Грибоедов. Кавказская линия жизни. Книга вторая
Глава 1. Эриванский поход
Всё это вносит развлечение в мою жизнь, я начинаю до некоторой степени находить в этом вкус….
Из письма А.С. Грибоедова к Ахвердовой П. Н
С 12 мая по 1 июля 1827 года Грибоедов изо дня в день заносил в дневник записи, которые заключают в себе сжатое описание этого похода: «12 мая. Четверток. Прибытие Семптер-аги из Карса. Новости от Бенкендорфа, нахичеванцев переселяют. В виду у нас вход в пустыни знойные и беспищные. Выезжаем из Тифлиса. Вознесенье. В Сейд-Абаде многолюдно и весело. Толпа музыкантов на дереве, при проезде генерала гремят в бубны. Обогнув последнюю оконечность мыса, вид к югу туманного Акзибегока; вершина его поливается дождем. По дороге запоздалый инженерный инструмент и сломанные арбы с дребезгами искусственного моста, разметанные по дороге, производят на генерала дурное впечатление. Минуем Коди, верстах в двух от большой дороги сворачиваем в Серван, вдали лагерь у Храма. Услужливость мусульман. Речь муллы.
13 <мая>. Пятница. Поутру прибыли к Храму. Быстрота чрезвычайная, новое направление реки, мост снесен. Ночью Шулаверы, живописные ставки в садах. Казак линейский по-чеченски шашкою огонь вырубает и всегда наперед скажет, какой конь будет убит в сражении». 13 –го мая войска пошли эшелонами, но подвигались вперед чрезвычайно медленно. Дороги были еще так плохи, что сам главнокомандующий, ехавший в легкой коляске, едва в три дня сделал тридцать верст и добрался до Акзабиюкского поста. Отсюда Паскевич писал государю, что понимает теперь, почему тяжелые транспорты проходили этот путь в десять и более дней. Вообще, знакомясь с обстоятельствами, в которых жило Закавказье, генерал научился многому и принимал меры, необходимость которых еще недавно ему не была понятна. Действующие войска он усилил: из Нальчика, с Кабардинской линии уже шли к нему два батальона Кабардинского полка, и в то же время формировался конный армянский легион в Тифлисе. Из дневниковых записей А.С. Грибоедова: «14 <мая>. Суббота. Драгунский полк проходит. Лошади навьючены продовольствием и фуражом; люди пешие. 15 <мая>. Воскресенье. Ущелье вверх по Шулаверке чрезвычайно похоже на Салгирскую долину. Лесистые, разнообразные горы; позади всего высовывается Лалавер, как Чатыр-Даг с каменистым, обнаженным челом. Лагерь на приятном месте. Бабий мост, 4 версты от Самийского погоста, где расширение вида необыкновенно приятное. Генерал делается опасно болен. Беспокойная ночь.
16 <мая>. Понедельник. Вверх поднимаемся по ужасной, скверной, грязной дороге. Теснина иногда расширяется; вид с Акзибеюка обратно в Самийскую долину, на Кавказ и проч. Климат русский, Волчьи ворота. Пишу на лугу и, забывшись, не чувствую сырости, похожей как на Крестовском острову, покудова чернила не разлились по отсыревшей бумаге и сам я промок до костей. Ночую с генералом; он всё болен. Тут и доктор, и блохи».
О болезни генерала Паскевича упоминает в своих записках и Муравьёв-Карский: «Часто повторявшееся состояние исступления, в которое приходил Паскевич без всякой причины, возродило в нем, наконец, желчную болезнь, с коею он через несколько дней своего пребывания в Шулаверах и выехал в Джелал-Оглу. По прибытии в лагерь за Бабьим Мостом болезнь его усилилась до такой степени, что к ночи, казалось, уже было мало надежды к его выздоровлению. Видя, сколько потеря его могла произвести беспорядка и помня обещание, данное мною Дибичу, не оставлять его и быть терпеливым, притом же руководимый человеколюбием, я принял личное участие в его болезни и вместе с Грибоедовым, который ему был родственником, не оставлял его и служил как ближнему, стараясь сколь возможно его успокоить и помочь ему, о чем он и отозвался однажды благодарностью».
17 –го мая в главную квартиру приехал курьер из Карабагского отряда, от генерала Панкратьева, с депешами еще от 7 числа, чрезвычайной важности. В них говорилось о смерти персидского шаха, будто бы скончавшегося за несколько дней перед тем в Тегеране; известие это подтвердилось в тот же день и частным путем, совершенно с другой стороны, из Нахичевани.
Известия эти, основанные на слухах, не были достоверны; но с часу на час можно было ожидать, что они подтвердятся официальным путем, и тогда для России создалось бы совершенно иное положение. Смерть шаха, в которой не было ничего невероятного по самой преклонности его лет и по тем тревогам, которые пришлось ему пережить за последнее время, могла совершенно изменить русскую политику и повлиять на самый ход военных действий.
Паскевичу представлялась сложная задача решить, как должен он поступать в смутных обстоятельствах, которые могли возникнуть в Персии: поддерживать ли Аббас-Мирзу и с ним трактовать о мире, если он на первое время восторжествует над другими претендентами на шахский престол, или же принять предложения того из претендентов, который покажет себя непритворно расположенным к России, допустит ее влияние и будет притом настолько силен, чтобы поддержать свои обещания на деле.
Но если бы исчезла всякая надежда на возможность восстановить порядок и единодержавие в земле, раздираемой различными честолюбцами, Паскевич предположил во всяком случае принять под русское покровительство все смежные с новой русской границей ханства на тех же условиях, на которых некогда были приняты в подданство ханы карабагский, ширванский и другие; он даже соглашался дать им права несколько большие, оставив им совершенную политическую независимость, лишь бы только владения их заслоняли новые приобретения России от всякого покушения персиян.
Все недоумения Паскевича были разъяснены впоследствии распоряжениями из Петербурга, которые вместе с тем должны были послужить программой для действий Паскевича и на будущее время при всяких обстоятельствах.
«В случае междоусобной войны и всеобщего безначалия,– писал ему граф Нессельроде,– Персия легко может подвергнуться совершенному разрушению. Не будет существовать никакого правительства, и мы поставлены будем в недоумение, с кем начать переговоры или установить верные сношения. В таком положении дел, когда все погружено будет в замешательство и расстройство, не следует принимать никакого участия во внутренних раздорах, ни поддерживать ни того, ни другого соискателя престола, а быстро продолжать военные действия, перейти за Аракc и, главным образом, занять Энзели, чтобы утвердиться на берегу Каспийского моря. В этом пункте держаться до тех пор, пока Персия будет волнуема междоусобиями, предлагая постепенно господствующей стороне мир и возвращение как всех завоеваний на правом берегу Аракса, так и самого Энзели, с тем, чтобы Персия уступила России Эриванское и Нахичеванское ханства и заплатила военные издержки».
Из дневниковых записей А.С. Грибоедова: «18 <мая>. В 4 часа меня будят; тащат с меня халат; сырость, холод, Лапландия, все больны. Еду вперед по верховой дороге; несколько руин справа и слева и селения. Крутой спуск в овраг каменной речки. Вся помпа воинственная, с которой ожидают прибытия главнокомандующего. <…> 21 <мая>. Там же. Принятие турецкого посланца с музыкою. Толст, глуп и важен. 22 <мая>. Там же. Чем свет сажусь на жеребца, который ужасно упрямится. Пускаюсь к развалинам Лори в 3-х верстах от лагеря. Деревня, беру проводника. Слезаю в овраг каменистый и крутобрегий, где протекает Тебеде с шумом, с ревом и с пеной. Чистый водопад дробится о камни справа. Смелая арка из крупного, тесаного камня через него перекинута. Развалина другого моста через Тебеде. Стены и бойницы в несколько ярусов по противулежащему утесу, вползаю через малое отверстие в широкую зубчатую башню, где был водоем; вероятно, вода под землю была проведена из реки. Тут с в<остока> вытекает другая речка и в виду по сему новому ущелью водопад крутит пену, как будто млечный проток. Из тайника крутая и узкая стежка вьется над пропастью. Духом взбираюсь вверх. Развалины двух церквей, бань, замка с бойницами, к с<еверу> оттудова ворота, много резной работы; вообще положение развалин род Трапезонда. К югу два мыса над Тебедою, к з<ападу> бок над нею же, к в<остоку> над другою речкою, к с<еверу> замок и ров оборонял его от нападений с луговой плоскости. Прежде здесь царствовала сильная династия Таи, от 8 до 12-го столетия; храбрые, умные цари много обращались с византийцами, от которых заняли зодчество и другие искусства. Ныне на развалинах в недавнем времени поселились бам-бакские выходцы в малом количестве. <…> Отъезд турецкого посланца. - Приезд Обрескова. Полная ночь. - Поход». Июнь 1. Среда. В Гергеры, вдоль Тебеде. Налево руины Лори. Попы армянские на дороге в ризах подносят Бога главнокомандующему, который его от них как рапорт принимает. К востоку синеются дальние горы; один конус похож на Тепе-Кермен. Приходим к лесистой подошве Безобдала; мой шатер над ручьем, приятное журчание. 2-го <июня>. Днёвка. Обскакиваю окрестности. Поднимаюсь на верх горы над лагерем. Ароматический воздух лесной и луговой. Теряю лошадь. <…> 7-го <июня>. Алагез к с<еверо>-в<остоку>. Хорошо до привала. До сих пор в полдень жар несносный, ночью холод жестокий. Кормы тучные. Артемий Араратский. С пригорка вид на обширную и прелестную долину Аракса. Арарат бесподобен. Множество селений. С привала места, сожженные солнцем. Лагерь за версту от деревни Аштарак. Скорпионы, фаланги. Купол Арарата. Прелестное селение Аштараки, - мост в три яруса на трех арках, под ним река Абарень дробится о камни. Сады, город. Селение принадлежит матери Хосро-Хана. Жара. Ночью головы сняты с двух людей, солдат<а> и маркитанта. 8-го <июня>. Приезд в Эчмядзин. Клир, духовное торжество. Главнокомандующий встречен с колокольным звоном. Разбиваю палатку между двух деревьев; цветы, водопроводы. Большой обед у архиерея. Гассан-Хан - враг монастыря. Багдатский паша принял к себе жителей. Султан Шадимский на нашей стороне и его 4 племени. Мехти-Кули-Хан перешел к нам с 3000 семействами».
Эчмиадзин, резиденция армянского патриархата, принадлежит к древнейшим монастырям христианства. Ему насчитывают более чем полторы тысячи лет, и им справедливо гордится армянский народ, давно уже утративший свою самостоятельность и подпавший под власть по очереди всех пронесшихся над Азией завоевателей; но ревниво сохранил он веру отцов своих. Церковь получила, таким образом, великое значение в судьбах армянского народа, проникнув собой все проявления его жизни; в ее самостоятельности и силе лежали все надежды армян на лучшее будущее. С течением веков, когда она, среди бедствий войн и разрушения, служила единственным прибежищем, она стала крепкой духовной связью, сплотившей в одно неразрушимое целое весь армянский народ…
Обладание Эчмиадзином, этим жизненным пульсом Армении, отдавало, следовательно, в руки русских ту силу, которой можно было управлять народной массой армян и подготовить в ней надежного и верного союзника. Необходим был только человек, который живым, пламенным словом мог бы расшевелить дремавшие, под гнетом векового ига, народные силы. Таким человеком в описываемую эпоху был, имевший неотразимое влияние на умы современников, армянский архиепископ Нерсес, впоследствии верховный патриарх и католикос Армении.
Личность Нерсеса весьма замечательна. Во время персидской войны ему насчитывали уже шестьдесят шесть лет; но годы не охладили энергии и бодрости святителя, готового пожертвовать всем, чтобы только увидеть освобождение отечества. Паскевич просил его сопровождать отряд до самого Эчмиадзина, с которым соединялись у него все светлые воспоминания его долгой жизни, в котором он получил свое образование, постригся в иноки и из простого монаха, еще в конце прошлого столетия, возвысился до сана архиепископа. Он управлял Эчмиадзином в трудное время цициановских войн и сумел тогда приобрести неограниченное доверие народа, заставив самих, мусульман охранять монастырь от покушений на него своих единоверцев.
Присутствие при русских войсках Нерсеса одушевляло армянский народ, доводило в нем чувство патриотизма до подвигов героизма и самопожертвования, которым удивлялся сам неприятель.
Из дневниковых записей А.С. Грибоедова: «12-е <июня>. Воскресенье. У обедни в монастыре. Под вечером едем к Эривани. Арарат безоблачный возвышается до синевы во всей красе. Ночь звездная на Гераклеевой горе. Генерал сходит в траншею. Выстрелы. Перепалка. Освещение крепости фальшфейером». Знаменитая крепость Эривань стоит на скалистом, возвышенном берегу быстрой речки Занги, древнего Гураздана, верстах в тридцати к востоку от Эчмиадзина. Неприступны ее твердыни, и о них не раз уже сокрушались все усилия русских войск».
В начале столетия Гассан-хан, брат сардаря эриванского, бывший в 1808 году комендантом крепости, считался победителем главнокомандующего русскими войсками в Грузии и Дагестане И.В. Гудовича. Тогда в 1808 году Гудович предпринял штурм Эривани, занял Нахичевань, покорив всю Эриванскую область и разбив у деревни Кара-Бага неприятельскую армию. Теперь же в южной части области были вновь сооружены две крепости Аббас-Абад и Сардар-Абад и носились слухи, что многотысячная персидская армия двигалась из Тавриза к Араксу.
Паскевич рекогносцировал Эриванскую крепость и занёс в журнал военных действий, что «она имеет две высокие с башнями стены, окруженные снаружи довольно глубоким рвом… Орудия расположены в закрытых башнях внутренней стены, наружные обороняются фольконетами и ружейным огнем из бойниц в стене и башнях. Гарнизон крепости состоит из 2 тыс. сарабазов и приблизительно такого же числа иррегулярных стрелков…»
Из дневниковых записей А.С. Грибоедова: «13-е <июня>. Из Эривани скачу обратно в Эчмядзин. Арарат опять прекрасен. Жар под Эриванью, в Эчмядзине прохладно. С этого дня жары от 43 до 45; в тени 37. В 5-м часу поднимается регулярно ветер и пыль и продолжается до глубокой ночи».
Как видно из дневника началась летняя жара, а с нею в отряде начались массовые заболевания. Блокада хорошо укрёпленной Эривани становилась не под силу войскам.
Паскевич писал, что «в один день в Грузинском гренадерском полку, блокирующем Эривань, в поле заболело 200 человек. Батальоны начали редеть и уже не насчитывали под ружьём более 400 человек».
В сложившейся обстановке он предпочёл оставить небольшой отряд под командой Г.Л. Красовского для занятия монастыря Эчмадзина и наблюдения за крепость Эривань, а сам с войсками двинулся дальше на юг, к Нахичевани.
22-го июня Паскевич получил агентурные сведения о движении персидских войск и о положении дел в Тавризе; ознакомившись с документами, передал их Грибоедову для составления распоряжения управляющему Карабахскою, Щекинскою и Ширванскою провинциями полковнику И. Н. Абхазову.
Из дневниковых записей А.С. Грибоедова: «22 <июня>. Идем чрез Девалу. Два аиста на мечете стерегут опустелую деревню. Край безводный. Деревень не видать. Привал без воды. Генерал, по слуху о неприятеле, отправляется в авангард. Прокламация садакцам и миллинцам. Садараки прекрасный ночлег. 23 <июня>. Проходим версты 4 в малое ущелье, как ворота Шарурских гор. Прекрасная открывается обработанная страна; множество деревень и садов; хлеба поспели, некому снимать. Но осенью вид всего этого прескверный. Я бывал в сентябре, - всё сухо, вяло, желто, черно. Лагерь на Арпачае. 24 <июня>. Днёвка. Термометр до 47;. Приезд карапапахцев, Мехмет-аги, Гумбет-аги бамбахского и других. Ночью не сплю. Рано, в 3 часа, поднимаемся. 25 <июня>. День хорошо начат, избавляем деревенских жителей от утеснения. Им платят на привале по 6-ти реалов лишних на быка; они благословляют неприятеля. Вообще, война самая человеколюбивая. На привале отправление бумаги к Красовскому. Раздача энамов, подарков. Я открываю лавку царских милостей. Известие, что шарульцы и миллинцы гонят к нам скот. Безводно, но не чрезвычайно жарко.<…>»
26 –го июня к вечеру отряд Паскевича подошёл к городу Нахичевань и стал к стороне крепости Аббас-Абада.
В Нахичевани Грибоедов получил прекрасную квартиру, лучшую в городе, и мог на время отдохнуть от трудностей походной жизни. Со своего балкона мог наблюдать рекогносцировки русских войск вокруг крепости Аббас-Абад (в 10-ти верстах от Нахичевани):«8 верст от Нахичевани пригорок. Оттуда пространный вид к Аббас-Абаду и за Араке. Вид Нахичеванской долины, к с<еверо>-в<остоку> Карабахские горы, каменистые, самого чудного очертания. Эйлан-Дак и две другие ей подобные горы за Араксом, далее к з<ападу> Арарат. Сам Нахичеван стоит на длинном возвышении, которое также от Карабахских гор. Вступление в Нахичеван. Ханский терем. Вид оттудова из моей комнаты. Неприятель оставил город накануне».
Из Нахичевани он пишет письмо к П. Н. Ахвердовой; жалуется на службу, бранит генералов; пишет о размолвке Муравьёва с Паскевичем: «Любезнейшая и почтеннейшая Прасковья Николаевна. Я провожу бессонную ночь, ожидал, пока перепишут мои служебные бумаги после чего я должен разбудить генерала, чтобы он их подписал. Неправда ли, все это очень весело для человека, который дорожит своей независимостью? Скажите мне, как покончить со всеми этими дрязгами? На несчастье еще можно подумать, что неприятеля точно подкупили, чтобы он как можно меньше нас тревожил. До сих пор один-единственный раз позабавился, побеспокоив арьергард Эристова. Господи боже, ну и генералы тут у нас! Можно подумать, что они нарочно созданы для того чтобы все больше и больше укреплять во мне отвращение, которое питаю я к чинам и высоким званиям. Муравьев сегодня утром ходил в рекогносцировку крепости Аббас-Абад. Я был слишком занят, чтобы следом за ним сесть в седло. Но так как я из всей компании лучше всех устроен в отношении помещения, и из окон моих великолепно можно обозревать всю местность, я часто поднимал голову от своих бумаг, чтобы, направить подзорную трубу в то место, где происходило дело. Я видел, как неприятельская кавалерия скакала во всех направлениях и переправлялась через Аракс, чтобы отрезать Муравьева и две сотни его казаков. Он удачно выбрался из этого дела, никакой серьезной схватки не произошло, и он к нам вернулся цел и невредим, хотя и не успев ничего разведать из того, что хотел видеть. Главнокомандующий к нему имеет большое уважение и доверие, но какой-то бес тут мешается, и у них часто происходят серьезные ссоры, один кричит, другой дуется, а я тут нахожусь, чтобы играть глупейшую роль примирителя, не получая ни малейшей благодарности ни от кого. Это между нами. Скажите хоть вы мне спасибо за вашего зятя. Впрочем, я вам не ручаюсь, что в один прекрасный день они не рассорятся навсегда, и это меня иногда приводит в меланхолию. Не говорите ему об этом ничего в ваших письмах и не рассказывайте об этом даже его супруге. Действительно, генерал иногда бывает очень несговорчив, а характер вашего зятя тоже нельзя назвать уживчивым.<…> »
29-го июня Паскевич, решившись овладеть крепостью Аббас-Абад, сам проводил рекогносцировку крепости. « Это был пятиугольник с бастионами фронтонами, продолговатый фас которого обращён к Араксу. На требование Паскевича сдать крепость её начальник зять шаха Мамед-Эмин-хан отвечал решительным отказом.
1-го июля весь отряд Паскевича стал лагерем в 2-х верстах от крепости. С войсками под Аббас-Абад прибыл и Грибоедов.
В дневнике Грибоедов делает последнюю запись: «Июль, 1-ое. Переносится лагерь к крепости. Начало работ не производится за недостатком материалов».
3-го числа Грибоедов пишет второе письмо к П. Н. Ахвердовой с описанием сражения под Аббас-Абадом: «3 июля 1827. Главная квартира под стенами Аббас-Абада <…> В прошлый раз, когда я запечатывал письмо к вам, было уже половина 4-го утра. Я велел оседлать мою лошадь и поехал к Аббас-Абаду, к стенам которого были посланы 50 казаков, чтобы тревожить гарнизон или вернее кавалерию, которая находится в крепости, и завлечь ее в засаду, где поставлены были главные силы нашей 545 кавалерии. Я присоединился к нашему небольшому отряду но весь маневр не удался по нелюбезности противника, который не пожелал дать себя провести. Несколько охотников явилось погарцевать вокруг нас, но слишком далеко от того места, где их ждали. Мы отделались несколькими пулями, которые просвистали над нашими головами, не задев никого; так продолжалось до 10 часов утра, когда главнокомандующий приказал произвести серьезную рекогносцировку силами 2 уланских, 2 казачьих и 1 драгунского полка с 22 орудиями легкой артиллерии. Я поместился на расстоянии выстрела от одной из сторон крепости, откуда было видно, как проходили наши войска, как если бы я смотрел из самого центра крепости. Долго палили из пушек с обеих сторон. Зрелище было красивое, довольно ничтожное, думаю, в отношении военного успеха но великолепное для глаз, а мне большего и не надо, поскольку я тут нахожусь только для собственного развлечения. В этот самый момент генерал Бенкендорф пустил 2000 кавалеристов вплавь через Аракс, они его мигом перешли, и неприятель был вытеснен со всех высот по ту сторону реки. Я хотел бы, чтобы вы как художница, видели бы все это, и в особенности живописную долину, где происходила эта сцена. Со всех сторон у нас тут гряды гор, самые причудливые, какие только могла создать природа, между прочими так называемая Помпеева скала, которая высится, как ствол дерева, разбитого и обугленного молнией, но только гигантских размеров; это в сторону нашей Карабагской границы. Среди лабиринта холмов, различных возвышенностей и целых горных цепей, самой своеобразной формы, — цветущая долина, заботливо возделанная, которую орошает Аракс, и к северу снежная вершина Арарата. Я уже переходил вброд знаменитую реку, чье историческое имя столько говорит воображению. Третьего дня мы стали лагерем около Аббас-Абада, вчера открыли траншею, и сегодня ночью я последую за генералом, чтобы посмотреть, что там происходит. Этим утром наше общество чуть было не лишилось Влангали, из-за семи злосчастных ядер, которые прогрохотали над его палаткой, или верней над всей главной квартирой, где и упали в разных местах, не убив никого. Все это вносит развлечение в мою жизнь, я начинаю до некоторой степени находить в этом вкус; это лучше, чем плесневеть в городах.<…>»
5 –го июля произошло сражение при урочище Джаван-Булах с пришедшей на помощь персидской армией во главе с наследником престола Аббас-Мирзой. Пользуясь переправою, персияне сделали сильный натиск; драгуны и казаки, предводимые генералами Бенкендорфом и Иловайским, блистательным образом отразили нападение на правом берегу и, подкрепленные пехотою, заставили неприятеля отступить к главным силам. Несмотря на чрезвычайный зной и большие затруднения в подъеме артиллерии на крутой и каменистый берег Аракса, войска с невероятной скоростью прошли 15 вёрст, отделявших неприятельскую позицию.
При появлении их персияне быстро атаковали пехоту нашу, но были отбиты. Тогда Аббас-Мирза велел обскакать правый фланг отряда нашего, а сам, с густой массой конницы устремился против левого крыла. Кавалерия русская мужественно их встретила.
Паскевич сам подоспел туда с главными силами. Неприятель был сбит с крепкой позиции. Драгуны сделали две блистательные атаки и, преследуя персиян, отняли два знамени, из коих одно было с надписью "Победоносное". Тщетно Аббас-Мирза усиливался удержать за собою вторую цепь возвышений; удар был решительный и бегство вскоре сделалось общее. Пройдя еще восемь вёрст, Паскевич остановился у ручья Джаван-Булак, приказав кавалерии преследовать бегущих.
Сам Аббас-Мирза едва успел спастись от плена; но его ружьё, вместе с любимым оруженосцем, досталось победителю.
Победа Джаван-Булакская имела важные последствия. Один из пленных был послан в Аббас-Аббад, чтобы рассказать о сражении и предложить сдать крепость. Отчаяние и страх овладели гарнизоном. Комендант просил трехдневной отсрочки, но получил отказ. Весь день продолжалась слабая стрельба из крепости, а вечером явился неприятельский офицер с белым флагом и вслед за ним прибыли начальники батальонов: Нахичеванского и Тавризского, находившихся в Аббас-Аббаде, и объявили, что крепость отворяет ворота безусловно. 7-го июля, в 7 часов утра, происходила формальная сдача. Гарнизон, состоявший из 2700 человек, положил оружие и выстроился в полном параде на крепостном гласисе.
Главноначальствующий сардар, Магмет-Эмин-хан, зять шаха, сопутствуемый старшинами, явился впереди войска и поднёс главнокомандующему русскими войсками генерал- адъютанту Паскевичу ключи. Оба батальона персидской регулярной пехоты прошли мимо его церемониальным маршем; каждый батальонный командир вручил ему свое знамя; за войском следовало духовенство; жители заключали шествие.
Лейб-гвардии сводный полк, с распущенными знаменами и музыкою, вошёл в крепость и занял караул. Вслед за тем происходило торжественное молебствие при 101 пушечном выстреле из новоприобретенных 23 орудий. В середине июля в письме к той же П. Н. Ахвердовой Грибоедов сообщает о своей болезни: «Я весь в огне, это начало горячки. Шаумбург пишет за меня. Дело 5-го числа и взятие Аббас-Абада были нашими последними счастливыми днями. С тех пор только болезни, солнце, пыль, скорее страдание, чем жизнь, и я первый изнемогаю от этого, я, который считал себя приспособившимся к этому климату в продолжение бесконечной миссии Мазаровича. Я весь в огне, это начало горячки. Шаумбург пишет за меня. Дело 5-го числа и взятие Аббас-Абада были нашими последними счастливыми днями. С тех пор только болезни, солнце, пыль, скорее страдание, чем жизнь, и я первый изнемогаю от этого, я, который считал себя приспособившимся к этому климату в продолжение бесконечной миссии Мазаровича <…> » (15-19 июля 1827 г.).
По распоряжению Паскевича Грибоедов был командирован в персидский лагерь для личных переговоров с Аббас-Мирзой в качестве представителя русских интересов.
20-го июля Грибоедов выехал из Аббас-Абада.
Глава 2. В персидском лагере
…Принимали меня как принца крови и лишь немного времени недостало, чтобы заставить подписаться под нашими условиями противника…
Из письма А.С. Грибоедова к Ахвердовой П. Н.
Перед отъездом в лагерь Аббаса-Мирзы Грибоедов получил от Паскевича инструкцию: «Между двумя державами устанавливаются мир и вечная дружба. Обязательства Гюлистанского договора подтверждаются. Граница между Россией и Ираном идет по Араксу до Едибулукского брода, затем к югу до реки Рукку и левым ее берегом до впадения в море. Следовательно, за Россией остается Талыш и к ней отходят Эриванская и Нахичеванская провинции Ирана. Иран уплачивает контрибуцию в размере 10 млн. руб. серебром в возмещение военных издержек и убытков русских подданных, причиненных разрывом мирных сношений. Подтверждается исключительное право России иметь военный флот на Каспийском море. Русской торговле в Иране оказывается покровительство, в частности устанавливается русская консульская служба в Иране и точно фиксируется пятипроцентная пошлина с товаров, вывозимых из России в Иран. Пленные обеих стран возвращаются на родину, дезертиры и перебежчики выдаются».
Получив от командующего инструкцию, Грибоедов 20-го июля, под вечер, прибыл в деревню Каразиадин. Деревня располагалась в двадцати восьми верстах от поля знаменитой Джеванбулакской победы. Здесь Грибоедов должен был остановиться и ожидать приглашения Аббаса-Мирзы, находившегося в то время в горах, и лишь на другой день намеревавшегося спуститься или к Каразиадину, или в Чорсскую долину.
Грибоедову предоставили палатку, к которой был поставлен почетный караул; явился персидский сановник Мирза-Измаил с приветствиями от Шах-заде; таким образом, все условия вежливости были соблюдены.
21 –го июля, поутру, подошва гор, к югу от Каразиадина, запестрела вооруженными толпами конных и пеших сарбазов. Прибыл Аббас-Мирза. На огромном пространстве разбит был там обширный лагерь. В час пополудни к Грибоедову прибыл от Аббас-Мирзы наиб Эшик-Агаси и объявил ему о том, что он приглашён к наследному принцу. В сопровождении толпы народа, Мирзы-Измаила, статс-секретаря Мирзы-Сале и толпы народа Грибоедов отправился на переговоры.
К аудиенции Грибоедов был допущен тотчас без предварительных церемоний. В палатку вместе с Грибоедовым вошли несколько человек из приближенных наследного принца. Аббас-Мирза был один в обширной палатке. Он был одет очень просто, и только золотой кушак с бриллиантовой застежкой охватывал его стройную фигуру, да на боку висела сабля в бархатных ножнах с золотой оправой и с рукоятью, унизанной алмазами. Несмотря на смуглый цвет лица и длинные черные усы, в чертах наследного принца проглядывали изнеженность и женственность.
Он начал беседу с того, что много и горько жаловался на Ермолова, Мазаровича и Северсамидзе как на главных, по его мнению, зачинщиков войны.
