Хлеба и Зрелищ!

Вступление

Historia est magistra vita[1] Marcus Tullius Cicero

Хлеба и зрелищ народу через край!

Сила приносит свободу, побеждай! А.М. Елин, «Колизей»

Вступление

Рим. Что такое Рим? Рим – это вечный город. Рим – это сила, с которой должны считаться все, если, конечно, они хотят остаться в живых. Рим – это закон, которому подчиняются все беспрекословно. И наконец, Рим – это жизнь. Жизнь, которая течёт в венах всей империи. И каждый здесь – и раб, и император – обязан подчиняться всеобщему порядку, иначе век его будет недолог…

***

Тит Флавий Веспасиан-младший родился в Риме, в бедном домишке близ Септизония, в тёмной маленькой комнатке. Его рождение датируется третьим днём до январских календ года, памятного гибелью Гая, то есть 30 декабря 39-го года.

Тит принадлежал к незнатному роду из города Реате в Лации. Его прадед Тит Флавий Петрон, по слухам, был уроженцем Транспаданской Галлии, и каждый год приезжал в землю сабинов в составе сельскохозяйственной артели; в конце концов, он обосновался в Реате и женился. Достоверно известно, что Петрон был рядовым солдатом в армии Гнея Помпея Великого. После битвы при Фарсале в 48-ом году до н.э. он ушёл в отставку, вернулся на малую родину и смог разбогатеть на распродажах. Его жену звали Тертулла, и она владела поместьем близ города Коза в Этрурии.

Сын Петрона, Тит Флавий Сабин, по некоторым данным, был простым центурионом или примипилом, а после отставки по состоянию здоровья стал сборщиком пошлин в провинции Азия. Позже он жил в землях гельветов, где занимался ростовщичеством. Его жена, Веспасия Полла, была более знатной особой: её отец Веспасий Поллион трижды избирался военным трибуном и занимал почётную должность начальника лагеря, а брат в своей карьере дошёл до претуры и заседал в римском сенате. Флавий Сабин разбогател настолько, что был принят во всадническое сословие. Удачной женитьбой он обеспечил сенаторский статус для своих сыновей; таким образом, Флавии, в отличие от всех предыдущих правителей Рима, не имели предков-сенаторов.

У Тита Флавия Сабина было трое детей. Первой родилась девочка, которая вскоре умерла; потом родился сын, получивший имя отца. Третьим стал Тит Флавий Веспасиан, чаще именуемый просто Веспасианом, первый император из этой семьи. В год рождения своего старшего сына, получившего то же имя, Веспасиан предположительно занимал должность претора. Мать Тита, Флавия Домицилла Старшая, была ещё менее знатной особой: её отец Флавий Либерал был всего лишь писцом при квесторе, а сама она получила римское гражданство только через суд.

Тит был старшим ребёнком в семье. Позже у него появились сестра и брат, Тит Флавий Домициан (51-ый год). Глава семьи в течение всего правления Клавдия (41-ый–54-ой годы) делал успешную карьеру, пользуясь покровительством императорского приближённого Нарцисса. Веспасиан командовал легионом в Верхней Германии (в 41-ом и 42-ом году) и в Британии (в 43-ем году), занимал должность консула-суффекта в 51-ом году. Тит же воспитывался при дворе вместе с единственным сыном Клавдия, Цезарем Британником, и был его близким другом. С юности он был всесторонне развитой личностью: Тита отличали физическая сила, отличное владение конём и оружием, исключительная память, музыкальные способности, умение сочинять стихи и произносить речи – как на латыни, так и на греческом языке.

В 54-ом году Клавдий умер. Новым императором стал его юный пасынок Нерон, за которого первое время правила мать, Агриппина. Эта матрона ненавидела Нарцисса и всех его ставленников; к тому же, отец Тита принадлежал к той придворной «партии», которая выступала за передачу власти Британнику, так что положение семьи Флавиев резко изменилось. Британник в 55-ом году был отравлен Нероном на пиру, и Тит, возлежавший рядом с другом, попробовал отравленное питьё, после чего долго мучился тяжкой болезнью. После этих событий Веспасиану пришлось уйти в отставку. Последующие годы семья Флавиев провела не только вдали от политики, но и в полной нищете.

После гибели Агриппины (59-ый год) Веспасиан возобновил свою политическую карьеру, а Тит поступил на военную службу. Он был военным трибуном в Германии и Британии, где проявил себя великой доблестью и не меньшей кротостью.

Вернувшись в Рим, Тит начал выступать в суде – больше для доброй славы, чем для практики. В 65-ом году он занимал должность квестора, сделав, таким образом, первый шаг в политической карьере.

В 66-ом году в Иудее началось восстание против Рима. В конце того же года Нерон назначил Веспасиана командующим армией, направленной против повстанцев, и Тит тоже отправился на Восток. Отец с сыном воевали против иудеев вплоть до 68-го года.

Римская империя в 68-ом году оказалась втянутой в глубокий политический кризис. После мятежа наместников ряда западных провинций Нерон был вынужден покончить с собой, а императором стал Сервий Сульпиций Гальба. В этой ситуации Веспасиану были нужны подтверждение его статуса и новые инструкции, но ни того, ни другого он от Гальбы не получил. Поэтому Веспасиан был вынужден остановить боевые действия, а осенью, когда кампания закончилась, он отправил в Рим сына. Ходили слухи, что истинная его цель – добиться от старого и бездетного цезаря усыновления Тита, который бы стал в этом случае наследником верховной власти. Но в пути, находясь в Коринфе, Тит узнал, что Гальба убит преторианцами, и что новым принцепсом стал Марк Сальвий Отон, а германские легионы провозгласили императором Авла Вителлия. После долгих раздумий Тит повернул назад.

С определённого момента Веспасиан готовился к мятежу, чтобы захватить власть. Тит сыграл важную роль в этой подготовке: именно его посредничество сделало возможным союз Веспасиана с наместником соседней Сирии Гаем Лицинием Муцианом, командовавшим четырьмя легионами. В апреле 69-го года Вителлий разгромил Отона, и последний покончил с собой, а в первые дни июля легионы Египта, Иудеи и Сирии провозгласили императором Веспасиана. Новый претендент на верховную власть отправился вместе с Титом в Александрию, откуда он организовывал морскую блокаду Италии и следил за ходом гражданской войны, в которой его войсками командовали Муциан и Марк Антоний Прим. В октябре флавианцы вторглись в Италию с северо-востока и одержали победу во второй битве при Бедриаке, а в декабре они заняли Рим. В боях погиб дядя Тита, Тит Флавий Сабин; брат Домициан смог спастись. Сенат признал Веспасиана императором и провозгласил его и Тита консулами на 70-ый год. Тит стал цезарем: с этого момента он носил имя Тит Цезарь Веспасиан.

Узнав обо всём этом, Веспасиан начал готовиться к отбытию в столицу; сына же он назначил командующим иудейской армией.

В 70-ом году Тит осадил и уничтожил Иерусалим; победа эта была отмечена положенным триумфом.

Однако с падением Иерусалима война ещё не была закончена: повстанцы контролировали Иродион, Махер и Масаду. Но Тит предоставил взятие этих крепостей новому наместнику Иудеи. Сам он отправился в Кесарию, оттуда в Александрию, а в середине июня 71-го года прибыл в Рим, где был удостоен роскошного триумфа.

При Веспасиане Тит занял положение официального наследника императорской власти. За десять лет отцовского правления он семь раз был ординарным консулом, в 73-ем году был цензором, с 71-го года был носителем полномочий народного трибуна. Тит возглавил после 71-го года все дворцовые службы, стал префектом претория, зачитывал речи отца в сенате. К 79-му году он носил титулы цезаря и августа, провозглашался императором четырнадцать раз, входил во все три основные жреческие коллегии (понтификов, авгуров и арвальских братьев), чеканил собственную монету. Веспасиан открыто заявлял в сенате, что наследовать ему будут или сыновья, или никто.

В 79-ом году, под конец правления Веспасиана, Тит раскрыл заговор Клодия Эприя Марцелла и Авла Цецины Алиена против императора. В итоге Эприй Марцелл покончил с собой, а Цецина был убит без суда, по приказу Тита, сразу после совместного обеда.

После смерти Веспасиана 24 июня 79-го года Тит стал единоличным правителем империи. Это был первый случай в истории Рима, когда верховная власть перешла от отца к родному сыну.

На этом прошлое заканчивается и начинается настоящее.

[1] История – учительница жизни. Марк Туллий Цицерон (106-43 г. до н.э.)

Глава 1

Глава 1

Дорога от Палатина до Большого цирка была трудна и извилиста. Домициану она давалась тем неприятнее, что, поддавшись на уговоры своего друга Мессалина, он отказался от носилок. С тех пор он только и делал, что корил себя за столь безрассудный поступок. Вдобавок ко всему, было так жарко, что Флавий то и дело обмакивал лицо небольшим кусочком своей тоги.

Домициан был зол. И нет, он был зол не на Мессалина, который втянул его в эту прогулку. Младший Флавий был зол на своего брата.

– Я уверен, что он подделал завещание отца! – в очередной раз грозно проговорил Домициан.

– Но ведь точных доказательств нет… – пожал плечами Мессалин.

– В сенате есть верные мне люди, они собственными глазами видели, как он оставался с отцом наедине. А соответственно – и завещание какое-то время было в его руках. Нужно ли мне рассказывать тебе, Луций, как мой брат искусен в скорописи? И не он ли хвалился не так давно, что сможет подделать любое завещание!

– Всё так, владыка, но, однако, теперь он цезарь. И нам нужно быть осторожнее. Такие речи могут навлечь на нас его гнев…

– Мой брат любит меня до безумия, Луций. Я сомневаюсь, что он станет затевать против меня заговор.

– А вы – против него?

Вопрос повис в воздухе. Когда же Домициан на него ответил, слова его заглушил отряд солдат, который ровным строем прошёл мимо двух патрициев по вымощенной улице.

Разговор утих, и до самого цирка они шли в полной тишине.

На входе Домициана и Мессалина встретил усиленный конвой преторианцев, который и отвёл их в ложе императора, где уже находился цезарь Тит и его дочь, божественная Юлия.

Заметив вошедших, Тит тут же поднялся со своего места и с лицом, выражающим умеренную радость от встречи, обнял брата. Домициан ответил на объятия.

– Мои поздравления, цезарь, – мягко проговорил он, – трон твой по праву. Ты долго его ждал, и я считаю, что заслужил.

– О, брат мой, я бы сейчас с радостью отказался от этой власти, только бы наш отец был жив. Однако Харон уже перевёз его, и нам теперь придётся справляться со всеми проблемами самим. Я искренне надеюсь на твою помощь, брат. Вдвоём мы поднимем Рим до небывалых высот.

– Род Флавиев прославится в веках, император. А Рим станет ещё могущественнее под управлением твоей могучей руки.

После этого, все вчетвером, они сели на свои места, и тут же, откуда ни возьмись, появились нумидийцы с опахалами и подносами с различными фруктами и сладостями.

– До начала гонок колесниц у нас ещё есть время, – наклонившись поближе к брату, сказал Тит. – Я бы хотел с тобой кое-что обсудить.

– Я весь во внимании, – Домициан придвинулся ближе к императору и приготовился слушать.

Тит немного помедлил, постепенно собираясь с мыслями и, наконец, проговорил:

– Ты не женат, брат, а моя дочь Юлия не замужем. Я вижу нашу династию на вершине Олимпа власти через многие поколения, если ты возьмёшь её в жены. Что скажешь?

Юлия была очень милой девушкой, возможно, даже слишком милой. Естественно, такой заядлый распутник, как Домициан, уже заглядывался на неё раньше, однако его любовь к Домиции Лонгине, жене Луция Элиана, была сильнее. Поэтому он ответил так:

– Я высоко ценю твоё предложение, о, божественный, однако вынужден отказать тебе в этой просьбе. К сожалению, моё сердце занято.

– Неужто какая-то из всех тех многочисленных красоток всё-таки смогла растопить твоё ледяное сердце? – коварно улыбаясь, спросил Тит. – Прошу тебя, только скажи мне, что она не весталка.

– Она не весталка, август. Можешь быть спокоен.

– Смотрите, начинается, – неожиданно оборвала диалог братьев Юлия.

Тит и Домициан наконец оторвали свои взгляды друг от друга и обратили всё своё внимание вниз, туда, где возле ворот ровной шеренгой уже выстраивались двенадцать колесниц.

Тит встал со своего места и подошёл к небольшому балкону. Место это было хорошо видно с любого угла цирка, поэтому, увидев императора, вся многотысячная толпа, собравшаяся на эту гонку, в мгновение затихла.

Голос у Тита был громким и сильным, командование римскими войсками в прошлом давало о себе знать. Император произнёс:

– Жители Рима, жители великой империи! В этот день я, император Тит Цезарь Веспасиан Август, вступаю на должность правителя и верховного понтифика Римской империи. Да начнутся великие игры!

Лёгкий платок выскользнул из крепких рук Тита и устремился вниз. Начало гонки было положено.

Тут же все двенадцать колесниц сорвались со своего места и устремились вперёд, каждая к своей победе.

Тит же занял своё место подле брата.

– Гонка нынче будет большая, я решил провести её по греческому обычаю. Вместо семи кругов будет двенадцать.

– Весьма необычное решение, – выразительно выгнул бровь Домициан.

– Зато у нас есть куча времени…

Тит аккуратно поправил свою пурпурную тогу, а после незначительным взглядом одарил одного возницу, который при попытке подрезать своего соперника не справился с управлением и вылетел из колесницы.

Император уже хотел было выдать какую-то колкость, как неожиданно Домициан произнёс:

– Сегодня весь день я думаю об отце. И почему-то вспоминаются мне предсказания.

– Предсказания? – вкусив немного винограда, спросил цезарь.

– Да. Ещё при Нероне, я помню, судьба подавала ему знаки. В нашем загородном имении был древний дуб, посвященный Марсу, и все три раза, когда Веспасия рожала, на стволе его неожиданно вырастали новые ветви – явное указание на будущее каждого младенца. Первая была слабая и скоро засохла – и действительно, родившаяся девочка не прожила и года; вторая была крепкая и длинная, что указывало на большое счастье; а третья сама была как дерево. Поэтому Сабин, ободрённый вдобавок и гаданием, прямо объявил своей матери, что у неё родился внук, который будет цезарем.

– О, а я вот помню другое, – улыбнулся Тит. – Когда он был эдилом, Гай Цезарь Калигула рассердился, что он не заботится об очистке улиц, и велел солдатам навалить ему грязи за пазуху сенаторской тоги; но нашлись толкователи, сказавшие, что так когда-нибудь попадет под его защиту и как бы в его объятия всё государство, заброшенное и погрязшее в междоусобных распрях.

– Ещё, однажды, когда он завтракал, бродячая собака принесла ему с перекрёстка человечью руку и бросила под стол. В другой раз, во время обеда, в столовую вломился бык, вырвавшийся из ярма, разогнал слуг, но вдруг, словно обессилев, рухнул перед ложем у самых его ног, склонив перед ним свою шею. Кипарис на его наследственном поле без всякой бури вывернуло с корнем, но на следующий день поваленное дерево вновь стояло, ещё зеленее и крепче. А когда он был в Ахайе, ему приснилось, что счастье к нему и его дому придёт тогда, когда вырвут зуб у Нерона; и на следующий день в атрий вышел врач и показал ему только что вырванный зуб.

– Когда мы с ним вместе были на войне в Иудее, он обратился к оракулу бога Кармела, и ответы его обнадёжили, показав, что все его желания и замыслы сбудутся, даже самые смелые. А один из знатных пленников, Иосиф, когда его заковывали в цепи, с твёрдой уверенностью объявил, что вскоре его освободит тот же человек, но уже император.

Диалог на несколько минут прервался. Все внимательно наблюдали за тем, как два возницы, одновременно вылетевшие из своих колесниц, сцепились в драке. Когда же один из них, поверженный, упал на землю, Тит продолжил:

– Вести о предзнаменованиях, я помню, тогда доходили даже из Рима: Нерону в его последние дни было велено во сне отвести священную колесницу Юпитера Благого и Величайшего из святилища в дом Веспасиана, а потом в цирк. Немного спустя, когда Гальба открывал собрание, чтобы принять второе консульство, статуя божественного Юлия сама собой повернулась к востоку. А перед битвой при Бедриаке на глазах у всех сразились в воздухе два орла, и когда один уже был побеждён, со стороны восхода прилетел третий и прогнал победителя.

– Да уж, – Домициан хлебнул вина из золотого кубка. – Воистину, странны эти знаки судьбы, отцу они показали длительное и счастливое правление. А кто-то их и вовсе ни разу не видел, и правил так мало, что и сказать стыдно.

Тит уловил в словах брата прямой намёк на самого себя, однако предпочёл не обращать на это внимание. В конце концов, день был прекрасным, и не стоило портить его лишними ссорами. Ответил он брату так:

– Однако, верить предсказаниям тоже не стоит. Ты помнишь ту выдуманную историю про то, как два человека из простонародья – один слепой, другой хромой – одновременно подошли к отцу, когда он правил суд, и умоляли излечить их немощи? Им, мол, Серапис во сне указал: глаза прозреют, если он на них плюнет, а нога исцелится, если он удостоит коснуться её пяткой. Нимало не надеясь на успех, он не хотел даже и пробовать; наконец, уступив уговорам друзей, он на глазах у огромной толпы попытал счастья, и успех был полным. Да, конечно, был полным – в чьих-то мифах и легендах, ибо не было такого и близко.

Тем временем возница из гоночного клуба «синих» на полном ходу врезался в колесницу «красного». Публика буквально неистовствовала. Болельщики обеих партий, коих в цирке было предостаточно, едва не устроили драку между собой. Однако отряд «пурпурных плащей» вмиг остановил потасовку и навёл порядок.

– Сегодня явно не лучший день для обеих партий, – усмехнулся Тит.

– Ужели ты поставил в этот раз не на «красных»? – поинтересовался Домициан.

– Юпитер, который явился мне во сне, посоветовал ставить на «белых», и, как я вижу, он не ошибся.

