро домой, а передо мной вставали картины картины ушедшей эпохи. Вот Боря утром идёт с тазиком за пивом. Вот пытается достать себе костюм для свадьбы сестры. Вот спорит в пивной с алкоголиком о философии Канта. Вновь молодой и весёлый, а главное – живой.