Из донесения надворного советника Грибоедова командиру Отдельного Кавказского корпуса Паскевичу: «<…> После первых приветствий и вопросов о вашем здоровье, обо мне собственно, он начал мне вспоминать о прежнем моем пребывании в Тавризе и проч. Потом долго и горько жаловался на генерала Ермолова, Мазаровича, Севаримидзева, как на главных, по его мнению, зачинщиков нынешней войны. Я ему отвечал, что неудовольствия были обоюдны, по случаю спора о границах, но с нашей стороны никогда бы не вызвали военных действий, если бы сам Шахзади не вторгнулся в наши области. – "Моих и шаха послов не допускали до государя, писем не доставляли в Петербург, – сколько я их показывал князю Меншнкову, мне обратно присланных, даже не распечатанных, сколько теперь у меня их сохраняется, в том же виде, для оправдания моего перед государем вашим". Я ему напомнил о двукратном приезде в Россию Абуль-Гассан-Хана, о Мекмед-Гассан-Хане-Афшаре, о Мирза-Сале, бывших в Петербурге, чрез которых всегда можно было представить императорскому двору жалобы, если бы они основаны были на справедливости. Наконец, князь Меншиков для того был прислан в Персию от самого государя, чтобы устранить поспешно и навсегда возникшие тогда несогласия. Впрочем, когда кто лежит болен целый год, не отыскивают уже первых причин его болезни, а стараются уврачевать ее, – так и с настоящею войною. Разговор в этом смысле продолжался более часу. Я вынужден был сказать, что не имею поручения разбирать то, что предшествовало войне, что это не мое дело... – "Так все вы говорите: не мое дело, – но разве нет суда на этом свете!" ». « В прошлом году,– продолжал Грибоедов,– персидские войска внезапно и довольно далеко проникли в наши владения; нынче мы прошли Эриванскую и Нахичеванскую области, стали на Араксе и овладели Аббас-Абадом. – Овладели!.. Взяли! – с живостью заговорил Аббас-Мирза.– Вам сдал ее зять мой... Трус... женщина... хуже женщины!.. – Сделайте против какой-нибудь крепости то, что мы сделали, и она сдастся вашему высочеству,– спокойно сказал Грибоедов. – Нет! Вы умрете на стенах, ни один живой не останется. Мои не умели этого сделать, иначе вам никогда бы не овладеть Аббас-Абадом. – Как бы то ни было,– возразил Грибоедов,– но при настоящем положении вы уже третий раз начинаете говорить о мире. Теперь я прислан сообщить вам последние условия, помимо которых не приступят ни к каким переговорам: такова воля нашего государя. Чтобы на этот счет не было более недоразумений, я сюда прислан. При том должен объявить вашему высочеству, что посланные ваши, если явятся с предложениями другого рада, несогласными с нашими, или для прений о том, кто первый был причиною войны, – они не только не получат удовлетворительного ответа, но главноначальствующий не признает себя даже в праве их выслушивать. Условия же, если ваше высочество расположены их выслушать, я сейчас буду иметь честь изложить вам, – в этом именно состоит мое поручение.<…>»
После этого Аббас-Мирза приказал всем выйти из палатки; остались в ней только принц, Грибоедов с переводчиком, да спрятанный за занавесью человек, в котором Грибоедов скоро узнал Аллаяр-хана. Аббас-Мирза приготовился слушать условия.
В соответствии с полученной инструкцией Грибоедов сообщил, что Эриванская и Нахичеванская провинции уже принадлежат России фактически, так как заняты русскими войсками: две крепости в них продержатся не долго, и, следовательно, уступить эти области всё равно придется теперь или позже; чем дольше продлится война, тем более будет потрачено на нее денег персиянами, и, стало быть, если они решатся уплатить известную сумму, то тем избегнут будущих военных расходов, которые далеко превзойдут цифру, оспариваемую ими теперь. И, что, наконец, по мере успехов будут возрастать и требования России, в сравнении с которыми нынешние покажутся уже умеренными.Подчеркнув, особо, что контрибуция должна быть заплачена персидским правительством немедленно и безоговорочно. Вероломство должно быть наказано, дабы все знали, что значит объявить войну России.
Но едва Грибоедов подробно объяснил ему, чего требовало русское правительство, как Шах-заде поднялся с места в порыве сильнейшего раздражения: « Так вот ваши условия! – воскликнул он.– Вы их предписываете шаху Иранскому как своему подданному! Уступку двух областей, дань деньгами!.. Но когда вы слышали, чтобы шах персидский делался подданным другого государя? Он сам раздает короны... Персия еще не погибла... И она имела свои дни счастья и славы... – Но я осмелюсь напомнить вам,– возразил Грибоедов,– о Гуссейн-шахе Сефеви, который лишился престола, побежденный афганцами. Представляю собственному просвещенному уму вашему судить, насколько русские сильнее афганцев. – Кто же хвалит за это шаха Гуссейна! – воскликнул принц в негодовании.– Он поступил подло. Разве и нам последовать его примеру?.. – Я вам назову другого великого человека, императора Наполеона, который внес войну в русские пределы и заплатил за это утратой престола. – И был истинным героем! – воскликнул Аббас-Мирза.– Он защищался до самой последней крайности. А вы, как всемирные завоеватели, вы хотите захватить все и требуете от нас и областей, и денег... – При окончании каждой войны, несправедливо начатой с нами,– говорил Грибоедов,– мы отдаляем наши пределы, и вместе с тем и неприятеля, который отважился переступить их. Вот почему в настоящем случае требуется уступка областей Эриванской и Нахичеванской. Деньги также есть род оружия, без которого нельзя вести войну. Это не торг, ваше высочество, даже не вознаграждение за причиненные убытки. Требуя денег, мы только лишаем неприятеля способность вредить нам долгое врем».
После многих отступлений, Аббас-Мирза и Грибоедов опять обратились к условиям будущего мира: «Итак, генерал Паскевич не может или не хочет сделать никакой отмены в объявленных вами предложениях? Мы заключим перемирие; это он может; тем временем я сам к нему прибуду в лагерь, скажу ему, чтобы он указал мне путь к императору, – сам отправлюсь в Петербург, или пошлю моего старшего сына, он наследник мой, как я – шахский. Будем целовать руку великого государя, престол его, – мы его оскорбили, будем просить прощения, он сам во всем властен, но великодушен; захочет областей, денег– и деньги, и весь Адзербидзам, и самого себя отдам ему в жертву; но чистосердечным сим поступком приобрету приязнь и покровительство российского императора… Теперь, если мы вам отдадим области, заплатим требуемую сумму, что приобретем в замену? Новые предлоги к будущим распрям, которые со временем созреют и произведут отнять войну. При заключении прежнего мира мы отказались в пользу вашу от обширнейших провинций, на всё согласились, что от нас хотели, –англичане тому свидетели; и что же приобрели, кроме новых притязаний с вашей стороны, обид нестерпимых! Мир во сто раз хуже войны! Нынче посланные мои принимаются ласковее генералом Паскевичем, сообщения его со, мною вежливее, чем во время так называемого мира; я перечесть не могу всех оскорблений, мною претерпенных в течение десяти лет. Нет! Я, или сын мой – мы непременно должны ехать к императору... »
Шесть часов продолжались переговоры и завершились тем, что Грибоедов попросил дать ему несколько часов досуга, чтобы написать и представить проект перемирия. Ночью Грибоедов написал проект перемирия и отдал его переводчику.
На следующий день, утром, Грибоедов сверив текст проекта перемирия с переводом, отправил его к Аббасу-Мирзе. Затем целое утро проговорил с Мирзой-Мехмед-Али-Мустафой, который посетил его. Грибоедов повел речь о будущей незавидной судьбе наследного принца, о ничтожной роли, которая предстоит ему среди его братьев, когда Азербайджан, удел, пожалованный ему шахом, перейдет в русские руки. «Бедствия, которые постигнут тогда Персию,– говорил Грибоедов,– всецело падут на принца, и средство выйти из этого положения одно – заключить, возможно, скорее мир, а пока принять те условия перемирия, которые ему предложат».
Эти условия должны были рассматриваться вечером у Аббас-Мирзы, но Грибоедов внезапно заболел и слёг в постель с признаками горячки – действие губительного местного климата; ртуть в термометре в полдень возвышалась до 40 градусов теплоты, а в предшествующей ночи понизилась до 8-ми от точки замерзания. Визит пришлось отложить. Аббас-Мирза воспользовался болезнью Грибоедова, чтобы составить свой проект перемирия, который и был одобрен шахом, на два фарсаха приблизившимся в это время к Чорсу.
23-го числа Грибоедов почувствовал облегчение, но не мог ещё встать с постели. Утром прибыл Мирза-Измаил с проектом перемирия. Шах ставил непременным условием, чтобы на время перемирия русские отступили к Карабагу, а Аббас-Мирза к Тавризу, и, таким образом, Нахичеванская область осталась бы нейтральной. Соглашаясь на то, чтобы в Аббас-Абаде остался русский гарнизон и даже принимая на себя его продовольствие, он требовал, чтобы Эчмиадзин был очищен, а для охраны Божьего храма предлагал назначить туда двух приставов, персидского и русского.
В 3 часа пополудни прибыл Мирза-Мехмед-Али и возобновил переговоры, которые продержались до глубокой ночи. На многое согласились; статья их об оставлении русскими Эчмеадзина и Нахичеванской области была вычеркнута. Персы не прекословили, но, за всем тем, в этот день ничего не было окончено.
24 –го июля переговоры возобновились. Опять к Грибоедову прибыли Мирза-Мехмед-Али-Мустафа, Мирза-Измаил и Мирза-Сале. «И я,– рассказывает Грибоедов,– в течение целого дня должен был выдерживать диалектику XIII столетия». Возвращались к предложениям, о которых накануне уже условились. Главное разногласие вытекало из того, что персияне требовали перемирия на целые десять месяцев. Напрасно Грибоедов старался разъяснить им, что перемирие, заключённое на столь продолжительный срок, есть тот же мир, что русский главнокомандующий, оставленный среди своего победного шествия внутрь персидской монархии, потеряет время и все плоды, приобретенные оружием. Мирза-Мамед сам хорошо понимал всю несообразность этих требований и наконец, откровенно сказал, что они необходимы для удаления из Хоя шаха и его двора, от которых обнищала вся провинция. Грибоедов дал ему почувствовать, что подобные соображения имеют смысл только для них, но что русским, когда они одержали уже серьёзные успехи, необходимо позаботиться о своих собственных выгодах.
«Мы не имеем надобности в прекращении военных действий,– говорил Грибоедов.– Мысль об этом принадлежит Шах-заде. Я представил ему условия, на которых оно с нашей стороны может быть допущено. Вольны принять их или нет, но мой усердный совет, чтобы успокоить край и особу шаха в его преклонных летах, да наконец для собственной безопасности и Аббаса-Мирзы,– принять просто мир, который даруется им на известных условиях».
Говорили очень долго. Наконец Грибоедов подействовал на персиян той мыслью, что если Россия завладеет Азербайджаном, то обеспечит независимость этой обширной области со стороны Персии и на десять фарсахов не позволит никому селиться около ее границы. «Охранять же эти границы,– говорил он,– будут двадцать тысяч милиции, образованной из народа, известного духом неудовольствия против нынешнего правительства. Нам стоит только поддержать этот дух, и мы навсегда прекратим политические сношения с Персией, как с государством, не соблюдающим трактатов; мы так же будем мало знать ее, как знаем теперь афганцев и прочие отдаленные народы глубокой Азии. Этот план у нас очень известен и полагается весьма реальным, но к исполнению его приступят только в самой крайности, когда персияне, упорствуя, продлят войну, ими самими начатую. Скажите от меня Шах-заде, что лучше принять условия, покуда их делают». Грибоедов говорил все это спокойно, более в виде рассуждения, чем угрозы.
По-видимому, слова его подействовали, по крайней мере, на следующий день, 25 –го июля, Аббас-Мирза назначил ему новую аудиенцию. На этот раз он принял его, окруженный уже важнейшими сановниками, между которыми Грибоедов заметил Аллаяр-хана, Али-Наги-Мирзу, предводителя карапапахов, и самого Гассан-хана, ярого противника всякого сближения с русскими,– он только что возвратился тогда от шаха, куда ездил просить денег и войска для защиты Эриванской области. Несмотря на это присутствие в совете лиц, явно враждебных русским интересам, Грибоедов думал, что условия России при этой последней аудиенции, в присутствии стольких важных свидетелей, будут наконец или приняты, или торжественно отвергнуты. Вышло, однако, опять ни то, ни другое. Тон принца был самый униженный, но в то же время он настаивал на перемирии на десять месяцев, и не отступал от любимой своей мысли – самому или через сына прибегнуть к великодушию русского императора.
Этим и заключилось всё то, что шло к делу. Но посторонних разговоров было много, Грибоедов оставался у Шах-заде ещё дольше, чем в первый раз. Аббас-Мирза коснулся, между прочим, опять и ненавистного ему Ермолова. Сравнивая действия двух главнокомандующих, он говорил, что самым опасным оружием Паскевича считает то человеколюбие и справедливость, которые он оказывает всем мусульманам. «Мы знаем,– говорил Аббас-Мирза,– как он вёл себя против кочевых племён на пути к Нахичевани: солдаты никого не обижали, Паскевич принимал всех дружелюбно. Этот способ приобретал доверие в чужом народе и мне известен; жаль, что я один во всей Персии понимаю его. Так действовал я против турок, так поступал и в Карабаге в кампанию прошлого года. Гассан-хан, напротив, ожесточил против себя всю Грузию, и в этом отношении усердствовал вам, сколько мог. Ермолов, как новый Чингис-хан, отомстил бы мне опустошением несчастных областей, велел бы умерщвлять всякого, кто попадет к нему в руки,– и тогда, об эту пору, две трети Азербайджана уже стояли бы у меня под ружьём, не требуя от казны ни жалования, ни продовольствия».
Аудиенция закончилась в три часа пополудни. Грибоедов ушёл от Аббаса-Мирзы с письмом к Паскевичу, в котором персидский принц просил устроить ему поездку в Петербург для свидания с императором Николаем I. С заходом солнца Грибоедов обедал у Мирзы-Ахмета-Али, затем его угощал Махмед-Гуссейн-хан.
Вечером Грибоедов выехал из персидского лагеря, окончательно убедившись, что все рассуждения о перемирии были простой проволочкой, желанием затянуть время. Грибоедов оставил Чорсский лагерь, однако же, под впечатлением, что неприятель войны не желает, что она для него и страшна, и тягостна, что от постоянных неудач персияне пали духом, и все недовольны. Мирза-Мамед-Али говорил ему, что шахское войско наводит гораздо более трепета на жителей, нежели русские, что в виде подати на Хойскую провинцию наложена доставка двенадцати тысяч халваров хлеба, и шах велел платить по туману за халвар, тогда как он продается по пяти между народом. И несмотря на всё это, как узнал Грибоедов, персидские войска готовились к нападению на Аббас-Абад.
О том, что у персиян слова с делами в вечном между собою раздоре Грибоедов рассказал в письме к Ахвердовой: «Вы, я думаю, знаете, что я был послан с поручением к Аббасу-Мирзе; принимали меня как принца крови и лишь немного времени недостало, чтобы заставить подписаться под нашими условиями противника, который больше любит прятаться, чем сражаться. Подлецы, а миру нет».
В ночь с 25-го на 26-е июля Грибоедов провёл в пути из персидского лагеря в Аббас-Абад.
Глава 3. Под градом огня
Сказать мимоходом, разрушали город ужасно: ад бомб во время осады.
Из письма А.С. Грибоедова к Ахвердовой П. Н.
30-го июля 1827 года в лагере при селении Кара-Баба Грибоедов представил Главнокомандующему Паскевичу донесение о переговорах с Аббасом-Мирзой.
«Из униженного тона, с которым говорили со мною Аббас-Мирза и его чиновники, - отмечал в донесении Грибоедов, - очевидно, что они не ослепляются насчет сравнительного положения их сил с нашими. Но ожидать невозможно, чтобы они сейчас купили мир ценою предлагаемых им условий, и для этого нужна решительность; длить время в переговорах более им свойственно. В совете шахском превозмогающие ныне голоса Алаяр-Хана и сардаря с братом; они еще твердо стоят против мира и имеют на то личные свои побудительные причины: первый поддерживает прежнее свое мнение и боится, что дело дойдет до расплаты за ту войну, которой он главнейший возбудитель; сардарь и брат его, с уступкою нам Эриванской области, лишаются значительного источника их богатства. Тогда только, когда падет Эривань и персияне увидят себя угрожаемыми в столице Адзербидзама, если какое-нибудь непредвидимое обстоятельство не возбудит в них прежней дерзости, можно, кажется, ожидать заключения мира на условиях, которые мы нынче им предлагаем».
Персидская война дала Грибоедову несколько случаев участвовать в военных действиях. Он делал кампанию в свите Паскевича и был во всех важнейших делах того времени, выказывая пыл и горячность бывалого наездника. Гусарская кровь не раз заговаривала в молодом дипломате, и он с каким-то фатализмом приучал себя переносить опасности, назначая себе вперед известное число выстрелов, которые должен был выдержать, разъезжая спокойно по открытому месту под огнем неприятеля.
1 –го августа Грибоедов и полковник Муравьев выехали из крепости Кара-Баба в Герюсы (за 80 верст), для сопровождения Паскевича, который решил ускорить доставку хлеба в войска.
4 –го августа на Эчмиадзинской равнине появилась 30-тысячная персидская армия, а 6 –го августа она остановилась у деревни Аштарак, между Эчмиадзином и Дженгулями, где находился 4-тысячный отряд генерал-лейтенанта Красовского.
«Августа 6-го. Прибыл в лагерь при Джангили посланный в Эривань весьма приверженный к нам родственник архиепископа Нерсесса, аштаракской армянин Бедрос Маркаров с известием, что Абас мирза с 25 т. кавалерии и пехоты и 24-мя орудиями прибыл 4-го числа в Эриванскую провинцию и остановился на ночлег в 15 верстах от Эчмиадзина; каковое известие объявил ему приверженный к нам эриванский армянский старшина Мелик Исааков, бывший сам в лагере Абас мирзы для свидания с царевичем Александром, женатым на его дочери. Вслед за сим, известие таковое подтвердили многие из приверженных людей, посланных в разные места для разведывания о неприятеле. Августа 7-го. Получено известие, что Абас мирза перешел к реке Карасу — между Эчмиадзином и Сардарабатом. Августа 8-го. Господин корпусной командир предписал из отряда моего одним батальоном занять селение Гумры, и хотя я доносил, что сего исполнить не могу, но генерал-адъютант Сипягин откомандировал туда 1-й батальон Севастопольского полка, посланный мною в Джелал-Оглу для конвоирования провианта, что и ослабило отряд еще одним батальоном. Августа 9-го. Получил известие, что войска неприятельские от Карасу перешли к селению Акарак и расположились лагерем у подошвы Алагеза, в 5-ти верстах от Аштарака, и заняли сие селение. Августа 10-го. В 10 часов утра до двух тысяч неприятельской кавалерии приближились по правой стороне Абарани к лагерю, против которых я перешел с 2 батальонами пехоты, 2-мя орудиями и казачьими полками. Неприятель, будучи атакован казаками, подкрепленными пехотою, обратился в бегство и был преследован с большою потерею; с нашей стороны ранен в ногу саблею весьма храбрый Андреева полка хорунжий Крюков. Дошедши до пресекаемых ущельями мест между Алагезом и селением Сергивиль и не находя никакой возможности провести орудия по тропинкам, между скалами, проходимым только для вьюков, я оставил орудия под прикрытием 2-х рот, а с остальными и казаками следовал за неприятелем, желая дойти сколько возможно ближе к лагерю и осмотреть занимаемую неприятелем позицию. Пройдя еще 6 верст, прибыл на высоты около селения Кирхкарпы, откуда открылся лагерь неприятельской, расположенный при селении Акарак (кроме которого, все селения до Аштарака заняты были войсками). Того же числа возвратившись в лагерь, получил с нарочным уведомление, что осадная артиллерия в сей день выступает из Джелал-Оглу и что генерал-адъютант Сипягин чрез два дни располагал прибыть ко мне для совещания по делам службы, причем просил меня обеспечить, с моей стороны, как прибытие его, так и следование осадной артиллерии, почему тогда же я отправил к Памбе баталион и два орудия. Августа 13-го. Ночью неприятельская кавалерия, пробравшись скрытыми ущельями в разных пунктах около лагеря, с рассветом сильными толпами сделала нападение на передовые казачьи посты, которые с отличною храбростью удерживались до прибытия пехоты, после чего неприятель во всех пунктах был опрокинут с большою потерею и отступил за 5 верст от лагеря. В то же самое время я заметил, что сильные массы в нескольких тысячах потянулись от Алагеза к Судагенту; ожидая в сей день генерал-адъютанта Сипягина, я не усомнился, что оные следовали против его; почему немедленно с 2-мя батальонами и с 4-мя орудиями выступил к Судагенту, но, отойдя 2 версты, встретил генерал-адъютанта Сипягина, который отразил неприятеля, спешившего пересечь ему дорогу. До 4-х тысяч неприятельской кавалерии остановились между Алагезом и лагерем, противу которых выступил я с 2-мя батальонами, двумя орудиями казачьими, отделением конгревовых ракет и до 50-ти человек борчалинской конницы. Неприятель, будучи в превосходных силах, прогнан был с потерею в горы, при сем весьма удачно были пущены около 20-ти конгревовых ракет, которые разгоняли толпы неприятельские. Батальон 40-го егерского полка, подкрепленный Крымским, теснил оного до самой ночи» (Из подробной реляции о сражении 17 августа 1827 года, бывшем при селении Ушагане, между отрядом российских войск под командой генерал-лейтенанта Красовского и персидской армией под предводительством Аббас -Мирзы).
Известие это было тем неожиданнее, что, не далее как за несколько дней перед тем, Паскевич имел, достоверные сведения из надежных источников о полной деморализации персидской армии, будто бы восставшей в Чорсе вместе с населением, арестовавшей самого Аббаса-Мирзу и разграбившей его имущество.
Аббас-Мирза, находившийся в это время в Чорсе, решился на довольно смелый план: двинуться к Эривани, разбить слабый отряд Красовского и затем идти на Тифлис, и таким образом, оказавшись в тылу главных сил русского корпуса, вынудить Паскевича отказаться от намерения идти на Тавриз.
Паскевич узнал, что против Красовского стоял Аббас-Мирза со всеми своими силами, в то время как у того не было не только шести, но даже и трех тысяч, не говоря уже о том, что отряд ослаблен был к тому же целым батальоном, ушедшим в Гумры, с генералом Сипягиным. «С сожалением увидел я,– говорит он в своем донесении Государю,– что генерал-адъютант Сипягин так несвоевременно ослабил отряд Красовского, когда тому нужны все способы для решительного действия против Аббаса-Мирзы, ибо главное дело – разбить неприятеля, а защищать границу на всех ее пунктах – невозможно. Если неприятель разбит, то все покушения его кончатся сами собой, а если он победит, то и батальон будет истреблен; притом набег на пустую землю, какова Самхетия, не важен; а далее в больших силах он не осмелится проникнуть. Впрочем, лучше выдержать набег, чем, раздробляя свои войска, подвергать их опасности».
14-го августа Грибоедов в письме к Ахвердовой сообщает: «Завтра поеду на железные воды, открытые в ущелье поблизости, оттуда поднимусь на Сальварти, чтобы побыть несколько времени у Раевского, и от него отправлю прошение, чтобы отделаться от всех треволнений мира сего. Если мне откажут, думаю, у меня хватит решимости приехать к вам безо всякого разрешения. Мы были и Гаруссе, но вместе с главнокомандующим, что весьма меня стеснило».
15-го августа, наконец, Главнокомандующему пришли донесения, но и из них Паскевич увидел только то, что Аббас-Мирза обложил Эчмиадзин, и что отряд Красовского еще стоит в Дженгули.
Паскевич был крайне недоволен таким положением дел. «Итак,– писал он в своем журнале,– генерал Красовский, вместо того, чтобы, сходно с данным ему наставлением, при первом появлении неприятеля идти вперед и разбить его, дожидался, чтобы оный перед ним сам атаковал Эчмиадзин и даже фланг коммуникационной линии его до Баш-Абарани. Сие заставляет меня предполагать, что положение Красовского было бы еще гораздо хуже, если бы я не снял блокады Эривани. Красовский, потеряв от болезней до половины людей, без сомнения принужден бы был снять оную, ибо не мог бы ничего предпринять с тремя тысячами человек, когда ныне с шестью тысячами действует лишь оборонительно, что я ему и поставил на вид».
Аббас-Мирза убедившись в неприступности позиции, занятой Красовским на дженгулинских горах, расположил свои войска лагерем у Ушакана — также на сильной позиции и, с целью выманить Красовского в поле, большую часть своих сил отправил на Эчмиадзин, который и обложил. Так как с падением последнего открывалась дорога на Тифлис через Гумри, то Красовский, несмотря на малочисленность своего отряда, решил двинуться на помощь Эчмиадзину.
16 августа Красовский оставив в лагере обоз, больных и небольшое прикрытие, выступил с 5 батальонами, 2 казачьими полками и 12 орудиями и на втором переходе был атакован всею армиею Аббаса-Мирзы.
«Августа 16-го. Я все еще оставался при прежнем намерении идти атаковать неприятеля немедленно по прибытии осадной артиллерии, с которою ожидал батальон Севастопольского полка и два батальона Кабардинского, но поутру в 6 часов открылась канонада в Эчмиадзине, несравненно сильнее прежнего, и беспрерывно продолжалась за полдень; заметно также было, что и войска около Эчмиадзина значительно усилились. <…> Приказ мой войскам, в 16-й день августа № 40-й отданный Ребята! Я уверен в вашей храбрости и усердии, уверен готовности бить неприятеля, что я уже видел на опыте. В каких бы силах он с нами ни встретился, мы не будем считать его, а постараемся нанести решительное поражение. Мы имеем пред неприятелем то превосходство, что одушевлены единым чувством служить верно отечеству и свято исполнять волю всемилостивейшего государя. Я предваряю вас, что строгий порядок и устройство поведут вас всегда к победам, и потому требую от каждого исполнения оных со всею точностью. Ежели неприятель решительным на него действием будет опрокинут, то в сем случае быстро его преследовать и отнюдь не расстроиваться и не увлекаться запальчивостью. Стрелкам также не рассыпаться на большую дистанцию и в опасных случаях быстро собираться в кучки. За исполнением чего в точности прошу иметь строгое и точное наблюдение г. г. частным начальникам и офицерам. Я надеюсь, что сие желание мое со всею точностью исполнится, и что порядок, тишина, устройство и точное повиновение составлять будут главнейшую обязанность каждого» ((Из подробной реляции о сражении 17 августа 1827 года…).
17-го августа отряд Красовского вступил в неравный бой с персидской армией под предводительством Абас -Мирзы носящий название Аштаракского. Потеряв 24 офицера и 1130 нижних чинов, Красовский тем не менее пробился к Эчмиадзину. Освобождение Эчмиадзина от блокады так поразило персов, что они отошли к Эривани, и планы Аббаса-Мирзы о вторжении в Грузию рухнули.
27 –го августа Паскевич получив подробное донесение об Аштаракском бое, решил тотчас же идти к Эривани помощь Красовскому. Призвав полковника. Муравьева, он долго спорил с ним по вопросу о военной организации. Грибоедов, находясь у палатки Паскевича, слушал спор и смеялся.
3-го сентября отряд Паскевича был уже на Гарничае, а 5-го — у Эчмиадзина. Узнав о приближении русских войск, Аббас-Мирза отступил за Аракс и стал около укрепления Кара-Кала, в 45 верстах от Сардарь-Абада. Отступление персидских войск от Эривани и бегство коменданта этой крепости указывало на возможность овладения Эриванью без больших сравнительно усилий, но Паскевич решил сначала овладеть Сардарь-Абадом, так как эта небольшая крепость была важна по своему положению относительно Эривани, угрожая флангу осадного отряда. Крепость Сардарь-Абад стояла на обширной равнине, расстилавшейся от Эчмиадзина к стороне Алагеза. Двойные высокие стены ее, расположенные правильным четырехугольником с огромными башнями и воротами, придавали ей весьма внушительный вид. Ее гарнизон состоял всего из 2 тысяч, но во главе стоял опытный вождь Гассан-хан, пробравшийся сюда тайком из Эривани. Ввиду этого Паскевич решил овладеть Сардарь-Абадом правильною осадой. Начальником осадного корпуса был назначен Красовский.
В ночь с 14 –го на 15-е были построены батареи и открыто бомбардирование. 16 –го сентября в лагерь прибыла осадная артиллерия, и вечером того же дня заложили брешь-батарею. 19 –го сентября в крепости были произведены значительные разрушения, и вечером гарнизон, пользуясь темнотою, бежал из крепости, после чего крепость была занята.
Вот что впоследствии, у князя В.Ф. Одоевского, в присутствии Кс. Полевого, рассказывал Грибоедов о своих ощущениях, испытанных им тогда под градом неприятельского огня. «Грибоедов утверждал, – пишет Кс. Полевой, – что власть его ограничена только физическою невозможностью, но что во всем другом человек может повелевать собою совершенно и даже сделать из себя все. "Разумеется, – говорил он, – если бы я захотел, чтобы у меня был нос длиннее или короче, это было бы глупо, потому что невозможно, но в нравственном отношении, которое бывает иногда обманчиво-физическим для чувств, можно сделать из себя все. Говорю так потому, что многое испытал над самим собою. Например, в последнюю персидскую кампанию во время одного сражения мне случилось быть вместе с князем Суворовым. Ядро с неприятельской батареи ударилось подле князя, осыпало его землей, и в первый миг я подумал, что он убит. Это разлило во мне такое содрогание, что я задрожал. Князя только оконтузило, но я чувствовал невольный трепет и не мог прогнать гадкого чувства робости. Это ужасно оскорбило меня самого. Стало быть, я трус в душе? Мысль нестерпимая для порядочного человека, и я решился, чего бы то ни стоило, вылечить себя от робости, которую, пожалуй, припишете физическому составу, организму, врожденному чувству. Но я хотел не дрожать перед ядрами, в виду смерти, и при случае стал в таком месте, куда доставали выстрелы с неприятельской батареи. Там сосчитал я назначенное мною самим число выстрелов и потом тихо поворотил лошадь и спокойно отъехал прочь. Знаете ли, что это прогнало мою робость? После я не робел ни от какой военной опасности. Но поддайся чувству страха – оно усилится и утвердится». После этого Грибоедов выказывал такую неустрашимость в продолжение всей дальнейшей кампании, что обратил своею храбростью внимание Паскевича, который в письме к матери Грибоедова извещал ее: «Наш слепой (т. е. близорукий) совсем меня не слушается: разъезжает себе под пулями, да и только!»