– Я думаю, что «зелёные» ещё навяжут им борьбу на последних кругах, уж больно они сегодня резвы.

Следующие минут десять «владыки Рима», проголодавшись, истратили на поедание изысканных сладостей и фруктов, которые они запивали не менее изысканным вином.

– Сидя здесь и вкушая все эти нежные ароматы и запахи, вспомнил я один случай, – поставив свой кубок на маленький поднос, проговорил Тит. – Я часто упрекал отца в скупости. Особо сильно мы с ним поссорились тогда, когда я узнал, что и нужники он обложил налогом. Ворвавшись в его таблинум, я не преминул высказать всё то, что я думаю, об этом налоге. Я тогда повёл себя, пожалуй, слишком нагло, и был практически уверен, что отец выставит меня за дверь. Однако он лишь рассмеялся, а потом взял монету из первой прибыли, поднёс к моему носу и спросил, воняет ли она.

«Нет», – ответил я.

«А ведь это деньги с мочи», – сказал отец, а потом ещё добавил: – «От всякой прибыли запах будет хорош».

– Да, отец всегда ко всему относился с определённой долей юмора, – подхватил палку первенства Домициан. – Когда посланцы доложили ему, что решено поставить ему за общественный счёт колоссальную статую немалой цены, он протянул ладонь и сказал: «Ставьте немедленно, вот постамент».

– Даже страх перед грозящей смертью не остановил его шуток, – вкусив мягкую сладость, добавил Тит. – Когда в числе других предзнаменований двери Мавзолея вдруг раскрылись, а в небе появилась хвостатая звезда, он сказал, что одно знаменье относится к Юнии Кальвине из рода Августа, а другое – к парфянскому царю, который носит длинные волосы. Когда же он почувствовал приближение смерти, то промолвил: «Увы, кажется, я становлюсь богом».

Тема смерти Веспасиана была для Домициана болезненной. Тут же внутри него поднялись, все задремавшие было подозрения о том, что брат его подделал завещание отца, который, по слухам, хотел, чтобы сыновья его разделили власть поровну.

Тит же об этом не думал, поскольку ничего такого не делал. Он всегда любил отца искренней и нежной любовью – и тогда, когда они воевали против евреев, и тогда, когда оба наводили порядок в империи после того, как Веспасиан стал цезарем. Смерть императора стала для Тита ударом, однако власти он не страшился и, поскольку ещё при жизни отца знал, что станет его наследником, был к ней готов.

– Он стал богом, – едва слышно в пустоту прошептал Тит.

Домициан услышал его, однако ничего не ответил.

Внизу на ипподроме в это время творилось самое настоящее безумие. Кругом валялись колесницы и убитые или раненые люди. И только две колесницы – партии «зелёных» и партии «белых» – ещё были на ходу, и упорно, ноздря в ноздрю неслись к финишу.

Когда же «зелёная» начала побеждать, Домициан неожиданно вскочил и во всеуслышание громко прокричал:

– Ставлю две тысячи сестерциев на победу «зелёных»!

– Да ты азартен, брат, – подзадорил Домициана Тит. – Я-то поставил всего тысячу.

– И сейчас она окажется у меня, – ухмыльнулся младший Флавий.

Однако, уже у самого финиша колесницу «зелёного» неожиданно развернуло, и на полной скорости она врезалась в барьер. У возницы не было ни единого шанса выжить.

Партия «белых» пересекла финишную черту.

Тит, наклонившись к брату, шёпотом проговорил:

– Рим живёт по законам императора, брат мой. Я думаю, теперь ты это понял.

После этого цезарь лично наградил победителя.

Несколько позже Римский люд дружной толпой высыпал из стен Большого цирка и в считанные минуты распылился по всему городу.

Слухи о победе «белых» ещё несколько недель не давали покоя всем городским сплетникам. Многие не могли поверить, что ослабевшая за последние месяцы партия смогла одержать такую блестящую победу.

Кое-кто даже начал говорить, что император лично приложил к этому свою руку, однако эти разговоры смолкли, не успев толком и начаться.

***

Этот разговор Тит всячески старался отсрочить. Однако сейчас, когда уже настали июльские иды, тянуть дальше было просто нецелесообразно.

И хоть даже и всё решив, и собрав всю свою волю в кулак, он всё равно медлил и не входил в Палатинский дворец.

– Надо же, – рассматривая вычурные колонны, задумчиво сказал он сам себе, – куда меньший страх я испытывал в войнах с иудеями. Тогда я частенько бывал на волосок от смерти. А сейчас, будучи в Риме, я страшусь войти в собственный дом. И кого я боюсь? Женщину?

Застыдив сам себя, Тит более не смог терпеть собственную трусость и широким шагом вошёл в вестибюль дворца. Там от рабов он узнал, что царица Береника проводит время в своём кубикуле. Римский император отправился туда незамедлительно.

Приход его стал для иудейской царицы полной неожиданностью, ибо она возлежала абсолютно нагая. Тит покраснел, потом побелел, но в целом постарался придать своему лицу совершенно равнодушный вид. К слову сказать, у него этого совершенно не получилось.

Береника же, заметив своего возлюбленного, игриво улыбнулась, словно кошка выгнулась на ложе и поднялась, накинув на плечи лёгкий полупрозрачный платок.

– Тебя долго не было, – с лёгкой небрежностью бросила она, – я уже успела соскучиться.

– У сената много дел к его новому императору, – быстро ответил Тит.

Флавий познакомился со своей будущей любовницей вскоре после своего приезда в Иудею в 67-ом году. Между ним и Береникой, дочерью царя Иудеи Ирода Агриппы I и сестрой Ирода Агриппы II вскоре возник роман. Красивой и богатой иудейской царевной в то время интересовался не только Тит, но и император Веспасиан, который, начав борьбу за власть, рассчитывал на её огромное состояние. Кроме того, отцом её первого мужа был наместник Египта Тиберий Юлий Александр, ставший одним из активных сторонников Веспасиана. К моменту знакомства с Береникой Тит был уже дважды женат (первая его супруга умерла, а со второй он развёлся в 64-ом году, вскоре после рождения Юлии) и, несмотря на слухи о его увлечениях наложниками и евнухами, Тит был искренне влюблён в Беренику. Именно чувствами, а не политическими соображениями, и именно из-за неё он снова вернулся в Иудею в 69-ом году.

Когда Веспасиан утвердился в Риме, Береника укрепила свои связи при дворе. Это обеспечило ей положение Тиберия Юлия Александра и поддержка Цениды, любовницы Веспасиана (её покровительница Антония была в дружеских отношениях с отцом Береники). Когда в 71-ом году Тит вернулся в Рим, Береника рассчитывала, что он пригласит её к себе, но этого не произошло. Приглашение приехать в Рим Береника и её брат получили только в 75-ом году. По дороге они были удостоены высоких почестей. По приезду в Рим Агриппа получил знаки преторской власти, а Беренику поселили в императорском дворце.

Вскоре после их прибытия Тит обещал, что женится на Беренике. Сама же Береника, к слову сказать, начала вести себя так, как будто уже стала его женой. Их отношения в то время вызвали волны критики, и Тит сурово отнёсся к злопыхателям.

Сначала Диоген, появившись в театре, когда он был заполнен людьми, выступил с длинной оскорбительной речью, в которой осудил Беренику и Тита, за что был бит розгами. Вслед за ним Герант, надеясь, что его наказание будет не более суровым, разразился множеством бессмысленных выкриков, как это обычно делают киники, и был обезглавлен.

Однако, несмотря на все суровые меры, которые Тит тогда принимал против недоброжелателей, неудовольствие его связью с Береникой было так велико, что сын Веспасиана был вынужден в скором времени выслать свою возлюбленную из Рима.

В 79-ом году, когда Тит стал императором, Береника без его ведома вернулась в Рим. Чем, с одной стороны, немало порадовала своего возлюбленного, а с другой – ещё больше его озадачила.

Береника заметила, что император отводит взгляд, и поэтому её настроение мгновенно переменилось.

– Я не мила тебе стала, мой цезарь. Отчего ты отводишь глаза свои, и по лбу твоему ходят волнами морщины?

– Ты не можешь быть мне не мила, Береника, – с трудом найдя в себе силы посмотреть в глаза царице, ответил Тит. – Однако связь наша неприятна как простому народу, так и аристократии.

– И тебя так волнует их мнение? – фыркнув, Береника присела обратно на ложе. – Ты император, ты можешь приказать, и все они закроют свои поганые рты! Ведь никто не смеет мешать нашему счастью.

– Я цезарь, Береника, а цезарь должен думать более о своём народе, нежели о собственных чувствах.

– И что же, ты откажешься от любви ради своего народа?! – вскипела царица.

– Если такова моя судьба, то да! – не менее грозно ответил ей Тит.

В кубикуле после этих громких слов воцарилось молчание. За окнами императорского дворца проносилась быстрая жизнь столицы Римской империи. Все спешили по своим делам, и никто из простых горожан даже и подумать себе не мог, какой разговор сейчас происходит на Палатине, во дворце императора.

В самом дворце же было тихо, однако Тит и Береника знали, что их рабы и вольноотпущенники сейчас стоят под дверью, затаив дыхание, и внимательно слушают, ожидая, чем же закончится этот серьёзный разговор. Который, остановившись на мгновение, продолжился снова:

– Этот твой народ, – надменным тоном начала царица, – за глаза называет тебя новым Нероном, спит и видит тебя с кинжалом в шее!

– Тебя же они считают Клеопатрой, – метко отпарировал Тит, – и я уже не знаю, правы они или нет!

Их глаза столкнулись, и началась безмолвная борьба, победителем из которой вышел Тит.

Береника сильно зажмурилась и, отбросив платок в сторону, откинулась на ложе, устремив свой взгляд в потолок.

– И каково твоё решение, император? – произнесла она через минуту.

Глубоко вздохнув, Тит присел рядом с ней и проговорил:

– Поверь, я люблю тебя так, как не любил никого и никогда. Но наша связь не приведёт ни к чему хорошему. Неужто ты хочешь кончить, как Антоний и Клеопатра?

– Да, если при этом я буду с тобой.

– Прости, – покачал головой император, – я на это не пойду. Ты дорога мне, Береника, но я вынужден настоять на том, чтобы ты покинула Рим и забыла меня навсегда.

Казалось, что царица Иудеи не сможет сдержать слёз, однако она была слишком горда для этого, и поэтому задавила всю свою слабость ещё в зародыше.

А после она сказала, и то были её последние слова Титу:

– Хорошо, я уеду. Но только – если ты соскучишься по мне и захочешь вдруг найти, у тебя ничего не выйдет. Прощай, Тит, надеюсь, твой народ этого стоит.

Вскоре Береника уехала из Рима, и Тит больше никогда её не видел.

***

Жизнь императора – это череда чёрных и белых полос. Когда наступает белая полоса, люди благоволят правителю, они всячески его поддерживают и обещают, что будут верны ему до гроба. Однако, стоит случиться какому-нибудь, даже самому незначительному, плохому событию, и вся любовь и вера народа превращается в лютую ненависть. Не каждый человек способен выдержать такое. Но император не человек. Император – бог.

Утро 25 августа 79-го года не предвещало никакой беды. Рим медленно просыпался после лёгкой летней ночи. Жара под конец лета была в самом разгаре, и поэтому Тит спал очень плохо, то и дело его мучали кошмары. Словно наяву, он попал в разрушенный город. Там он бродил по улицам, с трудом обходя сотни лежавших друг на друге обезображенных человеческих тел, и почему-то в голове его была только одна мысль: «Кто же ответит за все эти смерти?»

Проснулся император в холодном поту. Настроение у него было отвратительное, и поэтому первый попавшийся под руку раб получил плетью по своему загорелому торсу.

До обеда Тита мучили какие-то тревожные сомнения, причину которых он понять был не в силах.

После полудня в атрий дворца ворвался запыхавшийся гонец. По виду его император сразу понял: стряслось что-то очень плохое. Он завёл его в триклиний, выгнал всех рабов, и наедине вопросил у него, что случилось.

С трудом отдышавшись, гонец рассказал следующее:

– Боги явили нам свою немилость, о, великий цезарь. Вчера днём могучий Везувий исторгнул из себя огромное чёрное облако. Оно накрыло три города в Кампании. Помпеи, Геркуланум и Стабия, мой повелитель, перестали существовать.

Эта весть, как снег на голову свалилась на императора. Он строжайше запретил гонцу говорить об этом кому бы то ни было ещё. Однако слухи распространялись в Риме с такой быстротой, что даже указ великого императора не мог их остановить.

К вечеру того же дня Рим гудел, словно раздразнённый улей. Тут и там в городе стали собираться устрашённые и озлобленные люди, которые были так напуганы, что готовы были даже объединиться в ополчение.

Такие речи говорили они друг другу:

– Боги гневаются на нас, братья, – молвили самые отчаянные. – Они хотят погубить всех, и трагедия в Кампании – это только начало, это чёрное облако скоро придёт и в Рим. Оно разрушит наши дома и сады, а после поглотит и нас с вами.

– Неужели мы допустим такое? – вопрошали у них другие, те, в чьих душах надежда уже почти умерла.

– Дабы не допустить этого, братья и сёстры, нужно нам знать, кто виноват.

После этих слов все умолкли. Каждый принялся думать, в первую очередь за себя. Чем сам он мог прогневить великих богов.

И каждый из них находил в себе изъяны, каждый был в чём-то виноват перед богами. И поэтому, дабы как-то отвести подозрения друг от друга, они хором принялись бранить своего императора.

– Это Флавий виноват! Из-за его связи с иудейской царицей боги гневаются на нас!

– Он скуп, он жесток, он несправедлив!

– Так зачем нам такой император?

– Долой его!

Людская масса сорвалась с места и устремилась в сторону императорского дворца. Кое-где в городе начали завязываться короткие стычки между солдатами и чернью.

Тит не боялся бунта. Окружённый со всех сторон верными преторианцами, он знал, что может подавить ополчение в течение часа.

Однако меньше всего ему хотелось проливать кровь собственного народа. В какой-то мере император даже понимал то волнение, которое захватило умы его подданных.

– Тебе нужно поговорить с народом, Тит.

Август обернулся, и взгляд его встретился со взглядом Марка Нервы.

Друг и приближённый императора Марк Кокцей Нерва частенько осмеливался давать Титу советы. Немаловажно было и то, что цезарь к ним прислушивался.

– В своём безумстве они могут начать в городе пожар или чего похуже, – добавил Нерва, поставив на стол пустой кубок. – Тебе нужно поговорить с ними прямо сейчас, и не ждать вечера.

– Ты отправишься со мной, мой друг?

– Конечно, мой император.

Тит распустил слух о своём скором прибытии на Форум. Во главе крупного отряда преторианцев он покинул Палатинский дворец и вскоре достиг указанного выше места.

Народ был настроен очень агрессивно, кое-кто даже попытался замедлить продвижение отряда императора, однако преторианцы быстро разобрались с этой проблемой. Увидев воинов в доспехах, вооружённых острыми мечами, пыл бунтующих немного поостыл. Агрессивность переменилась выжиданием. Тит прекрасно понимал, что от того, как он сейчас выступит, напрямую зависит, увидит он следующий день или нет.

Император был решительно настроен его увидеть.

– Жители Рима! – начал он свою речь. – В этот тяжёлый для нас с вами час, я держу перед вами свою речь. К сожалению, я вынужден отметить, что перед лицом общего горя римский народ оказался слаб. Вместо того чтобы сплотиться и поддержать друг друга, в трудную минуту вы принялись затевать коварные речи, вы принялись готовить бунты против меня, обвинив своего императора в неверности богам. Вы думаете, что боги ниспослали свою кару на Помпеи только по моей вине? Пусть каждый из вас задумается о своей собственной жизни. Рим погряз в пороке, и богам это не нравится. Дабы нам избежать той участи, которая постигла Кампанию, каждый из вас должен задуматься о своём собственном поведении. В свою очередь я могу вам обещать, что сделаю всё возможное, дабы все пострадавшие получили хлеб и кров.

***

Последствия извержения Везувия оказались весьма трагичными: в одних только Помпеях погибло больше двух тысяч человек. Выжившие остались без крыши над головой, обширные территории оказались непригодными для проживания. Ликвидацию последствий извержения Тит поручил двум консулярам, получившим средства из казны, а также безнаследные имущества погибших; в результате получилось, что понесённый Кампанией ущерб возмещался в первую очередь за счёт самих кампанцев. Народ мог бы возмутиться таким мерам, однако, к счастью Флавия, решить проблему императорские назначенцы смогли достаточно быстро.

79-ый год подходил к концу. Многое было сделано, многое только предстояло сделать. Недовольство народа, усилившееся природным катаклизмом, могло сильно подорвать власть Тита. Однако новый император во всех ситуациях проявил себя как сдержанный и мудрый правитель.

Высылка Береники, хоть и стала для Тита сильным ударом, не смогла его сломить, ибо, даже будучи во власти такого опасного чувства, как любовь, он продолжал вести все свои дела разумно и осмотрительно.

Друзей император себе выбирал так, чтобы и будущие за ним правители обращались к ним за советом. Самых изысканных своих любимчиков он не только перестал жаловать, но даже не желал на них смотреть на всенародных зрелищах, хотя танцовщиками они были замечательными и вскоре прославились на сцене. Ничего и ни у кого он не отнял, чужую собственность уважал как никто другой, и отвергал даже обычные и дозволенные приношения.

Глава 2

Глава 2

Конец лета 78-го года

Белус проснулся с восходом солнца. Весь прошлый вечер, до поздней ночи, он вместе с братьями охотился в лесу. Втроём они убили двух кабанов и трёх зайцев. Улов более чем богатый.

Он поднялся со своего ложа, длинного и узкого деревянного настила, покрытого обильным количеством сена, и поспешил выйти на свежий воздух.

