Хлороформ

Рассказ 10

Несмотря ни на что, мне нравилось работать с Ансельмом. Я привык к его услужливой неуклюжести, к громкому безмолвию. Suus cuique mos (лат. У каждого свой нрав).

Правда, он поражал меня до глубины души своими «нечаянностями», однако я быстро свыкся с то и дело разбиваемыми шприцами, разливаемыми кастрюльками, выпадающими из шкафа книгами, при том зачастую вместе с самим шкафом в придачу, но пару раз неуклюжие действия моего «громкого безмолвия» возымели крайне пренеприятнейшие последствия.

Распластав пациентика на операционном столе, киваю своему маленькому ассистентику. Ансельм понимает все с полуслова. Amicus est animus unus in duobus corporibus (лат. Друг — это одна душа в двух телах).

Viam supervadet vadens (лат. Дорогу осилит идущий). Кивает в ответ и устремляется к шкафчику с медикаментами. Щедро поливает он хлороформом сложенную толстым слоем марлю, громко чихает с непривычки, а далее…

Далее случается очевидное-невероятное, а именно этот недоделанный полудурок вытирает себе нос тем самым марлевым платком с хлороформом, делает пару глубоких вдохов и рухается без чувств… Совершенно присыпленный. Fide, sed cui fidas, vide (лат. Доверяй, но смотри когда и кому доверяешь).

Provise, quam longa hiems (лат. Думай наперед, какая долгая зима). Мы с пациентиком боязливо переглянулись. Тот попросил отцепить его правую руку, я машинально это выполнил. Пациентик размашисто перекрестился, в это время с пола раздался громкий храп Ансельма.

Omnia bona, quae mensurata (лат. Все хорошо, что в меру). Переглянувшись еще раз с пациентиком, мы дружно хихикнули, затем я прицепил его руку обратно к столу, присыпил как требуется, оприходовал должным образом и стал приводить в чувства.

Modus omnibus in rebus (лат. Мера есть во всех вещах). Поначалу пациентик вяло реагировал на мою упорную настойчивость, но тут с пола раздались нечленораздельные звуки…

Вдруг о стол уперлась дрожащая рука, затем вторая… То был приходящий в себя Ансельм…

Мне стало не по себе, ведь это надрывно стонущее мракомесие вовсю карабкалось на операционный стол, и не куда угодно, а прямо на только что прооперированного пациентика! К счастью, мой горе-ассистент так же стремительно рухнулся обратно, громко выругавшись заплетающимся языком, и снова захрапел в полной отключке.

Тут-то мой пациентик заливисто расхохотался, выражая абсолютную ясность ума и трезвость памяти. Я же, в свою очередь, был готов сгореть со стыда. Quod aluisti, tuum est (лат. Что ты вырастил/приручил, то твоё и есть).

Сто раз извинившись за эту возмутительную оказию, я отвез пациентика в палату, затем незамедлительно закатил освободившуюся каталку обратно в операционную и, подкатив вплотную, взгромоздил на нее лениво трепыхающееся маленькое, щупленькое, но неимоверно тяжелое тельце, имя которому Ансельм!.. Вовсю храпящее на все лады с громкими присвистами. Nomen est omen (лат. Имя говорит само за себя).

А пристроив в палату к прооперированным сию неосвежёванную тушку, принялся приводить в чувства это зеленоглазое недоразумение, резко затихшее по дороге.

Cave tibi a cane mututo et aqua silens (лат. Берегись тихого пса и стоячей воды). Приводил-приводил сего превеликого тихоню, дышащего через раз…

Cave ne cadas (лат. Будь осторожен, чтобы не упасть). Лещей понадавал незнамо сколько!.. Ладони напрочь отбил!.. Ансельм от звонких пощечин даже не поморщился. Лупцуй-не лупцуй, да хоть бы хны.

Ничего… Ничегось!.. Раз звонкими лещами не проняло, тогдась буду будить увесистыми кирпичами. Actio aequalis est reactio (лат. Действие равно противодействию).

Врешь, не уйдешь, дружочек мой беспробудный… Alea iacta est (лат. Жребий брошен)!..

Засучил рукава повышее, поудобнее. Dimidium facti, qui coepit, habet (лат. Начало дела — уже половина дела).