После падения Сардарь-Абада настала очередь Эривани. Торопясь овладеть Эриванью до начала ненастной осенней погоды, Паскевич 22 –го сентября уже со всей своей армией был в Эчмиадзине, а на следующий день весь корпус двинулся к Эривани и стал на берегу Занги, в 2 –х верстах от города. Известие о падении Сардарь-Абада поколебало мужество эриванского гарнизона, но во главе его вновь появился Гассан-хан и его мужеству Эривань обязана упорной защитой.
После рекогносцировки 24-го сентября собрался военный совет, и было решено вести атаку на крепость с ее юго-восточного угла.
В ночь на 25 число, еще до начала осадных работ, брошено было в город несколько пробных бомб из-за кургана Муханатдтапа. Утром войска заняли восточный форштадт, и в садах его закипела работа. Полки Кабардинский и тридцать девятый егерский, батальоны Севастопольского и Крымского полков – дружно принялись готовить туры и фашины. И в ночь на 26 –е число уже устроена была таким образом первая демонтир-батарея на шесть тяжелых орудий, всего в трехстах саженях от восточной стены, на высоком Георгиевском холме, с которого видна почти вся внутренность крепости. Правее ее, в полутораста шагах, за уцелевшим строением форштадта, в садах, прикрытая высокой и твёрдой стеной расположилась другая батарейка на четыре двухпудовые мортиры.
С утра началась канонада. Не успели сделать трех выстрелов с русской демонтир-батареи, как по всей восточной стене Эривани, над пятью огромными башнями ее заклубились облака порохового дыма, и над головами артиллеристов загудели персидские ядра. Неприятель отвечал энергично, но скоро должен был уступить превосходству русской артиллерии; один из первых же снарядов ее попал в главную мечеть и пробил великолепный купол, сделанный с неподражаемым искусством из глазированных синих кирпичей, другой – пробил стену сардарьского дворца и повредил шахский портрет. На суеверных персиян это обстоятельство произвело чрезвычайно дурное впечатление
Весь день 27 –го числа, крепость громили уже восемнадцать орудий с двух батарей. 28-го числа по крепости действовали уже четырнадцать осадных орудий. Это была брешь-батарея, расположенная на правом фланге траншей, всего в расстоянии сто пятьдесят саженей от стены. 29-го числа с раннего утра опять загремела брешь-батарея, и к полудню, под ее жестоким огнем, рухнула восточная угловая башня Эриванской стены, вместе со смежной с ней куртиной.
Крепость вся стояла в огне: ни одно строение не уцелело от разрушительного действия русских снарядов, ни плоские кровли домов, ни купола мечетей,– и многие жители погибли под развалинами своих домов. Смятение в городе было ужасно: женщины и дети с воплем бегали по узким улицам, стараясь укрыться от носившейся за ними смерти... Так прошла страшная для Эривани ночь.
Наступило утро 1-го октября, и жители с ужасом увидели, что русские туры стояли уже на краю самого рва. Отчаяние овладело всеми. Не зная, куда укрыться от летевших снарядов, народ бросился на башни и валы: одни, становясь на колени, махали белыми платками и кричали, что они сдаются; другие спускались в ров и, под градом пуль, перебегали в русские траншеи.
Как вспоминал один из участников боевых действий, «1-го октября со всех наших батарей почти еще не начинали стрелять, как вдруг по всей восточной стене, особенно на ее разрушенных частях, оказалось множество народа, и одни, махая белыми платками, другие шапками — все кричали, что крепость сдается; но между ними не было видно ни одного военного, даже Сарбаза. Эта нечаянность всех удивила и, разумеется, очень обрадовала. Некоторые из штаб- и обер-офицеров, бывших тогда в траншеях и в ложементе, увидя сие, тотчас подошли к гласису, и как могли, знаками объясняли стоящим на стенах, чтоб они, нисколько не опасаясь, перешли к нам. Персияне поняли, и охотно один за другим стали спускаться в ров…».
«В крепости найдено 35 пушек и единорогов, 2 гаубицы и 8 мортир, три знамя бывших здесь баталионов гвардейского, марандского и тавризского и одно кавалерии Гассан-хана, пороха до 1500 пудов и много артиллерийских снарядов, хлеба в зерне не так много, но значительное количество сорочинского пшена, так что всего можно положить до 10000 четвертей; сверх того разного имущества сардарского на значительную сумму. В плен взяты Гассан-хан, Сардар-сер-велан, Суван-Кули-хан, бывший комендант крепости, и зять Сардаря эриванского Касум-хан, командир гвардейского баталиона Али-Мардан-хан, командир тавризского баталиона Джафаркули-хан и несколько других ханов, сарвазских штабов и обер-офицеров, сарвазов и араклинских стрелков более 3000 человек; число убитых и раненых сарвазов весьма значительно, бомбы, коих брошено более 1600, произвели ужасное разрушение, весь город покрыт развалинами, других зарядов выпущено около 4000; с нашей стороны во все время осады убито и ранено 52 человека, в числе коих офицеров убито 1, а раненых 3» (Запись обер-квартирмейстера Отдельного Кавказского корпуса полковник Коцебу в военном журнале главного действующего корпуса, № 203).
Так пала в день Покрова Пресвятой Богородицы знаменитая крепость.
«К стопам Вашего Императорского Величества повергаю меч Великого Тамерлана, добытый мной в стенах Эривани,– писал генерал –лейтенант Красовский Николаю I.– Кому, если не Государю моему и благодетелю, принесу я в дар меч сей, украшавший сокровищницу шахов Персидских? Некогда, в могучей деснице Тамерлана, он покорил Восток и попрал гордость турок, в лице их султана, Баязида-Молнии; ныне же, в благословенных руках Вашего Величества, да повторит он светлый удар Тамерлана, сокрушив врагов веры и человечества».
«Знамя Вашего Императорского Величества развевается на стенах эриванских, – докладывал Паскевич Государю. – Ключи сей столько прославленной крепости, весь гарнизон ее, взятый в плен, вместе со всеми главными начальниками, самого Хасана-хана, который на этот раз не мог ни бежать, ни пробиться… Войско Вашего Императорского Величества вновь увенчалось блеском победы».
На следующий день, 2-го октября, войска торжествовали победу, слава которой должна была разнестись радостной вестью по всему русскому царству.
Грибоедов присутствовал на параде перед стенами крепости. Войска, собранные перед южными воротами крепости, построены были в одно огромное каре, и перед ними прочитали следующий приказ главнокомандующего:
«Храбрые товарищи! Вы много потрудились за царскую славу, за честь русского оружия. Я был с вами днем и ночью, свидетелем вашей бодрости неусыпной, мужества непоколебимого: победа везде сопровождала вас. В четыре дня взяли вы Сардарь-Абад; в шесть – Эривань, ту знаменитую твердыню, которая слыла неприступным оплотом Азии. Целые месяцы ее прежде осаждали, и в народе шла молва, что годы нужны для ее покорения. Вам стоило провести несколько ночей без сна, и вы разбили стены ее, стали на краю рва и навели ужас на ее защитников. Эривань пала перед вами,– и нет вам более противников в целом персидском государстве: где ни появитесь – толпы неприятелей исчезнут перед вами, завоевателями Аббас-Абада, Сардарь-Абада и Эривани; города отворят ворота свои, жители явятся покорными, и угнетенные своими утеснителями соберутся под великодушную защиту вашу. Россия будет вам признательна, что поддержали ее величие и могущество. Сердечно благодарен вам. Поздравляю вас, храбрые офицеры и солдаты кавказского корпуса! Мой долг донести великому государю истину о подвигах и славных делах ваших».
Отслужен был благодарственный молебен, и войска прошли церемониальным маршем. К сожалению, парад не обошелся без несчастного случая для многострадального города. Во время молебствия грянула залп,– часть эриванской стены, ветхой и поврежденной уже бомбардировкой, рухнула в ров от сотрясения воздуха, увлекая за собой многих зрителей, спокойно рассевшихся было между ее старинными зубцами и башнями. Это обстоятельство, кажется, и дало повод к известной шутке Ермолова, который называл Паскевича, получившего впоследствии титул графа Эриванского,– графом Ерихонским.
3-го октября Грибоедов в письме к П. Н. Ахвердовой интересуется впечатлениями Тифлиса от взятия Эривани:
(Перевод с французского)
«3-го октября, в 2 часа пополуночи. Главнокомандующий еще у меня и не имеет, как мне кажется, ни малейшего желания лечь спать. Офицер, который едет курьером, должен подождать несколько минут, пока запечатают официальные бумаги, и я пользуюсь этим временем, чтобы напомнить вам о себе, дорогая и глубокоуважаемая Прасковья Николаевна. Мы все здесь в чаду победы, среди многочисленного и шумного населения. Взятие Сардарабада в 4 дня, а Эривани — в 6-ть — разве это не покажется вам поразительным? Что говорят об этом в Тифлисе? Черкните мне, пожалуйста, два слова о приезде моей двоюродной сестры в наш добрый город. Как ей там живется в то время, как ее муж наполняет ужасом Персию? Любопытно мне было бы наблюдать ее первые впечатления, произведенные на нее переездом по ею сторону гор. Я говорю первые, так как последующим я не буду радоваться, решив уехать или и совсем бросить службу, которую я ненавижу от всего сердца, какое бы будущее она мне ни сулила. Ваш зять теперь за начальника. Мне бы очень хотелось, чтобы он сделал что-нибудь значительное, потому что его прославят единодушно все, кто знает отсутствие способностей в Эристове. Доброго дня и доброй ночи. Хоть иногда вспоминайте вашего преданнейшего слугу А. Г. Обществу мой поклон. Вчера у нас был большой парад за стенами и молебствие перед брешью. (Сказать мимоходом, разрушали город ужасно: ад бомб во время осады.) Когда запели «Господи, помилуй», появился Симонич, в сопровождении всех офицеров, опираясь на костыли. Не знаю отчего, но слезы выступили у меня... Песнопения меня тронули, а при виде этой почтенной немощи сердце мое сжалось».
После этой победы 4-го октября передовой русский отряд отряд кн. Г. И. Эристова, где был и Грибоедов, переправился через Аракс из Джульфы, направляясь к Тавризу.
13 –го октября, часов в восемь утра, войска остановились на речке Аджи-чае, в двух-трех верстах от Тавризского форштадта.
В Тавризе стояло в то время шесть тысяч войска, оставленного здесь Аббасом-Мирзой для защиты города, под начальством Аллаяр-хана. Но известие о взятии Эривани, близость русской армии, последние неудачи Аббаса-Мирзы, загнанного к Хою,– все это настолько уронило нравственную силу в персидских войсках, что сарбазы потихоньку, малыми частями, выбирались из города и бежали. Вскоре бегство сделалось общим, и на рассвете 12 октября весь корпус беспорядочными толпами уже отступал по тегеранской дороге, думая только о собственном спасении. Немногие лишь остались на своих постах или бродили по Тавризу.
К двенадцати часам вступили в город, с музыкой и барабанным боем, и остальные войска князя Эристова. Их встретил английский поверенный в делах, майор Монтейм, со своими офицерами, прося защиты. К посольскому дому был отряжен особый караул, а войска стали лагерем между городом и его предместьем.
Резиденция наследного принца Персии лежала у ног русского воинства.
«19 октября. Ген.-лейт. кн. Эристов, собрав отряд свой за форштатом, исключая людей, бывших в карауле в г. Тавризе и цитадели оного, сам поехал навстречу г. корпусного командира; отдав ключи от города при большом стечении народа, отправился вместе с корпусным командиром к войскам, которые, отдав честь высоко пр-ву, прошли мимо его церемониальным маршем в продолжении всего времени пристроился к отряду г. корпусного командира, который также прошел церемониальным маршем, после чего г. корпусный командир поехал в город, сопутствуемый г. г. генералами штаб-и обер офицерами и большим стечением народа при пушечной пальбе из города въехал в оный и во дворец Аббас-Мирзы, принят с хлебом и солью жителями» (Запись обер-квартирмейстера Отдельного Кавказского корпуса полковник Коцебу в военном журнале главного действующего корпуса, № 203).
29 –го октября Паскевич в рапорте Николаю I писал, что майор Макдональд в дружеском разговоре с Грибоедовым признался в тяжести для Англии трактата, заключенного с Гор-Узелеем: «Англичане гораздо более персиян соболезнуют об участии Аббас-Мирзы; они не скрывают своего опасения, что Адербейджан, по всей справедливости, может за ними остаться, и тогда могущество их истинного союзника в Персии рушится. Здесь, в Тавризе, корень их настоящего влияния. Кроме Аббас-Мирзы, несмотря на расточительность их дипломатов, никто их не только покровительствовать, но и терпеть не будет. <...>. Негодование на шаха за скупость, которая, по их мнению, есть главное препятствие к миру, они выражают сильно и открыто. В дружеском разговоре министр Макдональд признался Грибоедову, что трактат, заключенный в Гюлистане с Гор-Узелеем, почитает для Англии чрезвычайно тягостным и уже предложил двору своему за единовременную сумму согласиться с шахом об уничтожении некоторых статей, как-то: посредничество в войнах Персии, 200 000 туманов ежегодных субсидий...»
6-го ноября в Дей-Каргане (в 60 верстах от Тавриза) начались переговоры о заключении мира между Россией и Персией.
Глава 4. На переговорах в Дей-Каргане
Переговоры прерваны после многих толков, пустых, как с персиянами всегда бывает.
Из письма А.С. Грибоедова к Вольховскому В. Д.
6-го ноября 1827 года в 60 верстах от Тавриза в селении Дей-Карган начались переговоры о заключении мира между Россией и Персией. Россию при заключении мира представлял генерал-фельдмаршал И.Ф.Паскевич, Персию - наследник персидского шаха Аббас-Мирза.
Из Дей-Каргана на встречу Аббасу-Мирзе Паскевич выслал генерал-лейтенанта графа Сухтелена с чинами корпусного штаба. Как отмечает в фундаментальном многотомном труде «Генерал-фельдмаршал князь Паскевич: его жизнь и деятельность» генерал князь А.П. Щербатов: "Аббас-мирза расточал перед ними все изысканные выражения восточной льстивости, приглаил Сухтелена ехать рядом с ним и окружил себя чинами корпусного штаба; раз только вырвалось у него выражение тяжелого чувства побежденного: «странно», - сказал он, обратясь к Сухтелену, - «что в этом крае мне приходится быть у вас гостем».
Встреченный в Дей-Каргане с царскими почестями генерал-майором Панкратьевым, Аббас-Мирза в своей палатке стоя ожидал генерала Паскевича. Первое свидание ограничилось взаимными учтивостями. На следующий день Аббас-Мирза явился к Паскевичу и снова начал высказывать бессодержательную льстивость. Паскевич приступил к более деловым разговорам. Аббас-Мирза на все соглашался. «Если русский Государь не поддержит», - говорил он, - «то мне остается бежать в Турцию, так как я совершенно потерян в мнении народа»; чрез несколько минут повторяя то же самое, прибавил: «Или бежать в Индию, в руки англичан».
В день, когда Паскевич принимал в первый раз Аббас-Мирзу, Государь Николай I писал ему в Петербурге следующее письмо: "Богу угодно было благословить труды ваши, любезный Иван Федорович, и в продолжение нескольких месяцев, преодолеть все препоны природы и неприятелем вам противуставимые, исполнили вполне мое желание и покорили России те области, которые отныне принадлежать должны в возмездие за наглое покушение персиян. Из официальных бумаг вы увидите все мое удовольствие; но мне желательно, чтоб мой старый командир знал, что я им сердечно доволен и вечно благодарен буду за то, что поддержал честь русского имени и исполнил мою волю. Спасибо, любезный Иван Федорович; спасибо от всей души. Я полагаю. Что письмо сие застанет вас в Тавризе, может быть, с помощию Божиею, и тогда же, как мир заключен. Я сего искренно желаю; но если б сего не было, и ослепление персиян вело их к гибели продолжением войны, вы найдете все мысли мои в начертании, которое шлет вам Иван Иванович. Считаю необходимым нам далеко не лезть в глубину Перси; но елико возможно скорее сделать экспедицию в Астрабад или Зинзили, где по вашему удобнее, и стать там твердой ногой".
В Дей-Каргане протекала вся непосредственная подготовка мирного договора, проводимая уполномоченными путем переговоров, секретарями и советниками — путем редактирования проекта. Грибоедов принимал в переговорах самое деятельное участие в качестве одного из дипломатических чиновников, выполняя не только обязанности редактора протоколов конференций, составителя оперативных записок, но и выступал фактически в качестве советника. Это позволяло ему вносить некоторые важные уточнения в текст мирного договора.
Из оперативных записок, составленных Грибоедовым для Паскевича во время Дей-Карганской конференции: "6-го ноября. Дей-Карган. Здесь есть мулла — большой друг со всеми вельможами, рассказывает следующее: 1) Несколько персидского войска точно собрано по ту сторону Кафланку и идет также с Хорасана. Но Аббас-Мирза писал отцу: «Дайте денег, а о войне уже не беспокойтесь, продолжать нам ее невозможно». 2) Из Табриза вынесено и выносят ежедневно множество ружей на носилках, как будто мертвых хоронят. 3) Эхсан-Хан взял на имя Главнокомандующего от детей пленного у нас Али-Мердон-Хана 150 червон<цев>. Он же взял за освобождение пленного Касум-Хана вместе с другим переводчиком 250 черв<онцев> и лошадь, а другой, живущий с ним грузин, — катера. 4) Мулла же говорит, что русские просто обходятся, но умный народ, что все те, которые взяты в Тавризе под арест, точно виноваты.
7 ноября. Дей-Карган.
1) У Аббас-Мирзы в Миандове к ю<гу> от озера 3 бат<альона>: Афшарский, Урумийский и Карадагский, и несколько бежавших Табризского и прочих, вновь собранных. Так говорит Мулла, а кубинский выходец только знает о 3-х бат<альонах>. Там же 8 орудий из Хои и 10 из Урумии и 8 000 куртинцев Валиа Куртинского, все сие войско под командою Эмир-Низама, Гуссейн-Хана-Сардаря и сыновей Аббас-Мирзы. 2) В Ардебиле гарнизон (число будет узнано) под командою Мир-Гассан-Хана Талышинского и старшего сына Аббас-Мирзы. Туда же идет войско Ираклинское, которое частью собирается возле Мианы, частию — за Кафланку. От Шаха имеют повеление — не щадить азербиджанцев как изменников. 3) Кубинец вчера слышал от людей Аббас-Мирзы, каймакамских и пр., что у Аббас-Мирзы 5 куруров готовы тотчас. Шах писал ему: «Спасайся, как можешь, из Азербиджана, хотя без мира, а если можешь, мир заключи» — это писано с последним курьером. Куб<инец> (показывая себя преданным мусульманином) спрашивал их, как Аббас-Мирзы не боится быть в русских руках. Они отвечали, что жители здешние ему преданы, захочет — и русских вырежут, оттого и свидание здесь назначено, и от табризцев три раза уже прислано, что готовы взбунтоваться, только сам Аббас-Мирзы не велит, боится, что после из России еще больше войска придет и разорит Персию вконец. 4) Мулла говорит, что прежде желали русских в Табризе, а теперь не терпят их. Причины те, что с жителей разом потребовали больше денег, чем сколько при персианах с них брали (эту меру присоветовал главнокомандующему кто-нибудь недоброжелатель русских), что со многих взяты большие деньги за освобождение важных людей, которые у нас в плену, родственники их сильно жалуются, что их главнокомандующий обманул; третья известная причина — неуверенность, будут ли принадлежать нам. 5) Главный зачинщик беспокойств в Табризе — Ага-Керим, который теперь сидит под караулом; если бы не взяли его, то уже стреляли бы против русских в городе. 6) Есть общество Пути баши (молодцы, молодые люди), которые поклялись в Табризе при первом ободрении Аббас-Мирзы изменнически губить русских. Из них 30 человек составляют шайку под ведением какого-то Казыма или Газыма; они условились красть казну и лошадей у русских, и если где в глухом месте наткнется на них солдат, то убить его".
Во время конференции в Дер-Каргане, Аббас-Мирза, присутствуя на параде 8-го ноября, при виде войск, выражал постоянный восторг. «Находясь на парадном завтраке у командира лейб-гвардии сводного полка, полковника Шипова, - пишет Паскевич, - ловким своим обращением старался нам нравиться, выиграть нашу доверенность, чтобы видели в нем истинное расположение к миру».
Из оперативных записок, составленных Грибоедовым: "9-го ноября. Дей-Карган. 1) Вчера прибыл в Шахсевенец курьер к Аббас-Мирзе из Ардебиля. Там гарнизон, по его словам, ничего не значащий: Мир-Гассан-Хан со своими талышинцами, которые имеют повеление при появлении русских тотчас оставить крепость и удалиться в Ирак. 2) Кубинец наш наверное узнал о числе войск в Миандове, там всего пехоты и конницы до 4 т<ысяч>. 3) В Урумии есть человек, очень нам преданный: Лутф-Али-Хан, который тотчас готов принять нашу сторону и служить нам. 4) Марагинский Джафар-Кули-Хан получил два ракама <предписания> от Аббас-Мирзы, где он одобрял все его поведение с нами. Показывал ли он их Вашему Высокопревосходительству??"
10–го ноября в 12 часов началось первое заседание конференции. Основные положения будущего мирного договора были выработаны в Петербурге и изложены в ряде документов, направленных уполномоченному на заключение мира с Персией Паскевичу, еще в марте 1827 года. Доставлены эти документы были А. М. Обресковым, назначенным вторым уполномоченным и одновременно, вместо А. С. Грибоедова, начальником дипломатической канцелярии Паскевича. Обресков привез из Петербурга царский рескрипт «касательно оснований будущего заключения мира с Персией», «проекты мирного и торгового трактатов и дополнительные наставления по означенным двум актам».
Из оперативных записок, составленных Грибоедовым: "10 ноября. Дей-Карган. Кубинец и Гуссейн-Бек узнали следующее: 1) Аббас-Мирза с<о> своими положил, что русские спешат заключить мир, потому что дела их с Турциею сего требуют. 2) Они хотят непременно, чтобы сбавить требования наши до 8 курур, за тремя высылают тотчас в Тейран, за 5 должен поручиться Английский посланник, а для 7 остальных поедет сын Аббас-Мирзы в Петербург, чтобы просить Государя об уничтожении платежа" (Курур — 2 млн. рублей серебром).
11-го ноября началось второе заседание конференции, на котором обсуждались условия, предъявленные Паскевичем персидскому правительству. В частности, по инициативе Грибоедова обсуждалась уплата (в качестве гарантии) части контрибуции пяти куруров томанов до подписания договора и ряд основных вопросов, относящихся к армянскому народу.
Прения и переговоры персиян велись каждый день. Аббас – Мирза упорно, настойчиво выпрашивал облегчения в сроках и уменьшения сумм, требуемых в уплату. Наконец постановлено было, «чтобы к 1-му декабрю получены были известия об отправке из Тегерана 10-ти миллионов рублей серебром, в противном случае переговоры прекращаются и военные действия возобновляются».
12-го ноября было получено неожиданное известие. Оказалось, что войска Аббас – Мирзы в количестве приблизительно 2-х тыс. человек при 14–ти орудиях, двинулись из Урмии через Марагу и остановились поперек дороги в Тегеран у городка Мианы. От Дей-Каргана этот персидский отряд находился впереди приблизительно в ста верстах. Такое движение не вполне соответствовало дружелюбным уверениям Аббас-Мирзы. Убедившись в справедливости этого известия, Паскевич 14-го ноября объявил Аббассу-Мирзе, что он отправляет в Миану отряд генерал-майора барона Розена, расположенный на реке Уджане. Отряд этот будет служить постом для принятия денег, когда они будут присланы шахом. Работа конференция приостановилась; Аббас-Мирза просил несколько дней «для размышления». Он просил Паскевича дозволить пленному Алаяр-хану отправиться в Тегеран к шаху. Паскевич предпочел оставить Алаяр-хана в Тавризе.
Из оперативных записок, составленных Грибоедовым: "Известие 16 числа. 1. Посланный от Аббас-Мирзы курьер в Тейран к Шаху, Усмин-Али-бек, рассказывает, что по прибытии его туда Шах с большим страхом спрашивал: «Идут ли войска русские сюда? » — и когда сей отвечал, что нет, то он успокоился. 2. Пять курур точно везут, только Шах хочет, чтобы каким-нибудь образом трех курур не отдавать; Фетали-Хан обещал ему, что упросит Ваше Высокопревосходительство уступить сии три курура; за сие Шах подарил Фетали-Хану магатче фумин около Решта и обещал, что если он исполнит свое обещание, то тогда будет первым министром у него. 3. Усмин-Али-бек привез к Аббас-Мирзе письмо от сына его Амир-Мирзы из Ардебиля, в котором тайно пишет, что провианту для пехоты и войска имеют они только на четыре дня; если не подвезут, то войско удержать нельзя".
21–го ноября между Паскевичем и Аббасом-Мирзой была заключена конвенция перемирия сроком до 10 февраля 1828 года.
" 28-го ноября из Тегерана приехал курьер с известием, что из шахской казны деньги получает Макниль, врач английской миссии. Макнилю будто бы, было уже передано 5 куруров и в Тегеране заботятся собрать достаточное количество вьючного скота для отправки этих денег в Тавриз. Аббас-Мирза казался совершенно уверенным в правдивости привезенных известий, но Паскевич не придавал им значения достоверности. Желая убедиться в окончательных намерениях шахского правительства, Паскевич 2-го декабря отправил в Тегеран гвардейского генерального штаба капитана Вольховского. Вольховский вез ultimatum: немедленная высылка условленных куруров или продолжение войны. Он должен был объявить в Тегеране, что не имеет права ожидать ответа более двух суток, но негласно ему разрешалось, в случае усиленных просьб, продолжить свое пребывание и до пяти суток. Если же по дороге в Тегеран Вольховский встретил бы транспорт с 5-тью курурами, то должен был, способствуя скорейшему его движению, возвратиться в Тавриз" («Генерал-фельдмаршал князь Паскевич: его жизнь и деятельность». Т.3).
6-го декабря по представлению И. Ф. Паскевича указом правительствующего Сената Грибоедов был произведен в коллежские советники за первые переговоры с Аббасом-Мирзой.
9-го декабря, уполномоченные на проведение переговоров в Дей – Каргане были созваны на заседание. "Паскевич, обращаясь к Аббасу-мирзе, заметил, что его каймакам оспаривает каждое слово проекта трактата, что в этих бесконечных прениях он усматривает преднамеренное желание затянуть дело, приостановить движение русских войск. «Продолжать так нельзя», - прибавил он, - «мы разойдемся за оружие». После долгих прений Аббас-мирза все подписал, но просил внести статью о признании его наследником престола. «Это было принято, - пишет Паскевич, - и объявлено ему как высокая милость Государя Императора ». Но когда Аббас - мирза стал домогаться обещания, что Россия поддержит силою оружия его притязания на престол шаха, то Паскевич объявил ему, что «вмешательство во внутренние дела Персии не может быть предметом международного трактата и что об этом он даже отказывается говорить». Затем начались длинные и убедительные просьбы относительно продления перемирия еще на 15 или даже на 10 дней; на это Паскевич объявил: «Перемирие продолжится по моему произволу; но коль скоро я не получу ожидаемых известий из Тегерана, или замечу какой-нибудь неискренний поступок, бесполезное желание продлить время, то военная действия вновь начнутся с объявлением о том лишь за 24 часа до разрыва». <…> 12 декабря Аббас-мирза сообщил Паскевичу, что Ванский паша дал ему знать объявленной войне Турции с Россиею и, будто бы, предложил ему вспомогательный турецкий отряд, но что он, Аббас-мирза, ответил: «Поздно, я уже подписал предварительные условия мира». <…> Вольховский встретил часть условленной суммы по дороге из Тегерана к Касвину. Доктор английской миссии Макниль, которому шахская казна передавала назначенные суммы для уплаты России, уверял Вольховского, что остальные мешки с золотом готовы, но еще не могут быть навьючены за недостатком транспортного скота. По уверению Макниля, отправка этой последней суммы состоится в течение трех или четырех дней. Но вслед затем неожиданно получилось известие, что первый транспорт оставлен по дороге в Тавриз, в Касвине, и что шах предполагает послать эту сумму английскому посланнику в Тавриз, дозволяя ему передать ее Паскевичу только тогда, когда русские войска очистят Азербайджан. Одновременно получены были известия, что в Зингане собираются персидские войска"(«Генерал-фельдмаршал князь Паскевич: его жизнь и деятельность». Т.3).
21–го декабря заседание конференции в Дей – Каргане было прервано, так как персидское правительство отказалось внести первоначальный взнос 5 куруров до эвакуации русских войск из Азербайджана.
2–го января 1828 года Грибоедов написал черновик личного письма И. Ф. Паскевича к И. И. Дибичу о внешнеполитических проблемах.
6-го января в Дей–Карган прибыл министр шаха Абуль-Гассан-хан с новой редакцией предварительных условий мирного трактата и виделся с русскими дипломатическими чиновниками Обресковым и Грибоедовым. Оказывалось, что Абуль - Гассан-хан привез с собою не деньги, о которых он писал Паскевичу, а новую редакцию предварительных условий мирного трактата. Он был уверен, что с его приездом в Дей – Карган снова начнутся переговоры.