Деревня просыпалась медленно, как будто нехотя. Но самое главное, что не спали часовые. В эти времена все селения и города, которые ещё не покорились воле Рима, не могли считать себя в безопасности ни днем, ни ночью. Очень часто римляне захватывали бриттские деревни по вине часовых, которые засыпали на своём посту. Однако в селении, где жил Белус, на постах стояли люди ответственные, и уж, по крайней мере, селяне могли спать спокойно, с крепкой верой в то, что им не перережут горло посреди ночи.

Белус покинул дом и отправился на реку. Он приметил, что на долину спускается туман.

Туман в Британии был обычным делом. И насколько римляне его ненавидели, настолько бритты его любили. Ведь в тумане, обладая хорошими знаниями своей родной местности, они могли с меньшими силами запросто расправиться с целой когортой римских воинов.

Несколько недель тому назад племя Ордовиков, к которому относился Белус и его деревня, именно благодаря туману заманили в ловушку и уничтожили отряд конницы союзников римлян. Отмечали это событие бритты с не меньшей помпезностью, чем император Тит свой триумф по случаю взятия Иерусалима.

Белус лично принимал участие в той битве, и клинок его насчитал девять вражеских голов.

– Белус!

Звонкий женский голос прервал размышления бритта. Он резко обернулся и увидел идущую за ним по пятам Фианну. Лицо бритта из серьёзного превратилось в нежное и улыбчивое. Он быстро подошёл и обнял девушку.

– Фианна, я так рад тебя видеть! Эта разлука показалась мне вечностью!

– Меня не было всего несколько дней, – улыбнувшись, проговорила девушка.

– Зато теперь мы, наконец, можем сыграть свадьбу.

Фианна радостно засмеялась, и дабы не ослаблять её веселья, Белус поднял её на руки и вместе с ней пошёл к реке.

Белус был младшим сыном Ансгара – одного из вождей Ордовиков. У него было два брата: средний Реган и старший Кевен. Вместе они составляли главный костяк совета Ордовиков, и речи их слушались первыми.

На реке Белус и Фианна встретили Линетту. Мать Белуса проводила влюблённых нежным взглядом, а чуть поодаль они наткнулись на Вейлина.

– Ну, сегодня просто день неожиданных встреч! – увидев своего друга, воскликнул Белус.

– О, прости друг, что не зашёл к тебе, не хотел будить, – Вейлин крепко пожал руку Белусу, а после перевёл свой взгляд на Фианну. – И ты уже успела вернуться, так быстро?

– Ждать долгого ответа моей семьи не пришлось, – пожала плечами девушка. – Естественно, они очень любят и уважают Белуса, и ничуть не против нашей свадьбы.

– Что ж, в таком случае я могу вас поздравить…

– А как прошёл твой путь? – прервал друга Белус. – Ты задержался, я уж было собирался высылать на поиски наших конников.

– Путь мой на юг был труден, и, я вынужден признать, совершенно бесплоден. Силуры боятся выступать против Рима, они уже два года как верноподданные цезаря.

– Ты говорил об этом отцу?

– Да, ещё вчера ночью, как только прибыл в деревню.

Глубоко вздохнув, Белус погладил свою бороду, отвёл назад лезшие в глаза волосы и, бросив свой ясный взор вдаль, тихо проговорил:

– Трудно нам придётся. Очень трудно, – после он добавил, уже громче: – Нам пора возвращаться в деревню. С Моны к нам прибыл один из друидов, кои недавно со всей Британии стали стекаться туда.

– И на этот раз, – грозно оскалившись, воскликнул Вейлин, – мы не должны допустить того, что случилось в 61-ом году!

***

Ко времени их возвращения в селение, в центре последнего уже был собран небольшой помост, вокруг которого толпилась целая куча народу. Здесь, несомненно, было всё население деревни, да вдобавок собрались вожди других селений Ордовиков.

На помосте – в белых одеждах, с густой седой бородой и такими же волосами – стоял друид. Он недолго о чём-то переговаривался с Ансгаром, а после, приковав к себе всеобщее внимание, обратился к собравшимся с речью:

– Терпением не добились мы ничего более, кроме увеличения тягостей, когда явили снисходительность их переносить. Прежде у нас был един царь, теперь по два над нами ставят. Теперь легат, словно стерх, пьёт нашу кровь, а прокуратор не щадит наших имуществ. Одинаково нам гибельны и раздор начальников, и их единодушие. Свита одного, сотники другого смешивают насилие с поруганиями; нет границ ни жадности, ни пожеланий. В сражении храбрейший снимает добычу с врага. Теперь же по большей части трусы и люди, к войне неспособные, отнимают дома, увлекают детей, предписывают наборы. Сколько сюда перешло воинов, и сколько их самих – пусть сочтут британцы. Так и Германия сбросила иго рабства, а её защищает река, а не океан. Для нас повод к войне – отечество, жёны, родители, а для римлян – корыстолюбие и удовлетворение позорных страстей. Удалятся они, как удалился божественный Цезарь, если только британцы последуют доблестному примеру своих предков. Пусть не сробеем мы перед исходом той или другой битвы; у бедствующих более энергии, более постоянства. Теперь мы – что прежде было бы в высшей степени затруднительно – имеем возможность совещаться, но при подобного рода замыслах опаснее быть предупреждённым, чем дерзнуть.

Все слушали умные речи друида со вниманием. И хоть некоторые не до конца понимали смысл того или иного выражения, общий их посыл был понятен каждому. Сердца Ордовиков наливались огнём неудержимой ярости. Белус готов был хоть сейчас сорваться в бой и лично перегрызть глотки римским псам. Но, он даже не мог себе представить, что такой случай ему представится очень скоро.

Закончив первую речь, друид начал вторую, однако его прервали крики, доносящиеся с окраины деревни.

Бежал один из разведчиков. Вид у него был встревоженный и испуганный.

– Римляне! Римляне идут! Два конных отряда и как минимум несколько когорт, они идут форсированным маршем.

– Но откуда? – Ансгар был ошарашен такими вестями. – Их войска разбросаны по провинции, с чего вдруг они решили перейти к наступательным действиям?

– Говорят, у них сменился полководец, – наконец отдышавшись, спокойно ответил разведчик.

– Это просто ужасные вести. Нужно поставить заставы, немедленно вывести из селения всех женщин и детей, устроить оборону…

Неизвестно, что ещё хотел сделать вождь – крики часовых о том, что на горизонте клубится пыль, ввели его в оцепенение. Бежать было невозможно, римляне уже были здесь, и оставалось только одно верное решение – принять бой.

– Мечи из ножен!

Приказ вождя эхом разлетелся по всей деревне, однако общая паника и суматоха, которая охватила бриттов, не позволила им быстро наладить оборону. Люди спешили, натыкались друг на друга и никак не могли образовать хоть какого-то дельного строя. К тому времени часовые уже вступили в бой с небольшими группами неприятельской конницы, оторвавшейся от своих.

Конники, которые, к слову говоря, состояли из других кельтских племён, покорившихся Риму, в считанные минуты смели всех часовых и, окрылённые успехом, ворвались в деревню.

Врагов пока что было немного, однако даже этот отряд нанёс Ордовикам тяжёлые потери. И когда уже вроде бы бритты стали теснить нападавших, со всех сторон в деревню хлынули легионеры. Словно поток холодного пронизывающего ветра, врывающегося в открытую дверь хижины, они вонзились в нестройные ряды своих врагов…

Белус дрался отчаянно. Лицо его было залито кровью, однако его была это кровь или кровь проклятых римлян, он сказать не мог. Все чувства притупились. Руки машинально делали то, чему были обучены с детства.

Убивая очередного врага, Белус заметил, что его отец находится в полном окружении. Старый вождь твёрдо стоял на месте и с трудом отражал удары нескольких десятков устремлённых в его сторону гладиусов. Недолго думая, Белус устремился на помощь вождю, но опоздал. Когда собранный наспех отряд бриттов разбил окружение, сын увидел смертельно раненного отца, лежавшего рядом с уже мёртвой матерью.

Завидев Белуса, Ансгар из последних сил приподнялся на локтях и едва слышно прохрипел:

– Уходи, сын, спасайся. Да хранят тебя…

Вождь не договорил. Пришла смерть.

Рёв ужасающей силы вырвался из глотки Белуса, и, откинув свой меч в сторону, он принялся голыми руками разбрасывать римлян в стороны. В один миг даже возникло такое ощущение, что этот храбрый воин в одиночку расправится со всеми врагами, однако… Что-то тяжёлое опустилось на затылок, и Белус упал, лишившись сознания.

***

«Их главная сила – в пеших; впрочем, некоторые народности сражаются и с колесниц. Начальствует возничий; подчинённые ему воины оберегают его от врагов. Прежде британцы повиновались царям; теперь они в подчинении у вождей, которые, преследуя личные цели, вовлекают их в междоусобные распри. И в борьбе против таких сильных народов для нас нет ничего столь же полезного, как их разобщённость. Редко, когда два-три племени объединятся для отражения общей опасности; таким образом, каждое из них сражается в одиночку, а терпят поражение – все. Климат в Британии отвратительный из-за частых дождей и туманов, но жестокой стужи там не бывает. Продолжительность дня больше, чем в наших краях; ночи светлые и в оконечной части – короткие, так что вечерняя и утренняя заря отделяются лишь небольшим промежутком времени. И если небо не заволокли тучи, то и ночью можно видеть, как утверждают, сияние солнца, и оно там не заходит и не восходит, но перемещается по небосклону. Пространства на краю круга земного, без сомнения, плоские, и поэтому отбрасывают ничтожно малую тень, которая не обволакивает тьмою, из-за чего и ночь не достигает неба и звёзд. Кроме оливы, виноградной лозы и других растений тёплых краев, почва пригодна для прочих плодов земных и хорошо их родит; они медленно созревают, но стремительно идут в рост; причина того и другого – обилие влаги в земле и с неба. Доставляет Британия также золото, серебро и другие металлы – дань победителям. Да и океан порождает жемчужины, правда тусклые и с синеватым отливом. Иные находят, что виной этому – неумелость тех, кто их добывает; ведь в Красном море раковины отдираются от подводных скал ещё живыми и дышащими, а тут подбирают лишь выброшенные прибоем; я же склонен считать, что скорее здешним жемчужинам недостаёт их природных качеств, чем нам корысти…»

Гней Юлий Агрикола в задумчивости отложил свой стилус в сторону и внимательно прочёл написанное. Римский полководец едва ли мог считать себя историком или же поэтом, однако одним из его кумиров был Гай Юлий Цезарь, и, по примеру его записок о Галльской войне, Агрикола вёл свои записи о завоевании Британии.

Быстро пробежав глазами по буквам, Агрикола остался собой доволен. Бережно взяв навощённую дощечку, он убрал её в свой сундук.

Вместо неё он достал оттуда же большую карту Британии и, развернув её на столе, принялся внимательно изучать.

Гней Юлий Агрикола только недавно прибыл в Британию, однако уже был в курсе всего того, что здесь происходило. Предыдущий наместник провинции Юлий Фронтин был человек столь великий, сколь только было возможно: оружием покорил сильный и воинственный народ Силуров, в противостоянии с которым пришлось ему выдержать борьбу не только с мужеством врагов, но и с крайне затруднительною местностью. В других областях, впрочем, Фронтин тоже добился немалых успехов. Поэтому, вступая в своё наместничество, Гней Юлий Агрикола первым делом желал развить успех своего предшественника.

Впрочем, Агрикола уже бывал в Британии. В 59-ом году под руководством римского военачальника Светония Паулина он принимал деятельное участие в подавлении восстания Боудикки.

– Легат, разрешите?

Хриплый мужской голос вывел полководца из раздумий. Бросив свой взор на вход в палатку, он признал Гая Руфа, и пригласил его войти.

– Какие новости, трибун?

– Я поднял все оставшиеся лагеря. Воины были там уже спокойны и не ждали новых походов в этом году, однако к вашему решению, легат, отнеслись хорошо.

Незадолго до прибытия Агриколы в Британию, племя Ордовиков почти полностью уничтожило конный отряд, состоящий из союзников Рима. Это событие обратило на себя внимание провинции, и те, которые хотели войны, были взбудоражены и ждали, каков будет образ мыслей легата в этом случае. К тому времени, лето уже проходило, войска были разбросаны по провинции, воины уже заранее собирались воспользоваться спокойствием этого года. Для начала военных действий всё было слишком поздно и неблагоприятно, большинство считало лучшим оставаться в наблюдательном положении, однако Агрикола решился идти навстречу опасности. Это было подкреплено тем, что первая его схватка с Ордовиками закончилась для римлян удачно – посланные в одну из их деревень два конных отряда и две когорты одержали уверенную победу, что мгновенно подняло авторитет полководца у солдат и добавило Агриколе уверенности.

Выслушав донесение своего трибуна, легат отпустил его, а сам, предвкушая в скором времени крупное сражение, вновь взялся за стило. Вдохновение, навеянное запахом крови, разлилось по его жилам.

«…Распаляя друг друга такими и подобными речами, они под предводительством женщины царского рода Боудикки (ведь применительно к верховной власти над войском они не делают различия между полами) все как один поднялись против нас. Истребив рассеянных по заставам воинов и захватив приступом крепости, они ворвались в колонию, видя в ней оплот поработившего их владычества римлян, и, упиваясь яростью и своим торжеством, расправились с побеждёнными, не упустив ни одной из жестокостей, какие только в ходу у варваров. И если б Паулин, узнав о восстании в провинции, не поспешил к ней на помощь, Британия была бы нами потеряна. Одной удачною битвой он принудил её к прежней покорности, хотя очень многие не сложили оружия, – отчасти, так как сознавали тяжесть своей вины, а больше из страха перед легатом, который, несмотря на врождённое великодушие, мог, как они полагали, отнестись к сдавшимся с высокомерной суровостью и подвергнуть их беспощадной каре, отмщая за нанесённые как бы лично ему оскорбления. И вот в Британию был прислан Петроний Турпиллиан, так как считалось, что, менее непреклонный и непосредственно не задетый преступлениями врагов, он проявит больше снисходительности к раскаявшимся. Восстановив былое спокойствие и ни на что помимо этого не отважившись, Турпиллиан передал власть над провинцией Требеллию Максиму. Тот, ещё менее деятельный и в военном деле совершенно несведущий, удерживал провинцию благодаря своеобразному добродушию, с каким управлял ею. Варвары стали уже свыкаться с его столь приятными для них недостатками, да и возобновившиеся гражданские распри доставляли законное оправдание для его бездеятельности. Но положение осложнилось смутой в самом римском войске, так как длительная праздность развратила привыкших к походам воинов. Требеллий, бежав и надежно укрывшись, спасся от гнева возбуждённого войска и в дальнейшем, после того как между ними было заключено своего рода молчаливое соглашение, по которому войску предоставлялось безнаказанно своевольничать, а полководцу обеспечивалась личная безопасность, обесславленный и униженный, сохранял лишь видимость власти; что касается мятежа, то он заглох сам собою без пролития крови. В последующем и Веттий Болан из-за всё ещё не утихших гражданских войн не докучал Британии строгостью: такая же бездеятельность по отношению к неприятелю, такая же разнузданность в лагерях, и единственное отличие, пожалуй, лишь в том, что безупречно честный, не повинный ни в малейших злоупотреблениях и поэтому не возбудивший личной ненависти Болан всё же снискал любовь, хотя и не внушил к себе должного уважения.

Но когда вместе с остальным миром Веспасиан получил в свою власть и Британию, всё в ней стало иным: блестящие полководцы, превосходное войско, померкшие надежды врагов. И сразу же они были повергнуты в страх Петилием Цериалом, напавшим на племя бригантов, считавшееся самым многолюдным в провинции. Произошло много битв, и среди них несколько кровопролитных; побеждая бригантов и преследуя их или сражаясь с ними, он прошёл значительную часть их владений…»

***

Белус продолжал точить свой меч. Повязка на его голове была вся пропитана свежей кровью.

Белус не знал, что было бы для него лучше – погибнуть или остаться в живых. Мать и отец его были мертвы, а любимая девушка попала в плен к распутным римлянам. От осознания того, что могли с ней сделать легионеры, в жилах бритта стыла кровь, а глаза наливались огнём бешеной ярости.

Впрочем, если бы богам было так угодно, младший сын вождя так бы и остался лежать на сырой земле в ожидании мига, когда какой-нибудь римлянин бы его добил. Однако этого не произошло: Вейлин спас его, вынеся из самой гущи схватки. К счастью, помимо их двоих спаслась ещё примерно дюжина бриттов, в числе которых были два других сына Ансгара. Сыновья вождя на совете были назначены командующими основными силами Ордовиков в предстоящем сражении против римлян.

Белус знал, что это сражение наступит очень скоро, и был к нему готов.

***

Спустя неделю час битвы пробил.

Войско собралось на равнине и замерло в ожидании речи своего командира. Кевен, старший брат Белуса, не заставил себя долго ждать. Он выехал вперёд на своей колеснице и, пустив коней вдоль строя, грозным голосом воскликнул:

– Сегодня видится мне, братья, что деяния наших предков, отцов и дедов, которые всю свою жизнь боролись против зловещих крыльев орла Римской империи, будут вознаграждены! Здесь, на этом поле, собрались все храбрые мужи нашего племени. И я хочу вам сказать – тем, чьи сердца ещё не окрепли в осознании правильности этой борьбы, – что мы до сих пор ещё не находимся в цепях рабов, только благодаря своей храбрости и крепости сердец. Римские легионы можно победить, мы уже видели это, и, несомненно, не стоит забывать великое деяние вождя германского племени херусков Арминия, который в прошлом уничтожил три римских легиона, чем навлёк на себя бессмертную славу. Римляне отказались от завоевания Германии, так и мы теперь должны сделать, чтобы отказались они и от завоевания Британии. Только мы в силах обезопасить собственные земли. И когда другие племена увидят нашу победу, они тоже поднимут мечи, и тогда уже владычеству римлян на нашем острове придёт конец. Дети и жёны наши смотрят на нас, и под взорами их мы не посмеем отступить. Вперёд, воины, вперёд к победе!

Крик, вырвавшийся из тысяч глоток, отдался эхом в горах. Римляне должны были устрашиться его, и, возможно, кто-то и устрашился, но только не Гней Юлий Агрикола, который в это же время на другой стороне равнины держал речь перед своими войсками.