— Нусь, извиняй, дружочек, сам напросился.

Дубасил-дубасил… Кулаки в кровь поотбивал!.. Чуть зубы все ему повыбил… Visactionis aequalis est vi reactionis (лат. Сила действия равна силе противодействия).

Он мне подарил без слов сотрясение мозгов. Draconem dormientem nunquam titillandus (лат. Никогда не стоит будить спящего дракона).

Думал, буду улыбаться круглый год.

— Я нечаянно!

И вновь беспробудно задрых… Опозорил за милу душу.

Exsremis malis extreme remedia (лат. Против крайних зол – крайние меры). Ухожу оперировать дальше.

Захожу: лежит сия неведомая невидаль на простынях взрыхленных, обрыганных, обслюнявленных… Лежит и смоктает на ноге большой палец - вожделенно обмусоленный слюнями носок зачмокивает… Смачно наяривает так!.. Никакучий… Точно медуза.

Сызнова по портрету настучал сему амебному телу, имя которому… Turpe est (лат. Это стыдобища)!..

Лупась-не лупась - ни в какую не очухивается! Чуть ли не ногами ужесь, да хоть убейся… Напрочь опозорил меня перед пациентиками.

Вопреки недюжему сопротивлению, все ж таки пристегнул бестолочь свою истерическую к кровати всем чем только можно – покрепчее да понадежнее. Vincula pro fidelitate (лат. Оковы ради верности).

Затем отправился продолжать оприходовать оставшихся плановых к операциям… Отполосовав-оприходовав последнего из ожидающих, готовый рухнуть без сил, но желательно с бутылочкой терпкого красненького под какую-нибудь книжечку. Otium sine litteris mors est et hominis vivi sepultura (лат. Досуг без книги — это смерть и погребение заживо)...

Захожу в палату к утренникам, и что же я там вижу? Едва вставшие на ноги, полуживые оказывают заботливую помощь сему сопливому-слюнявому деятелю глубокой анестезии!..

Впрочем, вид у Ансельма был такой, словно ему давеча сделали прижизненное вскрытие, но до конца не зарезали. С надрывными стонами этот неуместный недорезок принимал промакивание губ и всё тяжко рвался из тугих оков кожаных стяжек рук-ног, сворачивая себе запястья и стопы, а также с боем выворачиваясь из широких ремней — фиксаторов к кровати. Furor fit laesa saepius patientia (лат. Часто пренебрегаемое терпение превращается в ярость).

Я его в сознание приводить всем чем только можно. Vulpes non capitur laqueo (лат. Хитрая лиса нелегко попадает в капкан).

От холодного мокрого полотенца сей феномен бунтарского естества наконец-то очухался. Gloria victori! (лат. Слава победителю)!..

Очухался, значить, и лежит молча, только рот открывает, точно рыба, на сушу вытащенная, и хрипит жалобно так…

Бинт с ватой ему намочил, мол, хоть сосать воду будешь, потому как глотательный рефлекс совсем тю-тю на время.

Закончив надлежащий обход, спешу скорее навестить главное событие дня уходящего, улетевшее в лазоревый сумрак далеко и надолго, а заодно и проверить состояние-нестояния этого главного события в истории анестезиологии. Bonitas aliquando stultitia est (лат. Доброта иногда подобна глупости).

Взмыленный с тревоги пулей залетаю в палату, где эта роза под наркозом, который не просто бестолочь истерическая, а истерикон буйный! Хотя более не травмоопасный, малясь ошалелый еще, но вполне смирнёхонький.

Лежит, значить, себе блаженствующе ватную соску почмокивает, глуша из нее живительную влагу с вожделенной жадностью.

Sanius pisce (лат. Здоровее рыбы). Несказанно обрадованный, отстегиваю пленника жажды от койки и, разом прекратив сей тригефарс, даю напиться вдоволь.

— Ой, извините! — пищит Ансельм, подавившись с привычной непривычки.

Далее наряду с пациентиками наблюдаю, как чашка за чашкой происходит процесс насыщения данного стебелька иссушенной засушности, попутно в полной мере выражаю свое негодование по поводу всего случившегося-приключившегося в целом. Disciplina severa hoc est optima (лат. Строгое воспитание – самое лучшее)!..