На следующий день, 7- го января, в присутствии представителей дипломатической канцелярии Обрескова и Грибоедова, Паскевич принял Абуль-Гассан-хана, и, дав ему прочитать проект трактата, подписанный Аббас – Мирзой, объявил, что в проекте трактата не будет никаких изменений. Мирные переговоры были прерваны. В тот же вечер Паскевич выехал в Тавриз.
10–го февраля разъехались и все участники Дей-Карганской конференции. Грибоедов направился к Паскевичу в Тавриз.
Из Тавриза Грибоедов отправил письмо капитану В. Д. Вальховскоу следующего содержания: "Любезнейший Владимир Дмитриевич. Пользуюсь ответом г. Макдональда, чтобы вам дать знать о себе и о наших. Переговоры прерваны после многих толков, пустых, как с персиянами всегда бывает. Рапорты ваши в копии все препровождены к Его императорскому величеству. Сначала генерал <Паскевич> был недоволен вашим соглашением с Муэтемидом, по смыслу которого мы должны отступить за Аракс, а потом уже получить деньги. Но после того его высокопревосходительство рассудил, что все это персидская уловка: потому что вы не имели повеления трактовать. Ничего в таком роде не писано в Тейран, что бы могло дать повод тамошнему министерству для исходатайствования чрез вас перемены наших условий. Старые шутки. Уверены ли вы, любезный друг, что деньги точно в Казбине? Мы в этом сомневаемся. Может быть, транспорт воротили в столицу чрез другие ворота. Насчет шумного приема Гамас-Али-Мирзы мое мнение следующее: когда шах узнал, что дела доведены к концу с Аббас-Мирзою и медлить исполнением долга невозможно, то он сыграл новый акт, как будто наследником недоволен, хочет назначить другого, и мы, потерявши два месяца выгаданного, — охотно сбавили наши требования, чтобы совершенно впросак не попасться. Благодаря бога, вышло иначе. На генерала это подействовало как надобно. Он крепко досадовал на беспечность его шахского величества... На днях выступаем на Тейран. Между прочим, замечу вам одно: к чему вы были так снисходительны и зажились с этим народом? Таким образом, миссия ваша совершенно изменилась и, может быть, подала некоторую надежду шаху или Муэтемиду на большую проволочку. Так кажется, но вы на самом месте лучше знаете, что делать. Генерал очень много о вас заботился, и все мы очень, очень желаем вас видеть, по мне, хоть и без денег. Для ускорения высылки первого транспорта, советую вам пригрозить им известием, что если мы достигнем до Зенгана, не встретя денег, то при дальнейшем движении вперед не можем оставить позади себя шаткое народонаселение, неуверенное, кому оно принадлежать будет, и тогда... объявлено будет навсегда принадлежащим — России. Мы напрасно вперед не пошли прежде. Я это знаю, но причин найдется много. — Правление здешнее удивительно как мало приспособлено к местным соображениям. По какой это желтой или зеленой книге состроено? Один человек, распорядительный и глупый, при нем несколько писцов и рассыльных чиновников гораздо бы лучше соответствовали цели. Генерал тоже не совсем доволен. Насчет должных поборов он решил, чтобы более не взимать их, а только натурою для продовольствия и пр. Эристов получил Александровскую ленту. Великий князь Константин Николаевич назначен шефом Грузинского гренадерского полка. 7-й Карабинерский переименован Эриванским. Вот вам все наши новости. Прощайте, любезный и почтенный друг. Весь ваш А. Гр."
19–го января шах подписал фирман, предлагающий Аббасу-Мирзе возобновить мирные переговоры.
Ранним утром, 1–го февраля, к аванпостам генерал-майора барона Розена подошел вьючный транспорт с первыми тремя куркурами томанов (24 млн. ассигнациями). Вслед затем капитан Вольховский привез Паскевичу донесение, что остальные два куркура следуют из Тегерана к Касвину. Одновременно и Аббас - Мирза известил Паскевича, что, получив повеление шаха заключить мир на основании подписанных в Дей – Каргане условий, он поспешно выехал из Тегерана и следует в Тавриз. Паскевич отправил нарочного на встречу Аббас – Мирзы, с приказанием остановить его в селении Туркманчай в 43 – верстах от Мианы. Он предполагал открыть там конференцию для заключения мира.
Отправляясь в Туркманчай, Паскевич послал донесение Государю о предстоящей там конференции. По дороге к Туркманчаю, 5-го февраля, он встретился с ехавшим из Тегерана доктором английской миссии Макнилем. Аббас – Мирза послал его уговорить Паскевича открыть конференцию подальше от Мианны. Паскевич записал, после встречи с Макнилем, в журнале военных действий следующие впечатления: "Кажется, что попытаются предлагать какие либо новые условия; кроме Аббас-мирзы и мирзы Абуль-Гассан-хана в конгрессе будет находиться евнух и казначей его манучер-хан, который хотя не имеет к нам официального поручения, но прислан для наблюдения за Аббас-мирзою, изъявляющим к нему величайшее уважение. Из сего видно, что не совершенно решились подписать бесспорно поставленные мирные условия, а желают переговорами и замедлениями домогаться снисхождения. Я же никак сего не допущу, ибо, при прервании конгресса в Дей-Каргане, я объявил гг. уполномоченным, что если желают, чтобы военные действия не возобновлялись, то чтобы без замедления прислали деньги и потом приезжали бы для подписания поставленного мирного договора без всяких дальнейших переговоров. Допущения малейшего изменения, доставляя средство замедлить решительное окончание, может дать всему делу совершенно неопределенный ход. Сие наиболее обнаруживается решением, данным шахом по получении копии с мирного договора, которое, как я узнал особенно из разговора доктора Макниля, есть следующее: 1)Насчет границ он <т.е. шах> объявил, что будет совершенно согласен на то, что признают необходимым мирза-Абуль-Гассан-хан и английский посланник; следовательно, можно ожидать покушений на сей счет. 2)Назначение наших консулов в разных местах Персии наиболее беспокоит шаха, опасающегося влияния, которое через то может приобрести. Он на сие не иначе согласится разрешить, как в случае совершенной невозможности иначе и сем условиться. 3)Насчет уплаты денег г. Макниль говорит, что, считая сие дело совершенно оконченным, он не входил в подробности с персидскими чиновниками. Тоже ему с их стороны ничего не объявившими. Самое сие молчание есть доказательство, что скрывают истинное намерение, и может ожидать новых попыток, и с других сторон слышу, что Аббас-мирза хочет убавки денег. Я же остаюсь при прежнем предположении".
6–го февраля Грибоедов в составе дипломатического корпуса, сопровождающего Паскевича прибыл в селение Туркманчай.
Глава 5. Вестник Туркманчайского мира
Вчера гром пушек возвестил нам приезд Грибоедова; вестника мира с Персиею…
Вяземский П.А. Письма из Петербурга
6–го февраля 1828 года Грибоедов в составе дипломатического корпуса, сопровождающего Паскевича прибыл в селение Туркманчай. Этому селению, расположенному в сорока трех верстах от Миане, на пути из Тавриза, суждено было оставить свое имя в истории.
В Туркманчае уже были собраны: Белгородский, Чугуевский уланский полк, рота Грузинского и три роты Херсонского гренадерского полков. "Слава Богу, - писал Паскевич, - что больных не так значительное число, ибо люди много терпели от холода. Не надобно терять из вида, что Херсонский полк в Уджане имел до 20-ти градусов мороза, между тем как летом, в Аббас-Абаде, где он стоял, было на солнце до 56-ти градусов жары".
7-го февраля в Туркманчай приехал Аббас-Мирза с министром иностранных дел Абуль-Гассан-ханом и с шахским главным евнухом и казначеем Манучер-ханом. Конференция немедленно началась.
Грибоедову вновь была поручена редакция всех дипломатических материалов. Об этом свидетельствует, в частности, инструкция, данная Грибоедову Паскевичем накануне открытия официальной конференции, а также упоминавшееся свидетельство Паскевича о том, что Грибоедов и в Туркманчае проявил «в дипломатических сношениях особенное искусство».
С 9-го на 10-е февраля, ровно в полночь, в момент, объявленный персидским астрологом самым благоприятнейшим,– мир был подписан.
"Во имя Бога Всемогущего. Его Императорское Величество, Всепресветлейший Державнейший, Великий государь Император и Самодержец Всероссийский и Его Величество Падишах Персидский, равно движимые искренним желанием положить конец пагубным следствиям войны, совершенно противной их взаимным намерениям и восстановить на твердом основании прежние сношения доброго соседства и дружбы между обоими Государствами постановлением мира, который бы в самом себе заключая ручательство своей прочности, отвращал на предбудущее время всякой повод к несогласиям и недоразумениям, назначили своими Уполномоченными для совершения сего спасительного дела: Его Величество Император Всероссийский Своего Генерал-Адъютанта, Командующего Отдельным Кавказским Корпусом и проч. Ивана Паскевича, и Своего Действительного Статского Советника Александра Обрескова; а Его Величество Шах Персидский, Его Высочество Принца Аббас-Мирзу.<…>"(Из текста мирного договора).
В донесении Государю о заключении Туркманчайского мира Паскевич сообщал: "Мир подписан с нашей стороны мною и действительным статским советником Обресковым, с персидской же стороны, по их обыкновению, приложены печати уполномоченных: Его Высочества Аббас-мирзы и мирзы Абуль-Гассан-хана. При сей конференции находились сыновья Аббас-мирзы: Баграм-мирза и Хосрев (Хосроу) Мирза, также: Манучер-хан, первый евнух, чтоб быть свидетелем совершения трактата <…> наши дипломатические чиновники<…>. 101 выстрел из наших находящихся здесь орудий. Возвестили народу подписание мира. Персияне изъявляли живейшую радость, поздравляли и обнимали друг друга. Аббас-мирза при начале конференции показал уныние, но скоро опять собраться с духом и , по подписании трактата, принимал поздравления русских и персидских чиновников с достоинством и свойственною ему любезностью и, по персидскому обыкновению, сам раздавал леденец всем присутствующим".
В ознаменования этого события Паскевич издал приказ по действующей в Персии армии: "Храбрые товарищи! Поздравляю вас с заключением мира в Туркманчае, славного для России, для возлюбленного знаменитого отечества нашего. Вы завоевали мир сей великодушными усилиями, в боях – пылкой храбростью и величайшим терпением. Возблагодарите Бога. Мы совершили великое дело. Всякий офицер, всякий солдат отдельного Кавказского корпуса может сказать себе с благородной гордостью: и я послужил верой и правдой Великому Царю. Имя Его громко ныне в краях, куда прежде не доступали русские вооруженной рукой. Зной лета и суровость зимы перенесли мы бодро, чтобы исполнить державную волю Государя Императора. <…> Вам я обязан и славой личной, и милостями Государя. С растроганной душой благодарю вас, храбрые друзья мои. Умею ценить мужество, подчиненность, дух воинственный и кротость с побежденными, добродушное обхождение в городах завоеванных, наконец, все те прекрасные качества, которые упрочили успехи наши и столько чести делают русскому имени в воинах Кавказского корпуса. К престолу Государя Императора вознесу сердечный отзыв мой о вас и важных подвигах наших. Он один ценою высочайших наград может достойно воздать вам за великодушные порывы ревности и усердия вашего к нему и Отечеству".
Откликаясь на наши боевые успехи, Василий Жуковский написал: <…> И вскатил на Арарат Пушки храбрый наш солдат.
И всё царство Митридата До подошвы Арарата Взял наш северный Аякс; Русской гранью стал Аракс; <…>
"По туркманчайскому трактату Персия уступала России Эриванское и Нихичеванское ханства, причем обязывалась не препятствовать переселению в русские пределы армян, предоставить России исключительное право плавания по Каспийскому морю и заплатить десять куруров, или двадцать миллионов рублей серебром, контрибуции" (Потто В.А. Кавказская война. Том 3. Персидская война 1826-1828 гг.).
Одновременно с договором был подписан «Акт о торговле» и «Протокол о церемониале» российских дипломатических представителей в Персии и персидских в России, а также секретные дополнительные статьи, названные в основном тексте мирного договора в общей форме дополнительным договором.
Таким образом, все позиции Грибоедова, которые он отстаивал в ходе предварительных мирных переговоров, нашли свое отражение в тексте Туркманчайского трактата.
В письме к графу Нессельроде Пасквеич характеризовал Грибоедова «как деятельного участника бывших переговоров». Начальнику Главного штаба графу Дибичу Паскевич писал, что Грибоедов в продолжении «мирных переговоров оказал в дипломатических сношениях особенное искусство, и я считаю себя обязанным некоторым мыслям им представленным и основанным на познании характера министерства персидского, успешному окончанию этого важнейшего дела» (Щербатов А. П. Генерал-фельдмаршал князь Паскевич. Т. III.).
В том, что текст договора для ратификации поручено было везти в Петербург именно Грибоедову, выразилось признание его выдающихся заслуг в деле заключения Туркманчайского мира. В донесении Государю Паскевич писал: "Я осмеливаюсь рекомендовать его как человека, который был для меня по политическим делам весьма полезен. Ему обязан я мыслию не преступать к заключению трактата прежде получения вперед части денег, и последствия доказали, что без сего долго бы мы не достигли в деле сем желаемого успеха".
Вместе с Грибоедовым в Петербург отправился подпоручик князь Андронников, которого Паскевич просил представить Государю «как человека, отлично служившего в рядах наших в продолжение кампании и могущего быть образцом усердия дворянства Грузинского».
На пути в Петербург, проезжая через Москву, Грибоедов заезжал к своему другу С.Н. Бегичеву. В «Записке об А. С. Грибоедове» Бегичев, в частности, отмечал: "В проезд его через Москву он заезжал ко мне часа на два и, между прочим, сказывал мне, что граф Эриванский спрашивал его, какого награждения он желает. «Я просил графа, - говорил он, - представить меня только к денежному вознаграждению. Дела матери моей расстроены, деньги мне нужны, я приеду на житье к тебе. Все, чем я до сих пор занимался, для меня дела посторонние, призвание мое - кабинетная жизнь, голова моя полна, и я чувствую необходимую потребность писать».
"Тогда же, словно нарочно для того, чтобы испить до дна горькую чашу измены и почувствовать весь ее яд, Грибоедов «имел бестактность», по собственному его выражению, сделать визит А. П. Ермолову. Последний, еще в бытность на Кавказе сетовавший: «И он, Грибоедов, оставил меня, отдался моему сопернику! » - естественно, принял его угрюмо и холодно. Это побудило Грибоедова сказать Бегичеву: «Я личный злодей Ермолова!» (то есть что старик глядит на него как на врага). «Этого я себе простить не могу! - говорил Грибоедов в Петербурге некоторым, между прочим П. А. Каратыгину.- Что мог подумать Ермолов? Точно я похвастаться хотел, а, ей Богу, заехал к нему по старой памяти!» (А.С. Грибоедов, его жизнь и литературная деятельность. Биографический очерк А. М. Скабичевского).
14 – го марта Грибоедов не просто прибыл в Петербург, а прибыл вестником Туркманчайского мира. Здесь ждали его самые лестные для всякого другого почести. А заключение мира с Персией праздновалось в Петербурге с особенной торжественностью.
«Санкт-Петербургские ведомости» по этому поводу писали: "Вчерашний день, 14-го сего месяца, прибыл сюда Коллежский Советник Грибоедов, с мирным Трактатом, заключенным с Персиею 10/22 февраля в Туркманчае. Немедленно за сим 201 пушечный выстрел с крепости возвестил Столице о сем благополучном событии, — плод достославнейших воинских подвигов, дипломатических переговоров, равно обильных блестящими последствиями; а сегодня отправлено было в церкви Зимнего Дворца благодарственное Богу молебствие. Поистине, сколь имеем мы причин воссылать ко Всевышнему теплые благодарения за окончания войны, увенчанные выгодным миром, коего условия вознаграждают нас за все потери, причиненные непредвиденным нападением, и ограждают впредь от возобновления оного! Распространение пределов, приобретаемое Россиею посредством сего Трактата, служит ей полным и вожделенным ручательством в сохранении миролюбивых сношений наших с Персидским Правительством" (№ 22 от 16 марта 1828 г.).
П. А. Вяземский в письме к жене сообщал: "Вчера гром пушек возвестил нам приезд Грибоедова; вестника мира с Персиею, вследствие коего приобретаем мы несколько десятков миллионов рублей и область Армянскую до Аракса. Приезд его был давно обещаем и очень ожидаем, так что государь собирался даже послать к нему навстречу, чтобы проведать, что случилось с курьером: мир был подписан 10-го февраля, следовательно,-ехал он нескоро. Я еще с ним не видался: вероятно, будет он хорошо награжден".
В день приезда коллежского советника Грибоедова представили Государю и вручили ему в торжественной обстановке привезенный Туркманчайский трактат для ратификации. На высочайшей аудиенции было объявлено, что за успешные действия Паскевич был пожалован титул графа Эриванского и миллион рублей, а Грибоедов — чин статского советника, орден Святой Анны 2-й степени с алмазами и четыре тысячи червонцев. После торжеств состоялась получасовая беседа с Государем, которая произвела на Грибоедова огромное впечатление.
Получив известие о заключении мира, Государь Император Николай 15-го марта обратился к войскам Отдельного Кавказского корпуса: "Десница Всевышнего увенчала подвиги ваши, достославные для России, миром! Праведность дела нашего восторжествовала; храбрость Российских войск укротила надменность врагов, воздала им за неправедное вторжение в наши пределы! Ваше мужество, ревностное усердие и постоянство, с коим перенесли вы и зной лета и суровость зимы, и все трудности похода в стране дикой, борясь с врагами и с самою природою, снискали вам признательность Мою и благодарность возлюбленного нашего отечества. Но более еще достохвальны: кроткое обращение ваше с побежденными, охранение стран и градов завоеванных, постоянное соблюдение самого примерного воинского порядка и подчиненности. Сами враги ваши, ниспроверженные победоносным оружием России, изумились великодушию победителей! Вы в полной мере оправдали ожидания Мои. В ознаменование толиких услуг ваших отечеству и Престолу, повелеваю: носить всем войскам, участвовавшим в делах против Персиян в 1826, 1827 и 1828 годах, особую, утвержденную Мною медаль, за Персидскую войну, на соединенной ленте Орденов Св. Великомученика и Победоносца Георгия и Св. Равноапостольного Князя Владимира. Да послужит знак сей памятником мужества и примерного поведения вашего! Да будет он новым залогом верной службы Российского войска и Моей к вам признательности. На подлинном подписано собственною Его Императорского Величества рукою: НИКОЛАЙ В С. Петербурге, 15-го Марта 1828-го года".
Указ Правительствующему Сенату о пожаловании Грибоедову в статские советники и Капитулу Российских орденов о награждении его орденом Святой Анны 2-ой степени с алмазными знаками был подписан Императором Николаем 14 –го марта поздно вечером. 16 –го марта Грибоедов был утвержден Сенатом в звании статского советника. Указ министру финансов Е. Ф. Канкрину о единовременном пожаловании Грибоедова 4000 червонных был подписан Императором Николаем 17-го марта. А 20-го марта ему были высланы бриллиантовые знаки ордена Святой Анны 2-ой степени, после 23-го марта он получил 4000 червонных.
Граф К. В. Нессельроде в отношении к И. Ф. Паскевичу за № 433 сообщал, что Грибоедов награжден по заслугам и будет полезен во многом и вперед по делам Персии. "По тщательному соображению,— писал Нессельроде Паскевичу,— когда в Петербурге был получен из Персии текст мирного договора,— я нашел все статьи трактата Туркманчайского до мельчайших подробностей обдуманными с строгой точностью и согласными с высочайше даваемыми по сему предмету наставлениями".
Восторженное письмо о встрече в Петербурге Паскевиу написал и Грибоедов: "A moi Comte, deux mots. < Моему графу два слова (фр.)> Мой благодетель. Поздравляю вас и себя. Все, что вы для меня желали, сбылось в полной мере. Я получил от Нессельроде уведомление, что государю угодно меня пожаловать 4000 черв., Анною с бриллиантами и чином статского советника. — А вы!!! — Граф Эриванский и с миллионом. Конечно, вы честь принесли началу нынешнего царствования. Но воля ваша, награда необыкновенная. Это отзывается Рымникским и тем временем, когда всякий русский подвиг умели выставить в настоящем блеске. Нынче нет Державина лиры, но дух Екатерины царит над столицею севера. Надеюсь, что черные мысли навсегда от вас отступят. Государь благоволит вам, как только можно, право, в разговоре с ним я забыл расстояние, которое отделяет повелителя седьмой части нашей планеты от дипломатического курьера; он с семейным участием об вас расспрашивал. Государыня тоже. Вот добра! Чудо! О Сашеньке, об вашей жене, и об вас так милостиво и так подробно разведывала, что сердце радовалось. Великий князь тоже, вчера я представлялся его высочеству, и представьте мое удивление, он так же об вас говорит, как бы я отзывался, знает вас насквозь, дорожит вами много, долго обо всем любопытствовал и несколько раз повторял: «J'espere qu'Iv. Fed. ne doute pas de mon attachement et comme nous l'aimons tous sincerement» < Я надеюсь, что Ив. Фед. не сомневается в моей привязанности и в том, как мы все искренно его любим (фр.) >. Скажите Осипу Федоровичу, что если он хочет перейти совершенно в дипломаты, без военного мундира, то место его готово, иначе какого рода он только желает получить назначение, ему не откажут. Его высочество изволил к вам писать об этом и обещал мне показать, что именно. Вы знаете, что одна эстафета перехвачена под Екатериноградом. Очень может быть, что и письмо это там же в воду кануло. Всего не упишешь; при первом случае не забуду ни одной запятой, ни полслова из моей поездки и прибытия сюда. А теперь голова кругом идет, я сделался важен, ваше сиятельство вдали, а я обращаюсь в атмосфере всяких великолепий. Как Александр Христофорович мне об вас говорил, о вашей кампании, о вашем мире, о славе, о делах ваших; ей-богу, как патриот и как истинный ваш ценитель. И заметьте, что все ваши отношения с его братом ему совершенно известны, и холодность и причины. Воля ваша, Иван Федорович, а вы с Бенкендорфами будьте хороши, тем более, что вы точно их любите, да бог знает как все умели сделать навыворот с Константином Христофоровичем, который благороднейший рыцарь в свете. Вам известно, как я к этому человеку привязан. Судите мое положение, мы с ним ужинали в карантине. Что ж, я от него узнал, будто вы публично радовались его отъезду. Кто ему эту чепуху перенес, конечно, кто-нибудь и при нем обращался вроде подлеца Курганова. К счастью, что когда я что-нибудь говорю, то мне должно верить, и нетрудно мне было его убедить, что ему перенесли вздор, клевету, недостойную ни вас, ни его. Он уже здесь, нынче к нему съезжу. Нессельроде о вас говорит с отличным уважением. Да просто все. Царь хорош, так и все православие гремит многие лета. Некогда, тороплюсь. A propos. Вчера мне медальку прислали за персидскую войну, для меня это во 100 раз дороже Анны. Vive l'Empereur <Да здравствует император (фр.)> и вы, мой бесценный благодетель, кабы я стал вас много благодарить, то было бы глупо. Вы меня и без слов поймете.
Верный ваш А. Грибоедов.
Bachilof vient de sortir de chez moi et vous fait dire mille jolies choses. <Башилов только что вышел от меня и шлет вам тысячу приветствий (фр.)>. Какий Фединька красавчик! Да что за вздор говорит! Об Аббас-Мирзе etc., etc. Славный мальчик! Андроников повергается к стопам вашим. С ума сошел, на веревке не сдержишь, с тех пор как удостоился видеть государя и поручик гвардии. Чевкин у меня сейчас был и свидетельствует вам свое почтение и усердно поздравляет. Как же ваше сиятельство мне говорили, что он верно будет вами доволен, а он говорит, что даже ни к чему не был представлен. Он редактор и Указа, и Рескрипта, и всего, что до вас касается"(16 марта 1828 г.).
Интересные дополнения к этим строкам имеются в письме Ф. Б. Булгарина к А. X. Бенкендорфу, сохранившемся в черновой копии:"Когда Грибоедов приехал в Петербург с Туркманчайским трактатом и получил от щедрот Государя Императора 4000 червонных, то тотчас же отдал мне деньги на сохранение. Князь (В. Ф.) Одоевский (служащий в иностранной цензуре), пришед в квартиру Грибоедова, удивился, застав меня считающего деньги хозяина квартиры. Я посоветовал другу моему составить капиталец, и он отдал мне 36000 рублей для сохранения. Между тем, прежде нежели разменяли червонцы и положили деньги в ломбард, Грибоедов имел нужду одеться, жить и уплатить кое-какие должки, взял у меня 5000 рублей с тем, чтобы возвратить при получении жалования до отъезда в Москву или после. Не надеясь даже быть посланником, он хотел ехать на лето со мною в деревню мою" (Пиксанов Н. К. Столкновение Булгарина с матерью Грибоедова // Русская старина. 1905. К 12).
18-го марта П. А. Вяземский писал жене: "Вчера видел Грибоедова, l'homme du jour <героя дня (фр.)>, но, впрочем, я нашел в нем вчерашнего, то есть того же, он, без сомнения, был главным тружеником мира: во-первых, сто раз умнее других, да и знал народ персидский. Я очень рад за удачу его <...>"
21-го марта в Петербурге был подписан Высочайший Манифест об окончании войны с Персией и о заключении мира:
"Божьею милостью МЫ НИКОЛАЙ ПЕРВЫЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ и прочая, и прочая, и прочая. объявляем всенародно:
Всевышний снова благословил Россию вожделенным миром, положив конец войны с Персией, долголетним продолжением грозившей. Среди мирных и дружественных сношений, среди надежд и уверенности доброго соседства, внезапно на границах Кавказа потрясен покой подвластных НАМ народов, и насилие, вопреки святости договоров, быстрым вторжением коснулось пределов России. Надлежало отразить силу силою. — В стране, неприятелем опустошенной и почти непроходимой, преследуя его и в тоже время борясь с силой природы, превозмогая и палящий зной лета и жестокость зимы, храброе воинство НАШЕ после несчетных усилий покорило Эривань, дотоле неприступный, и за Араксом на высотах Арарата утвердило свои знамена и, углубляясь далее во внутренность Персии, овладело самым Тавризом и страной ему сопредельной. Ханство Эриванское по обе стороны Аракса и Ханство Нахичеванское — часть древней Армении — пали во власть Победителя. Но, покоряя Области, Российское воинство стяжало еще другую славу. Среди войны, в земле неприятельской, безопасность частных лиц и имуществ, все права собственности не менее были в очах воина священны, как среди мира и в стране союзной. Кротким, великодушным, исполненным пощады и умеренности обращением с побежденными, превыше самых побед, возвеличено достоинство Русского имени. Таким образом в краткое время и менее нежели в восемь месяцев по вступлении в неприятельскую землю, совершены подвиги решительные, многолетние. Успехи их доказали, что правому делу НАШЕМУ поборал Промысл. Под сильной Его защитой Россия, поставляя первым своим благом мир, никогда не попустит нарушать его без строгого и праведного возмездия. Путь к победам еще был отверст; но как скоро предстала надежда к мирным соглашениям, МЫ с удовольствием обратились к миру. В основание его МЫ постановили оградить Империю естественными и безопасными пределами, и вознаградив в полной мере все убытки, войной нанесенные, отдалить навсегда все причины к ее возобновлению. На сих главных основаниях, в 10-й день Февраля в Туркманчае заключен и подписан между Россией и Персией Трактат вечного мира, при сем во всеобщее известие издаваемый. Выгоды сего мира измеряем МЫ наипаче постановлением в сей стране твердых и безопасных границ. В сем единственно виде взираем МЫ на пользу приобретенного НАМИ края. Все, что в завоеваниях НАШИХ не относилось прямо к сей цели, все города и селения Повелели МЫ возвратить по исполнении мирных условий. К сим существенным выгодам присоединяются пользы торговли, коея свободное движение МЫ всегда признавали одним из главных побуждений к трудолюбию и промышленности, и вместе с тем верным залогом и ручательством мира прочного, на взаимных нуждах и пользах утвержденного. Богу, устроящему судьбы Царств земных, воссылая из глубины души хвалу благодарения, МЫ удостоверены, что все любезные и верные НАШИ подданные, сретая во всех происшествиях сей войны и в счастливом ее окончании новое знамение благости Его и покровительства России, прольет к Престолу Его теплые их молитвы: да будет мир сей, промыслом Его устроенный, тверд и непреложен, и да поможет НАМ десница Его Святая сохранить тишину и спокойствие на пределах Империи НАШЕЙ. Дан в С. Петербурге в 21-й день Марта месяца в лето от Рождества Христова 1828, Царствования НАШЕГО в третье. На подлинном Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою подписано тако: НИКОЛАЙ".
Глава 6. В столичном обществе
Это один из самых умных людей в России. Любопытно послушать его.
А.С. Пушкин. О Грибоедове А.С.
В период пребывания в Петербурге Грибоедов стал заметной личностью в столичном обществе. В 20- х числах марта он присутствовал на обеде у издателя «Отечественных Записок» П.П. Свиньина, на который были также приглашены И. А. Крылов, А. С. Пушкин, Н. И. Греч, К. А. Полевой.
Писатель Ксенофонт Алексеевич Полевой, младший брат Николая Полевого, издателя «Московского телеграфа» вспоминал: «Как обрадовался я, когда П. П. Свиньин, приглашая меня к себе на обед, сказал, что у него будет Грибоедов, только что приехавший из Грузии. Буду, буду непременно! В назначенный день (помню, что было на Пасхе) я нашел у гостеприимного Павла Петровича много людей замечательных. Кроме нескольких знатных особ, приятелей его, тут был, можно сказать, цвет нашей литературы: И. А. Крылов, Пушкин, Грибоедов... и другие.