– Сыновья Рима! – говорил он, обходя строй легионеров. – Храбрые воины, слава которых летит уже по всему миру и топота шагов которых боятся все враги, внемлите мне! Вы знаете, чего нам ждать от этих варваров. Они не считают нас людьми, так а почему же мы должны считать этих бешеных дикарей разумными? О нет, в их головах нет ни крохи разума, если по глупости своей или высокомерию они решили, что смогут победить воинов Рима! Они дерутся с нами, не жалея собственных жизней, но знают ли они, против чего сражаются? Рим – это цивилизация! Рим – это порядок! И здесь, в этом всеми богами забытом месте. Мы. Есть. Рим!

Страх ушёл из душ солдат, после такой речи они готовы были идти за своим полководцем даже на смерть, лишь бы не посрамить честь и славу Рима.

Бой, по всем законам военного искусства, начали лучники: и с той, и с другой стороны ряды врагов накрыло тёмное облако стрел. Впрочем, стрелы не причинили урона ни римлянам, ни бриттам. Легионеры защищались от них в «черепахе», Ордовики же искусно укрывались за своими короткими щитами, а то и вовсе отбивали пущенные в них стрелы и дротики длинными мечами. Вскоре лучники убрали луки. С обеих сторон послышались призывные команды, и два непримиримых врага устремились друг на друга.

Белус был в первой лини Ордовиков; справа от него стоял Вейлин, а слева Реган. В звериных шкурах и с лицами, измазанными синей краской, они походили больше на разгневанных титанов, чем на людей.

Две передовые линии сошлись. Упорства и усердия бриттам на начальном этапе сражения было не занимать – они уверенно потеснили авангард римского войска и готовы были уже двинуться дальше. Открывалась перспектива быстрой победы. Заметив это, Агрикола немедленно выслал вперёд несколько когорт германцев, и ситуация на поле боя более-менее стабилизировалась. Дождавшись, пока бритты завязнут в битве, Агрикола выслал против их колесниц свою конницу, возглавляемую лично трибуном Гаем Руфом. Кевен, бывший во главе колесниц, не ожидал такого удара себе во фланг, наивно полагая, что римское войско либо совсем обделено конницей, либо же отряд её столь незначителен, что она неспособна будет нанести его силам какого бы то ни было серьёзного урона. Недооценка противника ещё никому не играла на руку. Колесницы бриттов были разбиты, а сам Кевен чудом спасся из уже почти сомкнувшихся над ним челюстей смерти.

В центре же первая линия Ордовиков начала постепенно терять свои позиции. Отряды германцев и римлян действовали так слаженно, что бритты в какой-то момент времени, когда один рослый германец буквально на две части раскроил голову Регана, дрогнули и побежали. Вейлин и Белус пытались остановить бегущих, однако сделать им это удалось только тогда, когда они достигли второй линии своих войск. Там бегство прекратилось и, собравшись в кулак, бритты контратаковали. Правда, в результате этой контратаки они больше потеряли, чем смогли убить.

Увидев, как складывается бой, Агрикола решил не терять своего преимущества и послал вперёд крупный отряд германцев, вооружённых длинными мечами. Вторая линия Ордовиков была разбита, и Белусу с Вейлином не оставалось ничего другого, кроме как отступить.

В это время Кевен, возглавивший третью линию бриттов, попытался зайти с нею в тыл римских позиций, однако Агрикола вовремя разгадал этот манёвр. Он вывел четыре отряда всадников из резерва, снабдил их отрядом лёгких пехотинцев и бросил на врага. В то же время римский полководец снял с фронта два оставшихся там конных отряда и бросил их в тыл Ордовикам. Третья линия бриттов была разорвана, а с ударом в тыл они потеряли всякую надежду на успех.

Отступление Ордовиков было больше похоже на паническое бегство.

Наступила ночь, приятная для победителей и осознанием победы, и добычею. Британцы скитались туда и сюда, раздавались смешанные крики мужчин и женщин, тащили раненых, звали оставшихся невредимыми, оставляли жилища и в раздражении сами же предавали их огню. Выбирали себе места, где спрятаться, и тут же их оставляли; то задумывали общий план действия, то каждый действовал сам за себя. Вид дорогих им предметов то лишал последних сил, то – и это случалось чаще – возбуждал их гнев.

***

– Значит, ты так решил? – Белус был подавлен настолько, что эти слова еле слышным шёпотом выплыли из его рта.

– Да, – ответил Кевен, – римляне слишком сильны, оружием нам с ними не справиться.

– Но сколько уже раньше было этих жертвоприношений?! – вскричал в негодовании Белус. – Скольких мы предали богам? И что? Они помогли нам? Они остановили римлян?!

– Помощь богов – наша единственная надежда. Бранн обещает, что такой жертвой боги насытятся и не пустят римлян через море.

– А если нет, если они окажутся здесь, то, что тогда?

Кевен глубоко вздохнул и сумрачно посмотрел на брата.

– Тогда ты должен будешь собрать, кого сможешь, и бежать отсюда.

От такого решения брата Белус буквально опешил.

– Бежать?! С поля битвы?! Ты кем меня считаешь, Кевен?! Трусом?! Предателем?! Я не стану этого делать!

До этого спокойный, Кевен неожиданно пришёл в ярость – в мгновение он подскочил к брату и отвесил ему смачную пощёчину. Рука у старшего сына вождя была стальная, поэтому Белус не удержался на ногах и упал на землю. Подыматься он не спешил, лишь буровил брата взглядом, полным непонимания и страха. Кевен же, насупив брови, прокричал:

– От нашего племени и так уже ничего не осталось, все выжившие собрались на этом острове! Неужели ты хочешь, чтобы и они отдали свои жизни? Если римляне перейдут через море, то поклянись мне, что ты уведёшь всех на континент!

На миг взгляды братьев встретились, и Белус сдался.

– Хорошо, брат, я сделаю, как ты велишь.

Верховный друид Бранн уже несколько минут наблюдал за перепалкой не замечающих его братьев. Когда они закончили, он тактично стукнул своим посохом о камень и, обратив на себя их внимание, прошептал:

– Время, вожди. Римляне уже близко, нам требуется принести жертву.

Ещё раз переглянувшись, братья в полном молчании проследовали за друидом.

Ровно семь дней прошло с тех пор, как племя Ордовиков потерпело сокрушительное поражение от римской армии. Гнев Агриколы, который потерял в прошедшей битве немало воинов, был велик. Он не стал сдерживать своих солдат, и жадные до крови легионеры и германцы сожгли все селения и деревни британского племени. Кое-кто из Ордовиков ещё пытался устраивать ловушки для римлян, но всё это не привело к какому-нибудь более-менее весомому успеху. В течение нескольких дней племя было вырезано практически полностью, лишь небольшая его часть во главе с братьями Белусом и Кевеном переправилась на Мону, остров друидов. Там они теперь готовились к жертвоприношению, на которое возлагали последние свои надежды.

Ещё издалека братья заметили огромную фигуру «Плетёного человека». Когда же они вошли в священную рощу, то смогли вплотную лицезреть могучее чучело, сделанное из прутьев и веток, по виду напоминавшее гигантского человека. От «ног» до «головы» эта фигура была заполнена десятками людей.

– Ну вот, Белус, а ты говорил, что наши вылазки бесполезны, – завидев друга, проговорил Вейлин.

– Я просто не думал, что пленные римляне смогут нам пригодиться.

– Однако же, они пригодились, – вмешался в разговор Бранн. И после добавил, уже громче, чтобы его слышали все собравшиеся, а собралось здесь, к слову говоря, всё население острова: – Братья и сёстры, я прошу вас встать в круг и взяться за руки, дабы милость богов смогла коснуться каждого из вас.

Пока люди занимали указанные друидом места, он зажёг ритуальный костёр и достал освящённый заранее факел.

Взявшись за руки, бритты затянули монотонную песню, призывая богов спуститься на землю и оказать им свою милость. Друид же, произнеся несколько древних слов, опустил факел в костёр, а когда тот загорелся, швырнул его к основанию «Плетёного человека».

Сухие ветки мигом полыхнули, и огонь вскоре распространился по всей фигуре. Крики умирающих в огне римлян слились с дымом и накрыли весь остров. Вместе они долетели до лагеря легионеров на другом берегу, и в сердца римских солдат невольно закрался страх.

Однако вопреки мыслям Белуса, который думал, что «Плетёный человек» сгорит быстро, сгорала эта клетка так долго, что уже успело стемнеть. Крики людей, правда, вскоре прекратились, священную рощу окутал мерзкий запах горелого человеческого мяса.

Когда же последние угли развеял лёгкий ветер, друид сказал, что пора принести богам главную жертву. И здесь вперёд вышел Кевен. Последние слова его предназначались Белусу, и были они такими:

– Теперь ты вождь этого племени. Береги их, не лезь в драку сгоряча. Прощай, брат, и да помогут всем нам боги.

После этого Кевен отдал себя в руки Бранну. Друид с остро заточенным длинным ритуальным мечом уже ждал его возле жертвенного камня.

Сомкнув круг ещё крепче, бритты с ещё большей силой затянули свою песню.

Меч взвился в воздух и, легко просвистев, отделил голову Кевена от тела. Сделано всё это было быстро и аккуратно. После, отложив меч в сторону и подняв голову вождя к небу, Бранн принялся призывать богов принять столь великую жертву и оградить всех их от огня римлян.

– Боги приняли жертву! – через некоторое время прокричал друид. – Они не дадут нас в обиду!

Ободрённые этими словами, Ордовики отправились спать, возлагая на день грядущий большие надежды.

Однако вместо надежд утро принесло им горе и ужас…

***

Зная, что надо уметь пользоваться молвою и что с удачей первых начинаний всё пойдет хорошо, недолго думая, Гней Юлий Агрикола направил свои войска к берегу, готовясь к покорению острова Мона. Но, при отсутствии заранее задуманного плана действий, не было судов и лодок; их заменили рассудительность и твёрдость полководца. Все войсковые тяжести были оставлены, и отборные вспомогательные воины, которым известны были броды и которые от родителей ещё научились плавать так, что вместе с тем легко управляли и собою, и конями, и оружием, брошены были Агриколою на Мону. Сделано это было так поспешно, что утром следующего после жертвоприношения Ордовиков дня уже большинство из них заняло никем не охраняемый берег.

Поняв причину паники своих людей, обозлённый Белус бросился искать Бранна. Однако вскоре он узнал от других друидов, что последний не вынес такого безразличия богов и бросился со скал в бурное море.

Единственная надежда на спасение была в спрятанных на северном берегу лодках, туда и отправились все выжившие. К счастью для бриттов, римляне, которые столь быстро овладели берегом, продвигаться вглубь острова не спешили. Они были уверены, что весь остров кишит засадами и ловушками. Поэтому когда центурионы, наконец, двинули свои войска вперёд, большая часть Ордовиков переправилась на берега Британии.

Однако судьба их была незавидна. Отныне они стали изгоями, и охоту на них открыли не только римляне, но также и другие британские племена провинции. Желание последних выслужиться перед своими новыми повелителями зачастую было многим больше, чем сочувствие братьям по кельтской крови.

Глава 3

Глава 3

Белус и Вейлин покинули остров в начале осени. Их отряд, который поначалу насчитывал две сотни человек, начиная с этих пор, неуклонно уменьшался. Близились холода, многие люди умирали от болезней, многие добровольно сдавались на милость преследователей. Которые, впрочем, и не думали щадить племя, поднявшее руку на Рим.

Белус и сам жил без уверенности в завтрашнем дне. Лишь одна мысль заставляла его держаться – точнее, даже не мысль, а крохотное предположение, – что, быть может, Фианна до сих пор жива, что римляне отдали её в рабство какому-нибудь британскому племени. И Белус искал её, однако нигде не находил. В конце концов, он уже перестал даже походить на человека. Нрав его стал жесток, и даже с собственными людьми он стал обращаться, как с врагами. Лишь один Вейлин ещё имел на него влияние.

Когда настала зима, многие люди начали роптать. Пошли даже такие слухи, что нужно убить вождя, а голову его принести римскому полководцу. Сначала об этом говорили тихо, но чем холоднее становилось, тем больше эти разговоры усиливались.

Белус был в своей палатке. Как всегда, он был мрачен и задумчив. Погружённый в свои мысли, вождь Ордовиков даже не заметил Вейлина, вошедшего внутрь.

– Белус, ты ел сегодня?

Голос друга испугал вождя, но, вглядевшись и узнав знакомое лицо, Белус успокоился и ответил:

– Нет, мне не хочется.

Положив меч на небольшой стул, Вейлин присел рядом с ним. Одного взгляда было достаточно для того, чтобы понять степень измождения, в которой находился сейчас Белус.

– Нам нужно что-то делать, – осторожно проговорил Вейлин, – люди ропщут, я боюсь, что мы можем не дожить до весны.

Белус посмотрел на друга, как на безумца.

– Естественно, мы не доживём до весны, – сказав это, вождь натужно улыбнулся, после чего добавил: – Римляне уже здесь, они окружают наш лагерь.

Вейлин мгновенно вскочил и бросил на друга тревожный взгляд.

– Откуда ты это знаешь?

– Я ходил в разведку.

– И ничего не сказал?!

По щекам Вейлина заиграли желваки, он готов был вцепиться Белусу в горло, однако странное спокойствие друга удерживало его от этого шага.

– Нам всё равно не выжить, друг мой, – спокойно ответил ему Белус, – поэтому присядь со мной, и дождёмся римлян.

Как только Белус замолчал, снаружи раздались крики и зазвенели мечи. Вейлин мгновенно схватил свой клинок и, обернувшись к выходу, бросил через плечо:

– Пускай ты и потерял надежду, однако я предпочитаю погибнуть в бою!

Но погибнуть в бою Вейлину не удалось, хоть он и очень старался. По велению богов, его и Белуса час ещё не пробил – их двоих римляне взяли в плен, всех же остальных умертвили.

Племя Ордовиков перестало существовать.

***

Белус и Вейлин попали в римский лагерь. Какое-то время они жили там на правах рабов. И хоть пробыли они в лагере достаточно долго, но от встречи с Агриколой судьба их уберегла. Наместник Британии был слишком занят. Он не стал долго праздновать свой триумф и тут же взялся за дело. Наученные горьким опытом, бритты теперь уже не решались выступать против римской власти в открытую. Вдобавок ко всему Агрикола смог своими гуманными действиями в отношении нейтрально настроенных племён привлечь на свою сторону многих вождей и зима в римских лагерях прошла в обстановке полного спокойствия.

О том, почему их пощадили, а не убили вместе со всеми остальными, Вейлин вскоре узнал и поделился этой новостью с Белусом, надеясь хоть немного пробудить у последнего интерес к жизни.

– От других рабов я узнал, что император Веспасиан строит в Риме какое-то величественное сооружение. Для строительства ему будут нужны рабы.

Выслушав друга, Белус поднял на него отрешённый взгляд, однако так ничего и не сказал.

– Неужели ты не понимаешь, что мы попадём в Рим?! – буквально взорвался Вейлин. – Судьба дала нам новый шанс.

– Мне этот шанс не нужен, – еле слышно ответил Белус, – моя жизнь уже кончена.

Однако Вейлин немного ошибся. Их двоих, и правда, в скором времени отправили в Италию, однако до Рима добраться им было не суждено. Вместе с другими рабами, собранными из разных уголков света, двух бриттов доставили на каменный карьер в Тиволи. Там они должны были добывать травертин и доставлять его в Рим, расстояние от которого до Тиволи составляло двадцать миль.

Работа на каменоломне была так трудна, что даже Вейлин, обычно не унывающий в любых даже самых сложных жизненных обстоятельствах, поник головой, и со временем начал проклинать и императора, и его сооружение, ради создания которого они работали и днём и ночью.

Белус же и вовсе перестал разговаривать. Сложно было понять, что творится в его душе. Вероятнее всего, сын вождя просто ждал, когда придёт смерть и заберёт его с этого света. Таких в Тиволи было много. Каждый раб на каменоломнях был навсегда разлучён со своей семьёй. Все они знали, что больше никогда не увидят свой дом, и поэтому смерть от палящего солнца или от кнута надзирателя виделась им спасением от всех земных бед.

В конце июня из Рима пришла весть о смерти императора Веспасиана и вступлении на престол его старшего сына Тита.

По каменоломням тут же поползли слухи. Кое-кто наивно надеялся, что новый император освободит их, однако большинство предпочитало опираться на факты, а они были неутешительными.

Ещё при жизни отца Тит принял начальство над преторианцами, хотя до этого оно поручалось только римским всадникам. В этой должности повёл он себя не в меру сурово и круто. Против лиц, ему подозрительных, он подсылал в лагеря и театры своих людей, которые, словно от имени народа, требовали их наказания, и тотчас с ними расправлялся. Всеми этими мерами он пытался обезопасить себя на будущее, но к тому времени возбудил такую ненависть к себе, что вряд ли кто приходил к власти со столь дурной славой и с таким всеобщим недоброжелательством.

Не только жестокость подозревали в нём, но и распущенность – из-за его попоек до поздней ночи с самыми беспутными друзьями и из-за пресловутой его любви к царице Беренике, на которой, говорят, он даже обещал жениться. И алчность – так как известно было, что в судебных делах, разбиравшихся отцом, он торговал своим заступничеством и брал взятки. Поэтому все видели в нём второго Нерона и говорили об этом во всеуслышание.

Многие рабы были уверены, что при Тите их жизнь станет ещё хуже. Однако ничего толком не изменилось, на рабов новый император обратил не больше внимания, чем на одну их мух, сидевшую на тюрбане погонщика мулов, мимо которого он однажды проходил со своей свитой.

***

Однообразные дни летели друг за другом. Жизнь раба была тяжела и скучна: короткий сон, двадцать часов работы, несколько минут на перекус, состоявший обычно из объедков, и всё по новой. Однако иногда и рабам улыбалась удача. Было это, когда на каменоломни приезжали ланисты – учителя и хозяева гладиаторов. У многих из них были целые школы в Риме. Для рабов приезд ланисты становился глотком свежего воздуха, ибо все знали, что гладиатор на арене мог выиграть себе свободу, получив из рук самого императора рудис – деревянный меч, символ обретённой свободы.