Большей частью возмущенно укоряю треклятый хлороформ, будь он неладен! Затем подуспокаиваю заверениями, что шатающиеся зубы со временем укоренятся обратно, а ежели нет, то больше места для будущих зубов мудрости будет.

После кормлю всех присутствующих пресным бульончиком. Ансельм все давился и благодарил… Благодарил и извинялся…

Так кастрюльку супа и сожрал, что я в него запрокидывал от щедрот больнично-душевных… Дюже понравилось пациентикам созерцать неожиданный амфитеатр фасмогорической фанатогии. Смех и радость мы приносим людям!

Vir talentosus in omnibus talentosus est (лат. Талантливый человек талантлив во всем)!.. А мы и подавно, что я, что Ансельм.

Заглотив последний половничек полезненького гаперсупчика, Ансельм к пущей утехе публики немедля погрузился в храпловатый сон, а вскоре засопел в две сопелки.

Preces sunt arma miserorum (лат. Мольба — оружие несчастных). Окончательно проснувшись по вечеру, эта трагическая клоунада абсолютно внятным, хоть и довольно взбудораженным голосом попросила поехать к нему домой, дабы объяснить весьма престрогим родителям, что эту ночь он провел не в каком-то злачном заведении, а на работе и только на работе.

В тот момент изумрудно-зеленые глаза смотрели на меня с такой преданной надеждой, что я не был в силах отказать. Misericordia oculos capit (лат. Милосердие пленяется глазами).

Via piis virtutibus strata est ad infernum, sed bonis factis ad paradisum (лат. Благими намерениями вымощена дорога в ад, а благими поступками — в рай). Закончив смену, садимся в битком набитый вечерний дилижанс дальнего следования.

Ехали долго-предолго, приехали в какую-то тьмутаракань, представляющую собой некую помесь Крайних Плаклей, неведомых мне Нижних Верклей и самой злосчастной трущобы. Короче, очутились за тридевять земель от цивилизации.

Постучали в какой-то мрачный дом на отшибе. Открыла какая-то неказистая худосочная женщина тифозного вида — скорее всего, то была горячо любимая маменька моего горе-ассистентика. Завидя меня, гордо возвышавшегося за спиной ее маленького щупленького сына, она испуганно дрогнула и размашисто перекрестилась, зябко кутаясь в свой замшевелый платок, после чего робко кивнула мне в знак приветствия. Barba non facit philosophum, velut fides vestimentum (лат. Борода не делает философом, как и одежда — врачом)

Honores mutant mores, sed raro in meliores (лат. Почести меняют нравы, но редко — в лучшую сторону). Я тотчас же выразил свое искреннее почтение и заявил, что ее горячо любимый сын провел эту ночь со мной.

Подтолкнув отчего-то боязно дрожащего Ансельма поближе к стенам родного дома, я поспешно раскланялся и с чувством выполненного долга преспокойненько ушел обратно на остановку, где часа через два все ж таки укатил восвояси. Calamitas virtutis occasio (лат. Бедствие — повод проявить доблесть).

На следующее же утро мой горе-ассистентик заявился в кабинет, сильно прихрамывая и со смачным синяком под левым глазом, а на протяжении последующих трех дней упорно уклонялся от предложения присесть.

Culpa lata dolo proxima est (лат. Тяжелая вина граничит с умыслом). Даже ел стоя у подоконника, давая нам обоим преобидненький повод для язвительных насмешек со стороны коллег и прочего больничного персонала.

Invenit patellam pelvis (лат. Нашла кастрюля крышку). В какую заварушку он умудрился угодить, будучи доставлен в стены родного дома в полнейшей целостности и сохранности, — это расчудеснейшее чудо мне так и не призналось, навевая на себя ореол таинственности в виде усердного пожимания плеч и виноватой улыбки. Зато теперь мое «громкое безмолвие» начало постоянно шарахаться от меня, всякий раз осеняя себя размашистым крестным знаменем и шепча какую-то молитву, якобы оберегавшую его от Лукавого. Что ж… Suum cuique vitium est (лат. У каждого свои пороки / свои причуды).