Грибоедов явился вместе с Пушкиным, который уважал его как нельзя больше и за несколько дней сказал мне о нем: "Это один из самых умных людей в России. Любопытно послушать его". Можно судить, с каким напряженным вниманием наблюдал я Грибоедова! Но, на первый раз, он обманул мои ожидания. Он был в каком-то недовольстве, в каком-то раздражении (казалось мне) и посреди общих разговоров отпускал только острые слова. За столом разговор завязался о персиянах, что было очень естественно в обществе Грибоедова, который знал персиян во всех отношениях, еще недавно расстался с ними и готовился опять к ним ехать. Он так живо и ловко описывал некоторые их обычаи, что Н.И. Греч очень кстати сказал при том, указывая на него: "Monsieur est trop percant (persan)" <Господин слишком проницателен (слишком персиянин) (фр.).>. Признаюсь, молодой ум мой ожидал от Грибоедова чего-то другого. "Где же скрывается глубина этого человека?" – думал я, не зная, что в большом обществе он был всегда таков, да и кто же не будет таков, особенно подозревая, что на него смотрят как на что-то особенное и ожидают чего-нибудь необыкновенною? Ривароль находился однажды в таком положении и начал, как говорится, рубить сплеча все, что попадалось в разговоре. Собеседники его изумились. Грибоедов сделал почти то же, потому что в одинаковом случае положение человека, известного умом, всегда одинаково. Вечером, когда кружок друзей стал теснее, Грибоедов был гораздо мягче и с самою доброю готовностью читал наизусть отрывок из своей трагедии "Грузинская ночь", которую сочинял тогда» (Полевой К.А. О жизни и сочинениях А.С. Грибоедова).
Тогда же Грибоедов посетил актера и драматурга П. А. Каратыгина и его жену, артистку Л. О. Дюр. «В начале весны, в 1828 году, незадолго до своего отъезда в Тегеран, - вспоминал П. С. Каратыгин, - Александр Сергеевич зашел ко мне... Тогда я уже был женат; он желал поздравить меня и жену мою с законным браком... Мы с женою поздравляли его и с царскою милостью, и с блестящей карьерой…
На наше радушное приветствие он отвечал как-то грустно, точно предчувствие щемило его вещее сердце. "Бог с ними, с этими почестями! - говорил он. - Мне бы только устроить и обеспечить мою старушку-матушку, а там я бы опять вернулся сюда... дайте мне мое свободное время, мое перо и чернильницу, больше мне ничего не надо"! <...> Потом, когда я собирался уходить, жена моя сказала ему: "Неужели, Александр Сергеевич, Бог не приведет вам увидеть свою чудную комедию на нашей сцене?" Он грустно улыбнулся, взглянул на нее из-под очков и сказал ей: "А какая бы вы была славная Софья!" Грустно было на этот раз наше прощание с ним... »(Каратыгин П.А. Мое знакомство с Александром Сергеевичем Грибоедовым).
27-го марта Грибоедов был приглашен на обед к известному музыкальному деятелю графу М.Ю. Виельгорскому. Дом Виельгорского считался своеобразным музыкальным центром. П.А. Вяземский писал жене: «<...> имели мы приятный обед у Вьельгорского с Грибоедовым, Пушкиным, Жуковским. В Грибоедове есть что-то дикое, de farouche, de sauvage < жестокое, дикое (фр.)> в самолюбии: оно, при малейшем раздражении, становится на дыбы; но он умен, пламенен, и с ним всегда весело. Пушкин также полудикий в самолюбии своем и в разговоре; в спорах были у него сшибки задорные».
Ежедневные встречи и обеды сменяли друг друга. В конце марта - начале апреля на обеде у Н.И. Греча, основателя еженедельного журнала «Сын отечества», Грибоедов аккомпанировал певцу Мариинского театра Д. Този. «Через несколько дней, - пишет Полевой, - мне опять случилось обедать с ним у Н. И. Греча. Входя в комнату, я увидел Грибоедова за фортепиано: он аккомпанировал известному Този (у которого тогда еще был голос) и какому-то другому итальянцу. Дуэт кончился, и Грибоедов был окружен многими из своих знакомых, которые вошли во время его игры и не хотели прерывать музыки приветствиями к нему. С какою добротою, с какою искренностью обходился он со старыми знакомыми! Тут почувствовал я, как мог быть пленителен этот человек. Некоторые поздравляли его с успехами по службе и почестями, о чем ярко напоминали бриллианты, украшавшие грудь поэта. Другие желали знать, как он провел время в Персии. "Я там состарился, – отвечал Грибоедов, – не только загорел, почернел, почти лишился волосов на голове, но и в душе не чувствую прежней молодости!" В словах его точно виден был какой–то грустный отзыв. За столом Грибоедов почти не вмешивался в литературные суждения, какие излагали двое или трое из собеседников, теперь уже покойных – мир памяти их! Он чувствовал себя нездоровым и уехал вскоре после обеда» (Полевой К.А. О жизни и сочинениях А.С. Грибоедова).
В письме к Паскевичу Грибоедов жаловался на то, что частые обеды его уже замучили: «Почтеннейший, истинный мой благодетель граф Иван Федорович. Вашему сиятельству я обязан всем уважением и теми приятностями, которые мне здесь ежедневно оказывают. Но от вас также я слег в постелю, болен, замучен обедами, отравляюсь, пьют за здоровье графа Эриванского, а я оппиваюсь. Сухазанет принял меня в руки с самого приезда. Я был приглашен к обеду во дворец. Там мы в первый раз встретились, и с тех пор он от меня не отстает, либо у него, либо у Белосельских, либо у Лавалей. Третьего дня я у него обедал с Чернышевым, который с большим участием об вас расспрашивал. Еще когда-то Левашев, тоже все об вас, а при дворе просто все. Кн. Василий Долгорукий, между прочим, уверяет меня, что испрашивал ленту Беклемишеву, он в письме к К. Волконскому прибавил, что этот человек давний ваш друг: и потому разом и уважили представление. Я думаю, лжет, как всякий благородный, придворный человек. Но какое дело? Это означает меру их понятия о благоволении к вам государя императора. — Депрерадович, Опперман, граф Петр Ал. Толстой, Кутузов, наконец все те, у которых я бываю, при мне любят вас очень горячо. Нет! без шуток, эти четыре человека, кажется, точно так думают, как говорят. Вчера был большой обед у старого моего и вашего знакомого сенатора Чилищева, где тоже много нашлось у вас друзей, и провозглашали вашу славу открытым ртом. Впрочем, аллилуиа и хвалебным вам песням конца нет. Когда будет досуг, опишу вам, что и дорогою я встречал те же восклицания вам в похваление и добрым людям на услышание. Довольны ли вы? Но вот и пятна на солнышке. Множество толков о том, что ваш характер совсем изменился, что у вас от величия голова завертелась, и вы уже никого не находите себе равного, и все человечество и подчиненных трактуете как тварь. Это хоть не прямо, а косвенно до меня доходило, но здесь бездна гостиных и кабинетов, где это хором повторяется. Я все-таки опираюсь на известную природную вашу порывчивость, ссылаюсь в том на стародавних ваших приятелей, которые всегда знали вас вспыльчивым человеком. Et dans mon plaidoyer, je m'efforce a faire entendre, que grandi comme vous etes de pouvoir et de reputation, Vous etes bien loin d'avoir adopte les vices d'un parvenu <И в своей защитительной речи я силюсь дать понять, что, возвеличившись во власти и в славе, вы очень далеки от того, чтобы усвоить себе пороки выскочки (фр.)>. He сетуйте на это, почтеннейший мой благодетель. В особе самого государя я, благодаря бога, нашел такое непритворное, лестное расположение в вашу пользу, что с этою твердою опорою вы еще далеко пойдете. В усердии вашем, в способностях, в благородстве души вашей он уверен, и просто он говорил мне об вас так умно, так живо и справедливо, как никто, даже с каким-то дружественным пристрастием. Заметьте, что его величеству известны все ваши недоразумения с Красовским, с Сипягиным и просто со всеми. К счастию, я нашел в особе моего государя такое быстрое понятие, кроме других качеств, что полслова достаточно в разговоре с ним, он уже наперед все постигает. Таким образом, я вполне мог и могу пользоваться получасом, который он не всякому уделить может. О перемене вашего характера тоже дело шло и о причинах этого. Я сказал, что ответственность ваша была чрезмерная, что вы находились в обстоятельствах самых затруднительных, обстоятельно изложил ваше положение после Ушаганского дела и как оно истинно происходило, это насчет Красовского, также о продовольствии и что, несмотря на все попечения Сипягина, вы по ту сторону гор рисковали остаться без куска хлеба. Но что ваши неудовольствия на Сипягина давно уже миновались. Enfin, ai-je ajoute, V. М. sait bien, qu'apres la souverainete il n'y a rien de tel, comme les devoirs d'un commandant en chef etc., etc <Наконец, прибавил я, ваше величество хорошо знаете, что после верховной власти ничего нет более ответственного, как обязанности главнокомандующего (фр.)>. Всего не упишешь, но государь, отпуская меня, сказал, что он очень доволен, что побыл со мною наедине. Это на днях было. А я рад душевно, что, кроме правды, ничего лишнего у меня не вырвалось, в обыкновенном положении души это со мною иначе и быть не может. Но тут легко можно было завлечься, чтобы себя, либо свое дело, либо другого выставить в лучшем свете. Ей-богу! как вас любит царь ваш! Понимаю теперь, что вы должны каждое слово его принимать за Евангелие, особенно теперь, бывши осыпаны его милостями. Я еще буду писать вам. Теперь отрывают. Я все утро пробыл с Родофиником, а потом с Нессельродом. И Нессельрод хлопочет о перемене нравственной, которая с вами произошла. Намеднись гр. Дибич говорил, что он точно таков же был, как вы, взявши на себя огромную обузу и в самых критических обстоятельствах. Радуюсь, что кое-что успел сделать для Аббас-Кули и Шаумбурга. Меня опять турят в Персию, чуть было не послали с ратификациею, но я извинился физическою немощию. Сделайте одолжение, ваше сиятельство, дайте Льва и Солнца Чевкину, гр. Кушелеву и Бухгольцу. Вам это ничего не стоит, а они вам навек будут благодарны. Прикажите об этом Амбургеру. Поутру я на минуту заезжал к Сологубовым. Какая хорошенькая невеста у Обрескова! Чудо! Это гораздо важнее его лент и Амбасадорства. Прощайте. Душевно вас обнимаю и с чувством полного уважения и преданности честь имею пребыть вашего сиятельства всепокорнейший слуга А. Грибоедов.
«Осыпаемый со всех сторон поздравлениями друзей, любезностями знатии лестью скороспелых поклонников всякого успеха, Грибоедов продолжал ощущать в своей душе гнетущую тоску. Казалось, он предчувствовал, что всеми этими почестями дело не ограничится и что дипломатическая карьера его на Востоке грозит затянуться до бесконечности. А он так жаждал покоя, независимости и полного досуга, тем более что творчество пробуждалось в нем новою силою и неудержимо влекло его к перу. Во время последнего пребывания на Кавказе, под свист неприятельских пуль, он задумал новое произведение, на этот раз трагедию в шекспировском духе, "Грузинская ночь"» («А.С. Грибоедов, его жизнь и литературная деятельность». Биографический очерк А. М. Скабичевского).
В середине апреля был обнародован Манифест о начале войны с Турцией. Оттоманской Портой, говорится в манифесте «оскорбляются права и достоинство российского флага удерживаются корабли; грузы их падают в добычу насильственного самовластия; даже подданные Наши осуждаются или изменить подданству, или оставлять немедленно турецкие владения; пролив Боспорский запирается; черноморская Наша торговля стесняется; города и области южного края, лишась сего единственного истока их произведений, угрожаются бесчисленными потерями». Персия, таким образом, вновь оказалась в сфере дипломатических интересов России.
Грибоедов побывал в Азиатском департаменте и узнал от К. К. Родофиникина, что к И. Ф. Паскевичу отправляется курьер с ратификациями Туркманчайского договора. Из письма Грибоедова к Паскевичу: «12 апреля. Петербург. Почтеннейший, мой дражайший благодетель. Сейчас мне в департаменте объявил К. К. Родофиникин, что к вашему сиятельству отправляется курьер с ратификациями. Нового мне вам сказать нечего, притом в присутственном месте не так вольно слова льются. Я еще нового назначения никакого не имею. Да если и не получу, да мимо идет меня чаша сия. Душевно бы желал некоторое время пробыть без дела официального и предаться любимым моим занятиям. В Английском клубе здесь пили за здоровье графа Ериванского и изготовили ему диплом в почетные члены. Скоро ли и сами ли вы лично двинетесь на врага христовой церкви? Прощайте. С чувством полного уважения, любви и благодарности вашего сиятельства всепокорнейший слуга А. Грибоедов».
В письме к П. М. Сахно-Устимовичу Грибоедов сообщал о том, что хлопотах за него у графа И. И. Дибича, в министерстве юстиции и герольдии: «13 апреля. Почтенный друг Петр Максимович. Два раза для вас был у Дибича, для объяснения ему, что крест вам следует вопреки ничтожности чина, в котором вы года переслужили, был в министерстве юстиции, в Герольдии. Теперь о чине вашем поступило к докладу, а о кресте все еще ничего нет. – Извините, что мало пишу, во-первых, в департаменте Азиатском, а не дома, а второе обстоятельство получите от Андроникова… Верный друг А. Грибоедов».
14-го апреля Грибоедов вместе с П. Вяземским, Н. Голицыным и А. Ходзько присутствовал на музыкальном утреннике у «Царицы звуков», польской пианистки Марии Шимановской. В Берлине и Лондоне она выступала для королевских особ, в Веймаре ее талантом восхищался Гёте. В 1828 году ее пригласили в Петербург в качестве придворной пианистки и преподавательницы игры на фортепиано. В Петербурге она также вела открытый музыкальный салон, который посещали многие аристократы и люди искусства.
На следующий день в театре на представлении «Волшебной флейты» Грибоедов разговаривал о музыке. Говорил, что исполнители ему не понравились. Актер Каратыгин, присутствовавший вместе с Грибоедовым, так пишет об этом: «…В театре, на представлении Моцартовой "Волшебной флейты", Грибоедов разговорился о музыке. Надобно прибавить, что бедного Моцарта терзали ужасно! В 1828 году на петербургской сцене не было ни одного певца и ни одной певицы. Самойлов жил еще старою своею славою, но и он почти не мог петь. Первою певицею была Иванова. Особенно смешил нас своим не искусством Папаген, которого играл, если не ошибаюсь, Рамазанов. Грибоедов сидел в ложе, с одним знакомым ему семейством, но в каждый антракт приходил в кресла побранить певцов. "Я ничего не понимаю: так поют они!" – говорил он не раз. "И зачем браться за Моцарта? С них было бы и Буальдье!" – прибавил кто-то. "А что вы думаете: Буальдье достоин этих певцов? – сказал Грибоедов. – Он не гениальный, но милый и умный композитор; не отличается большими мыслями, но каждую свою мысль обработывает с необыкновенным искусством. У нас испортили его "Калифа Багдадского", а это настоящий брильянтик (именно так выразился Грибоедов). Музыка Моцарта требует особенной публики и отличных певцов, даже потому, что механическая часть ее не богата средствами. Но выполните хорошо музыку Буальдье – все поймут ее. А теперь посмотрите, как восхищаются многие, хоть ничего не понимают! Это больше портит, нежели образует вкус публики"». (Полевой К.А. О жизни и сочинениях А.С. Грибоедова).
18-го апреля вечером вместе с Пушкиным, Крыловым и Вяземским Грибоедов был в гостях у Жуковского. В письме к жене Вяземский рассказывал: «Смерть хочется, приехав, с вами поздороваться и распроститься, возвратиться в июне в Петербург и отправиться в Лондон на пироскафе, из Лондона недели на три в Париж, а в августе месяце быть снова у твоих саратовских прекрасных ножек... Вчера были мы у Жуковского и сговорились пуститься на этот европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я. Мы можем показываться в городах, как жирафы или осажи: не шутка видеть четырех русских литераторов. Журналы, верно, говорили бы об нас. Приехав домой, издали бы мы свои путевые записки: вот опять золотая руда. <...>» (19 апреля 1828 г.).
Глава 7. Назначение полномочным министром
Грибоедов же вместо Парижаедет в Тегеран чрезвычайным посланником.
П.А. Вяземский. Письма из Петербурга
25 –го апреля 1828 года Император Николай I подписал Указ Правительственному Сенату об учреждении Российской императорской миссии при Тегеранском дворе и Российского генерального консульства в Тавризе. Полномочным министром был назначен статский советник Грибоедов, генеральным консулом - надворный советник Амбургер. Первым секретарем при Грибоедове назначен Мальцов и вторым - Аделунг; секретарем к Амбургеру - Иванов.
Фото: П. А. Вяземский
П. А. Вяземский сообщает жене: «Шепелев едет на войну, для него настоящий военный пир, со всею горячностью буйной молодости. А меня на этот пир не пустили, от того-то на других скалю зубы. Пушкин с горя просился в Париж: ему отвечали, что, как русский дворянин, имеет он право ехать за границу, но что государю будет это неприятно. Грибоедов же вместо Парижа едет в Тегеран чрезвычайным посланником. Я не прочь ехать бы и с ним, но теперь мне и проситься нельзя. Эх, да матушка Россия! попечительная лапушка ее всегда лежит на тебе: бьет ли, ласкает, а все тут, никак не уйдешь от нее <...> » (Вяземский П.А. Письма из Петербурга.1828).
Перед назначением в Персию Грибоедов говорил своему другу Бегичеву: «Старался я отделаться от этого посольства. Министр сначала предложил мне ехать поверенным в делах, я отвечал ему, что там нужно России иметь полномочного посла, чтобы не уступать шагу английскому послу. Министр улыбнулся и замолчал, полагая, что я, по честолюбию, желаю иметь титул посла. А я подумал, что туча прошла мимо и назначат кого-нибудь чиновнее меня, но через несколько дней министр присылает за мной и объявляет, что я по высочайшей воле назначен полномочным послом. Делать было нечего! Отказаться от этого под каким-нибудь предлогом, после всех милостей царских, было бы с моей стороны самая черная неблагодарность» (Бегичев С.Н. Записка об А.С. Грибоедове).
1 –го мая беллетрист и драматург В. С. Филимонов послал Грибоедову в рукописи свою поэму «Дурацкий колпак», сопроводив ее посвятительным стихотворением «А. С. Г.»:
В веселом «Горе от ума» Вы век полковничий столкнули с бригадирским... В нем живы: Фамусов и Хлёстова-кума, Антоныч — лжец, Молчалин — низкий; В нем доказали вы ум светлый мудреца И живописца дар, писать уменье кстати, Любовь к стране родной, могущество певца, И что успех важней печати.
16 – го мая Грибоедов присутствовал на чтении Пушкиным его трагедии «Борис Годунов» в доме графини А.Г. Лаваль, хозяйки известного в то время музыкально-литературного салона. «Вчера Пушкин читал свою трагедию у Лаваль: в слушателях были две княгини Michel, Одоевская-Ланская, Грибоедов, Мицкевич, юноши, Балк, который слушал трагически. Кажется, все были довольны, сколько можно быть довольным, мало понимая <...> » писал П.А. Вяземский из Петербурга А.И. Тургеневу (17 мая 1828 г.). Трагедия "Борис Годунов" чрезвычайно интересовала Грибоедова - в особенности в связи с его собственными замыслами написать трагедию. Еще в в декабре 1826 года он писал из Тифлиса Бегичеву: «Когда будешь в Москве, попроси Чаадаева и Каверина, чтобы прислали мне трагедию Пушкина "Борис Годунов"». Целиком «Борис Годунов» напечатан в 1831 году. В наброске к предисловию к своей трагедии Пушкин замечал: «Грибоедов критиковал мое изображение Иова - патриарх действительно был человеком большого ума, я же, по недосмотру, сделал из него глупца».
26 – го мая Грибоедов вместе с Пушкиным, Вяземским и др. совершил путешествие на пароходе в Кронштадт. П. А. Вяземский сообщал жене: «<...> Наконец вчера совершил я свое путешествие в Кронштадт с Олениными, Пушкиным и проч. <...> Туда поехали мы при благоприятной погоде; но на возвратном пути, при самых сборах к отплытию, разразилась такая гроза, поднялся такой ветр, полил такой дождь, что любо. Надобно было видеть, как весь народ засуетился, кинулся в каюты, шум, крики, давка; здесь одна толстая англичанка падает с лестницы, но не в воду, а на пол, там француженку из лодки тащут в окошко, на пароход; толстый Шиллинг садится в тесноте и в темноте возле какой-то немки, и какой-то немец по этому случаю затевает une querelle d'Allemand <ссору на немецкий лад, из-за мелочей (фр.).>, во всех углах истории. Прелесть! Старик Оленин ссорится с англичанином <...> Оленин-сын выпивает портера и водки на одну персону на 21 рубль. C'est sublime <Восхитительно (фр.).>, Пушкин дуется, хмурится, как погода, как любовь. <...>».
Фото: А.А. Андро (Оленина)
Об этом путешествии в письме к Вяземскому вспоминала Анна Алексеевна Андро, урожденная Оленина, дочь президента Петербургской Академии художеств А.Н. Оленина: «Помните ли вы счастливое время, где мы были молоды, и веселы, и здоровы! Где Пушкин, Грибоедов и вы сопутствовали нам на Невском пароходе в Кронштадт. Ах, как все тогда было красиво и жизнь текла быстрым шумливым ручьем...» (18 апреля 1857 г.).
Грибоедов бывал в доме А. Н. Оленина. Этот дом был широко известен в Петербурге светскими раутами, где собирались виднейшие представители художественной интеллигенции - писатели, художники, актеры - разных направлений; в этот салон стекались все новости культурной жизни столицы. Граф В. А. Соллогуб, вспоминая об этих раутах, писал: «Живо помню я также Грибоедова, и помню, как изумлялся, когда он садился за фортепьяно, что такой человек мог еще быть музыкантом».
О музыкальном таланте Грибоедова и о его музицировании писал в своих записках К. А. Полевой: «Через несколько дней, мне опять случилось обедать с ним у Н.И. Греча. Входя в комнату, я увидел Грибоедова за фортепиано: он аккомпанировал известному Този (у которого тогда был еще голос) и какому-то другому итальянцу. Дуэт кончился, и Грибоедов был окружен многими из своих знакомых, которые вошли во время его игры и не хотели прерывать музыки приветствиями к нему. С какою добротою, с какою искренностью обходился он со старыми знакомыми! Тут почувствовал я, как мог быть пленителен этот человек. Некоторые поздравляли его с успехами по службе и почестями, о чем ярко напоминали бриллианты, украшавшие грудь поэта. Другие желали знать, как он провел время в Персии. "Я там состарился, — отвечал Грибоедов — не только загорел, почернел, почти лишился волосов на голове, но и в душе не чувствую прежней молодости!". В словах его точно виден был какой-то грустный отзыв. За столом Грибоедов почти не вмешивался в литературные суждения, какие излагали двое или трое из собеседников, — теперь уже покойных — мир памяти их! Он чувствовал себя нездоровым и уехал вскоре после обеда. Второе свидание с Грибоедовым оставило во мне впечатление более приятное, хотя я слышал тут меньше. Видно, сам поэт был расположен теплее, и потому казался сообщительнее. Его обращение всегда отличалось редким свойством: какою-то искренностью, которая однако ж не переходила светских форм. Слушая Грибоедова, можно было верить каждому слову его, потому что он не терпел преувеличений, и будто мыслил вслух, не скрывая своих чувств, но образованность и светскость придавали ему характер обворожительный».
Фото: М. И. Глинка
Выдающийся русский композитор М. И. Глинка так отзывался о музыкальных способностях Грибоедова: «Провел около целого дня с Грибоедовым, автором комедии “Горе от ума”. Он был очень хороший музыкант и сообщил мне тему грузинской песни, на которую вскоре потом А. С. Пушкин написал романс “Не пой, красавица, при мне...”» (Глинка М.И. Записки Михаила Ивановича Глинки. 1804-1854).
Грибоедов был не только отличный фортепьянист,— но сверх того они с Владимиром Федоровичем Одоевским занимались и теорией музыки как науки, что в то время было большой редкостью. Обсуждали музыкально-теоретические вопросы, в частности, только что вышедший в то время на русском языке фундаментальный учебник теории музыки Гесса де Кальве.
Фото: В. Ф. Одоевский
Именно у князя Одоевского в мае месяце произошла очередная встреча Полевого с Грибоедовым, о которой Полевой поведал в своих записках, отмечая его необыкновенно глубокий ум, талантливость, разносторонность дарований, независимость и душевную чистоту.
«Еще больше увидел я справедливость своих замечаний, - писал Полевой, - встретившись с Грибоедовым – думаю, в третий раз – у князя В. Ф. Одоевского. Тут разговоры и суждения Грибоедова были чрезвычайно замечательны, и верно оттого, что нас было только трое. Между прочим, речь зашла о власти человека над самим собою. Грибоедов утверждал, что власть его ограничена только физическою невозможностью, но что во всем другом человек может повелевать собою совершенно и даже сделать из себя все. "Разумеется, – говорил он, – если бы я захотел, чтобы у меня был нос короче или длиннее (собственное его сравнение), это было бы глупо, потому что невозможно. Но в нравственном отношении, которое бывает иногда обманчиво-физическим для чувств, можно сделать из себя все. Говорю так потому, что многое испытал над самим собою. Например, в последнюю персидскую кампанию, во время одного сражения, мне случилось быть вместе с князем Суворовым. Ядро с неприятельской батареи ударилось подле князя, осыпало его землей, и в первый миг я подумал, что он убит. Это разлило во мне такое содрогание, что я задрожал. Князя только оконтузило, но я чувствовал невольный трепет и не мог прогнать гадкого чувства робости. Это ужасно оскорбило меня самого. Стало быть, я трус в душе? Мысль нестерпимая для порядочного человека, и я решился, чего бы то ни стоило, вылечить себя от робости, которую, пожалуй, припишете физическому составу, организму, врожденному чувству. Но я хотел не дрожать перед ядрами, в виду смерти, и при случае стал в таком месте, куда доставали выстрелы с неприятельской батареи. Там сосчитал я назначенное мною самим число выстрелов и потом тихо поворотил лошадь и спокойно отъехал прочь. Знаете ли, что это прогнало мою робость? После я не робел ни от какой военной опасности. Но поддайся чувству страха – оно усилится и утвердится". Такое оригинальное суждение осталось в моей памяти: я пересказал его здесь почти словами самого Грибоедова. Когда мы вместе выходили от милого нашего хозяина, Грибоедов сказал: "Поедемте со мной". – "Куда?" – спросил я. "Да все равно: в карете будем говорить". Он сам рассмеялся, сблизив слова свои с известным выражением Репетилова. Не знаю почему, я не мог воспользоваться приятным его предложением, но не замедлил явиться к нему на другой или на третий день. Он жил тогда в доме Косиковского, в самом верхнем этаже, и занимал немного комнат. Я удивился походной простоте жизни нашего персидского министра. Самым дорогим украшением его комнаток был богатый рояль; он составлял для него необходимую принадлежность!.. Потом, приходя почти каждый день к Грибоедову, я всегда видел его любезным, радушным, всегда слышал от него что-нибудь умное, оригинальное. Особенно достопамятно для меня одно утро, когда особенно влюбился я в милое его добродушие и был пленен разнообразием его сведений. Был какой-то большой праздник. Прелестное утро мая, который иногда так хорош в Петербурге, вызывало на свежий воздух. Идя по Невскому проспекту, я завернул к Грибоедову и нашел у него несколько человек гостей; разговор вязался из учтивостей, из пересказов о повышениях и суждений о способностях некоторых известных лиц. Чуждый такой сферы, несколько времени перебирал я ноты, лежавшие на рояле, и, наконец, хотел уйти. Грибоедов сказал мне: "Останьтесь". Гости его вскоре раскланялись с ним. "Боже мой! – сказал он тогда, – чего эти господа хотят от меня? Целое утро они сменяли у меня один другого. А нам, право, не о чем говорить; у нас нет ничего общего. Пойдемте скорее гулять, чтобы опять не блокировали меня... Да можно ли идти таким варваром? – прибавил Грибоедов, глядясь в зеркало. – Они не дали мне и выбриться". – "Кто же станет замечать это?" – сказал я. "Все равно: приличия надобно наблюдать для самого себя, но я нарушу их на этот раз". Мы отправились в Летний сад, и разговор продолжался об утренних посещениях. Грибоедов так остроумно рассуждал о людях, которые вдруг, неожиданно делаются вежливы, внимательны к человеку, прежде совершенно чуждому для них, что я, смеясь, сказал ему: "Тем лучше: это предмет для другого "Горя от ума"!" – "О, если на такие предметы писать комедии, то всякий день являлось бы новое "Горе от ума"!" – "В самом деле: как не находят предметов для комедий? Они всякий день вокруг нас. Остается только труд писать". – "В том–то и дело. Надобно уметь писать". Разговор обратился к искусству, и Грибоедов сказал: "Многие слитком долго приготовляются, сбираясь написать что–нибудь, и часто все окончивается у них сборами. Надобно так, чтобы вздумал и написал". – "Не все могут так сделать. Только Шекспир писал наверное". – "Шекспир писал очень просто: немного думал о завязке, об интриге и брал первый сюжет, но обрабатывал его по-своему. В этой работе он был велик. А что думать о предметах! Их тысячи, и все они хороши: только умейте пользоваться". Продолжая разговор о Шекспире, Грибоедов спросил у меня: на каком языке я читаю его? Я читал его тогда во французских и немецких переводах и сказал это. "А для чего же не в подлиннике? Выучиться языку, особенно европейскому, почти нет труда: надобно только несколько времени прилежания. Совестно читать Шекспира в переводе, если кто хочет вполне понимать его, потому что, как все великие поэты, он непереводим, и непереводим оттого, что национален. Вы непременно должны выучиться по-английски". Помню еще, что в то утро он особенно хвалил Шекспирову "Бурю" и находил в ней красоты первоклассные. В первый раз при мне Грибоедов рассуждал о литературных предметах, и с особенным любопытством слушал я его мысли о Шекспире. Он сказал много оригинального и блестящего: видно было, что художник говорил о величайшем из своих собратов.