Ланиста Прокул был владельцем одной из самых крупных гладиаторских школ в Риме, поэтому рабы старались всячески привлечь к себе его внимание. Кое-кто из них даже затеял драку; правда, надзиратели быстро её прекратили.

Неспешно прохаживаясь между рядами, Прокул неожиданно остановился напротив Вейлина. Статный и высокий бритт заметно выделялся среди всех остальных. Ланиста внимательно его осмотрел, потом подозвал главного надзирателя и сказал, что возьмёт этого раба к себе.

Вейлин, однако, вместо того, чтобы обрадоваться, неожиданно сказал, что если вместе с ним не возьмут его друга, то он предпочтёт остаться на каменоломнях.

Прокулу понравилась такая дерзость, и поэтому уже к вечеру этого дня Белус и Вейлин были на полпути в Рим.

С тех пор в жизни обоих бриттов началась другая глава. Они стали гладиаторами. Вейлин вскорости стал лучшим учеником, и Прокул хвастался, что этот парень сможет на арене сразить любого. Белус же драться отказывался, и в основном время проводил просто сидя на земле и смотря в одну точку. Все были уверены, что в первом же бою этот бритт отправится к своим богам. Что ж, возможно, так бы оно и было, если бы однажды, чуть было не выбив дверь, к нему в комнату не ворвался запыхавшийся Вейлин.

– Я видел её! – сходу прокричал он.

Белус, как и следовало ожидать, отреагировал на эти слова ровно так же, как реагировал на другие, а именно – безразлично.

Однако Вейлин не обратил на это никакого внимания – в два шага он подбежал к другу и, схватив за плечи, сильно его встряхнул.

– Я видел Фианну, Белус!

Апатия ушла, словно её никогда не было. Белус вскочил, смотря на друга круглыми, как дно кувшина, глазами.

– Как? Где? – только и выдавил он из себя.

– Здесь, в Риме. Я сидел возле забора, когда по улочке проходили рабы с носилками. Ещё тогда я подумал, что в них едет кто-то очень знатный. А потом мои глаза неожиданно встретились с глазами Фианны, она была там среди других невольников.

– Это точно была она? Она тебя видела?

– Да, я видел её так же отчётливо, как вижу теперь тебя. Она узнала меня, но носилки пронесли так быстро, что мы даже словом не успели обмолвиться. Недолго думая, я бросился в погоню. И хоть рабы, идущие сзади, не подпустили меня ближе, они рассказали, чьи это были носилки.

Здесь Вейлин сделал паузу. Однако Белус был так окрылён, что потребовал от друга немедленно закончить своё повествование. И Вейлин сказал:

– Это была божественная Юлия, Белус.

– Кто?

– Юлия Флавия, дочь императора.

***

После нескольких месяцев упорных тренировок Прокул, наконец, собрал вместе всех своих учеников. Слова его были такими:

– Вы все долго тренировались. И вот, наконец, час пробил. Через четыре дня на одной из городских арен, принадлежащей богатому сенатору Луцию Плавтию Элиану, состоится гладиаторский бой, в котором вы встретитесь с учениками другой школы. По итогам этих состязаний лучшие из вас смогут выйти на великую арену, которую сейчас достраивает император.

Новый амфитеатр, строившийся Флавием, был на слуху у всех гладиаторов. Люди говорили, что он должен был стать самым большим амфитеатром во всей империи, поэтому каждый из них хотел выйти на его песок.

– Стоит ли говорить, – продолжил после небольшой паузы Прокул, – какая это честь? Вы будете сражаться под взором императора, и, возможно, кто-то из вас лично получит из его рук рудис и обретёт свободу. Однако для этого вы должны показать всю свою силу и ловкость на арене Элиана.

Оглядев внимательно всех своих воспитанников, Прокул добавил:

– Я поставил на вас большие деньги, поэтому молитесь всем богам, чтобы вы не проиграли.

На этом он закончил и ушёл, оставив гладиаторов наедине со своими мыслями. А мысли у всех шли далеко вперёд. Не нужно говорить о том, как они были возбуждены – каждый хотел, чтобы его запомнили и приметили. Не отличался от прочих и Белус, и хотя свобода для него не имела сейчас особого смысла, он был уверен, что на арене нового амфитеатра вместе с императором будет присутствовать и его дочь. А это означало, что там Белус мог увидеть и Фианну. Одни только эти мысли подняли его моральное состояние так высоко, что через четыре дня он был готов голыми руками разрывать своих врагов, лишь бы Прокул обратил на него внимание и разрешил ему биться перед императором.

Драться на арене – для новичков всегда тяжёлое испытание. Однако несколько гладиаторов, в числе которых был и Вейлин, с ним справились успешно. Прокул был доволен и на выходившего последним Белуса уже не возлагал больших надежд.

Бритту предстояло сразиться с тремя противниками: гопломахом, фракийцем и арбеласом.

Гопломах, снаряжение которого в точности имитировало броню греческих гоплитов, был, как и Белус, новичком, и этот бой тоже был для него первым.

Публика, уже перенасытившаяся зрелищами, к бойцам отнеслась холодно. И поэтому, когда Белус повалил своего врага наземь, обеспечила ему лишь несколько хлопков.

Вторым драться против победителя вышел фракиец.

Фракийцы были одним из самых распространённых типов гладиаторов. Снаряжение их повторяло национальное фракийское: изогнутый кинжал-сико, из доспехов – шлем, стёганые обмотки на обеих ногах, высокие поножи, небольшой прямоугольный сильно выгнутый щит и наруч на правой руке. Шлем фракийца имел широкие поля, забрало с решёткой и характерное верховье в виде грифона – одного из символов богини мести Немезиды.

Этот бой привлёк к себе уже больше внимания. Соперники были равны по силе, и даже Прокул, который наблюдал за предыдущим боем своего воспитанника вполглаза, сейчас, отставив все разговоры, со вниманием созерцал происходящее на арене.

Чаши весов колебались то в одну, то в другую сторону, и вот в тот момент, когда, казалось бы, фракиец уже готов был повалить своего врага, Белус сделал резкий выпад вперёд, порезал своему противнику бок и обезоружил его.

Публика неистовствовала.

В последней схватке соперником бритта стал арбелас. Арбелас был одним из самых тяжеловооружённых типов гладиаторов: его снаряжение состояло из кольчуги с коротким рукавом, закрытого шлема, короткого меча, кожаного наруча – маники – на правой руке, трубчатого наруча с оружием на левой руке и коротких поножей на обеих ногах.

Теперь уже все собравшиеся не сводили глаз с арены, а Прокул даже поспешил поставить на своего гладиатора солидную сумму сестерциев. Ажиотажа было много, а сам бой закончился, даже не успев толком начаться. Опытный арбелас сделал неверный шаг, и Белус сбил его с ног и приставил свой гладиус ему к горлу.

Путь на арену императора для него был открыт.

Глава 4

Глава 4

Этой весенней ночью Тит очень долго не мог уснуть. Императору было очень душно – так душно, что он приказал рабам обмахивать его опахалами. Когда воздух стал циркулировать должным образом, Флавий, наконец, сумел заснуть. Однако сон его был короток. Запах гари ворвался в императорский кубикул. Разбуженный испуганными криками своих рабов, Тит вскочил с ложа и бросился к окну.

Рим горел. Этот вечный город снова горел.

Гримаса ужаса исказила лицо императора. Не видя и не слыша ничего, он рухнул на колени и принялся молить богов о благосклонности.

Тем временем ужасный чёрный дым уже охватил всю столицу империи. Люди бежали, оставляя всё своё имущество прожорливому огню, повсюду раздавались ужасающие крики матерей, потерявших в общей давке своих детей.

Рим горел.

– О великий Юпитер, – причитал Тит, – неужто ты, и правда, хочешь сделать из меня Нерона? На что ты посылаешь мне, твоему верному сыну, такие испытания? Ведь я же пытаюсь быть для них хорошим правителем, отчего ты этого не видишь? Или тебе хочется посмотреть на то, как разъярённая чернь разорвёт моё тело?

Император кричал в пустоту, грозил, умолял. Ответа не было.

Рим горел три дня и три ночи, и лишь ночью третьего дня удалось-таки усмирить пожар окончательно. За это время Тит постарел на десять лет. Вошедшая к нему Юлия с трудом смогла узнать своего отца.

Император был разбит, сердце его разрывалось, а душа пребывала в тенетах мрака.

Пожар опустошил всю северо-западную часть города – от Капитолия до Марсова поля. В частности, сгорели термы Агриппы, театр Помпея, театр Бальба, Пантеон, храм Нептуна, храм Исиды и Сераписа, дворцы Тиберия и Нерона, портик Октавии.

Как только ужас от произошедшего немного оставил императора, Тит собрал сенат и с полной готовностью объявил:

– Все убытки – мои!

На восстановление построек и храмов император отдал убранство своих пригородных усадеб, и всё строительство финансировал из собственных средств, а для скорейшего совершения работ поручил их нескольким распорядителям из всаднического сословия. Вдобавок ко всему, император отказался от помощи частных лиц, городов и вассальных царей.

Для изгнания заразы и борьбы с болезнями Флавий изыскал все средства божеские и человеческие, не оставив без пробы никаких жертвоприношений и лекарств.

Работы по восстановлению города велись полным ходом. Пожар, конечно, был большим бедствием для Рима, однако кое в чём он помог планам Тита.

Золотой дом Нерона, для достройки которого император Отон, правивший всего три месяца, выделил 50 миллионов сестерциев, был обузой для Флавиев. Они сильно тяготились доставшимся им дворцом-виллой. Пожар дал повод к разборке дворца и полной перепланировке территории. На землях Золотого дома Тит начал строить новый форум, термы, продолжил строительство амфитеатра; отдалённые участки отошли под частную застройку. При этом низменности были засыпаны землёй и спланированы.

Одной из самых масштабных новостроек императора были Термы Тита. Вдоль главной оси в них находились кальдарий, тепидарий и фригидарий, а по сторонам от них – другие помещения (вестибюль, раздевальни, залы для омовений и массажа, зал для сухого потения). Посетители были там разделены на отдельные потоки, которые после прохождения процедур сходились в центральных залах терм для дальнейшего времяпрепровождения.

К слову говоря, народ оценил такой жест своего правителя, однако коварные слухи было уже не остановить. Одно бедствие люди ещё могли принять за случайность, второе же явно говорило о том, что боги перестали благоволить императору.

Тит был по-настоящему напуган. Он знал, что лишился покровительства богов, и боялся, что это может привести к его убийству.

– Что делать мне, о, мои друзья? – вопрошал подавленный император у своих самых близких советников.

– Нужно усилить гвардию, увеличить преторианцам жалованье и надеяться на лучшее, – советовал ему Квинт Петиллий Цериал.

Про этого человека надобно сказать, что он был смелый солдат, но неосторожный военачальник. Часто он предпочитал ставить всё на кон одного-единственного сражения. Помимо этого, Квинт обладал природным даром красноречия, с помощью которого настраивал на битву своих солдат. Его преданность тем, кому он служил, была непоколебима.

– Даже преторианцы не помогут императору, если против него восстанет народ, – возражал Квинту Марк Кокцей Нерва. – Здесь нужно что-то другое, то, что сможет контролировать чернь. Нужно вернуть расположение богов, а сделать это можно только кровью.

– Немедленно я велю объявить жертвоприношение! – встав со стула, громко прокричал Тит.

Он уже был готов броситься воплощать эту идею в жизнь, однако Нерва остановил его.

– Жертвами ты, быть может, и умилостивишь богов, но чернь это может не остановить. Смерть животных и божественные дары – это не то, что им нужно.

Марк сделал небольшую паузу, дав этой мысли настояться в голове правителя. Однако Тит всё понял быстро.

– Им нужна человеческая кровь, – промолвил император, – и, клянусь именем своего отца, я им предоставлю её в таком количестве, что они смогут насытиться смертями на год вперёд. Через несколько месяцев, когда строительство амфитеатра будет закончено, мы проведём состязания небывалого масштаба.

Это решение императора пришлось по вкусу всем его советникам. Нерва был рад, что Тит не стал усиливать отряды преторианцев – это могло слишком открыто показать, что император боится. Народ очень остро чувствует страх, а разве Риму нужен правитель, который боится собственных людей? Нет, конечно же, нет.

В пользу Тита также сыграло то, что он отказался устраивать допросы подозрительных личностей. Тех, кто давно уже строил против него козни, а теперь стал делать это особенно активно. Император не предпринял против таких людей никаких мер, тем самым доказав, что он полностью доверяет всем своим гражданам.

Этими действиями давший первые ростки мятеж был подавлен ещё в зародыше. Однако терпение народа небезгранично, и самым главным для императора было то, чтобы, когда в следующий раз люди выйдут на улицы с призывными криками – «Хлеба и зрелищ!» – он сполна мог дать им и того и другого.

***

Строительство самого крупного амфитеатра в истории было начато ещё в правление императора Веспасиана. Вернувшись после победоносной компании в Иудее, Веспасиан решил реконструировать центр Рима и упрочить собственный культ, искоренив память о своём предшественнике Нероне. Оставалась нерешённой непростая проблема: что делать с дворцом Нерона, Золотым домом, который вместе с прилегающим парком занимал в центре Рима площадь в 120 гектаров. Веспасиан решил разместить в нём имперские учреждения, а озеро возле дома засыпать и построить амфитеатр, предназначенный для развлечений народа. Это было хорошо взвешенное решение: постройкой амфитеатра земли, которыми пользовался Нерон, передавались народу. Строительство столь монументального сооружения начато было в далёком 72-ом году. И вот сейчас, спустя восемь лет, уже после смерти Веспасиана, император Тит Флавий закончил амфитеатр Флавиев, который в скором времени стал называться Колизеем – из-за своих колоссальных размеров.

Торжественное открытие амфитеатра Флавиев произошло летом 80-го года под бурные возгласы народа и одобрительные перешёптывания сенаторов и знати. Изначальный проект Веспасиана предусматривал здание в четыре этажа, но, поскольку проект затянулся, этажность была уменьшена. Тит открыл амфитеатр Флавиев трёхэтажным. Конечно, император не отказывался от достройки в будущем четвёртого этажа, однако сейчас Августу было куда как важнее поскорее открыть амфитеатр, дабы утолить жажду крови своих граждан.

Амфитеатр Флавиев расположился в ложбине между Эсквилинским, Палатинским и Целиевским холмами. Без сомнений, он стал крупнейшим среди римских развлекательных сооружений: его продольная ось равнялась почти 188 метрам, поперечная ось превышала 155 метров, трибуны вмещали до 50 тысяч человек.

Друг напротив друга размещались две ложи: императорская, соединённая подземным переходом с дворцом на Палатине, и ложа префекта города. Благодаря восьмидесяти отдельным входам со своими лестницами и переходами, толпы зрителей разбивались на отдельные потоки и не устраивали столпотворений.

В арочных пролётах второго и третьего ярусов стояли статуи. Стройность и выразительность всему сооружению придавали горизонтальные членения, которые преобладали над вертикальными.

***

В день открытия амфитеатра вокруг было не протолкнуться, все спешили как можно быстрее занять самые лучшие места. Император, который прибыл на арену задолго до часа открытия по подземному переходу, теперь возлежал на своём ложе. Как только амфитеатр заполнился под завязку, он встал и обратился к собравшимся с речью:

– Жители Рима! В этот день и этот час я объявляю открытие амфитеатра Флавиев. Заложенный ещё моим отцом, божественным Веспасианом, он будет посвящён его памяти, а отдан будет вам, римскому народу! И дабы все смогли насытиться зрелищами, я объявляю, что состязания будут длиться сто дней!

Публика сходила с ума, сейчас они готовы были на руках носить своего императора, и вряд ли бы кто-нибудь из них вспомнил о том, что не так давно самолично хотел перерезать ему глотку.

Тит же, закончив речь, вернулся в своё ложе, на мягкие удобные подушки. Брат и дочь императора были восхищены его речью, и наперебой поспешили донести своё восхищение до него в самых лестных выражениях.

Люди же тут и там бились об заклад. Бои гладиаторов были отличным способом заработать, однако, на них же можно было и проиграть в пух и прах всё своё состояние.

Через некоторое время на арену ровным строем вышли гладиаторы. Пройдя круг, они остановились напротив императорской ложи и, выбросив вперёд правую руку, прокричали исконное приветствие императору и публике:

– Здравствуй, цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

После этого они скрылись в недрах арены, ибо время их пока что не пришло. Сначала, перед настоящими боями, публику требовалось разогреть. Для этого по указу распорядителя на арену вывели преступников – людей, чьи головы ждала смерть. Возможно, конечно, не такая болезненная, как сейчас, но всё же.

Преступники были ошеломлены и напуганы, никто из них не знал, какое наказание приготовил им император, но многие догадывались.

Противоположные ворота открылись, и на арену под рёв толпы выскочили львы. Поначалу испуганные громкими криками животные не спешили набрасываться на своих жертв, которые все сбились в кучу в центре арены. Львы ходили кругами, и, возможно, и вовсе не стали бы кидаться на людей, если бы не воля случая. Один из особенно буйных зрителей швырнул во льва свой кубок с водой. От внезапной боли лев пришёл в бешенство и тут же накинулся на людей. Примеру собрата последовали все остальные, и уже через несколько минут песок стал красным от крови умирающих в жутких муках преступников.

Однако не успели ещё львы разделаться со всеми своими жертвами, как на арену вышли бестиарии. Специально обученные, они за деньги сражались с животными и, как правило, в большинстве схваток выходили победителями. Так случилось и сейчас: ожидавшие лёгкой добычи львы безрассудно бросились вперёд, и в считанные мгновения все были перебиты. Выжившие преступники, которые надеялись, что с выходом бестиариев жизни их будут спасены, ошиблись. Расправившись с животными, гладиаторы добили и их.

Возникший перерыв, который позволил публике получить из рук служителей воду, фрукты и сладости, не затянулся.

Ворота открылись, и на арену вышли андабаты – гладиаторы в шлемах без отверстий для глаз. Выступление их всегда радовало публику, ведь нелепость происходящего здесь сливалась со зрелищем изощрённых убийств. Кто его знает, куда попадёт меч воина, который совершенно ничего не видит. Какие-либо правила морали здесь были неуместны.

Андабаты бросились друг на друга и, свалившись в кучу, принялись колоть друг друга короткими кинжалами.

Словно слепые котята, они рассекали пустой воздух, а упавши, на четвереньках ползали по песку, пытаясь поранить своим соперникам ноги.

Бой андабатов продлился достаточно долго, поэтому, когда гладиаторов, в конце концов, осталось только два, служители вилами толкнули их друг на друга. Одному повезло, он нанёс удар первым. Второй же отправился к праотцам.

Победителю публика рукоплескала, не жалея своих ладоней. Для них он теперь стал героем.

Фианне стало очень плохо. Запах крови, словно дым, окутал весь амфитеатр, и девушке, которая стояла подле ложа своей госпожи, с трудом удавалось не упасть в обморок.

Тем временем служители во время ещё одного перерыва быстро убрали трупы и, насколько это было возможно, заровняли песок.

Зрелища продолжились выходом на арену двух самых любимых публикой гладиаторов: ретиария и секутора.

Ретиарий, вооружённый трезубцем и сетью, фактически без какой-либо защиты, легко кружил возле тяжеловооружённого секутора, дразня его и всячески подначивая пойти в атаку первым.

Однако секутор был уже опытным бойцом, и на своём веку перебил немало этих «сетеносцев», поэтому он выжидал и внимательно следил за трезубцем и сетью своего противника.

В конце концов, видя, что секутор не реагирует на его провокации, ретиарий бросился вперёд, взмахнув, ударил трезубцем в своего врага, и… трезубец застрял в щите.

Дальше секутор сделал всё так быстро, что публика даже не успела глазом моргнуть. Резкий выпад, меткий удар, и «сетеносец» с распоротым животом повалился на землю. Однако он был всё ещё жив, и «преследователь», обратившись к ложе императора, ждал решения божественного Тита. Народ и Август были едины: палец опустился вниз.

***

Белус не боялся выйти на арену амфитеатра Флавиев, и хотя многие гладиаторы теряли в подтрибунных помещениях самообладание, он был абсолютно спокоен. Спокоен был и Вейлин.

Когда настал их час выйти на арену, они молча пожали друг другу руки и во главе своей школы ступили на песок амфитеатра.

Следующий этап состязания обещал публике схватку между тремя самыми видными гладиаторскими школами Рима. Школа, победившая в данной схватке, обязана была предоставить одного бойца, который должен был сразиться с победителем множества других игр Серкулканом – гладиатором, уже завоевавшим свою свободу.

Гладиаторы вышли на арену, и схватка началась.

С самого начала боя Белус и Вейлин старались не отходить друг от друга далеко и в случае опасности прикрывать друг другу спины. Следуя такой тактике, они очень быстро обратили внимание публики на себя. Заметили дерущихся также и в ложе императора. И даже Фианна, которая всячески пыталась отводить свой взгляд от арены, невольно посмотрела туда.

Заметив Белуса и Вейлина, девушка уже не смогла сдержать своих чувств и громко вскрикнула. Окружавшие её, впрочем, подумали, что невольница так выражает свою радость от увиденного на арене.

Бой тем временем ни на миг не затихал. Гладиаторов становилось всё меньше и меньше, раненых публика не щадила, и император, повинуясь её желаниям, неизменно опускал палец вниз. В конце концов, представителей одной школы просто не осталось, а гладиаторы второй были настолько измучены, что забились в угол и ждали своей участи.

И здесь неожиданно публика проявила милосердие и попросила императора остановить бой. Удивлённый Тит моментально поднял палец вверх, и израненные гладиаторы второй школы поспешили поскорее убраться в подтрибунные помещения.

Прокул, возлежавший в своём ложе, был на седьмом небе от счастья – ведь теперь он стал богачом, ибо большинство ставок было против его школы, поскольку её считали из трёх самой слабой.

Обратившись к гладиаторам, император вопросил, кто из них будет сражаться с победителем прошлых игр. Все моментально расступились, оставив в центре Вейлина и Белуса.

Взглянув в горящие глаза друга, Вейлин тоже поспешил отойти в сторону. Выбор был сделан, против Серкулкана вышел Белус.

Противник был на несколько голов выше него, поэтому Белус изначально избрал тактику оборонительную. Он понимал, что по своей гордыне Серкулкан непременно будет лезть вперёд, и рано или поздно откроется для удара.

Сталь лязгнула о щит, и бой начался. Вся публика с замиранием сердца следила за этой схваткой, стараясь не пропустить ни одного движения. Напряжение было так велико, что рабыня божественной Юлии даже упала в обморок. Лишь один Домициан обратил на это внимание и почему-то загадочно улыбнулся.

Серкулкан наносил удары точно и размеренно, Белус отбивался из последних сил, и кто его знает, сколько бы ещё ударов он смог отбить, если бы во время одного выпада его противник не оголил своё правое бедро. С проворством кошки бритт нанёс свой удар. Серкулкан пошатнулся, такой выпад стал него полной неожиданностью. В глазах «победителя» блеснул страх.

Поняв, что преимущество перешло на его сторону, Белус бросился вперёд и осыпал своего врага градом ударов. Серкулкан отбивался слабо, и, в конце концов, пропустил выпад в живот.

Противник упал, а Белус, устремив меч к его горлу, обратил свой лик к толпе.

В тот миг он пытался отыскать среди зрителей Фианну, однако людей было так много, что в глазах у него зарябило, и он поспешил сконцентрироваться лишь на одной фигуре. Фигуре императора, который, ожидая решения толпы, держал свой большой палец оттопыренным вбок.

Однако теперь римский народ, который до этого пощадил гладиаторов одной из школ, был непреклонен. Крик «убей», одновременно раздававшийся из тысяч глоток, охватил амфитеатр, и, повинуясь ему, Тит Цезарь Веспасиан Август опустил палец вниз. Клинок Белуса с хрустом вошёл в горло Серкулкана.

Арена объявила нового победителя.

***

День открытия нового амфитеатра в Риме стал переломной точкой, моментом, с которого всяческая неприязнь, и даже можно сказать – ненависть, народа к его императору прошла, и место их заняли безграничная любовь и обожание.

Сам же император старался для своего народа не покладая рук. Своей щедростью он никому не уступал. Непременным правилом его было никакого просителя не отпускать, не обнадёжив. И когда домашние упрекали его в том, что он обещает больше, чем сможет выполнить, он отвечал им:

– Никто не должен уходить печальным после разговора с императором. Для того я и поставлен над ними богами, чтобы внимать их мольбам и выполнять всё, даже невозможные просьбы.

А когда однажды за обедом он вспомнил, что за целый день никому не сделал хорошего, то произнёс свои самые знаменитые слова:

– Друзья мои, я потерял день! Как же мог я сегодня совершенно никому не помочь? О, нет, это недостойно императора!

Одним из бедствий того времени был застарелый произвол доносчиков и их подстрекателей. С ними уж император обходился по всей строгости. К примеру, он часто наказывал их на форуме плетьми и палками. Иной раз даже приказывал провести по арене амфитеатра и частью продать в рабство, а частью сослать на самые дикие острова.

Чтобы навсегда пресечь подобные посягательства, он в числе других постановлений запретил подводить одно дело под разные законы – то есть, при неудаче одного обвинения выдвигать другое против того же лица. Также запретил он оспаривать права умерших, а именно спорить, был ли умерший свободным гражданином или вольноотпущенником, не имевшим права свободно распоряжаться наследством, дольше известного срока после смерти.

Этими своими деяниями Флавий снискал себе великую славу, и все заговорщики вынуждены были уйти в тень, боясь расправы не столь со стороны императора, сколь со стороны верных ему горожан.

Сам же Тит, ощущая всеобщую поддержку, стал чувствовать себе увереннее: страх, захвативший было его после пожара в Риме, потихоньку улёгся. Рим ликовал, а вместе с ним была довольна и вся империя.

***

Уже несколько недель прошло с тех пор, как Белус завоевал титул героя арены. За это время ему пришлось дважды защитить это звание. В последнем бою он даже едва не проиграл. Мирмиллон был так силён, что бритт чуть было не распрощался с жизнью. Однако боги посчитали, что столь смелому воину ещё рано уходить на покой. Готовившийся уже нанести последний удар Мирмиллон вдруг поскользнулся на песке и упал. Такую возможность Белус упустить не мог, и толпа, которая под конец схватки уже начала болеть за соперника бритта, вновь вернула ему своё расположение.

– Они хуже диких зверей, – произнёс Белус, когда они остались с Вейлином наедине, – даже у тех есть хоть какие-то понятия о чести.

– Римляне считают нас варварами, – глубоко вздохнув, согласился с другом Вейлин, – но разве мы ведём себя так, как они?

– Человеческая жизнь для них ничто. Ещё сегодня они могут восхвалять тебя, возносить до небес и приравнивать к богам, а завтра попросят императора опустить над тобой палец вниз.

– Однако я всё равно считаю, – Вейлин сделал несколько глотков из бурдюка с дешёвым вином, – что судьба гладиатора лучше судьбы раба, добывающего камни в Тиволи. Здесь у нас есть шанс завоевать себе свободу…

– Свободу? – резко прервал друга Белус. – Скольких мы уже с тобой победили на этой арене, разве император вынес нам рудис? Мы не доживём до своей свободы, друг мой.

– Значит, погибнем как воины, крепко держа в руках клинки.

Неожиданно дверь в маленькую комнатку, где сидели гладиаторы, приоткрылась, и на пороге показался солдат. По пурпурному плащу Белус и Вейлин моментально поняли – к ним пришёл преторианец.

Бритты напряглись и приготовились к худшему. Однако, открыв дверь, преторианец остался стоять на входе, а в комнату вошла фигура в чёрном плаще. Она неловко переступила через высокий порог и тонкими пальцами откинула капюшон, покрывавший голову.

Белус и Вейлин буквально остолбенели – казалось, что они превратились в каменные изваяния, настолько было сильно их удивление.

– Фианна? – Вейлин пришёл в себя первым. – Неужели это ты?

– Да… – тихо прошептала девушка.

Поняв, что где двое, там третьему места нет, Вейлин быстро откланялся и поспешил выйти из комнаты, старательно закрыв за собой дверь.

Теперь уже влюбленные могли дать волю своим чувствам. Белус бросился вперёд и заключил девушку в свои крепкие объятия.

– Ты жива! О боги, я думал, что ты мертва, каждый день корил себя за то, что не смог тебя спасти. И вот ты здесь, рядом со мной…

Белус отстранился от девушки и внимательно посмотрел ей в глаза. Видно было, что эти, прежде такие жизнерадостные, глаза ребёнка пролили немало слёз.

– Расскажи, – настойчиво попросил он, – молю тебя, расскажи, как ты оказалась в Риме.

Первоначальный наплыв чувств прошёл, влюблённые присели на скамейку, и Фианна начала свой рассказ:

– Во время боя в нашей деревне я попала в плен к одному из римских центурионов. Мне очень повезло, ибо он был человеком чести и с рабами своими обращался добродушно и терпимо. Сначала мы были в одном из римских лагерей, а после отправились в Рим. Некоторое время я была рабой центуриона в его доме на Капитолии. Жизнь моя была спокойна и размеренна до тех пор, пока моего хозяина не вызвали к императору на пир. Тогда он взял меня с собой, дабы показать, по его словам, «какие в Британии бывают красивые девушки». Там меня и приметила дочь императора Юлия. Она выкупила меня у центуриона, и с тех пор я стала её собственностью.

На этом месте девушка неожиданно оборвала свой рассказ, глаза её наполнились слезами, и она, бросившись Белусу на грудь, зарыдала.

– Я думала, что ты погиб. Во дворце постоянно говорили о том, что наше племя полностью уничтожили. Когда я увидела Вейлина, в моём сердце опять ожила надежда. И потом, там, на арене, я думала, что моё сердце остановится… О Белус, я так тебя люблю!

Предательские слёзы брызнули из глаз гладиатора.

– Ты даже представить себе не можешь, как я по тебе скучал. Но теперь, теперь мы с тобой не разлучимся. Я выиграю себе свободу и выкуплю тебя у Юлии.

Фианна подняла голову и внимательно посмотрела на него.

– И мы тогда будем вместе? Навсегда?

– Да. Я клянусь тебе.

А потом на город опустилась ночь, но влюблённым было всё равно.

Империя росла, ширилась, где-то в это время отважные легионы завоёвывали новые земли, умножая свою и так уже безмерную славу. Где-то в тёмных углах коварные заговорщики плели сети интриг. Для двух сердец, бьющихся в такт в этой забытой всеми богами комнатушке под амфитеатром, весь мир казался всего лишь пеплом, прахом, который развеется на ветру, и не останется ничего, кроме любви. Чистой, искренней и нежной. Любви, способной отогреть самые холодные сердца.

***

Юлия Флавия, которой Фианна рассказала о своей давней любви к Белусу, прониклась их трагической историей, и поэтому с лёгкостью отпустила девушку на свидание с гладиатором. Мало того, она даже намекнула своей любимой рабыне, что император в скором времени собирается провести навмахию – гладиаторское морское сражение с имитацией морского боя. Эту новость девушка и поведала своему возлюбленному утром перед уходом.

Белус же рассказал об этом позже Вейлину.

– Нет, я воистину поражаюсь тому размаху, – с удивлением заметил последний, – с каким римляне проводят свои торжества. Это же надо додуматься – провести целое морское сражение! С участием также и кораблей, которые будут для этого специально построены. А сколько людей примет в этом участие? Тысяча? Две? А может, десять тысяч?

– Меня больше волнует, – заметил Белус, – сколько из них эту бойню переживёт. Ведь здесь придётся полагаться не только на себя, но ещё и на других. А если твой корабль, к примеру, утонет? Разве служители будут спасать утопающих?

– Скорее всего, толпа прикажет их добить…

– Толпа! – это слово Белус произнёс с таким презрением, что морщины на его лбу напружинились до предела. – Да я уверен, если у них на глазах выпотрошат их же ребёнка, они будут сходить с ума и аплодировать такому необычайному зрелищу. Для этих людей нет ничего святого, чего уж говорить о жизни каких-то там рабов.

– И ты думаешь, император заставит нас участвовать в этом сражении?

– Хотелось бы мне верить, что я не сойду со своего песка, однако я уверен, «божественный» не упустит такой возможности и кинет нас прямо в самую гущу этого пламени.

Опасения Белуса оправдались. Опьянённый желаниями толпы, жаждущий получить ещё большую её благосклонность император пошёл дальше всех своих предшественников.

Первой крупной навмахией было представление 46-го года до нашей эры. Для этого действа по приказу Юлия Цезаря было выкопано целое озеро на Марсовом поле в Риме, по периметру которого выстроили здание со скамьями для зрителей. При Августе навмахии проводились на специально вырытом пруду размером 1800 на 1200 футов с участием более тридцати кораблей и трёх тысяч человек, не считая гребцов.

Крупнейшей навмахией стало зрелище, организованное по приказу императора Клавдия. На Фуцинское озеро, которое затем планировалось осушить, было спущено сто боевых кораблей, число сражающихся (осуждённых преступников) составило девятнадцать тысяч человек. Из-за опасений мятежа к месту навмахии даже были стянуты войска; зрители заполнили берега, окрестные холмы, вершины гор, образующие естественный амфитеатр. Необычная навмахия была показана Нероном: в театр, где до этого показывали зрелища, внезапно была пущена морская вода, в которой плавали рыбы и «морские чудовища». А после в этом бассейне была устроена инсценировка морского боя между персами и афинянами, после чего воду быстро спустили, и на сухом дне показали сражение сухопутных войск.

Тит же решил превзойти всех, и для своей навмахии не стал рыть новые пруды или затоплять театр – нет, он решил провести морское сражение в своём амфитеатре, заполнив его водой.

Узнав об этом, многие не могли поверить, что арена для гладиаторских боёв будет способна удержать в себе воду. Однако император и тут разбил сомнения всех своих недоброжелателей в пух и прах.

Белусу и Вейлину повезло, они не приняли участие в первой навмахии, которая изображала известное сражение 434-го года до нашей эры между керкирянами и коринфянами. Не приняли они участие и во втором сражении, в котором полегла почти тысяча рабов и гладиаторов. Однако улыбка великой Фортуны недолговечна. Коварная, она отворачивается от тех, кому нужна больше всего.

На третий день состоялась новая «историческая» навмахия между «афинянами» и «сиракузянами».

Распорядитель неспешно ознакомил публику с историей данного противостояния.

В 415-ом году до нашей эры большой афинский флот под командованием трёх стратегов – Алкивиада, Никия и Ламаха – отплыл на Сицилию. После отплытия Алкивиада и гибели Ламаха Никий поневоле оказался единоличным командующим операцией, противником которой он был и в успех которой не верил. Главным мероприятием экспедиции стала осада Сиракуз, которую около двух лет Никий безуспешно вёл. Причём довольно долго Сиракузы были на грани поражения, однако прибытие спартанского отряда под командованием Гилиппа переломило ход военных действий. В 413-ом году до нашей эры афинские войска были разгромлены, а их командующие – Никий и Демосфен – казнены.

– И, конечно же, мы должны представлять в этой схватке именно афинян! – со всей силы стукнув мечом о щит, выругался Вейлин. – Лучше просто не придумаешь! Теперь нам нужно не просто попытаться выжить, но при этом ещё и проиграть сражение!

Однако Белус отчаяния друга не разделял. Вместо гневной тирады он задал ему простой вопрос:

– А кто сказал, что мы должны проигрывать?

Слова эти бритт произнёс громко, чтобы их услышал не только Вейлин, но и другие «афиняне». Идея была очень дерзкая, однако кто мешал им закончить это сражение в свою пользу?

Белус настроил всех так, что, когда начался бой, рабы и гладиаторы под его началом были готовы буквально разорвать на части своих врагов.