Знакомство с Грибоедовым оставило неизгладимый след в душе моей, и я, может быть, распространился в моем рассказе, потому что мне всегда усладительно вспомнить о минутах, проведенных в его обществе. Я видел в нем человека необыкновенного во всех отношениях, и это было тем драгоценней, что он никогда не думал блистать; напротив, он будто скрывал себя от многолюдства и высказывался только в искренней беседе или в небольшом кругу знакомых, когда видел, что его понимают. Радушие Грибоедова ко мне объясняю я только добрым расположением его ко всем молодым людям, в которых видел он любовь к труду и просвещению. Может быть, оттого говорил он со мной обо многом пространнее, нежели с равными себе или с старыми своими знакомыми, что хотел, как видно, передать юноше верные понятия, к каким привели его необыкновенный ум и опытность. Зная, что я принимал деятельное участие в одном из тогдашних журналов, любимом публикою, он удивлял меня иногда своею внимательностью ко многим статьям потому, что читал их все, искренно желая успехов литературе во всех отраслях ее.Главными отличительными его свойствами были, сколько я мог заметить, большая сила воли и независимость в суждениях и образе жизни. Читатели видели, что он не находил ничего невозможного для ума и воли: не хотел, чтобы человек робел перед неприятельскою батареею или, потворствуя лени, читал в переводе то, что может читать в подлиннике. Блестящие обстоятельства не переменили его образа жизни. В нем также не было ни малейшего признака несносного, притворного желания играть роль светского человека и поэта, которое прививается к многим отличным людям. А между тем он был и поэт, и светский человек самой высшей степени. Искренность, простота и благородство его характера привязывали к нему неразрывною цепью уважения, и я уверен, что всякий, кто был к нему близок, любил его искренно» (Полевой К.А. О жизни и сочинениях А.С. Грибоедова).
В письме к Х.Д. Френу, известному востоковеду-арабисту, Грибоедов сообщает о своем скором отъезде: «Высокочтимый г. статский советник. Я вам сердечно обязан за любезное внимание, которое вы мне оказываете в отношении моих будущих ученых занятий в Персии. Я только опасаюсь, что не могу выполнить всего того, что вы ожидаете от моего усердия в науке. Ваше любезное приглашение я могу принять не раньше как во вторник на будущей неделе. В среду я уезжаю. Ваш преданный слуга Алекс. Грибоедов» (Начало июня 1828 г.Перевод с немецкого).
Незадолго до своего отъезда в Персию Грибоедов купил книги на 1480 рублей для отсылки своему другу поэту-декабристу Александру Ивановичу Одоевскому в Нерчинск и написал письмо, в котором утешал друга, когда тот находился на каторге.
«Брат Александр, писал Грибоедов. - Подкрепи тебя бог. Я сюда прибыл на самое короткое время, прожил гораздо долее, чем полагал, но все-таки менее трех месяцев. Государь наградил меня щедро за мою службу. Бедный друг и брат! Зачем ты так несчастлив! Теперь ты бы порадовался, если бы видел меня гораздо в лучшем положении, нежели прежде, но я тебя знаю, ты не останешься равнодушным, при получении этих строк, и там ...... вдали, в горе и в разлуке с ближними. Осмелюсь ли предложить утешение в нынешней судьбе твоей! Но есть оно для людей с умом и чувством. И в страдании заслуженном можно сделаться страдальцем почтенным. Есть внутренняя жизнь нравственная и высокая, независимая от внешней. Утвердиться размышлением в правилах неизменных и сделаться в узах и в заточении лучшим, нежели на самой свободе. Вот подвиг, который тебе предстоит. Но кому я это говорю? Я оставил тебя прежде твоей экзальтации в 1825 году. Она была мгновенна, и ты верно теперь тот же мой кроткий, умный и прекрасный Александр, каким был в Стрельно и в Коломне в доме Погодина. Помнишь, мой друг, во время наводнения, как ты плыл и тонул, чтобы добраться до меня и меня спасти. Кто тебя завлек в эту гибель!! <Зачеркнуто: "В этот сумасбродный заговор! кто тебя погубил!!" - Ред.> Ты был хотя моложе, но основательнее прочих. Не тебе бы к ним примешаться, а им у тебя ума и доброты сердца позаимствовать! Судьба иначе определила, довольно об этом. Слышу, что снисхождением высшего начальства тебе и товарищам твоим дозволится читать книги. Сейчас еду покупать тебе всякой всячины, реэстр приложу возле» (Начало июня 1828. Черновик).
В начале июня все работы по устройству «персидской миссии» были закончены, и министерство стало торопить Грибоедова с отъездом: именем государя ему было объявлено, чтобы «скорее ехал». 5-го июня в канцелярию Санкт-Петербургского военного генерал-губернатора поступило отношение Азиатского департамента № 1073 с просьбой «доставить подорожную на семь лошадей для отправляющегося из С.-Петербурга в Тифлис полномочного в Персии министра Грибоедова».
С большим нежеланием Грибоедов покидал Петербург. «Несмотря на блестящие ожидания впереди, - писал Полевой, - он неохотно, даже с грустью оставлял Россию, и однажды, когда я говорил ему о любопытном его будущем положении в Персии, он сказал: "Я уж столько знаю персиян, что для меня они потеряли свою поэтическую сторону. Вижу только важность и трудность своего положения среди них, и главное, не знаю сам отчего, мне удивительно грустно ехать туда! Не желал бы я увидеть этих старых своих знакомых"» (Полевой К.А. О жизни и сочинениях А.С. Грибоедова).
В письме к , он писал: «Прощайте, любезная Леночка, верный друг, целую Вас от всего сердца, и Танту тоже. Прощайте! Прощаюсь на три года, на десять лет, может быть, навсегда. Боже мой! Неужто должен я буду всю мою жизнь провести там, в стране, столь чуждой моим чувствам, мыслям моим... Ничего... Может быть, я еще когда-нибудь сбегу в Карлово от всего, что мне сейчас так противно. Но когда? Еще далеко до того. Покуда обнимаю Вас, добрый друг мой, будьте счастливы. Ваш верный друг А. Грибоедов» (5 июня 1818 г. Перевод).
6 – го июня Грибоедов выехал из Петербурга к месту своей службы. До Царского Села его провожали А. А. Жандр и А. В. Всеволожский. «Грустно провожали мы Грибоедова, - рассказывал А.А. Жандр. – До Царского Села провожали только двое: А.В. Всеволожский и я. Вот в каком мы были тогда настроении духа: у меня был прощальный завтрак; накурили, надымили страшно, наконец толпа схлынула, мы остались одни. День был пасмурный и дождливый. Мы проехали до Царского Села и ни один из нас не сказал ни слова. В Царском Селе Грибоедов велел, так как дело было уже к вечеру, подать бутылку бургонского, которое он очень любил, бутылку шампанского и закусить. Никто ни до чего не дотронулся. Наконец простились. Грибоедов сел в коляску; мы видели, как она повернула за угол улицы, возвратились с Всеволожским в Петербург и во всю дорогу не сказали друг с другом ни одного слова, - решительно ни одного! » (А. М. Скабичевский. Александр Грибоедов. Его жизнь и литературная деятельность. Биографический очерк).
Из Царского Села Грибоедов пишет Ф.В. Булгарину: «Любезный друг Benedicti filius, узнай, пожалуйста, у Малиновского, или у Никиты Всеволожского, или Сапожкова, или у кого хочешь имя, отчество и чин Семашки и напиши ко мне тотчас с следующею экстрою. Прощай. Люби меня и L;nchen поцелуй. Верный твой друг А. Грибоедов. Царское Село. 6 июня 1828. Пословицы Строева пришли, сделай милость».
Глава 8. И снова дорога
Мухи, пыль и жар, одурь берет на этой проклятой дороге, по которой я в 20-й раз проезжаю без удовольствия, без желания: потому что против воли.
Из письма А.С. Грибоедова к А.А. Жандру
По дороге в Тифлис Грибоедов навестил в Москве свою мать, Настасью Федоровну. В Москве он встретил также вновь назначенных сотрудников миссии К. Ф. Аделунга и И. Ф. Мальцова (Мальцева).
Фото: Мать, Настасья Федоровна Грибоедова.
Из письма К. Ф. Аделунга к отцу, Ф.П. Аделунгу, директору института восточных языков: «<...> Я разыскивал дом Грибоедова, в котором живет его мать, и ради этого сделал большой крюк. Я очень обрадовался, найдя там его самого; он только что приехал и завтра уезжает опять; так как Мальцева нет дома, я окончу письмо, когда все будет решено» (10 июня 1828 г.).
Решено было изменить маршрут:«Наш маршрут изменен; - сообщает К. Ф. Аделунг отцу, - мы едем через Харьков и Новочеркасск в Ставрополь, где мы встретимся с Грибоедовым и откуда дальше поедем вместе с ним. Мальцев проведет полдня в имении своего дяди; где буду я в это время, я еще не знаю; вероятно, я буду ждать его в ближайшем городе; у меня нет охоты ехать вместе с ним, в особенности на такое короткое время. <...> Я должен сократить мое письмо; так как хочу написать еще Александрине, потом надо идти на почту, к Грибоедову, а к часу дня на обед к Гарткнохе. Я мог бы написать еще о многом, если бы было больше времени, но, к сожалению, я должен очень торопиться. Только что выяснилось, что я расстаюсь с Мальцевым в Калуге и встречусь с ним в Орше» (11 июня 1828 г.).
Из Калуги Аделунг пишет отцу: «Вчера, в 8 часов вечера, мы выехали из Москвы, где мы задержались у Грибоедова; в Ставрополе мы опять встретимся с ним; не могу передать, как я этому рад; чем ближе я его узнаю, тем больше я его ценю и люблю. Я встретил у него Петрозилиуса, который просил меня передать тебе его почтение, хотя он и не знаком с тобой лично; он и Грибоедов не находили слов для похвал тебе; дело дошло до того, что Петрозилиус воскликнул: "Все, что зовется Аделунг, велико и станет знаменитым"» (12 июня 1828 г.).
Грибоедов выехал из Москвы 12 – го; перед отъездом написал письмо Ф. В. Булгарину: «Любезнейший друг Фадей Венедиктович. Чем далее от Петербурга, тем более важности приобретает мое павлинное звание.— Здесь я несколькими часами промедлил долее, чем рассчитывал. Но ты можешь посудить, до какой степени это извинительно в обществе с материю и с миленькими полукузинками; jolies comme des anges <хорошенькие, как ангелы (фр.)>, и этот дом родимый, в котором я вечно как на станции!!! Проеду, переночую, исчезну!!! Une (...) existance <Проклятое существование (в подлиннике более резкое выражение) (фр.)>. Скажи Ордынскому, что я был здесь опечален чрезвычайно, именно на его счет. Похвиснев, которого я полагал сделать предстателем у Вельяминова за его братьев, умер. И жаль, собственно, за этого молодого человека и за братьев нашего приятеля. Но в Туле думаю найти истинного ко мне дружески расположенного Алексея Александровича, брата Вельяминова, а коли нет, то буду писать к нему. Сходи к пикуло человекуло. Он у меня ускромил месяц жалованья. Но со мною нет полномочия, письма государева к тому государю, к которому я еду. Подстрекни, чтобы скорее прислали, иначе как же я явлюсь к моему назначению. Я слишком облагодетельствован моим государем, чтобы осмелиться в чем-либо ему не усердствовать. Его именем мне объявлено, чтобы я скорее ехал, я уже на пути, но в том не моя вина, коли не снабдили меня всем нужным для скорейшего исполнения высочайшей воли. Здесь я слышу стороною вещи оттудова, которые понуждают меня торопиться. При-торопи же и ты мое азиатское начальство, его превосходительство пикуло (...) дерикуло. На первый случай пришли мне Иордена «Атлас всеобщий» и карту войны, непременно и скорее, а антиквитетами и отвлеченностями повремени. Новейшее сочинение о коммерции, о ведении консульских книг, двойную или десятерную бухгалтерию тоже пришли, в руководство мне и моему Амбургеру. Вот, мой друг, письмо ко мне моей сестры. Рассуди и, если можно, спишись с ней и помоги. Адрес ее:Марье Сергеевне Дурновой, Тульской губернии, в город Чернь. Но я совершенно оставляю это на твой произвол, как другу, обо мне искренно попечительному. Скажи Александру Всеволодскому, что Одоевский требует от матушки уплаты долгу = 5000 рублей. Может ли он уплатить ему за матушку (которой он сам должен тридцать четыре тысячи)? — Она совестлива, больна и безденежна, Александр меня любит и честен. Поговори ему и понудь его непременно сделать мне приятное. Прощай. Ты дал мне волю докучать тебе моими делами. Терпи и одолжай меня, это не первая твоя дружеская услуга тому, кто тебя ценить умеет. Андрея, нашего благородного, славного и почтенного малого, Андрея обними за меня. Звонят здесь без милосердия. Оглушили, коляска готова. Прощай на долгую разлуку. Леночке и Танте поклон. Матушка посылает тебе мое свидетельство о дворянстве, узнай в герольдии наконец, какого цвету дурацкий мой герб, нарисуй и пришли мне со всеми онёрами» (12 июня 1828 г.).
Из Тулы Грибоедов отправил еще одно короткое письмо Булгарину: «Вчера я позабыл еще об одном для меня важном предмете, "Hassel's Geographie von Asien, 4 vol."; все четыре волюма пришли поскорее в Тифлис. Греф ее при мне ожидал. Аделунг обещал купить мне. Прощай Тула, Воронеж! Что за точки на сем свете, и почему надобно по нескольку часов ими заниматься. Как въедешь? Как выедешь? Верный твой друг А. Г.» (13 июня 1828 г.).
По пути к месту своего назначения Грибоедов заехал в усадьбу к своему другу Бегичеву в село Екатерининское Ефремовского уезда Тульской губернии. «Грибоедов пробыл у меня три дня., - пишет в своей записке Бегичев,- В разговорах наших, между прочим, спросил я его, не написал ли он еще комедии или нет ли еще нового плана. "Я уже говорил тебе при последнем свидании, - отвечал он, - что комедии больше не напишу, веселость моя исчезла, а без веселости нет хорошей комедии. Но есть у меня написанная трагедия". И тут же рассказал он содержание и прочел наизусть читанные им сцены в Петербурге. Не стану говорить мнения моего об этих сценах, вы его высказали в вашей рецензии. Но на убеждения мои прочесть мне всю трагедию он никак не согласился. "Я теперь еще к ней страстен, - говорил он, - и дал себе слово не читать ее пять лет, а тогда, сделавшись равнодушнее, прочту, как чужое сочинение, и если буду доволен, то отдам в печать" Во все время пребывания его у меня он был чрезвычайно мрачен, я ему заметил это, и он, взявши меня за руку, с глубокой горестью сказал: "Прощай, брат Степан, вряд ли мы с тобою более увидимся!!!" - "К чему эти мысли и эта ипохондрия? - возразил я. - Ты бывал и в сражениях, но бог тебя миловал". - "Я знаю персиян, - отвечал он. - Аллаяр-хан <Аллаяр-хан был зять тогдашнего шаха персидского и в большой силе при дворе. Он возбудил шаха к объявлению войны. (Примеч. С. И. Бегичева.)> мой личный враг, он меня уходит! Не подарит он мне заключенного с персиянами мира» (Бегичев С.Н. Записка об А.С. Грибоедове).
16 – го июня Грибоедов вместе с Бегичевым поехал к сестре, Марии Сергеевне Грибоедовой (в замужестве Дурново), в село Спасское, Чернского уезда, Тульской губернии. Незадолго до их приезда у Марии Сергеевны родился сын. Грибоедов был восприемником племянника, названного в его честь - Александром. Когда сестра узнала, что Грибоедов по пути заедет к ним в Спасское, написала ему: «Твое последнее письмо нас совершенно осчастливило… Сердце мое обливается кровью при мысли о твоем отъезде. Зачем должны мы жить всегда вдали друг от друга? Когда же наступит счастливое время, и мы опять сблизимся? Муж мой тебя обожает: единственное его желание видеть тебя с нами. Надобно видеть, как каждая строка твоего письма его греет и восхищает. Для нас было бы величайшим счастьем видеть между нами нашего обожаемого брата».
Фото: Сестра, Мария Сергеевна Грибоедова
Погостив пару дней у сестры, Грибоедов продолжил свой путь.
24 – го июня он прибыл в Новочеркасск. Здесь Грибоедов написал письмо своему другу А.А. Жандру: «Любезный Андрей. Мухи, пыль и жар, одурь берет на этой проклятой дороге, по которой я в 20-й раз проезжаю без удовольствия, без желания: потому что против воли. Двое суток пробыл я у матушке, двое у Степана, с которым много о тебе толковали. Он надеялся, что ты вместе со мною его посетишь. Но вышло иначе, я и сам блеснул, как зарница перед ночью, посадил с собою Степана, и покатились к сестре. Она с мужем бог знает в какой глуши, капусту садит, но чисто, опрятно, трудолюбиво и весело. Зять мой великий химик, садовник, музыкант, успешно детей делает и сахар из свеклы. Сашку, я наконец всполоснул торжественно, по христиански. Что за фигура: точно лягушка. И все это происходит в Чернском уезде неподалеку от Скуратова имения бывшего и сплывшего, которое они между прочим продали! И там я пробыл двое суток, расстались друзьями, расстаюсь и с тобою, мой друг, знай, что я жив. Варваре Семеновне поклон, поцелуй и почтение. Скажи Фадею, чтобы он прислал фасады Степану, да попроси его, чтобы он от себя или чрез Малиновского написал к Семашке в Астрахань и пригласил бы его ко мне определиться. Где-то по дороге в церкви, а именно в. селе Кривцовом, еще о сю пору читают только декларацию о Турецкой войне и ругают наповал персиян, полагая, что персияне и турки одно и то же. Прощай, брат».
Через три недели после выезда из Петербурга Грибоедов прибыл в Ставрополь, где к нему должны были присоединиться Аделунг и Мальцов. Из письма К. Ф. Аделунга к отцу: «26 июня в 7 часов приехал, наконец, Грибоедов в Ставрополь. Я не смогу описать мою радость по этому поводу. Я чувствую истинную привязанность и любовь к этому превосходному человеку. Мы были и саду, когда он за нами прислал; он занял комнату рядом с нами. Несмотря на усталость, он, как всегда, был очень любезен и рассказал нам много интересного; мы пили у него чай, ужинали и не заметили, как настало 11 часов, когда мы и расстались. Ужин был такой превосходный, какого можно только пожелать. Хороший повар, которого держит Грибоедов, заставил нас забыть, что мы находимся в пути. В среду, 27-го, в 10 часов утра, уселись мы с Мальцевым на дрожки и отправились в путь. Грибоедов уехал вечером, так как нам надо было 7 лошадей, а он боялся не получить ни одной <...>».
Перед отъездом из Ставрополя Грибоедов написал письмо Булгарину: «27 июня 1828. Ставрополь Любезнейшая Пчела. Вчера я сюда прибыл с мухами, с жаром, с пылью. Пустил бы я на свое место т какого-нибудь франта, охотника до почетных назначений, dandy петербургского Bonds-street - Невского преспекта, чтобы заставить его душою полюбить умеренность в желаниях и неизвестность. Здесь меня задерживает приготовление конвоя. Как добрый патриот, радуюсь взятию Анапы. С этим известием был я встречен тотчас при въезде. Нельзя довольно за это благодарить бога тому, кто дорожит безопасностью здешнего края. В последнее время закубанцы сделались дерзки до сумасбродства, переправились на нашу сторону, овладели несколькими постами, сожгли Незлобную, обременили себя пленными и добычею. Наши, пошедшие к ним наперерез с 1000 конными и с 4 орудиями, по обыкновению оттянули, не поспели. Пехота {39-го Егерск. <ого полка> майор Казачковский, который думал фрунтом ударить на черкесскую конницу и сам тяжело ранен.} вздумала действовать отдельно, растянулась длинною цепью, тогда как донской полковник Родионов предлагал, соединившись, тотчас напасть на неприятеля, утомленного быстрым походом. Горцы расположены были табором в виду, но, заметив несовокупность наших движений, тотчас бросились в шашки, не дали ни разу выстрелить орудию, бывшему при пехотном отряде, взяли его и перерубили всех, которые при нем были, опрокинули его вверх колесами и поспешили против конного нашего отряда. Родионов удержал их четырьмя орудиями, потом хотел напасть на них со всеми казаками линейскими и донскими, но не был подкреплен, ударил на них только с горстью донцов своих, и заплатил жизнию за великодушную смелость. Ему шашкою отхватили ногу, потом пулею прострелили шею, он свалился с лошади и был изрублен. Однако, отпор этот заставил закубанцев бежать от Горячих вод, которым они угрожали нападением. Я знал лично Родионова, жаль его, отличный офицер, исполинского роста и храбрейший. Тело его привезли на Воды. Посетители сложились, чтобы сделать ему приличные похороны, и провожали его, как избавителя, до могилы. Теперь, после падения Анапы, всё переменилось, разбои и грабительства утихли, и тепловодцы, как их здесь называют, могут спокойно пить воду и чай. Ген<ерал> Эммануель отправился в Анапу, чтобы принять присягу от тамошних князей. На дороге с той стороны Кубани толпами к нему выходили навстречу все горские народы с покорностию и подданством. Опять повторяю, что выгоды от взятия Анапы неисчислимы. Бесит меня только этот пехотный майор, который не соединился с Родионовым и <был> причиною его безвременной смерти. Он 20-й крымской дивизии. Нашего кавказского корпуса штаб-офицер никогда бы этой глупости не сделал. Впрочем, в семье не без урода. В 825 году я был свидетелем глупости Булгакова, который также пропустил закубанцев и к нам и от нас. Прощай. Лошади готовы. Коли к моему приезду гр. Эриванский возьмет Карс, то это немало послужит в пользу моего посольства. Здесь я уже к его услугам, все меня приветствуют с чрезвычайною переменою его характера. Говорят, что он со всеми ласков, добр, внимателен, и бездну добра делает частного и общего. А у нас чиновники - народ добрый, собачья натура, все забыли прошедшее, полюбили его и стали перед ним на задние лапки. Но жребий людей всегда один и тот же. О дурном его нраве все прокричали в Петербурге и, верно, умолчат о перемене: потому что она в его пользу. Прощай еще раз, любезный друг. Пришли мне от Винтера стекла три, четыре, от карманных часов, которые я у него купил. Я забыл запастись ими, а стекло в дороге расшиблось, и я принужден руководствоваться светилами небесными».
Следующая остановка была в Екатеринограде, где Грибоедов с секретарями Аделунгом и Мальцовым задержались из-за лошадей и конвоя. «В полдень мы приехали в Екатериноград; - сообщает Аделунг отцу, - по названию это город, на самом же деле это большая деревня с крепостью; всё же здесь есть базар, куда я и пошёл за мятой, но вернулся с пустыми руками. Вечером Грибоедов пригласил меня на прогулку: он хотел показать мне горную цепь с одной возвышенности. Эльбрус и правая сторона гор были закрыты облаками, но остальные вершины и между ними Казбек стояли в полном блеске. Снежные вершины были озарены золотым светом и вся эта картина была так великолепна, что мы оторвались от неё только тогда, когда темнота скрыла её от нас. Грибоедов каждую минуту восклицал: «Неправда ли, это прекрасно! Как это великолепно!» Я же совсем не мог говорить, — он был слишком велик.
Обогнув Мальту <Малку>, быструю речку, мы возвратились домой пить чай. С этого вечера я полюбил Грибоедова ещё сильнее: как наслаждался он природой и как он был отзывчив и добр! В Екатеринограде нельзя получить почтовых лошадей, надо нанимать вольных до Владикавказа. Чтобы достать лошадей, Грибоедов попросил меня пойти к коменданту города. Я явился к нему впервые в роли секретаря миссии и всё хорошо устроил, 30-го мы выехали с конвоем в 20 казаков, так как дорога опасна. Так как мы получили своих прежних лошадей, мы должны были сделать два привала — первый в укрепленной станции с двумя пушками, где мы обедали, а второй — на подобной же станции, где мы ночевали. Вечером выехали мы из крепости, чтобы вновь восхищаться Кавказом».
От Екатеринограда, по сообщению Аделунга, они ехали под усиленным конвоем, ввиду опасной дороги: «1-го июля, в час ночи, выступил наш отряд в таком порядке: впереди ехали 3 казака, за ними шли 10 пехотных солдат, с барабанщиком; затем ехали пушки с артиллеристами и 4 экипажа; за ними опять 10 пехотных солдат и 3 казака. Командовал этим отрядом гарнизонный офицер-артиллерист. Барабан дал сигнал к выступлению, и в полной темноте мы выехали. Так как нас сопровождала пехота, мы плелись шагом. К минарету мы подошли в 6 часов утра; после часового отдыха мы отправились дальше и вечером благополучно прибыли во Владикавказ. Мы остановились у одной старой знакомой Грибоедова, полковницы Огаревой, у которой мы остались и на ночь. Ее муж держал наблюдение над дорогой и был в отсутствии. Добрая женщина не знала, что и сделать, чтоб Грибоедову предоставить все возможные удобства, но, как все русские, она не дала этого никому почувствовать. Чай, компот, ужин быстро следовали один за другим. Нас, обоих секретарей, она устроила на ночь в кабинете своего мужа».
По прибытию во Владикавказ, Грибоедов, узнав о взятии русскими войсками Карса, делает приписку к письму Булгарину от 27 июня: «Ура! Любезнейший друг. Мои желания и предчувствия сбылись. Каре взят штурмом. Читай реляцию и проповедуй ее всенародно. Это столько чести приносит войску и генералу, что нельзя русскому сердцу не прыгать от радости. У нас здесь все от славы с ума сходят. Верный друг твой А. Г. Порадуй от меня этим е[го] п[ревосходительство] Конст[антина] Конст[антиновича] Родофиникина. Я оттого не доношу ему официально, что не имею места, где бы прислониться с пером и бумагой для чистописания, а служба требует наблюдения различных форм благоприличия, несовместных с дорожною ездою».
«Во Владикавказе нанимают лошадей до Тифлиса;, - сообщает Аделунг, - мы должны заплатить за пару 90 руб., что, как нам сказали, было недорого, так как накануне платили до 125 руб. Мы долго обсуждали, отпустить ли нам экипажи и ехать дальше верхом или же удержать их, так как в этом месте дорога через горы хорошая. Наконец решили задержать коляску, и 2-го июля, в 10 часов утра, мы выехали. Один офицер, Захаревич, который незадолго был назначен главным приставом над калмыками, присоединился к нам со своей кибиткой. Так как первая станция, Ватта, находится всего в 17 верстах от Владикавказа, мы на ней не остановились, но продолжали наш путь до Ларса. После обеда мы покинули Ларе. По совету Грибоедова мы поехали верхом на казацких лошадях, чтоб чувствовать себя свободней. Несмотря на опасность, нас сопровождали от Владикавказа до Ананура всего 7 пехотных солдат и столько же казаков. Вечером прибыли мы в форт Дариель. Здесь мы должны были ночевать. Во вторник, 3-го июля, в 3 часа утра, согревшись стаканом чая, отправились мы снова в путь; на этот раз мы не получили верховых лошадей, и я прошел 20 верст пешком, так как ехать в экипаже по этим тропам неудобно. Дальнейший путь до Тифлиса и мое пребывание там следует с ближайшей почтой <...>».
2 – го июля утром Грибоедов и сопровождающие его чиновники выехали из Владикавказа в Тифлис. Дорога следует древнему историческому пути, соединявшему Северный Кавказ и Закавказье через Дарьяльское ущелье, Крестовую гору с остановками на станциях Казбек и Коби.
Аделунг в письмах к отцу достаточно подробно описал эту дорогу: « 3-го июля в 10 часов утра дошли мы до Казбека... Местность была необычайно прекрасна; перед нами были очень высокие горы, над которыми поднимал свои снежные вершины великолепный Казбек (он получил свое имя от одного князя). Грибоедову пришлось несколько раз напоминать мне об обеде - так долго любовался я этой единственной местностью. В прежнее время каждые семь лет с вершины той горы срывались снежные глыбы, которые, как громадные лавины, скатывались вниз и заполняли долины, так что дорога на две педели бывала засыпана и всякое сообщение прекращалось. ...Дорога от Казбека до Коби, так же как и прежние, шла вдоль свирепого Терека. Мы проехали с версту, когда нам подошел офицер водных путей сообщения и сказал, что образовавшаяся от таяния снега вода сделала дорогу непроходимой. По некотором размышлении Грибоедов решил ехать дальше. Мы подъехали, наконец, к месту прорыва и увидели, что перейти дорогу будет очень трудно; к счастью, над исправлением ее трудилось много рабочих. Наши экипажи были отложены, осторожно опущены в провал и вытащены с другой стороны солдатами и осетинами. Несмотря на тяжкую работу, через 40 минут мы смогли сесть в экипаж и ехать дальше. За несколько верст до ближайшей станции, по названию Коби, нас встретил майор Челяев со свитой примерно в 10 человек казаков и грузин; он был знаком с Грибоедовым раньше; узнав об его приезде, вышел его приветствовать. Коби представляет собою редут, состоящий из 34-х строений, расположенных в прелестной долине. Нам подали здесь обед, который заставил нас позабыть, что мы находимся в пути; нас было семеро за столом: Грибоедов, два грузинские офицера, Челяев, командир редута и два секретаря. За столом было очень весело. После обеда, простившись с обоими офицерами, мы поехали дальше, майор нас провожал. После того как мы прошли верст 5 по очень трудной дороге, встретились нам несколько осетин, которые отозвали Челяева в сторону и что-то сказали ему на ухо. Мы узнали, что в трех верстах отсюда собрались 300 осетин, чтоб напасть на проезжающих; люди, которые нам сообщили это известие, были разведчиками. Несмотря на это предупреждение, Грибоедов решил ехать дальше, но, уступив в конце концов просьбам и мольбам Челяева, вернулся, с тем чтоб продолжать путь на другой день. Мы ехали верхом, поэтому обратный путь не был для нас труден; но с экипажами люди измучились; было очень трудно повернуть их на узкой дороге. Вечер мы провели в разговорах с Грибоедовым. <...> 5 июля на рассвете выехали мы в путь. Мы ехали по прекрасной местности до маленького городка Душет, где мы остановились у начальника водных сообщений, чтобы напиться чаю; когда мы пили, явились чиновники в парадной форме засвидетельствовать почтение проезжавшему министру; не могу тебе передать, что это была за картина; мы от всего сердца хохотали, когда эти провинциалы ушли. Когда мы собирались в путь, один грузинский князь поднес Грибоедову корзину с цветами и огурцами; эти последние, несмотря на то что их очень много здесь, считаются фруктами и всегда подносятся в торжественных случаях. В Гартискаре, последней станции перед Тифлисом, мы обедали под дубом на разостланном ковре. Здесь нас ожидали чиновники, выехавшие навстречу Грибоедову, - два его курьера, тифлисский исправник и некоторые другие; другие чиновники подъезжали к Гартискару, кто верхом, кто в дрожках; между ними был и Шаумбург. Дорога прекрасна до самого Мцхета, древней резиденции здешних царей, насчитывающей 3000 лет; но мы не могли остановиться у этих развалин, так как Грибоедов спешил скорее прибыть в Тифлис».
Фото: Тифлис
В ночь на 6 – е июля Грибоедов прибыл в Тифлис. В донесении № 1 К. К. Родофиникину он сообщал: «Честь имею донести вашему превосходительству, что я прибыл сюда в Тифлис в ночь на 6-е сего месяца».
Газета «Тифлисские ведомости» по этому поводу писала: «Прибыл сюда из С.-Петербурга Российский полномочный Министр при Персидском дворе, статский советник Грибоедов» (11 июля 1828 г.).
Глава 9. Грибоедов женится
Очень меня ошеломило также известие о том, что Грибоедов женится.
Из письма К. Ф. Аделунга к отцу
В Тифлисе для Грибоедова были приготовлены комнаты в доме графа Паскевича. Прибывшим вместе с ним секретарям Аделунгу и Мальцову отвели помещения также в этом доме. «В этот день, - писал Аделунг, - так же как и все время, когда Грибоедов тут жил, обедали мы у него. Он держал уже стол a la Ministre: шампанское, ананасы, мороженое и прочее подавалось постоянно; но обедающих было мало, один или двое посторонних, не больше».
На другой день поутру Грибоедов виделся с Тифлисским военным губернатором, генерал-адъютантом Н. М. Сипягиным и «любопытствовал узнать от него о последних сношениях наших с Тавризом и Тегераном»; также посетил канцелярию Главноуправляющего Грузией, надеясь найти там «бумаги касательно сего предмета».
Из письма Грибоедова к Родофиникину: «Милостивый государь Константин Константинович. Чувствительнейше благодарю ваше превосходительство за партикулярное письмо ваше от 19-го истекшего июня. Из официальных бумаг моих вы уже знаете о моем прибытии в Тифлис; я несколько на пути сюда был задержан недостатком конвоя на Линии и испорченностью дороги в горах. Будьте спокойны насчет Персии. Официальных бумаг о сношениях наших с нею за последнее время я почти никаких не нашел, но столько узнал, чтоб приостановиться отсылкою курьера к Амбургеру. Граф Иван Федорович, между прочим, запретил ему отдавать Аббас-Мирзе портрет и ответ государя императора, до некоторого времени. Также здесь удержаны еще знаменитые пленники Гассан-хан и зять шахской, человек 70 офицеров и до 1500 рядовых персидских. Хойская провинция еще занята нашими войсками, и более 8000 семейств армянских переселены уже по сю сторону Аракса, остальные за ними вслед выводятся. – Вот что с нашей стороны. – С персидской долго медлили ратификациею. Мир-Гассан-хана Талышинского генерал Раль еще не выжил из его ханства, и так далее. В прежние времена можно бы опасаться важнейших несогласий. Но теперь все это уладится просто, само собою. Ратификация о сю пору должна уже прибыть к гр. Паскевичу с возвращением его адъютанта; для сего предмета и Хан, говорят, прибыл в Гумри, с которым я через три дни увижусь. Говорил я с пленными, которым сообщение со всеми свободно, с муштеидом, имеющим верные сведения из Табриза, с архиепископом Нерсесом, прибывшим обратно от патриарха, которого он провожал, с Коцебу, только что возвратившимся из Тегерана; наконец, с целым городом: потому что я здесь всех знаю. Персия в таком истощенном положении, что не помышляет о войне ни с кем в свете, разве мы подадим ей способы восстать против Турции. Повиновения внутри государства очень мало: от этого не скоро и не всех выдают наших пленных. В замену и мы своих задерживаем. Говорят, что Амбургер в отчаянии от характера людей, с которыми имеет дело, они еще бесчестнее и лживее прежнего сделались после военных неудачей прошедшего и нынешнего года. Впрочем, нечему удивляться. Мы их устрашили, но не перевоспитали. И задача эта наскоро решиться не может. Амбургер, по частным слухам, действует очень умно и усердно. А я оттого не возвестил моего приезда сюда, чтобы не помешать ему. Хочу сперва узнать в Главной корпусной квартире, в чем дело? – pour ne pas tomber l; comme une bombe. Оттудова отправляю я вам проект моего письма к Абул-Гассан-хану. Секретно. На границе чума. Вот причина, которая могла бы меня задержать в карантине гораздо долее, чем ваше превосходительство бы думали. И тогда не пеняйте, если я в одно время в двух местах разом не буду. Либо в Персии величаться. Либо в Турции окуриваться. Удивляюсь, куда девался конверт вашего превосходительства № 1117. Но здесь его нет ни на почте, ни в канцелярии. Также недостает газет № 68, 69, 70. Удостойте меня поскорее присылкою кредитива. Иначе боюсь, что опять его сиятельство вице-канцлер и вы будете пенять мне, зачем не поспешаю в Персию. С чем же я явлюсь туда??? Также одолжите уведомлением, когда вещи могут прибыть в Зензелей, чтобы я до тех пор мог распорядиться отправкою туда надежного чиновника, и именно Дадашева. Что прикажете делать с юными ориентальными дипломатами, которые цветут здесь, как сонные воды, в бездействии? Разве вы изволите ассигновать им особенное жалованье? Бероева можно будет со временем поместить на консульское место где-нибудь при Каспийском море. Шаумбург просится в отпуск. Лебедев! Кузьмин! Ваценко etc. По прибытии в лагерь гр. Ивана Федоровича обо всем донесу обстоятельнее вашему превосходительству. Поручая себя в благосклонное внимание ваше, честь имею с чувством совершенной преданности пребыть вашего превосходительства всепокорный слуга А. Грибоедов» (10 июля 1828 г.).
Собранные Грибоедовым сведения были так недостаточны, что он не решился послать курьера в Персию с уведомлением о своем приезде и просчитал нужным предварительно видеться с Главнокомандующим графом Паскевичем-Эриванским. Главнокомандующего в городе не было, и Грибоедов вынужден был ехать к нему в действующий отряд.
О своем отъезде Грибоедов предупреждает в письме к Родофиникину: «Ваше превосходительство. Все недостающие пакеты, о которых я так беспокоился, сейчас получены, и я сажусь в коляску. Официально получите от меня извещение об этом из Гумров, если карантинные постановления там меня задержат, так как и здесь я, страха ради, прожил три дня лишних. Покорно благодарю за содействие ваше к отправлению вещей моих в Астрахань. Но как же мне будет с посудою и проч.? Она мною нарочно куплена в английском магазине для дороги. Нельзя же до Тейрана ничего не есть. Здесь я в доме графа всё имею, а дорогою не знаю, в чем попотчивать кофеем и чаем добрых людей. Копию с высочайшей грамоты я здесь оставляю и патент консульский для перевода. Аделунг при этом будет. Мальцева беру с собою. Но предупреждаю ваше превосходительство, что мне непременно надобно сюда воротиться, на 7 дней. Я кроме пары платья теперь ничего с собою не беру. А то мне окуркою всё перепортят. Я думаю, что уже довольно бестрепетно подвизаюсь по делам службы. Чрез бешеные кавказские балки переправлялся по канату, а теперь поспешаю в чумную область. По словам Булгарина, вы, почтеннейший Константин Константинович, хотите мне достать именное повеление, чтобы мне ни минуты не медлить в Тефлисе. Но ради бога, не натягивайте струн моей природной пылкости и усердия, чтобы не лопнули. Здесь такая дороговизна, что мочи нет. Война преобразила этот край совершенно. Рублями серебром считают там, где платили прежде абазами, или по вашему пиастрами. Зачем же вы, достойнейший мой начальник и покровитель, ускромили у меня жалованье более нежели на месяц? Здесь в казенной экспедиции получен указ, что я удовлетворен с 25-го апреля, а мне отпущено ipso facto только с 2-го июня. Нельзя ли дополнить к концу года. При том за что же Амбургер лишается того, что грудью заслуживает. Я знаю, что вы в Петербурге дружны и уважаемы всеми министерствами; напишите требование и поможете нам грешным. Извините, что так много говорю вам о своих карманных делах. О политических всегда буду доносить вам, как и е[го] с[иятельству] вице-канцлеру, с тою целью, что вы не откажете способствовать к успешному прохождению моей должности искренними советами. Опытность ваша велика, а моя часто недостаточна. Примите уверение в непритворном чувстве уважения и преданности беспредельной, вашего превосходительства всепокорнейший слуга А. Грибоедов» (12 июля 1828 г.).
Ф. С. Хомяков, дальний родственник Грибоедова, назначенный на его место секретарем по дипломатической части при Главноуправляющем Грузией, писал матери: «Грибоедов сюда приехал; он также отправляется в Главную квартиру и, полагаю, выедет завтра, так что может быть догонит меня на дороге и мы вместе поедем, вместе явимся к Главнокомандующему».
Утром 13–го июля Грибоедов, в сопровождении секретаря Мальцова отправился в Главную квартиру на свидание с Паскевичем.
Предписание военного губернатора, генерал-адъютанта Сипягина Гумринскому военному коменданту: «По прибытии в селение Гумри полномочного посланника и министра при дворе персидском с. советника Грибоедова, следующего в главный отряд к его сиятельству г. главноуправляющему предписываю в. благ. к месту назначения дать безопасный конвой при одном орудии».
Однако, неожиданное известие об эпидемии, распространившейся в войсках, заставило Грибоедова задержаться не далеко от в селения Шулаверы , а затем и вовсе возвратиться в Тифлис.
Фото: И.Ф. Паскевич
С казачьего поста Грибоедов отправил депешу к графу Паскевичу, в которой уведомил его о задержке в Шулаверах из-за заразы и просил подождать с обменом ратификацией с шахом до его приезда: «Ваше сиятельство. Прибыв в Тифлис, я хотел тотчас же двинуться далее, чтобы явиться к вам, но неожиданное известие о заразе, распространившейся в войсках командуемого вами корпуса, объявшее ужасом Грузию, поставило меня в окончательную нерешимость. Несмотря на то, я собрался в главную квартиру, так как не мог получить ни от генерала Сипягина, ни из вашей канцелярии каких-либо сведений о последних сношениях наших с Тавризом и Тегераном. Позднее доставление мне кредитивных грамот также не могло не поставить меня в затруднение относительно того, на что решиться; я получил их при самом выезде из Тифлиса. Я пишу вам из Шулавер, на полпути в Джелалоглу, который отстоит еще довольно далеко от цели моего путешествия. Испорченные от бывших ливней дороги делают следование в экипажах немыслимым, а крайний недостаток в подставных лошадях заставляет меня возвратиться в Тифлис. Я не упущу, впрочем, отправить мои вещи на вьючных лошадях. Умоляю ваше сиятельство не прогневаться за эту проволочку. Имея сделать вам весьма важные сообщения и узнав, что хан, следующий к вам с мирным трактатом, ратификованным его величеством шахом, готов отправиться к вашему сиятельству, я прошу вас остановиться обменом ратификаций до моего прибытия к шаху, которое, по всей возможности, постараюсь ускорить. Соблаговолите уведомить меня вовремя, если найдете то удобным, о продолжительности карантинного очищения, которому я должен подвергнуться при переезде через границу, на пути следования к месту моего назначения. Примите и пр.» (Около 13 июля 1828 г.).
14–го июля Грибоедов возвращается в Тифлис. Через день 16 – го неожиданно для всех делает предложение Нине Александровне Чавчавадзе.
О своем сватовстве Грибоедов подробно рассказывает Булгарину в письме от 24 июля: «Это было 16-го. В этот день я обедал у старой моей приятельнице Ахвердовой, за столом сидел против Нины Чавчавадзевой, второй том Леночки, всё на нее глядел, задумался, сердце забилось, не знаю, беспокойства ли другого рода, по службе, теперь необыкновенно важной, или что другое придало мне решительность необычайную, выходя из стола, я взял ее за руку и сказал ей: Venez avec moi, j'ai quelque chose ; vous dire. <Пойдемте со мной, мне нужно что-то сказать вам.> Она меня послушалась, как и всегда, верно думала, что я ее усажу за фортепияно, вышло не то, дом ее матери возле, мы туда уклонились, взошли в комнату, щеки у меня разгорелись, дыханье занялось, я не помню, что я начал ей бормотать, и всё живее и живее, она заплакала, засмеялась, я поцеловал ее, потом к матушке ее, к бабушке, к ее второй матери Праск[овье] Ник[олаевне] Ахвердовой, нас благословили, я повис у нее на губах во всю ночь, и весь день, отправил курьера к ее отцу в Эривань с письмами от нас обоих и от родных».
Решение Грибоедова жениться было для многих приятной неожиданностью. Аделунг, в частности, так пишет об этом известии:«Очень меня ошеломило также известие о том, что Грибоедов женится. Его будущая жена - молодая шестнадцатилетняя княжна Нина Чавчавадзе; она очень любезна, очень красива и прекрасно образованна. Эта женитьба, естественно, придает совсем иной характер нашему обществу в Персии, и я думаю, что я буду рад этой перемене».
Нина Александровна уже славилась в Тифлисе как блестящая красавица и исключительного обаяния женщина. «… За ее ангельскую доброту, не вдаваясь в метафору, можно было назвать существом истинно неземным»,— говорит в своих воспоминаниях Ф.Ф. Торнау, автор документальных литературных произведений «Воспоминания кавказского офицера».
Весь день 17–го июля Грибоедов провел в обществе невесты. Тогда же они написали отцу невесты А. Г. Чавчавадзе, служившему в Эривани, письмо с просьбой о разрешении на брак.
В Российской империи действовал законодательно утвержденный порядок, согласно которому «запрещалось лицам, состоящим в службе, как военной, так и гражданской, вступать в брак без дозволения их начальств, удостоверенного письменным свидетельством».
Непосредственным начальником Грибоедова был министр иностранных дел К. В. Нессельроде; именно к нему обязан был письменно обратиться Грибоедов за дозволением на брак. На переписку с Петербургом уйдет не один месяц. Так долго Грибоедов ждать не мог. Его дорога к месту назначения и без того уже изрядно затянулась. Поэтому он решил пойти на неожиданный шаг - получить письменное дозволение у Главноуправляющего Грузией графа Паскевича.
В ночь на 18–е июля Грибоедов выехал на фронт, в главную квартиру Паскевича, о местонахождении которой он не имел точных сведений. «На вторую ночь я без памяти от всего, что со мною случилось, пустился опять в отряд, не оглядываясь назад», - писал он Булгарину.
Перед своим отъездом начал писать письмо к А. К. Амбургеру в Персию, которое завершил лишь в начале августа: «Тифлис. 18 июля 1828. Любезный Амбургер. Я сам еще не знаю, какого рода служебные обязанности я на вас возложу: по всему, что я слышу, ваши дела идут как нельзя лучше, о чем я уже сообщил в министерство: "Боюсь безвременным предписанием помешать его действиям, по всем дошедшим до меня слухам, весьма успешным и соразмерным его испытанным способностям и усердию" — Не найдя в канцелярии генерала<Паскевича> никаких предыдущих бумаг, касающихся наших последних сношений с Тавризом и Тегераном, я поспешил отправиться за ними в Каре. Но представьте мою неудачу. Мне доставили лошадей, которые не шли, что вынудило меня вернуться назад с третьей отсюда почтовой станции. И вот я вновь укладываю свои чемоданы, чтобы их навьючить на лошадей,— в ожидании верительных грамот, подписанных императором у Сатунова на Дунае, а также верительного письма для вас, которое было послано мне сюда. Я поручил теперь их перевести, и по приезде своем в Персию я отправлю ноту шахскому министерству о признании вас генеральным консулом на всем протяжении его государства. Жалованье ваше и вашего секретаря Иванова находится у меня. Что касается последнего, то убедите его от моего имени устроить так, чтобы вы были им довольны. Это для него единственный путь преуспевать по службе. Если я вам сейчас не посылаю денег, то это потому, что у меня нет никакой уверенности в том, что они безошибочно дойдут к вам»(Перевод с французского).
В дороге Грибоедов получил письмо от Паскевича с уведомлением о намерении двинуться под Ахалкалаки. Разразившаяся гроза задержала Грибоедова на крутизне Безобдала на всю ночь.
20–го июля в 10 часу пополуночи Грибоедов прибыл в Джалал-Оглу и в 7 – м часу пополудни того же числа выехал в Гумри, в сопровождении Бамбагского и Шарагельского главного пристава Мириманова.
22-го Грибоедов был уже в Гумрах. Здесь нагнал его ответ А. Г. Чавчавадзе, отца Нины, с согласием на брак с дочерью. «В Гумрах же нагнал меня ответ от к[нязя] Чавчавадзева отца, из Эривани, он благословляет меня и Нину, и радуется нашей любви. - Хорошо ли я сделал? Спроси милую мою Варвару Семеновну и Андрея. Но не говори Родофиникину, он вообразит себе, что любовь заглушит во мне чувство других моих обязанностей. Вздор. Я буду вдвое старательнее за себя и за нее. Потружусь за царя, чтобы было чем детей кормить» (Письмо А.С. Грибоедова Ф. В. Булгарину).
В Гумрах же Грибоедов узнал, что сообщение с главным отрядом прервано, в тылу образовались толпы турецких партизан.
На следующий день Грибоедов отправился в главную квартиру Паскевича под Ахалкалаки. По дороге «наткнулся на отрядец из 2-х рот Козловского, 2-х 7-го Карабинерного и 100 человек выздоровевших,— сообщает он Булгарину, — всё это назначено на усиление главного корпуса, но не знало куда идти, я их тотчас взял всех под команду, 4-х проводников из татар, сам с ними и с казаками впереди, и вот уже второй день веду их под Ахалкалаки, всякую минуту ожидая нападения, коли в целости доведу, дай Бог».
25–го июля Грибоедов прибыл в Ахалкалаки к генералу Паскевичу. Перед отъездом в Персию ему необходимо было получить от Паскевича информацию об отношениях с Персией и переговорить о проектируемой им совместно с исполняющим должность начальника «Казенной экспедиции Верховного грузинского правительства» П. Д. Завелейским «Российской Закавказской компании».
Но не только для этого совершал Грибоедов такой длительный путь, необходимо было также получить у главнокомандующего разрешение на бракосочетание. И разрешение было получено.
«25-го ввечеру, - вспоминает Муравьёв-Карский, - я виделся на весьма короткое время с Грибоедовым, который, отъезжая в Персию в звании генерального консула, заехал повидаться с Паскевичем и принять от него приказания. Но сему посещению была еще следующая причина. <...> Я был весьма далек от того, чтобы к нему иметь дружбу и (как некоторые имели) уважение к его добродетелям, коих я в общем смысле овеем не признавал в нем, а потому и не буду повторять сего. Но как я сам удалялся от него, то и всякое сближение его с семейством моим было для меня неприятно. Мне всегда было досадно видеть, сколько Прасковья Николаевна <Ахвердова> имела к нему доверенности, и тел неприятнее было узнать о сильном участии, которое она приняла в помолвке Грибоедова на Нине Чавчавадзевой, ибо он к нам под Ахалкалаки приехал, к удивлению всех, уже женихом ее. Грибоедов имел много странностей, а часто и старался прослыть странным, для чего говорил вещи странные и удивлял других неожиданностью своих поступков. Нина прежде еще его несколько занимала, и как он извлекал изо всего пользу для своей забавы, то пользовался пущенным о том слухом, дабы выводить из себя ее страстного обожателя Сережу Ермолова. За это однажды у них дошло было почти до поединка, что и прекратило насмешки Грибоедова. Приехавши из Петербурга со всею пышностью посланника при азиатском дворе, с почестями, деньгами и доверенностью главнокомандующего, коего он был родственник, Грибоедов расчел, что ему недоставало жены для полного наслаждения своим счастьем. Но, помышляя о жене, он, кажется, не имел в виду приобретение друга, в коем мог бы уважать и ум, и достоинства, и привязанность. Казалось мне, что он только желал иметь красивое и невиннее создание подле себя для умножения своих наслаждений. Нина была отменно хороших правил, добра сердцем, прекрасна собой, веселого нрава, кроткая, послушная, но не имела того образования, которое могло бы занять Грибоедова, хотя и в обществе она умела себя вести. Не имея никого другого в виду, Грибоедов думал о Нине и с сими думами отправился в Гумры, дабы оттуда приехать в Каре к Паскевичу, но дорогою вздумал жениться и внезапно возвратился в Тифлис, приехал ко мне в дом и открыл свое намерение Прасковье Николаевне, которая от сего была в восхищении. Кроме того, что она надеялась видеть их счастливыми, потому что заблуждалась насчет Грибоедова, ей льстил выбор Грибоедова, ибо Нина была ею воспитана. Она, может быть, вспомнила вскоре после первой радости своей, что сие супружество подает ей средства поправить свои дела по доверенности, которую Грибоедов имел у Паскевича. Она вмиг побежала к Чавчавадзевым и без затруднения нашла скорое согласие на сие матери и бабки Нины, двух грузинок, из коих последняя хотя и умная женщина, но прельщалась связью и сближением с великою, единою ведомою им властью главнокомандующего в Грузии, коего участие было весьма нужно в расстроенном состоянии дел семейства их и тяжбах <которые они> имели с казною. Грибоедову сказано было испросить согласие Нины. Он к сему приступил весьма простым образом и получил оное. Нина после говаривала, что она давно уже имела душевную склонность к Грибоедову и желала его иметь супругом. Все сие было улажено у меня в доме. Послали курьера к отцу Нины, который начальствовал войсками и областью в Эривани, и ответ от него получен, без сомнения, утвердительный; он всех более радовался сему союзу. Итак, Грибоедов из Тифлиса приехал к нам в Ахалкалакский лагерь женихом. Я его видел так сказать, мельком в палатке у Паскевича, и он хотел уже со мною быть на родственной ноге, ибо Ахвердовы были через князей Челокаевых в родстве с Чавчавадзевыми; но я не отвечал ему тем же образом, и он мог видеть во мне прежнюю мою недоверчивость к нему. Мне весьма не нравилось, напротив того, сближение его с моим семейством, и я безошибочно был уверен в сильном участии, которое Прасковья Николаевна принимала в сем браке. И Сережа Ермолов был в досаде, но он старался скрыть сие и говорил, что более не думает о Нине и желает ей всякого счастья» (Из записок Н.Н. Муравьёва-Карского).
В Ахалкалаки Грибоедов продолжил письмо к А. К. Амбургеру: «Ахалкалаки, 25 июля. Я приехал сюда после бесконечных объездов, ибо всякое сообщение с Карсом было прервано, и главнокомандующий в это время двинулся к Ахалкалакам, которые и взял приступом, форт Гартвис тоже был взят третьего дня. Мы захватили множество пушек, знамен и пленных. Я говорил с Мирзой-Джафаром, его полномочия подтверждены, но у него их недостаточно для того, чтобы принять ратифицированный договор с нашей стороны. И даже есть разница в редакции копии трактата, которой он снабжен. Но я посоветовал графу пренебречь этой стороной дела. Гораздо же более существенным является то обстоятельство, что Аббасом-Мирзой не передано его делегату Мирзе-Джафару полномочий, равными которым снабжены наши уполномоченные. Я сам привезу наш ратифицированный трактат Аббасу-Мирзе. В ожидании этого его уполномоченный сообщил мне редакцию своей копии трактата».
26 – го июля из лагеря под Ахалкалаками Грибоедов написал письмо к Нессельроде, в котором сообщает о своей деятельности: «Господин граф! Ввиду того, что директор Азиатского департамента объявил мне распоряжение вашего сиятельства, чтоб я направился как можно скорее к месту моего назначения, я покинул Петербург, как только получил часть бумаг, относящихся к моей отправке. Только 13 июля я имел честь получить в Тифлисе верительную грамоту, но я не отправил курьера в Персию, чтоб объявить там о моем приезде, не узнав за это время ничего положительного о наших самых недавних отношениях с Тавризом и Тегераном. Вернувшийся господин Коцебу – офицер генерального штаба, выполнив свою миссию, которая заключалась в том, чтоб нам возвратили пленных соотечественников, пожаловался мне на медленность, с которой персы проводят их выдачу. Генерал Сипягин сообщил мне донесение относительно Талышского ханства, где пришлось применить силу против хана этой провинции, который иначе не захотел уступить ее. Армянский епископ Нерсес, прибывший из Эчмиадзина, говорил мне много насчет переселенцев 8000 семейств армян, которые пришли из-за Аракса, чтобы поселиться в наших провинциях; вследствие этого Марага, Салмаст и Урмия почти обезлюдели, что для Аббас-Мирзы, согласно финансовому вычислению персов, составляет потерю в 100 000 туманов ежегодного дохода, или 4 курура капитала; это его чрезвычайно огорчило. Гассан-хан, брат бывшего Эриванского сардара, и Мехмед-Эминхан – пасынок шаха, оба содержащиеся в качестве пленников в Тифлисе, навестили меня там, в числе многих других. От них я узнал, что договор, судя по письмам, недавно ими полученным, был уже ратифицирован шахом и что посланный Аббас-Мирзы должен был в скором времени передать его для обмена в штаб-квартиру графа Эриванского. Я послал срочно донесение его превосходительству, советуя ему задержать у себя посланца-перса до тех пор, когда я смогу прибыть в его ставку, в Карс, доступ куда стал опасным вследствие заразной болезни, занесенной туда пленными турками; неизвестность, в которой я находился относительно вопросов, возбуждаемых вами в настоящее время с персиянами, не дала мне возможности долго задержаться в Тифлисе. Я скоро, вслед за своей депешей, отозвался к главнокомандующему. Прибыв в Гумри, я нашел, что всякие сообщения с ним на Карс были прерваны, что он должен был двинуться на Ахалкалаки, и я немедленно присоединился к маленькому отряду из 600 человек, который туда направлялся и с которым я и прибыл туда, уже после того, как эта местность была взята штурмом. Я действительно нашел у главнокомандующего мирзу Джавара, подателя персидской ратификации Туркменчайского договора, который немедленно будет обменен на ратификацию нашего двора. Через этого возвращающегося посла я извещаю Аббас-Мирзу и Абул-Гассан-хана о моем скором приезде в Персию. Тон Мирзы Джавара самый покорный на свете, уже нет в этих людях прежней уверенности самомнения; он проявляет наибольшую покорность всему, что требуют от его повелителя. Миссия имеет своей задачей, помимо обмена ратификациями, рассмотрение некоторых вопросов местного интереса, касающихся вознаграждения персидских подданных, бывших собственниками в Ереване. Господин Фелькерзам – адъютант главнокомандующего, которому было поручено преподнести Аббас-Мирзе портрет и письмо его величества императора, – вернулся из Тегерана; он говорил мне, что его принимали всюду в Персии с самым большим почетом и принц окружил большой пышностью его приезд ко двору; этим он хотел показать окружающим и самому народу, что он был польщен выражениями благосклонности, которыми его величество – наш милостивый государь – изволил его удостоить. Шах решительно отказал разным посланцам-туркам в своем сотрудничестве в делах, которые им предстоит распутать с нами. Весь его Совет совершенно согласен с его мнением. Аббас-Мирза идет еще дальше: он искренно желает перенести войну в Багдад, если ему гарантируют владение им в будущем и еще, помимо этого, если шах представит ему для этого средства. Господин Амбургер добавляет в своей последней депеше, что принц очень огорчен, что его величество государь не согласился его принять тотчас же, что он горит желанием броситься к ногам его величества, пусть даже это будет в русском лагере, что он чувствовал бы себя очень польщенным, если б император приблизил его к своей особе, окруженный воинственной пышностью, среди тех блестящих побед, которые его величество государь одерживает в настоящее время над турками. Если я осмелюсь изложить свое мнение вашему сиятельству, я ничему этому не верю, этот принц, еще так мало утвердившийся в своем правлении, очень озабочен тем, чтоб снова завоевать у своего отца и своей нации то доверие, которое было сильно подорвано его неудачами; такой дальний путь ему в настоящую минуту очень трудно предпринять. Я полагаю, что эти проявления являются только выставлением напоказ преданности нашему августейшему повелителю, разве только в случае, если люди и обстоятельства совершенно изменились в Персии со времени последней войны. Все еще остается вопрос об уплате 8-го курура за обусловленную эвакуацию Хоя. Ваше сиятельство уже неоднократно были осведомлены главнокомандующим о разных предложениях принца на этот счет. Господин Амбургер отчаивается в возможности получить эту сумму. С этой стороны мирза Джавар уверяет меня, что деньги готовы и что его повелитель не замедлит произвести уплату по истечении срока; но настроение Аббас-Мирзы столь переменчиво, что я не могу ничего утверждать насчет этого вашему сиятельству, с той оговоркой, что буду сообщать все, что узнаю верного по этому вопросу по прибытии в Тавриз. Что касается способа уплаты, я буду руководствоваться последними инструкциями, которые ваше сиятельство отправили графу Эриванскому от 18 июня из лагеря под Карассан. В общем, я очень рад, что могу успокоить ваше сиятельство относительно наших сношений с Персией и того, с какой осторожностью и энергией до сего велись дела с нашей стороны, хотя честь этого мне отнюдь не принадлежит. Благодаря счастливой случайности, посланец Аббас-Мирзы очутился при штурме Ахалкалак и сильное впечатление, которое произвела на него неустрашимость наших войск, очень кстати вновь пробудило в нем воспоминания о годе, проведенном у своих, когда он вернется в свое государство. Проникнутый важностью тех интересов, которые привлекают в настоящее время внимание вашего сиятельства и которые могут оставить вам мало времени для занятий делами более мелкого порядка, я не осмеливаюсь расширять далее настоящий мой доклад и даже в будущем постараюсь уложиться в еще более тесные рамки. Что касается текущих коммерческих дел миссии, которые мне поручены, я уже отправил несколько отношений в Азиатский департамент, что и буду продолжать в дальнейшем. Имею честь быть с особенным почтением и уважением, господин граф, вашего сиятельства весьма покорным слугой. Александр Грибоедов. № 10 Лагерь под Ахалкалаки. 26 июля 1828»(Перевод с французского).