Когда корабли ударили бортами друг о друга и воины вступили в битву между собой, публика разразилась такими дикими овациями, что даже крики умирающих были заглушены рёвом римских граждан.

Вёсла трещали, люди падали за борт и, отягощённые тяжёлой броней, моментально шли ко дну. В пылу битвы Белус даже успел подумать о том, что, вероятно, само реальное сражение не было таким кровопролитным, как его имитация. Вода, заполнившая амфитеатр, по исходу получаса битвы окрасилась в красный цвет.

«Сиракузяне» сражались яростно, однако напор и сила, с которыми бились «афиняне», в конце концов, одержали верх. Вражеские корабли были разбиты, а рабы и гладиаторы «сиракузян» отправились на дно.

Но испытание на этом не было закончено. После окончания морского сражения уровень воды немного понизили, и «афинян», изнурённых долгой битвой, заставили на образовавшемся в результате спада воды острове захватить «крепость Сиракузы».

– Жестокие твари! – прорычал Белус. – Мало им крови, что пролилась сегодня, они хотят ещё!

Вейлин был настолько слаб, что даже толком разозлиться не смог. Вместо этого он презрительным взглядом обвёл зрителей и смачно плюнул себе под ноги.

А что было потом? А потом они взяли эту «крепость», заставив толпу визжать от восторга!

Глава 5

Глава 5

Говорят, что императором быть сложно… Ответственность, падающая на плечи правителя, ни с чем несравнима. Однако чем отличается император от раба? У раба есть хозяин, а у императора хозяин – народ. Ведь без поддержки толпы император – ничто. Его так же, как любого другого человека, можно убить, и у него – вот диво – так же польётся красная кровь, абсолютно такая же, как и у всех других людей. Император – не бог.

Что ж, были те, которые считали себя богами – Нерон, Цезарь, – и где они теперь? Умерли ли они от старости? Властитель может сколь угодно обустраивать свою безопасность, однако если судьба захочет его убить, она найдёт возможность. Яд, убийца, любовница с кинжалом в тоге. Никто не сможет уйти от смерти, рано или поздно она скосит всех: чернь, знать, сенаторов, философов, императоров. И самая главная миссия, которую должен выполнить человек до того, как боги заберут его с земли – это оставить свой след в истории. У кого-то этот след получается кровавым, и потомки потом хулят его и покрывают позором его имя. Кто-то же, наоборот, оставляет после себя яркий след и уходит с этого света окружённым божественным ореолом, а имя его славится в веках…

***

Белус омывал свои раны. Уже больше года прошло с тех пор, как он первый раз вышел на арену амфитеатра Флавиев. С тех пор он принял участие во многих боях, и надеялся, что в скором времени получит из рук императора рудис.

Во снах бритт уже видел свой новый дом, скрытый кипарисами, маленький пруд и море. О, Белус очень скучал по морю. Скучал он и по своей земле. По своей Британии.

Однако гладиатор твёрдо решил, что о возвращении домой и речи быть не может.

– И что же, ты хочешь остаться здесь? В Риме? – Вейлин посмотрел на друга как на безумца.

– А куда мне возвращаться? – пожал плечами Белус. – Нашего племени больше нет, Британия стала римской провинцией…

– Но на севере есть ещё не покорённые римлянами племена, – возразил Вейлин, – мы могли бы присоединиться к ним.

– И жить в постоянном страхе за свою жизнь и жизнь своих детей? Пойми, друг, я не меньше тебя ненавижу римлян, однако они победили, а мы проиграли. Даже боги не смогли нам помочь.

– Жить в страхе… – Вейлин с грустью посмотрел в окно, где на улицах Рима зачинался рассвет. – А разве все эти люди здесь не живут в страхе?

– Мы говорим о разных вещах…

– Я просто не могу понять твои намерения.

– Когда я стану свободным, мы с Фианной уедем на Сицилию. Там я куплю дом и буду жить в тишине и спокойствии.

– И ты, правда, этого хочешь? И даже мыслей в твоей голове нет о том, чтобы отомстить Агриколе за смерть всех твоих близких?

– И погибнуть?!

Белус резко поднялся со скамьи и подошёл к Вейлину, взгляды двух воинов пересеклись. Несколько минут стояла напряжённая тишина, которую первым нарушил Белус.

– Я просто хочу жить и…

– Это решение труса! – резко оборвал его Вейлин. – Когда освободимся, наши пути разойдутся. Впрочем, вероятно, они уже начали расходиться.

И Вейлин ушёл. Он больше не заходил к Белусу, а на арене сражался сам по себе, не прося помощи у своего бывшего друга и не помогая ему.

***

Белус, как всегда, был в своей комнате, когда снаружи вдруг послышались шаги. Дверь открылась с такой силой, что лишь чудо удержало её на петлях. На пороге стояли преторианцы, возглавлял их лично Луций Мессалин. Войдя в комнату, он немедленно приказал сдать Белусу всё имеющееся у него оружие. У бритта был лишь нож, который он, не колеблясь, отдал. Белус очень надеялся, что к нему явился сам император с «деревянным мечом». Однако его ждало разочарование.

После того как Мессалин закончил досмотр, на пороге появился Тит Флавий Домициан, брат императора.

Властным жестом он приказал всем преторианцам покинуть комнату и, заперев дверь, с ног до головы оглядел Белуса.

– Статен, силён и, как я слышал, умён, – неприятно улыбаясь, проговорил Домициан. – Как ты попал в плен, Белус?

– Моё племя проиграло войну Риму, – просто ответил бритт. – Всех убили, а меня сослали на каменоломню в Тиволи.

– Об этом я слышал, – Домициан небрежно протёр скамью платком, а после присел рядом с гладиатором. – Не надоело тебе ещё биться на арене, а, Белус? Быть может, ты хочешь на свободу?

– Любой человек мечтает быть свободным, господин. Я не исключение.

– Мой брат давно уже должен был выдать тебе рудис, но, насколько я знаю, делать этого он не намерен. Уж не знаю, чем это обусловлено, но он хочет, чтобы ты сгнил на арене.

Словно стрела, слова Домициана пронзили сердце Белуса, и он невольно схватился руками за голову.

Домициан, однако, поспешил продолжить свою речь:

– Но не стоит расстраиваться, прекрасная Фианна верит в тебя, и я верю.

Услышав имя своей возлюбленной, Белус вскочил, лицо его приняло недобрый оттенок: глаза сузились, а по скулам заходили желваки.

– Откуда вам известно о нас?

Речь бритта становилась угрожающей, однако Домициан был абсолютно спокоен. Хотя он и понимал, что прежде чем его верные телохранители ворвутся в комнату, гладиатор с ним уже расправится, но, так как погибать брат императора не планировал, он сказал следующее:

– Я очень наблюдателен, мой друг. Но, пожалуйста, прошу тебя, успокойся. Я не враг ни тебе, ни ей. Скажем так, я даже хочу тебе помочь.

Белус понемногу успокоился и присел обратно на скамью. Теперь он всё понял.

– Вам от меня что-то нужно. Я должен помочь вам сделать что-то, и тогда вы поможете мне выбраться на свободу.

– И даже больше, – добавил Домициан. – Я и Фианну освобожу вместе с тобой.

Белус в упор взглянул на Флавия.

– Но что я должен сделать?

Вопрос повис в воздухе. Несколько минут они смотрели друг на друга, пытаясь прочитать намерения собеседника во взгляде. Наконец Домициан отвёл свой взор в сторону и тихо проговорил:

–Я хочу, чтобы ты убил моего брата. Тит правит уже слишком долго, и, скажем так, есть люди, недовольные его правлением. Не бойся, преследовать тебя не будут, никто даже не узнает, что именно ты убил его. Потом, когда я стану императором, я повешу вместо тебя какого-нибудь раба из фамилии Тита. Тебя же я награжу, куплю дом вам с Фианной, где пожелаешь. Может, даже назначу тебя наместником Британии.

Это предложение буквально ошеломило Белуса, мысли в голове его запутались настолько, что единственными словами, которые он из себя выдавил, были:

– Но почему именно я?

– Потому что Тит должен тебе свободу. Если ты его не убьёшь, то рано или поздно по его воле сам падёшь на арене, а Фианна выйдет замуж за какого-нибудь сенатора или трибуна.

После этих слов Домициан придвинулся к Белусу вплотную и тихо прошептал:

– Решайся, гладиатор, другого шанса у тебя не будет.

После брат императора встал и неспешно направился к двери. Положив руку на ручку, Флавий обернулся и спросил:

– Каков твой ответ?

– Я убью его.

***

Пиры императора всегда были весёлыми. Однако в расточительности Тита не мог упрекнуть никто. Он всегда видел грань дозволенного. И даже сейчас подле него были лишь самые близкие его друзья – люди, которым он мог доверять безоговорочно.

Конечно же, здесь были и шуты, и актёры, и женщины, чьи имена гремели по всему Риму славой весьма сомнительной.

Но все эти личности не приближались к императору, а лишь развлекали его гостей, в то время как Август вёл приглушённые разговоры с людьми, равными ему по разуму.

– Этот пир, о, божественный, просто прекрасен! – Нерва не скупился в своём восхищении.

– Я премного благодарен тебе, мой друг, – отвечал ему император. – Тем более, что, зная тебя, я могу быть уверен, слова эти не подсказаны тебе лестью и желанием мне угодить.

– Да, всё на благо империи, и ничего себе.

Нерва заразительно рассмеялся и поспешил наполнить свой опустевший кубок вином. Он был частым гостем на Палатине, поэтому уже научился вести себя непринуждённо и раскованно. Самое главное – что он ничуть не боялся своего императора. Тит не внушал своим приближённым того раболепного страха, которым питал свою власть Нерон. Нет. Тит строил свою власть на справедливости, и если в каких-то моментах он был не прав, то не гнушался и попросить совета.

– Знаешь, Марк, – прошептал вдруг император, – мне кажется, что мы добились полного взаимопонимания с народом. Империя процветает, и даже бунтующие провинции успокоились.

– Почему, о, божественный, ты говоришь такие вещи шёпотом? – Нерва с удивлением опустил кубок и посмотрел на императора.

Последний, однако, лишь развёл руками.

– Счастье – оно так призрачно… Иной раз тебе кажется, что ты уже поймал его, что вот-вот, ещё немного, и оно будет твоим… И вдруг резко всё рушится, верные друзья предают, люди отворачиваются, и с вершины Олимпа ты падаешь на дно Тартара.

– Так зачем же думать об этом? Ты сам говоришь, как быстротечно счастье, так почему бы, пока оно благоволит тебе, не пользоваться им сполна? Даже на пирах, ты не можешь расслабиться…

– Отнюдь. Я просто думаю о том, что будет. Ты даже не представляешь, Марк, как я хочу, чтобы моему наследнику досталась такая империя, где всё происходит по чести, где нет доносчиков и клеветников.

– Так оно и будет, мой друг, так оно и будет.

Пир продолжался до поздней ночи, до тех пор, пока все гости не напились настолько, что уже не могли быть хозяевами своих ног. Тогда заплетающимися языками они вызвали своих рабов, и в носилках отправились продолжать пировать к себе домой или домой к своим друзьям. Император же, когда настал час всем расходиться, отпустил свою стражу и направился в кубикул один. Мысли его были далеко от мира сего, поэтому он не сразу заметил, что возле окна стоит человек. Когда же его внимание, наконец, обратилось на незваного гостя, Тит замер. Сотни мрачных предположений и догадок моментально вспыхнули в его голове. Несколько первых минут император подумывал о бегстве. Хотя к чему оно? Телохранителей он всё равно отпустил, а оружия при нём нет.

Тит решил смиренно дожидаться приговора судьбы. И она его вынесла.

Тёмная фигура выступила на центр комнаты, и лицо её осветилось в лунном сиянии.

– Я знаю тебя, – удивленно проговорил император, – ты гладиатор. Бритт, заслуживший любовь толпы. Зачем ты пришёл?

– Убить тебя, император, – просто ответил Белус.

Ощутив кожей дыхание смерти, Тит остался абсолютно спокоен.

– Так чего же ты ждёшь, – надменно сказал он. – Преторианцев я отпустил, сейчас ночь, и ты сможешь легко скрыть свои следы.

После этого Флавий гордо откинул тогу назад и зажмурил глаза. Он не боялся боли, однако ему хотелось, чтобы убийца не затягивал и сделал всё быстро.

Кинжал блеснул во тьме и… вонзился в дверь.

Император в полном недоумении открыл глаза. Белус смеялся.

– Вы, римляне, думаете, что бриттов можно купить. Что можно сделать из нас убийц без совести и чести. Вы считаете нас дикарями, в то время как сами ничуть не лучше, – гладиатор уселся на стул и посмотрел на императора взглядом, полным презрения. – Ну же, повелитель, спроси, кто меня послал!

Растерянность, которая захватила было императора, быстро прошла, и он взял себя в руки и вопросил:

– Сенаторы?

– Нет, божественный, – отрицательно покачал головой Белус и тут же добавил: – Меня подослал твой брат.

Тит схватился за голову. Он мог бы не поверить, сказать, что бритт лжёт, и все эти разговоры – просто провокация. Однако император знал, что это правда.

– Ах, Домициан, ну чем же я не угодил тебе? Почему ты решил так со мной обойтись? – и тут же Август перевёл всё своё внимание на Белуса. – Что он обещал тебе? Свободу? Ты её получишь! Денег? Я осыплю тебя сестерциями! Как мне отблагодарить тебя за то, что сохранил мне жизнь?

Резко откинув стул, бритт поднялся и в два шага подскочил к императору. Взгляды их встретились.

– Благодарность?! О нет, император, мне не нужна твоя благодарность! Неужели ты думаешь, что я не убил тебя только потому, что мне от тебя что-то нужно? О, римляне, до чего вы дошли… Вы, которые называете себя «детьми богов», вы, считающие себя выше всех других народов. Да вы ничтожны! Неужели вы думаете, что всё на этом свете можно купить? Вот я сейчас стою перед тобой, в два счёта я могу сломать тебе шею, и будь хоть сколько у тебя сестерциев, они тебя не спасут!

– И всё же, бритт, хочешь ты этого или нет, но ты достоин награды, – спокойно возразил Тит. – Не нужно думать, что все римляне одинаковы. И у нас есть люди, которые знают, что такое честь. Чем был изначально Рим? Лишь крохотной точкой на карте. И ты думаешь, тогда у него были деньги? Нет, их не было, и наши отцы потом и кровью завоёвывали для своего государства имя. Имя, с которым сейчас считаются все! И каждый император обязан возвышать это имя, чтобы оно не упало в грязь.

Белус, мягко усмехнувшись, легонько оттолкнул императора в сторону и двинулся к двери.

– Я не желаю твоей смерти, Тит. Домициан – подлый интриган и завистник, человек, для которого слово «честь» – это пустой звук. И пускай я сейчас не ослабил Рим, оставив тебе жизнь, зато совесть моя чиста, и если вскорости предстану я перед богами, то они простят мне это решение.

И Белус ушёл.

Опустившись на колени, Тит схватил себя за волосы и начал рыдать. Слёзы ручьями лились из его глаз. В тот миг Флавий пообещал себе, что немедленно освободит Белуса и одарит его такими дарами, какие ещё ни один гладиатор не получал из рук императора.

– Такие люди, как он, – всхлипывая, сказал Тит в пустоту, – больше других достойны быть властителями, однако они прозябают в колодках рабов. Где же здесь справедливость? О боги, как же сложны для нас, смертных, ваши игры…

***

На следующий день император посетил представления, по окончании которых он плакал так горько, что публика даже притихла, настолько для римлян это было необычно. Все они видели в этом дикость, ибо проявление искренних чувств уже не считалось в Риме обычным делом.

После представлений Тит совершил жертвоприношение богам. Правда, и здесь не обошлось без странностей: животное у императора вырвалось, а с ясного неба грянул гром.

Обескураженный этими предзнаменованиями, Тит отправился в своё сабинское имение, дабы там привести свои мысли в порядок.

На первой же стоянке он почувствовал горячку. Дальше его понесли в носилках; раздвинув занавески, он взглянул на небо и горько стал жаловаться, что лишается жизни невинно: ему не в чем упрекнуть себя, кроме, разве, одного поступка.

– Я был слеп и не видел того, что творится за моей спиной, – еле слышно шептал император. – Домициан всегда желал власти, ещё при жизни отца он надеялся, что вскоре завладеет империей. А я-то, дурак, не верил слухам, думал, что родной брат никогда так не поступит со мной. Я должен был его казнить…

***

Узнав о том, что брат его при смерти, Домициан светился от счастья. И первым делом, ещё при живом императоре, он поспешил в преторианский лагерь, где, обещая «пурпурным плащам» щедрый донатив, был провозглашён императором.

После этого, уже неспешно, новый владыка Рима отправился на виллу, где в лихорадке умирал Тит. С надменным видом он вошёл в покои брата, и скорбевшим там близким и друзьям оного сказал следующее:

– Чего вы плачете? Разве не видите, что он уже умер!

– Но ведь он ещё дышит, Домициан, – возразил ему убитый горем Нерва. – Не пристало нам покидать своего императора до его последнего вздоха.

Домициан не любил, когда ему перечили, поэтому, оттолкнув Нерву в сторону, прокричал:

– Я ваш новый император! И мне вы должны подчиняться, если не хотите отправиться вслед за Титом! А теперь пошли все прочь!

Возражать никто не стал, как бы ни горько было им покидать любимого друга в такой момент, однако жить хотелось всем.

Двери закрылись, и братья остались наедине.

Неспешно Домициан придвинул кресло к ложу умирающего. А после сел в него и принялся разглядывать убранство комнаты.

– Да, умираешь ты поистине как император, брат. Хоть и никогда не был им.

– Я жил ради блага Рима, – еле слышно просипел в ответ Тит, – ни тебе меня судить.

– Однако, тебя запомнят только тем, что в твоё короткое правление на империю обрушились два ужасных бедствия. Боги не любят тебя, Тит, и никогда не любили.

– А тебя они любят, брат? Наверное, так же, как и ты меня…

– О какой любви может быть речь! – свирепо прорычал Домициан. – Я едва видел тебя после того, как мне стукнуло семь лет!

Сорвавшись с места, Домициан принялся ходить по комнате.

– Ты думаешь, мне было приятно, когда с моим мнением никто не считается? После вашего иудейского триумфа я ехал за вами на коне, в то время как вы были вдвоём в колеснице. Как ты думаешь, кем я тогда себя ощущал? А когда я затеял поход в Галлию и Германию, дабы усмирить восстание Цивилиса на Нижнем Рейне, что отец мне сказал? Молчишь? Так я тебе напомню: он сказал, чтобы я получше помнил о своём возрасте и положении! Вы считали меня ничтожеством!

– Нет, Домициан, – прошептал в ответ Тит, – конечно же, нет. Мы просто не хотели, чтобы и ты ощутил на себе всю грязь и гниль, в которую мы с отцом окунулись с головой. Ты хотел воевать, но знал ли ты, что такое война? Поверь мне как человеку, бравшему Иерусалим. Война – это боль и страдания, она не несёт в себе ничего хорошего…

– Довольно, брат. Время твоё уже на исходе, и как только ты умрёшь, я стану новым императором. Я подниму империю до таких высот, что вам с отцом и не снилось.

– И пускай тебе в этом помогут боги. Прости меня за всё, в чём я перед тобой повинен, ибо я тебя прощаю…

– Мне не нужно твоё прощение.

Эти небрежные и грубые слова Тит уже не слышал. Тело его замерло, а душа, наконец, обрела покой.

Убедившись, что брат мёртв, Домициан поспешил обратно в Рим. Близкие друзья умершего, наконец, смогли с ним проститься.

– Тит Флавий Веспасиан был великим человеком, – с трудом подавляя предательские слёзы, начал свою речь Нерва. – Сан великого понтифика, по его словам, он принял только затем, чтобы руки его были чисты, и ведь этого он достиг: с тех пор он не был ни виновником, ни соучастником ничьей гибели, и хотя не раз представлялся ему случай мстить, он поклялся, что скорее погибнет, чем погубит. Я помню, этой зимой два патриция были уличены в посягательстве на власть, и он даже не наказал их, а только увещевал оставить эти попытки, так как императорская власть даруется судьбой, а все остальное он готов им дать добровольно. Так как мать одного из них была далеко, он тотчас послал к ней скороходов с вестью, что сын её вне опасности, а их самих пригласил к семейному обеду. А на следующий день на гладиаторском зрелище нарочно посадил их рядом с собой, и когда ему поднесли оружие бойцов, протянул его им для осмотра. Он ведь даже рассмотрел их гороскоп и объявил, что обоим будет грозить беда, но не теперь и не от него, и ведь так оно и случилось. Да и брат не переставал строить против него козни, и почти открыто волновал войска, замышляя к ним бежать – однако он не казнил его, не сослал и не перестал его жаловать, но по-прежнему, как с первых дней правления, называл его своим соправителем и преемником. И вот теперь этого великодушного человека не стало. Однако я надеюсь, что душа его отныне обрела покой и достигла умиротворения.

Скончался Тит Флавий 13 сентября 81-го года на той же вилле, что и его отец, в сентябрьские иды, на сорок втором году жизни – спустя два года, два месяца и двадцать дней после того, как он наследовал отцу. Когда об этом стало известно, весь народ плакал о нём, как о родном, а сенат сбежался к курии, не дожидаясь эдикта, и перед закрытыми, а потом и за открытыми дверями воздал умершему такие благодарности и такие хвалы, каких не приносил ему даже при жизни и в его присутствии.

И даже Домициан, который жаждал, наконец, получить власть, был вынужден подождать, ибо сенат решил прежде всего почтить память умершего, а затем уже признать его брата преемником. Лишь на следующий день, 14 сентября, сенат подтвердил полномочия Домициана, предоставил ему трибунскую власть, должность понтифика, провозгласил Августом и Отцом Отечества.

***

В амфитеатре в этот день было не протолкнуться. Игры, которые обещал устроить император Домициан, по своему размаху должны были превзойти все состязания Тита. Вдобавок ко всему, перед началом боёв император объявил, что амфитеатр будет реконструирован и, как планировалось изначально императором Веспасианом, будет достроен ещё один, четвёртый этаж.

Белус глубоко вздохнул. После смерти Тита он ощутил над своей головой дамоклов меч. Гладиатор был уверен, что Домициан не простит ему ослушания приказа, и тем более он не простит ему предательства. Хотя можно ли назвать предательством поступок, который был совершён в согласии с собственной совестью?

Белус постоянно задавал себе этот вопрос, однако не находил ответа.

Дверь тихонько отворилась, и на пороге показалась знакомая фигура Вейлина. Белус был удивлён – с того времени, как они поссорились, друг ни разу не приходил к нему и, в принципе, всё время держался холодно и отчуждённо.

Вейлин неспешно пересёк комнату и сел рядом с ним на скамью.

Было видно, как трудно ему начать этот разговор. Несколько минут он лишь подбирал в голове нужные слова, покуда, наконец, не сказал:

– Я знаю о том, что Домициан говорил с тобой, и знаю, что он хотел, чтобы ты убил Тита.

Белус не был удивлён: слухи в Риме расходились так быстро, что и ветер с одного холма до другого не успевал иной раз долетать с такой скоростью, с какой летели вести о том или ином событии.

– И что ты скажешь на это? – после затянувшегося молчания, наконец, спросил Белус.

– Скажу, – задумчиво ответил Вейлин, – что ты поступил правильно.

– Но ведь я тогда сохранил жизнь императору, который был намного сильнее и мудрее нынешнего. Соответственно, поступил плохо для всех, кто сопротивляется владычеству Рима.

– Ах, Белус, – улыбнувшись, Вейлин мягко хлопнул друга по плечу, – ты был прав, а я был дураком. Кому нужна такая жизнь? Скитаться с дикими племенами, ежедневно боясь, что твоя жизнь оборвётся от удара гладиуса. С Римом воевать невозможно, по крайней мере, сейчас, когда он находится на пике своего могущества. Горе тем, кто ещё не понял этого. Ты не убил императора, тем самым доказав, что никто не может купить тебя. Я безгранично уважаю тебя за этот поступок.

– Однако из-за него мы сегодня можем погибнуть.

– Ну, тогда мы погибнем как воины, с мечами в руках. Разве может быть смерть лучше?

Вейлин посмотрел в глаза Белусу, и оба они улыбнулись.

***

– Жители Рима, в этот день, 16 сентября, я, Тит Флавий Домициан, объявляю открытие новых игр в честь себя и своего будущего правления! И поэтому арена получит сегодня много крови… Хвалите и приветствуйте своего императора!

И люди приветствовали его громкими криками и аплодисментами. Однако едва ли они любили его – за те два дня, которые Домициан правил, он уже успел так устрашить народ, что многие просто боялись высказать мнение отличное от мнения своего правителя. За маской радости и обожания скрывались страх и ненависть.

Ворота открылись, и на арену высыпали гладиаторы…

Бои продолжались несколько часов – так долго, что публика уже успела пресытиться кровью и даже немного заскучать. Однако император даже и не думал останавливаться, ему было мало крови, и поэтому, когда очередной бой был закончен, он встал со своего ложа и сказал:

– А сейчас я объявляю бой, в котором примет участие сотня лучших гладиаторов. Но только один из них выживет и победит, он-то и получит сегодня из рук своего императора заслуженную свободу!

Белус и Вейлин вышли на арену вместе с остальными бойцами, и схватка не на жизнь, а на смерть началась.

Услышав слова Домициана, гладиаторы даже не обращались к нему за решением, а просто убивали поверженных соперников. Бой длился долго. Так долго, что запах крови с головой накрыл весь амфитеатр, и многим зрителям стало дурно.

Количество же воинов на арене стремительно уменьшалось. Сначала их было сто, потом восемьдесят три, затем пятьдесят четыре, потом двадцать три, через какое-то время – одиннадцать, и вот осталось всего двое.

Победив всех, Вейлин и Белус бросили клинки и демонстративно отказались сражаться. Коварный Домициан предвидел это, и поэтому, даже не вставая со своего ложа, произнёс:

– Очень глупо перечить своему императору, тем более что у меня есть весомый аргумент, который сможет заставить, по крайней мере, одного из вас, биться насмерть.

На арену тут же высыпали преторианцы, один из них вёл Фианну. К горлу девушки был приставлен нож.

– Бейся, Белус, – злобно прокричал Домициан, – или я прикажу убить её!

– Прости, Вейлин… – Белус нагнулся и подобрал меч. – У меня нет выбора.

– Я не стану с тобой сражаться, друг, – Вейлин откинул руки назад и обнажил свою грудь. – Они хотят зрелища, но сейчас они его не получат, и в этом мы победим их. Нанеси этот удар. Мне пора к праотцам, там уже готов для меня стол с яствами, а белокурые красавицы поют такие сладкие песни…

Слёзы брызнули из глаз Белуса. Клинок поднялся и с лязгом вонзился в беззащитное тело.

Белус с горечью посмотрел в небеса, провожая душу своего друга к праотцам, но тут же слабость его сменилась гневом, и он прокричал:

– Вы! Вы все – ничтожный сброд, который не стоит даже волоса каждого погибшего на этой арене гладиатора! Вам нужна кровь?! Хлеба и зрелищ требуете вы, надрывая свои прогнившие глотки! Так теперь, я думаю, вы довольны, ведь руки ваши по локоть в крови! Ничего, настанет день, и все умершие здесь восстанут из праха, и тогда уже посмеёмся мы, а вас будет ждать такая лютая смерть, что все эти зверства на арене покажутся для вас блаженством!

Так сказал Белус, и амфитеатр притих. Только лишь Домициан остался безразличен к его речи. У императора изначально было своё решение по поводу того, как закончится этот бой.

Обратившись к преторианцам, он сказал:

– Убейте её.

Клинок прошёлся по нежному горлу, и девушка упала на песок.

Пронзительный крик боли вырвался из уст Белуса, и он, обессиленный, повалился на колени.

Публика затихла. Никто не ожидал от императора такой жестокости. Домициан же приказал преторианцам достать луки и целиться в бритта.

Больше не осталось ничего – ни сил, ни веры, ни эмоций. Белус просто поднялся и побрёл к тому месту, где лежала, уже бездыханная, Фианна. Всё было как во сне: прозвучал приказ, и одна за другой в его тело начали вонзаться стрелы. Однако он не обращал на них никакого внимания. Он просто шёл и шёл, а когда дошёл, то опустился на колени, поднял тело своей возлюбленной и, зарывшись своим лицом в её волосы, прошептал:

– Вместе, навсегда…

Затем он упал на песок, и больше уже не поднялся.

Публика начала волноваться, кое-где послышались гневные выкрики. Император перешёл все грани дозволенного, и сейчас его вполне могли убить. Однако Домициан знал, что такой исход возможен, и поэтому заранее подтянул к амфитеатру крупные силы своей гвардии, которая теперь усмиряла толпу.

– И вы, чернь, смеете роптать против своего императора! – окружённый верными телохранителями, кричал Домициан. – О, я покараю вас за эту неверность, все вы получите по заслугам, ибо подняли руку на меня, на своего императора, на Бога!

После, когда Домициан уже покинул арену, сидевший в тёмном углу Марк Кокцей Нерва встал и громко сказал:

– О Рим, как жестоки твои нравы! Великих ты разишь нещадно, а убийц сажаешь на свой престол! Но где же справедливость, Рим? О, где же твоя справедливость…

Эпилог

Эпилог

Империя погрузилась в хаос.

Жестокость и алчность были главной поддержкой власти Домициана.

Ученика пантомима Париса, еще безусого и тяжелобольного, он убил, потому что лицом и искусством тот напоминал своего учителя. Гермогена Тарсийского за некоторые намёки в его «Истории» он тоже убил, а писцов, которые её переписывали, велел распять. Отца семейства, который сказал, что гладиатор-фракиец не уступит противнику, а уступит распорядителю игр, он приказал вытащить на арену и бросить собакам.

Многих сенаторов, и среди них нескольких консуляров, он отправил на смерть. В том числе Цивику Цереала – когда тот управлял Азией, а Сальвидиена Орфита и Ацилия Глабриона – в изгнание. Эти были казнены по обвинению в подготовке мятежа, остальные же – под самыми пустяковыми предлогами. Так, Элия Ламию он казнил за давние и безобидные шутки. Сальвий Кокцеян погиб за то, что отмечал день рождения императора Отона, своего дяди. Меттий Помпузиан – был умерщвлён за то, что про него говорили, будто он имел императорский гороскоп и носил с собой чертёж всей земли на пергаменте и речи царей и вождей из Тита Ливия, а двух своих рабов называл Магоном и Ганнибалом. Саллюстия Лукулла, легата в Британии – за то, что копья нового образца он позволил назвать «Лукулловыми». Юния Рустика – за то, что издал похвальные слова Фрасее Пету и Гельвидию Приску, назвав их мужами непорочной честности; по случаю этого обвинения из Рима и Италии были изгнаны все философы. Казнил он и Гельвидия Младшего, заподозрив, что в исходе одной трагедии он в лицах Париса и Эноны изобразил развод его с женою; казнил и Флавия Сабина, своего двоюродного брата, за то, что в день консульских выборов глашатай по ошибке объявил его народу не бывшим консулом, а будущим императором. А жену последнего, по совместительству дочь Тита Юлию, сделал своей любовницей. В 91-ом году Домициан заставил её сделать аборт, отчего она скончалась.

Свирепость его была не только безмерной, но к тому же извращённой и коварной. Управителя, которого он распял на кресте, накануне он пригласил к себе в опочивальню, усадив на ложе прямо с собой, отпустил успокоенным и довольным, одарив даже угощением со своего стола. Аррецина Клемента, бывшего консула близкого своего друга и соглядатая, он казнил, но перед этим был к нему милостив не меньше, если не больше, чем обычно. А чтобы больнее оскорбить людское терпение, все свои самые суровые приговоры начинал он заявлением о своем милосердии, и чем мягче было начало, тем вернее был жестокий конец.

Истощив казну издержками на постройки, на зрелища и на повышенное жалованье воинам, он попытался было умерить хотя бы военные расходы, сократив количество войска, но убедился, что этим только открывает себя нападениям варваров, а из денежных трудностей не выходит; и тогда без раздумья он бросился обогащаться любыми средствами. Имущество живых и мёртвых захватил он повсюду, с помощью каких угодно обвинений и обвинителей: довольно было заподозрить малейшее слово или дело против императорского величия. Наследства он присваивал самые дальние, если хоть один человек объявлял, будто умерший при нём говорил, что хочет сделаться наследодателем цезаря.

Снискав всем этим всеобщую ненависть и ужас, он погиб, наконец, от заговора ближайших друзей и вольноотпущенников, о котором знала и его жена Домиция. Год, день и даже час и род своей смерти давно уже не были для него тайной. Ещё в ранней молодости всё это ему предсказали халдеи, и когда однажды за обедом он отказался от грибов, отец его даже посмеялся при всех, что сын забыл о своей судьбе и боится иного больше, чем меча. Поэтому жил он в вечном страхе и трепете, и самые ничтожные подозрения повергали его в несказанное волнение.

С приближением грозящего срока он день ото дня становился все более мнительным. В портиках, где он обычно гулял, он отделал стены блестящим лунным камнем, чтобы видеть по отражению всё, что делается у него за спиной. Многих заключённых он допрашивал только сам и наедине, держа своими руками их цепи. Чтобы дать понять домочадцам, что даже с добрым намереньем преступно поднимать руку на патрона, он предал смертной казни Эпафродита, своего советника по делам прошений, так как думал, что это он своею рукою помог всеми покинутому Нерону покончить с собой. Наконец, он убил по самому ничтожному подозрению своего двоюродного брата Флавия Клемента чуть ли не во время его консульства, хотя человек это был ничтожный и ленивый, но при этом его маленьких сыновей он сам открыто прочил в свои наследники, переименовав одного из них в Веспасиана, а другого в Домициана. Именно этим он больше всего ускорил свою смерть.

Накануне гибели ему подали грибы; он велел оставить их на завтра, добавив: «Если мне суждено их съесть»; и, обернувшись к окружающим, пояснил, что на следующий день Луна обагрится кровью в знаке Водолея, и случится нечто такое, о чём будут говорить по всему миру. Наутро к нему привели германского гадателя, который предсказал перемену власти; император выслушал его и приговорил к смерти. Почёсывая лоб, он царапнул по нарыву, брызнула кровь. «Если бы этим и кончилось!» – проговорил он. Потом он спросил, который час; был пятый, которого он боялся, но ему нарочно сказали, что шестой. Обрадовавшись, что опасность миновала, он поспешил было в баню, но спальник Парфений остановил его, сообщив, что какой-то человек хочет спешно сказать ему что-то важное. Тогда, отпустивши всех, он вошел в спальню и там был убит.

Заговорщики долго колебались, когда и как лучше напасть на Домициана – в бане или за обедом; наконец, им предложил совет и помощь Стефан, управляющий Домиции, который в это время был под судом за растрату. Во избежание подозрений он притворился, будто у него болит левая рука, и несколько дней подряд обматывал её шерстью и повязками, а к назначенному часу спрятал в них кинжал. Обещав раскрыть заговор, он был допущен к императору; и пока тот в недоумении читал его записку, он нанёс ему удар в пах. Раненый пытался сопротивляться, но корникуларий Клодиан, вольноотпущенник Парфения Максим, декурион спальников Сатур и кто-то из гладиаторов набросились на него и добили семью ударами.

Погиб он в четырнадцатый день до октябрьских календ 96-го года, на сорок пятом году жизни и пятнадцатом году власти.

***

Двери раскрылись, и в спальню вошёл человек. Он долго ждал этой минуты, и сейчас, возвышаясь над телом убитого, воздавал хвалу богам.

А после Марк Кокцей Нерва, а это был именно он, сказал:

– Вот она, справедливость!

Через несколько часов сенат провозгласил его новым императором.