29-го Грибоедов был уже в Гумрах. В письме к Ахвердовой сообщает о движении под Ахалкалаки; просит напомнить о нем Нине Чавчавадзе: «29 июля. Гумры Любезнейшая и дражайшая Прасковья Николаевна. Представьте себе мою досаду! Идем на Ахалкалаки, с Карсом сообщения больше нет, я следую за общим потоком, и в сотый раз уже, думаю, должен бросить весь свой багаж. Как все это затруднительно, сколько лишних расходов! И для чего вся эта гонка? Скажите Нине, что так не будет долго продолжаться; вскоре, самое большее через два года, я заживу отшельником в Цинондалах. Курьер мой все не появляется, и где и когда он меня сыщет? Я укрылся в палатке, дует сильнейший ветер, всех нас, думаю, унесет. Мы с Мальцевым загнали нескольких лошадей, из тех, что я купил в Тифлисе. И зачем только мы так спешили! Добрейший друг мой! Говорите с Ниной обо мне побольше, всякий раз, как нечего будет делать лучшего. Помните, что мы оба Вас любим как нежную мать; она и я, мы - Ваша приемная чета, Ваши дети. Прощайте, нежно Вас обнимаю. Г. ».
4–го августа около 6–ти часов вечера Грибоедов возвратился в Тифлис. «4-го, в субботу, - сообщает Аделунг в письме к отцу. - я имел намерение отправиться с Мензенкампфом опять в колонию. Семен уже подал мне после обеда лошадь и мы собирались выехать, когда я узнал от кого-то из посетителей Ховена, что он встретил одного из наших курьеров и от него узнал, что Грибоедов следует за ним. Я отложил свою поездку, отпустил Мензенкампфа одного и поехал к Паскевичу ожидать там Грибоедова. В шесть часов он действительно приехал - я был очень рад увидеть его опять; казалось, что и он мне обрадовался (по крайней мере, он так сказал). Он нашел, что в течение нашей трехнедельной разлуки я очень поправился; по его словам, ему было вдвойне приятно видеть меня здоровым, так как он был уверен, что я болен; он не мог думать, что я смогу хорошо переносить здешний климат, так как все бывшие здесь петербуржцы всегда переносили вначале легкую лихорадку...»
Глава 10. Дурное предзнаменование
Чтоб не предвидел он конца
Своих блаженных дней
При виде брачного кольца…
Яков Полонский. («Н.А. Грибоедова»)
4–го августа 1828 года около 6–ти часов вечера Грибоедов возвратился в Тифлис.
«4-го, в субботу, - сообщает К. Ф. Аделунг в письмах к отцу, - я имел намерение отправиться с Мензенкампфом опять в колонию. Семен уже подал мне после обеда лошадь и мы собирались выехать, когда я узнал от кого-то из посетителей Ховена, что он встретил одного из наших курьеров и от него узнал, что Грибоедов следует за ним. Я отложил свою поездку, отпустил Мензенкампфа одного и поехал к Паскевичу ожидать там Грибоедова. В шесть часов он действительно приехал - я был очень рад увидеть его опять; казалось, что и он мне обрадовался (по крайней мере, он так сказал). Он нашел, что в течение нашей трехнедельной разлуки я очень поправился; по его словам, ему было вдвойне приятно видеть меня здоровым, так как он был уверен, что я болен; он не мог думать, что я смогу хорошо переносить здешний климат, так как все бывшие здесь петербуржцы всегда переносили вначале легкую лихорадку...» 6–го августа Грибоедов заболел желтой лихорадкой. «По возвращении моем из лагеря под Ахалкалаками, я и секретарь миссии г. Мальцов сильнейшею лихорадкою заплатили дань здешнему мучительному климату во время жаров; я, и по сих пор одержимый сею болезнию, не могу выходить из комнаты».— Из письма А.С. Грибоедова к Родофиникину К. К. от 17 августа 1828 г.
«В четверг, 7–го, - сообщает К. Ф. Аделунг отцу, - я нашел Мальцева больным, в постели; он схватил на обратном пути из лагеря гастрическую лихорадку, которая была, однако, неопасна. Я обедал сегодня у Сипягина по его приглашению. Он принял маленького секретаря очень любезно и, усадив меня на софу, в разговоре часто обращался ко мне... Мальцев не мог быть по болезни, Грибоедов был у невесты, так что из нашей миссии был я один... К, чаю к Ховенам пришел Грибоедов со своей невестой, и я имел случай ее хорошо разглядеть; она необычайно хороша, ее можно назвать красавицей, хотя красота ее грузинская. Она, как и ее мать, одета по–европейски; очень хорошо воспитана, говорит по–русски и по–французски и занимается музыкой; ее отец — генерал–майор и правитель Эривана, где мы его собираемся посетить; он, кажется, очень любезный и образованный человек. Я попросил в этот вечер Грибоедова отпустить меня на несколько дней в колонию... Он тотчас мне это разрешил и прибавил, что я могу оставаться там до тех пор, пока он за мной не пришлет. 10-го августа был день рождения Коцебу. Мы ожидали к обеду много гостей; однако, за исключением полковника Ренненкампфа, который пришел, когда мы пили шампанское, никто не явился. Насколько мне был приятен Ренненкампф, с которым я познакомился раньше, настолько мне было неприятно известие, которое он мне сообщил; Грибоедов просил меня возвратиться в Тифлис... Я нашел Грибоедова больным, он боролся с болями в желудке и кишечнике и не знал, куда деваться от жара; но когда ему становилось лучше, он садился за фортепиано и так прекрасно фантазировал, как я редко слышал. 12–го августа я работал целый день с Мальцевым, с которым я потом обедал у Грибоедова; я нашел его сегодня в лучшем состоянии, но есть он не мог. Вечером я гулял в саду Паскевича и по городу при великолепном лунном сиянии, в прекраснейшую ночь. Утро 14–го прошло, как и предыдущее. Я обедал у Грибоедова, который поправляется».
В середине августа Грибоедов отправляет письмо П. Н. Ахвердовой с сообщением, что был болен, и первый день ему стало легче; просит сообщить о его болезни Нине Чавчавадзе: «Любезный друг. Вы меня видели в начале моего припадка. Это был один из самых сильных и продолжался до сегодняшнего утра. Прибель дал мне лекарство, которое не подействовало. Так как невероятно, чтобы Нина долго верила тому, что я ей наговорил относительно моего исчезновения, то прошу вас, скажите ей, что, конечно, мне было худо, но что теперь много лучше, хотя я не могу еще выйти из комнаты. И поцелуйте ее нежнее». (Перевод с французского).
В письме к А. К. Амбургеру он сообщает о победах над турками; пишет о том, какой политики намерен он держаться в Персии: «Из газет вы узнаете о наших победах. Теперь во власти государя почти все крепости на Дунае, и уже осаждена Варна. После взятия Анапы с этой стороны фронта граф взял штурмом Каре, Ахалкалаки и Гартвис, думаю, что и Ахалцых сдастся не позже четырех дней. Вам нет надобности усиленно это распространять среди персиян, так как слухи об этом давно уже до них дошли. Моя инструкция по отношению к нашим соседям очень проста. У меня достаточно полномочий, чтобы быть полезным Аббасу-Мирзе в одном из важнейших обстоятельств его жизни. Я знаю от самого государя императора, что он склонился к этому из чистого великодушия; если же до сих пор ко мне плохо относились здесь, то причиной тому мое требование соблюдения трактата; в противном случае я возьму обратно свои верительные грамоты без шума и скандала, и им ничего более не останется, как свистеть. Вы видели, что последовало за отъездом Рибопьера из Константинополя. Император Николай обладает энергией, какой не имели его предшественники, и приятно быть министром государя, который умеет заставить уважать достоинство своих посланников. Кстати, устройте так, мой друг, чтобы всюду меня принимали наиболее приличествующим мне образом. Мой чин невелик, но моему месту соответствует ранг тайного советника, фактически превосходительства. И потому по сю сторону Кавказа везде меня принимали, как мне подобает: полицейские власти, исправники, окружные начальники и на каждую станцию высылался для меня многочисленный кавалерийский эскорт. У меня здесь есть почетный караул, наравне с Сипягиным, так же было и в лагере Паскевича; так как я здесь всем равен, то мне пишут не иначе как «отношениями», и нет у меня начальства, кроме императора и вице-канцлера. Смею надеяться, что в Персии не менее, чем здесь, сделают все, что следует по характеру моих полномочий. Вы знаете, что на Востоке внешность делает все. Я видел Макниля, и его жена приезжала познакомиться с моей хорошенькой невестой. До свидания. Весь ваш А. Г. У меня письмо Толстого, адресованное вам с деньгами на уплату за вашу коляску. Бутурлин переложил на вас 200 червонцев, что он мне должен, но это глупости, я напишу ему, чтобы он мне сам их заплатил. Перед моим отъездом из лагеря Паскевич послал самую лестную рекомендацию вице-канцлеру относительно вашей службы, я со своей стороны сделал то же. Надеюсь, что это будут иметь в виду впоследствии. Я пошлю вам из Эривани еще одного курьера. Нельзя ли Аббас-Мирзу заставить заплатить скорее 8-й курур, он себе ужасно повредит, коли промешкает, и я ему не могу быть в спасение. Я нарочно остановлюсь в Эривани. А то он подумает, что, как новый приезжий от государя, я могу сделать ему уступку. Вообще представьте ему, что мне даже неприлично к нему прибыть, покудова не исполнена основная статья мира. Иначе мы возвратимся к прениям декарганским. Этот последний курур из наличных не то, что другая статья, как, например, размен пленных или имуществ переселенцев. Без этого все, что сделано, как будто не существовало, ни мира, ни ратификации, и прежняя уплата 7-го курура ни во что вменится. Вот слова императора, из депеши вице-канцлера от 19-го июня: «Коли будут персияне прибегать к новым изворотам, то оставить их, покудова военные обстоятельства дозволят мне опять к ним обратиться». (Перевод с французского).
17–го числа Грибоедов подготовил Отношение к Родофиникину К. К. за № 24, в котором настаивал на необходимости, ввиду тяжелого персидского климата, иметь при миссии хорошего доктора, рекомендует на эту должность А. К. Семашко: «17 августа 1828. Тифлис По возвращении моем из лагеря под Ахалкалаками, я и секретарь миссии г. Мальцев сильнейшею лихорадкою заплатили дань здешнему мучительному климату во время жаров; я, и по сих пор одержимый сею болезнию, не могу выходить из комнаты. Война отвлекла отсюда почти всех искусных врачей; таким образом, я должен ожидать выздоровления единственно от действия природы, без всякого пособия искусства. Это меня понуждает просить ваше превосходительство, чтобы вы обратили внимание "а будущее положение наше в Персии, где в случае болезни моих чиновников или многочисленной прислуги мы уже, совершенно должны отдаться на произвол климата и всех местных невыгодных обстоятельств. Ваше превосходительство, в бытность мою в С.-Петербурге, сами полагали назначение врача при миссии необходимым; но при составлении штатов сие частию было упущено по скорому отъезду из столицы его сиятельства г-на вице-канцлера. Притом же вы весьма справедливо рассуждали, что назначение к миссии человека, который только носит звание доктора медицины и еще не освоился с болезнями и с способом лечения в том краю, куда он посылается, не принесло бы никакой пользы. При сем случае замечу еще, что отдаваться российским чиновникам в Персии в руки английских врачей совершенно неприлично: 1-е, потому, что мы, может быть, не всегда будем находиться с ними в одном месте; 2-е, они уже там пользуются слишком большим влиянием и уважением, чтобы по первому требованию быть готовыми к нашим услугам, и по большей части отказываются от платы за пользование, а сие налагает на российских чиновников некоторый род одолжения без всякой возможности быть им иначе полезными. Надлежит присовокупить, что в политическом отношении учреждение врача при миссии было бы весьма полезно для большего сближения с самими персиянами, которые не чуждаются пособий европейских докторов и открывают им вход во внутренность семейств и даже гаремов своих, в прочем ни для кого не доступных. Во всех восточных государствах англичане сим способом приобрели себе решительное влияние; стоит только припомнить себе слабое начало Гюзератекой компании, которая одному из своих врачей, счастливо вылечившему некоторого из соседних индостанских державцев, обязана была уступкою в ее пользу значительных владений, которые потом, постепенно возрастая, в наше время доставили Англии владычество над всею Восточною Индиею. Еще ныне в самой Персии ирландец г. Кормик, лейб-медик Аббас-Мирзы, решительно владеет умом его и всеми намерениями. Г. Макниль в Тегеране тем же кредитом пользуется во дворце самого шаха. Он теперь несколько дней находится в Тифлисе, и я в частых с ним разговорах изумлялся глубоким познаниям этого человека о малейших интересах и соотношениях того государства, в котором он уже несколько лет пребывает в качестве доктора английской миссии и придворного врача его величества шаха. Смело могу уведомить ваше превосходительство, что никакой дипломат не может достигнуть сего обыкновенными путями без вспомогательных средств той полезной науки, которая г. Макнилю повсюду в Персии доставила вход беспрепятственный. По сим причинам честь имею представить на благоусмотрение вашего превосходительства об определении к миссии служащего ныне в Астрахани городовым лекарем доктора медицины г. Александра Семашко. Я об нем уже много был наслышан в С.-Петербурге от торгующих там персиян и от некоторых наших чиновников, долго проживавших в Астрахани. Все согласно признавали, что он совершенно ознакомился со способом лечения болезней в жарких климатах, и азиатские жители Астрахани возымели к нему полное доверие. Я только в сомнении, согласится ли г. Семашко покинуть Россию для употребления себя на службу его императорского величества в краю чужом, скучном, не представляющем никакой приманки для человека с талантом, в Персии, коей имя даже пугает самых отважнейших искателей случаев отличиться и сделаться известными правительству своим усердием и способностями. Я списался с вышеупомянутым доктором и ныне имею его решительное согласие быть употребленным при миссии, если на то только будет согласно мое начальство. Прошу ваше превосходительство, приняв в уважение изложенные мною причины, подкрепить оные при его сиятельстве г. вице-канцлере сильным вашим содействием. Полагаю, что оклад 600 червонных будет достаточен для безбедного прожитка г. Семашки в Персии, также на инструменты и другие вещи, необходимые в практике его искусства. Что же касается до ежегодных издержек на лекарства, то ваше превосходительство сами примерно, лучше меня, можете определить, какая для сего сумма будет потребна на 50 человек прислуги и казаков, при мне находящихся включительно. К сему надобно приобщить такое или большее еще число природных персиян всякого звания, которые будут прибегать к нашему врачу с просьбами о их пользовании». К. Ф. Аделунг в письмах к отцу жалуется на неопределенность с отъездом из Тифлиса: «Я все еще пишу из Тифлиса и не знаю, что дальше будет: отъезд был назначен на этой неделе, но у Грибоедова опять повторились припадки лихорадки, и вчера он был совсем болен. При этом положении вещей совершенно неизвестно, когда мы выедем отсюда. Лошади наняты 19–го и вот уже скоро две недели, как за них платят. Наше путешествие будет продолжительным, так как с нами едет жена Грибоедова, а до Эривана нас будет сопровождать его теща. Я очень хочу скорее отсюда уехать, мне здесь уже надоело; подумай, ведь мы уже 8 недель живем в Тифлисе».
Вечером 22–го августа 1828 года в Сионском соборе Тифлиса состоялось венчание Александра Грибоедова и Нины Чавчавадзе. В церковной книге сохранилась запись: «Полномочный министр в Персии Его императорского Величества статский советник и Кавалер Александр Сергеевич Грибоедов вступил в законный брак с девицею Ниною, дочерью генерал-майора князя Александра Чавчавадзева и супруги его, княгини Саломеи».
И скоро перед алтарем Мы с ним навек сошлись… Казалось, праздновал весь мир, И ликовал Тифлис Яков Полонский («Н.А. Грибоедова»)
Во время венчания произошел эпизод, смутивший всех присутствовавших: Грибоедов уронил на пол обручальное кольцо. Это была очень нехорошая примета. Гдовская помещица Дарья Федоровна Харламова в своих мемуарах «Еще несколько слов о Грибоедове» так описывает этот эпизод: «Лихорадка не покинула его до свадьбы, даже под венцом она трепала его, так что он даже обронил обручальное кольцо и сказал потом: "C'est de mauvaise augure" -Это дурное предзнаменование (фр.)».
Свадебные торжества длились несколько дней. Один из свидетелей этих торжеств писал: «Весь Тифлис проявляет живейшее сочувствие к этому союзу; он (Грибоедов) любим и уважаем всеми без исключения; она же очень милое, доброе создание, почти ребенок...». Все сходились во мнении, что Александр Грибоедов «...сделавшись обладателем женщины, блиставшей столько же красотой, сколько и душевными качествами, имел полное право сознавать свое блаженство и гордиться счастьем».
23–го числа Грибоедов направил И. Ф. Паскевичу Отношение № 27, в котором сообщает о своем заболевании малярией, о получении двух рапортов А. К. Амбургера. Благодарит за присылку бюллетеня о взятии крепости Ахалциха: «23 августа 1828. Тифлис Ваше сиятельство, почтеннейший мой бесценный покровитель граф Иван Федорович. Возвратясь от вас, я схвачен был жестокою лихорадкою и пролежал в постели, также и Мальцев. Быстрая перемена климата холодного на здешний душный самовар, я думаю, тому причиною. Вчера я думал, что в промежутке двух пароксизмов мне удастся жениться без припадка болезни. Но ошибся: в самое то время, как мне одеваться к венцу, меня бросило в такой жар, что хоть отказаться совсем, а когда венчали, то я едва на ногах стоял. Несмотря на это, во вторник с женою отправляюсь в Персию. Она вам свидетельствует свою непритворную любовь и почтение, как благодетелю, другу и родственнику ее мужа. О получении 8-го курура мне уже уверительно говорил Макниль. Слава богу, всевышнему, который везде и во всем вам сопутствует, и в битвах и в негоцияциях! Каков Ахалцых!! — Дорого достался, недаром вы это роковое имя твердили ежеминутно во время моего пребывания у вас. А Бородин — храбрый, прекрасный и преданный вам человек. Чувствую, сколько эта потеря должна огорчать вас, но преследуя столько блестящих и смелых военных предприятий, как ваше сиятельство, надобно наперед быть готовым на жертвы и утраты, самые близкие к сердцу. Прощайте, ваше сиятельство, я не в естественном положении ни физически, ни морально, и ничего более прибавить не в силах. Бедный Лукинский! в несколько дней заплатил жизнию за стакан воды холодной. Решительно так: он, почувствуя тот же жар, ту же болезнь, как я, не поберегся, напился воды со льдом, и я от невесты попал к мертвому трупу несчастного, который один, без никого, без ближних друзей и родственников, кончил дни скоро, и никем не оплакан. Радовался я за Петра Максимовича. Дай бог вам во всем удачи, в[ам], который умеет награждать достойных. С искренним чувством душевной приверженности вашего сиятельства всепокорнейший слуга А. Грибоедов».
24-го августа, в пятницу, Грибоедов давал обед более чем на 100 персон; все было блестяще. После обеда часов в 6 начались танцы; веселились до 11 часов...
26-го, в воскресенье, уже губернатор Сипягин давал бал в честь молодоженов. «В воскресенье я поехал в ближайшую колонию, которая называется Тифлисом... Возвратившись, я нашел приглашение на бал к Сипягину; в этот вечер он давал бал в честь молодоженов. Когда около 8 часов все собрались, перед домом зажгли чудный фейерверк, который был бы еще лучше, если б он не отсырел от выпавшего перед тем дождя; одна ракета упала среди дам, которые ушли в дом и должны были смотреть на это зрелище из окон. Сейчас же после фейерверка Сипягин с мадам Грибоедовой открыл бал полонезом. Она в этот вечер была восхитительна и могла бы быть признана красавицей даже и в Петербурге. Она несколько похожа на мадам Поггенполь, но гораздо красивей. После нескольких танцев был исполнен квартет, который едва не провалился. Сипягин только что накануне пригласил музыкантов, и у них не было времени, как следует подготовиться. Танцевали до часу ночи; мне особенно понравился грузинский танец. <...> Ужин был блестящий; Сипягин не садился, чтоб лучше за всем смотреть; окончился ужин шампанским. Среди гостей был также муштеид или персидский муфти, который перешел к нам в Тавризе и назначен муштеидом всех живущих в России шиитов. В нем не было ничего, что указывало бы на его сан; одет он был как все персы и даже носил богато украшенную саблю. На шее он носит золотой с бриллиантами портрет императора на Андреевской ленте. Он пил вина сколько только мог, называя его шербетом. О следующих днях нечего сказать; утро я провел за работой с Мальцевым, а вечер дома. К сожалению, бедный Грибоедов это время опять страдал лихорадкой; особенно позавчера, когда он целый день провел в постели. Естественно, это нас задерживает, и отъезд не может быть назначен. Сегодня, когда должен был опять быть припадок, он был здоров; дай бог, чтобы так было всегда». (К.Ф. Аделунг "Письма к отцу").
На балу присутствовал поэт, драматург, археолог, В. Г. Тепляков. В «Одесском Альманахе» на 1831 год (издавался П. Морозовым и М. Розбергом в Одессе) напечатано об этом дне анонимное стихотворение под названием «26 августа 1828 года» (подпись — три звездочки). Без всяких изменений оно было перепечатано в книге «Стихотворения Виктора Теплякова». (Москва. Типографии Семена Селивановского, 1832 год):
Вчера был пир в утробе скал, В чертогах матери-природы; Тряслись гранитные их своды, Сверкал, шипел златой бокал. Приличья света, вздор тяжелой Бежали от семьи веселой.
Там, слившись пламенной душой, В мгновенье сладком исчезая, Во сне беспечности златой, Резвилась юность удалая. Мечтая слаще и живей Об играх младости своей, Там старость искренно мирилась С безумной, ветреной толпой, И с нею радостно кружилась По этой зале вековой.
Предположительно сразу после свадьбы молодые на несколько дней уехали из Тифлиса в Цинандали, родовое имение князей Чавчавадзе, куда их отвез двоюродный брат Нины, Роман. Из Тифлиса 6-го сентября Грибоедов пишет И. Ф. Паскевичу: «Ваше сиятельство, бесценнейший граф Иван Федорович. Вы мне дали лестное поручение поцеловать мою жену, а я, привыкший вас слушаться, исполнил это немедленно. Точно так же, по прибытии в Еривань, сделаю все буквально, как вам угодно было приказать мне. Вы говорите, что я слишком озаботился моею женитьбою. Простите великодушно, Нина мой Карс и Ахалцых, и я поспешил овладеть ею, так же скоро, как ваше сиятельство столькими крепостями. В Петербурге молва о ваших делах громка и справедлива, мой друг Булгарин называет вас героем нынешнего царствования, и Родофиникин в официальных бумагах возжигает вам фимиам своей фабрики. А еще известие о самых последних и прекрасных делах не могло туда дойти. Вчера я получил самую приветливую и ободрительную депешу от Нессельроде, который от имени государя поздравляет меня с дебютом моей переписки министерской, удостоенной высочайшего внимания и благоволения. <...> Все это чрезвычайно приятно, хотя заслуг моих еще ровно никаких нет. Боюсь после ведренных дней внезапной грозы за долговременное пребывание в Тифлисе, в котором по возвращении из Ахалкалак зажился месяц и два дни. Но кто меня знает, легко может поверить, что не домашние дела меня задержали. Не посети лихорадка так жестоко и неотвязно, то я бы в нынешний приезд, верно, не женился. Но при хине и это не лишнее. Va pour le mariage. Ваше сиятельство желаете скорейшего моего возвращения в Тифлис. Это будет зависеть от вашего ходатайства у моего вице-канцлера. Коли вы ему два слова напишете о том, что я, по долгу службы, не успел двух недель пробыть с родными после женитьбы, – то он, конечно, выпросит у государя позволение мне сюда приехать месяца на три. Судьба не щадит ваших неприятелей ни в поле, ни в постели. Бедный Бенкендорф умер от желтой горячки. – Брат покойного не так сильно против вас ожесточен и когда-нибудь искренно с вами примирится. Амбургер жалуется на пограничных начальников, Панкратьева, Мерлини, что досаждают Аббас-Мирзе неприличными письмами. Я не довожу сего обстоятельства до сведения вашего официальною бумагою, чтобы не педантствовать мнимою важностию. Но одно слово вашего сиятельства и категорическое предписание этим господам, конечно, заставит их удержаться от переписки, мимо Амбургера, с персидским правительством. Завтрашний день пойдет от меня и Завилейского к вашему сиятельству План компании и Записка на благосклонное ваше рассмотрение. Во время болезни я имел довольно трезвости рассудка и досуга, чтобы обмыслить этот предмет со всех сторон. Прошу вас почтить труд наш и полезное предприятие прозорливым и снисходительным вниманием. Прощайте, ваше сиятельство, любите по-прежнему и не оставляйте вашего преданного вам по гроб А. Грибоедова. Nina se rapelle ; votre souvenir, et vous fait dire mille choses r;spectueuses et aimables. Просто вас обнимает, и ей от меня сие дозволяется только в отношении к вам. Вы заботитесь о куруре. Третьего дня я получил окончательное решение персидского правительства, они чистыми деньгами дают еще 50 тысяч туман: следовательно, только 100 тысяч представлены будут вещами ценою в 150 тысяч. Я немедленно отправлюсь и, бог даст, все это легко обделается. Но прошу вас, ваше сиятельство, не сообщайте этого до времени министерству, покудова я сам не донесу о том из Табриза. А то у нас будут думать, что все это само собою делается. Ничуть не бывало. То, что мы говорили в лагере под Ахалкалаками, приведено в исполнение, и Амбургер именно умел обратить в пользу мое мешкание. Дайте мне хоть раз выкинуть с успехом маневр дипломатический. Довольно для вас триумфов, счастливых приступов, побед в поле, охота вам еще заниматься нашею дрязгою. У меня к вам целые томы просьб, но побеспокою вас только одною в пользу бедного Огарева, которому существовать нечем. 1 ; года тому назад угнаны у него его лошади хищниками. Он несколько раз домогался выдачи из казны ему за это какого-нибудь пособия. Я думаю, все вместе не простирается до 2 тысяч рублей ассигнациями. И Гозиуш уверяет, что совестно ему отказать в этом. Прикажите, ваше сиятельство, принять в уважение его заслуги, честность и бедность. Еще раз ваш весь телом и душою. Idem. Устимовичу, Сакену и Хомякову не откажитесь от меня поклон передать».
На следующий день 7-го сентября Грибоедов отправляет И. Ф. Паскевичу еще одно письмо: «Милостивый государь граф Иван Федорович! Генеральный консул наш в Табризе препроводил ко мне, для поднесения вашему сиятельству, счет сделанных им экстраординарных издержек во время заведования им нашими персидскими делами в качестве комиссара вашим сиятельством при особе Аббас-Мирзы оставленного. Честь имею при этом заметить, что из числа суммы 3 885 червонных мною уже получены от вашего сиятельства для уплаты г. Макдональду, у которого надворный советник Амбургер их занял. Но я, по недостатку верного чиновника, с которым бы можно оную сумму отправить в Табриз, оставил ее у себя. Кроме счета самого Амбургера, присовокуплены такие же гг. Иванова, Коцебу и Фелькерзама; последний занял еще у г. Амбургера 2000 червонных. Ваше сиятельство, усмотрите из письма ко мне генерального консула нашего в Персии, в копии при сем прилагаемого, причины, оправдывающие расходы по его службе. С совершенным почтением и таковою же преданностию имею честь быть, милостивый государь, вашего сиятельства всепокорнейший слуга Грибоедов. Сентября 7-го дня, 1828. Тифлис».
9-го сентября состоялся выезд Грибоедова с женою из Тифлиса в Тавриз. Их сопровождали до Эривани княгиня. Чавчавадзе и доктор Умисса. При отъезде звучала полковая музыка. В газете «Тифлисские ведомости» по этому поводу было сказано: «Полномочный Министр в Персии Статский советник Грибоедов, остававшийся здесь до сего времени по болезни своей, сего числа отправился к своему назначению».
**** 25-го сентября проезжая через Эривань, Грибоедов шутя, говорил провожающей его в Тавриз Нине Александровне: «Не оставляй костей моих в Персии, если умру там, похорони меня в Тифлисе, в монастыре Святого Давида».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге