Грибоедов. Кавказская линия жизни. Книга первая

Глава 1. Une partie carree

У нас есть славные поэты, прозаисты,

Большие лирики, витии, фабулисты...

А. А. Шаховской, при участии А. С. Грибоедова

и Н. И. Хмельницкого. Своя семья, или Замужняя невеста

Прежде чем приступить к описанию непосредственных событий, необходимо дать пояснение фразы «Unе partie carrеe» – «Четверная дуэль». Это поединок, в котором после противников стрелялись их секунданты. Наибольшую известность в России получила «Четверная дуэль» Завадовского-Шереметева и Грибоедова-Якубовича из-за прославленной балерины Авдотьи Истоминой, дуэли, которая круто изменила всю дальнейшую жизнь Грибоедова.

Александр Сергеевич Грибоедов, русский драматург, поэт и дипломат родился 4 января (по ст. стилю) 1795 года в московской дворянской семье. Род его принадлежал к числу древнейших родов России. Отец, Сергей Иванович, был женат также на Грибоедовой (в девичестве) Настасьи Фёдоровне, женщине весьма энергичной, державшей дом под своею властью. В их доме собиралась почти вся знать Москвы: Нарышкины, Разумовские, Одоевские, Римские-Корсаковы.

Первоначальное воспитание Грибоедов получил в родительском доме. Лучшие профессора Московского университета и частные учителя преподавали Александру уроки. Лекции известного профессора естественного права и теории изящных искусств И.Т. Буле пробуждали в юноше интерес к русской истории, формировали «вкус и мнение» в литературе.

22 -го декабря 1803 года по сообщению «Московских ведомостей», в Университетском благородном пансионе состоялся акт, на котором Грибоедов среди учеников «средних и нижних классов» получил награду – «приз в меньшом возрасте». Поощрения он был удостоен по результатам публичных экзаменов.

В 1806 году подросток Грибоедов, выдержав вступительные экзамены, поступает в Московский университет вольнослушателем на отделение нравственных и политических наук юридического факультета. В университете Грибоедов слушает лекции профессоров – Х.А. Шлецера, Ф.-Х. Рейнгарда, Х.-Ю.-Л. Штельцера, Н.И. Сандунова, С.А. Смирнова.

В период учёбы Грибоедов посещает литературные собрания дворян – студентов Московского университета в доме князя И.Д. Щербатова на Кузнецком мосту. В числе «членов собрания» братья Михаил и Пётр Чаадаевы, будущий декабрист И.Д. Якушкин, поэт и переводчик З.А. Буринский.

«По завершению выслушивания приуготовительных курсов», как то требовал университетский устав, Грибоедов сдаёт кандидатский экзамен и 30 июня 1808 года в торжественном собрании Московского университета провозглашается кандидатом прав с вручением диплома, свидетельствующего о присвоении ему кандидатского достоинства.

Необыкновенная даровитость помогла юноше овладеть несколькими языками (французский, немецкий, английский); впоследствии он с интересом и с удовольствием учится по-гречески.

Получив редкое по тем временам глубокое и разностороннее образование, Грибоедов готовится к испытаниям на получение степени доктора права.

Отечественная война 1812 года круто меняет жизненные планы юноши. Высочайший патриотический порыв овладевает русским народом. "Двенадцатый год, потрясший всю Россию, из конца в конец, пробудил её спящие силы и открыл в ней новые, дотоле неизвестные источники сил, возбудил народное сознание и народную гордость, и всем этим способствовал зарождению публичности как началу общественного мнения", – писал В.Г. Белинский.

В июле-августе 1812 года в Москве формируется народного ополчение. Внук прославленного фельдмаршала эпохи Семилетней войны, граф Пётр Иванович Салтыков объявляет о решении за свой счёт образовать конный полк. Москвичи, с энтузиазмом восприняв идею графа Салтыкова, записываются охотно в полк. Записывается в конный полк и Грибоедов, увлечённый всеобщим патриотическим воодушевлением.

«Мы были дети 1812 года. Принести в жертву всё, даже самую жизнь ради любви к Отечеству было сердечным побуждением нашим»,– скажет об этом гражданском порыве декабрист Матвей Муравьёв-Апостол.

Обстоятельства, при которых Грибоедов поступает на военную службу, будут изложены им позже, в декабре 1815 года, в прошении об отставке: "По окончании наук в Императорском Московском университете был я произведён в Кандидаты прав сего Университета прошлого 1810 года июня 15 дня, находясь в сем звании, я был готов к испытанию для поступления в чин Доктора, как получено было известие о вторжении неприятеля в пределы отечества нашего и вскоре затем последовало Высочайшее Вашего Императорского Величества воззвание к дворянству ополчиться для защиты отечества, я решил тогда оставить все занятия мои и поступить в военную службу; а как в то время не последовал ещё Высочайший Вашего Императорского Величества указ о назначении какими чинами принимать Статских чиновников в военную службу, почему и поступил я в полк, формируемый Графом Салтыковым из Кандидатов прав в Корнеты и в сем чине утверждён Высочайшим Вашего Императорского Величества приказом, отданным прошлого 1813 года августа 31 числа. По присоединении Гусарского Графа Салтыкова полка в состав Иркутского полка и по поступлении оного в Кавалерийские резервы назначен я был в должность адъютанта к Командующему сими резервами Генералу от Кавалерии Кологривову при коем в сем звании нахожусь до сего времени".

Почему Грибоедов записался именно в гусарский полк? Возможно, на его выбор повлиял образ гусара, который чаще всего ассоциировался с храбростью, отважностью, образованностью и красотой. У гусар не было отбоя от поклонниц. И это неудивительно. Ведь этому способствовала даже их одежда. Гусары носили специальный мундир, расшитый разноцветными шнурами.

И в жёнах, дочерях к мундиру та же страсть!

Я сам к нему давно ль от нежности отрёкся?!

Теперь уж в это мне ребячество не впасть;

Но кто б тогда за всеми не повлёкся?

Эти слова Чацкого из комедии «Горе от ума» вполне можно отнести и к самому автору комедии. В книге, изданной в 1913 году товариществом Р. Голике и А. Вильборг, среди изящных иллюстраций, выполненных художником Д.Н. Кардовским, опубликован замечательный акварельный портрет молодого Грибоедова в мундире гусарского полка.

Эскадрон, входивший в состав резервного кавалерийского корпуса, в котором служил Грибоедов, находился тогда в Литве. Главная корпусная квартира располагалась в Бресте-Литовске.

В глухой провинции, куда были заброшен эскадрон, недостаток культурной жизни и скука не редко обостряли у офицеров «гусарские шалости»: попойки, картёжную игру, буйства. В гусарские кутежи с юношеским пылом бросается и корнет Грибоедов.

Однажды, по неизвестным причинам, его не пригласили на бал – явление редкое и желанное для тех мест. Грибоедова это задело, заглушая боль обиды, он верхом на коне въезжает прямо в залу блистающего бала.

В другой раз Грибоедов заходит в костёл, сгоняет органиста и начинает импровизировать оратории. В тот момент, когда присутствующие на богослужении были восхищены его чудными звуками, он внезапно начинает играть плясовую «Камаринскую».

Гусарские кутежи и шалости не могли долго занимать даровитую натуру Александра. Вернуться к прежним идеалам в жизни ему помог его друг Никифор Бегичев, так же, как и он, адъютант генерала Кологривова. Именно Бегичев пробудил ото сна очарованного кутежами Грибоедова. С разгульной жизнью было покончено. "Ты, мой друг, поселил в меня – писал он Бегичеву, – или, лучше сказать, развернул свойства, любовь к добру; я с тех пор только начал дорожить честностью и всем, что составляет истинную красоту души, как с тобою познакомился, и – ей-Богу! – когда с тобою несколько побываю вместе, становлюсь нравственно лучше, добрее".

В Польше Грибоедов знакомится с известным драматургом и театральным деятелем князем А.А. Шаховским, тоже будучи на военной службе. По его совету Грибоедов берётся за перевод пьесы «Le secret du mеnage» французского драматурга барона Огюста Крезе де Лессера, названной им «Молодые супруги».

«Молодые супруги», комедия в одном действии, в стихах, была представлена в первый раз на сцене петербургского театра придворными актёрами, в пользу актрисы г-жи Семёновой – меньшой, 29 сентября 1815 года.

Грибоедов пишет первые свои статьи «Письмо из Брест-Литовска к издателю», в котором описывает праздник в честь генерала А.С. Кологривова, и очерк «О кавалерийских резервах». Отсылает их для публикации в журнал «Вестник Европы», с приложением тысячи рублей «для бедных, которых так много после пожара Москвы».

После неудачного падения с лошади Грибоедов разбивает себе грудь. Это обстоятельство вынуждает его уехать в Петербург. По приезде в Петербург знакомится с издателем журнала «Сын Отечества» Н.И. Гречем, драматургом Н.И. Хмельницким, литератором А.А. Жандром, поэтом и критиком П.А. Катениным.

Посетив столицу и завязав там литературные связи, Грибоедов приходит к осознанию, что оставаться в армии он не должен. Только в другой среде и с другими людьми может он проявить свои дарования.

20-го декабря 1815 года Грибоедов подает прошение на Высочайшее имя об увольнении с военной службы: "Дабы Высочайшим Вашего Императорского Величества указом повелено было сие прошение моё принять у меня за болезнию от военной службы уволить с определением к статским делам: а как я вступив по Высочайшему Вашего Императорского Величества воззванию к дворянству в военную службу, весьма много потерял против сверстников моих, оставшихся в учёном сословии, то осмеливаюсь предоставить сие во всемилостивейшее воззрение Вашего Императорского Величества".

Командующий кавалерийскими резервами генерал Кологривов даёт Грибоедову такой аттестат: "Находясь при мне в должности адъютанта, исполнял как сию должность, так и прочие делаемые ему поручения с особенным усердием, ревностью и деятельностью, за что и представлен от меня вместе с прочими чиновниками, оказавшими отличие при формировании кавалерийских резервов, к Всемилостивейшему награждению".

Прошение Грибоедова, подкреплённое представлением Кологривова, получает ход. В марте 1816 года Грибоедов выходит в отставку и уезжает в Петербург.

В Петербурге Грибоедов живёт на Екатерининском канале, у Харламова моста. После одичания в глуши Литвы, он, со свойственною ему стремительностью и страстностью, отдаётся столичной жизни. В общественных кружках, охваченных политическими интересами, Грибоедов встречается со многими старыми московскими знакомыми и товарищами по Благородному пансиону и университету. Часто бывает в обществе С.П. Трубецкого, А.Н. Муравьёва, П.Я. Чаадаева. По свидетельству С.Н. Бегичева, у Грибоедова рождается мысль о комедии. Он даже пишет несколько сцен, в которых обрисовывает жену Фамусова, сантиментальную модницу и аристократку.

Но жизнь Грибоедова не ограничивается одними только литературными интересами. Вместе с Чаадаевым, Норовым, Пестелем имя его значится в списке действительных членов масонской ложи «Des amis rеunis», а также в качестве одного из учредителей масонской ложи «Du Bien».

Однако недолго наслаждался Грибоедов независимой и привольной жизнью в Петербурге. Родные не могли оставить его в покое, особенно когда до них начали доходить слухи о его закулисных похождениях. И тут, вероятнее всего, именно по их настоянию ему пришлось, едва получив отставку от военной службы, перейти на государственную статскую службу.

6-го июня 1817 года Грибоедов подаёт прошение о принятии его на службу в Коллегию иностранных дел; 9-го его определяют на должность губернского секретаря; 11-го в Исаакиевском соборе приводят к присяге. В середине июня Грибоедов, Пушкин и Кюхельбекер (также принятые на службу в Коллегию) подписывают обязательство о неразглашении служебных тайн.

Через несколько лет Пушкин напишет: "Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году. Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, всё в нём было необыкновенно привлекательно. Рождённый с честолюбием, равным его дарованиям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую несносную улыбку, когда случалось им говорить о нём, как о человеке необыкновенном".

Между тем, Грибоедов так и не сблизился с Пушкиным, с которым познакомился по службе в Коллегии иностранных дел. Грибоедова в то время занимал театр. С театральными авторитетами того времени он делает переводы и пишет пьесы. Князь А.А. Шаховской, служивший в Петербургской дирекции императорских театров и фактически руководивший театрами столицы, привлекает его вместе с Н.И. Хмельницким, драматургом, управляющим с 1818 года канцелярией петербургского военного генерал-губернатора графа М.А. Милорадовича, к написанию комедии «Своя семья, или Замужняя невеста». Нельзя здесь не упомянуть и о том, что в доме Хмельницкого на Фонтанке у Семионовского моста, состоялось первое чтение комедии «Горе от ума».

О работе над комедией «Своя семья, или Замужняя невеста» Грибоедов сообщает в письме С.Н. Бегичеву от 4 сентября 1817 года: "Кстати, Шаховской меня просит сделать несколько сцен стихами в комедии, которую он пишет для бенефиса Вальберховой, и я их сделал довольно удачно".

Театральные увлечения и интриги вовлекли Грибоедова в тяжёлую историю, связанную с легендарной танцовщицей Авдотьей Истоминой, воспетой Пушкиным в «Евгении Онегине»:

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола…

Истомина была окружена многочисленными поклонниками, которые восхищались ею, посвящали ей стихи и пьесы. Не чужд был страстной влюбленности в Истомину и Александр Сергеевич Пушкин. В одном из писем к своему младшему брату, Льву Сергеевичу, от 30 января 1823 года он просит его: "Пиши мне о Дидло, об Черкешенке Истоминой, за которою я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику". (В балете «Кавказский пленник» А.И. Истомина исполнила роль черкешенки).

Истомина постоянно служила предметом раздора среди её многочисленных поклонников, в большинстве из числа гвардейских офицеров, наперебой ухаживающих за нею. Многие даже дрались из-за неё на дуэлях.

Осенью 1817 года из-за неё возникла ссора и знаменитая «четверная дуэль» (фр. une partie carrеe) Завадовского-Шереметева и Грибоедова-Якубовича. Обстоятельства, вызвавшие эту дуэль, были следующие.

Грибоедов, пригласив после спектакля Истомину попить чаю, привез её на квартиру камер-юнкера, графа А.П. Завадовского, где он сам квартировавался тогда.

Истомина два года, как жила совершенно по-супружески с кавалергардом Шереметевым, который любил её со всем безумием страсти, а стало быть, и безумной ревностью. Завадовский имел прежде виды на Истомину, но должен был уступить счастливому сопернику. Шереметев, ослеплённый ревностью к её многочисленным поклонникам, часто ссорился с ней. Перед роковой для него дуэлью Шереметев в очередной раз поссорился и уехал от неё.

Приятель Грибоедова драматург и переводчик А.А. Жандр, будучи членом Правительствующего Сената, рассказывал в 1858 году Д.А. Смирнову, дальнему родственнику Грибоедова, о причинах дуэли: "Не знаю уже почему, во время этой ссоры Грибоедову вздумалось пригласить к себе Истомину после театра пить чай. Та согласилась… против самого Гостиного двора, встретилась с Грибоедовым и уехала к нему. Шереметев, наблюдавший издалека, всё это видел… Понятно, что всё это происшествие взбесило Шереметева, он бросился к своему приятелю Якубовичу с вопросом: что тут делать? "Что делать, – ответил тот, – очень понятно: драться, разумеется, надо, но теперь главный вопрос состоит в том: как и с кем? Истомина твоя была у Завадовского – это раз, но привёз её туда Грибоедов – это два, стало быть, тут два лица, требующих пули, а из этого выходит, что для того, чтобы никому не было обидно, мы, при сей верной оказии, составим une partie carrеe “дуэль четверых” (фр.). – ты стреляйся с Грибоедовым, а я на себя возьму Завадовского…” Поехали они к Грибоедову и к Завадовскому объясняться. Шереметев Грибоедова вызвал. “Нет, братец, – отвечал Грибоедов, – я с тобой стреляться не буду, потому что, право, не за что, а вот если угодно Александру Ивановичу (т. е. Якубовичу), то я к его услугам”. Partie carrеe устроилось».

12-го ноября, в два часа дня, противники съехались на Волковом поле. На дуэли помимо четверых участников присутствовали в качестве секундантов бывший воспитатель Грибоедова Богдан Иванович Ион и поручик лейб-гвардии Гусарского полка Пётр Павлович Каверин, сын калужского губернатора П.Н. Каверина. Отчаянный гусар Каверин слыл лихим повесой и кутилой. Его под собственной фамилией упоминает в своём романе «Евгений Онегин» А.С. Пушкин (строфа XVI – приезд Онегина к Каверину):

Уж тёмно: в санки он садится.

«Пади, пади!» – раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

К Talon помчался: он уверен,

Что там уж ждёт его Каверин.

Вошёл: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток…

Следует заметить, что в его честь псевдоним «Каверин» взял писатель Вениамин Зильбер, автор знаменитого приключенческого романа «Два капитана».

Дуэль состоялась при самых суровых условиях. Противники должны были сходиться на шесть шагов, при барьере в восемнадцать. Первая очередь была предоставлена Завадовскому и Шереметеву. Оба они отлично стреляли, но Шереметев выстрелил, не дав противнику дойти до барьера, выведенный, по словам Якубовича, из терпения медленностью Завадовского. Пуля пролетела рядом, оторвав только край воротника у сюртука Завадовского.

Секунданты, предвидя кровавую развязку, стали уговаривать графа пощадить жизнь противника. Завадовский готов был уступить их просьбам. Но Шереметев, забыв все условия приличия дуэли, крикнул, что если Завадовский не выстрелит, то он стреляет вновь. Тогда Завадовский, ради самообороны, выстрелил. Пуля прошла через живот и засела в левом боку. Якубович не мог тогда же стреляться с Грибоедовым ввиду обязанности отвезти раненого домой, и вторая часть «partie carrеe» была отложена. На следующий день в 5 3/4 часа пополудни Шереметев скончался.

Началось следствие. Истомина на следствии показала, что когда она была 5 числа, в понедельник, в театре, то знакомый, как ей, так и Шереметеву губернский секретарь Коллегии иностранных дел Грибоедов, часто бывший у них по дружбе и знавший о ссоре, позвал её с собою ехать к служащему при театральной дирекции князю Шаховскому. Но, вместо того завез её на квартиру Завадовского, не сказав, чья эта квартира. Вскоре туда приехал Завадовский и то ли в шутку, то ли, в самом деле, стал объясняться в любви. Согласия ему на то объявлено не было. После чего Грибоедов отвёз Истомину на её квартиру.

Грибоедова вызвали на допрос к обер-полицмейстеру И.С. Горголи. Нельзя не сказать о том, что в романе «Учитель фехтования» Дюма называет Горголи «Одним из красивейших мужчин столицы и отважнейших генералов русской армии».

19-го ноября Грибоедов в сопровождении депутата от Коллегии иностранных дел А. Ахлопкова приезжает для дачи показаний по делу о дуэли В.В. Шереметева с А.П. Завадовским.

20-го ноября депутатом Ахлопковым представлено донесение временно управляющему Коллегией П.Я. Убри о показании Грибоедова.

Эта история могла окончиться очень печально для её участников. Говорили, что отец Шереметева ходатайствовал пред Государем Александром Павловичем о прощении участников дуэли. Император, признал, что убийство Шереметева было совершено «в необходимости законной обороны». По Высочайшей воле Грибоедов остался безнаказанным, Завадовского выслали за границу, а Якубовича перевели на Кавказ.

Мать Грибоедова, Настасья Фёдоровна, настойчиво требует временно покинуть Петербург, дабы улеглись толки и пересуды. Но Грибоедов не желает покидать театральную столицу. Продолжает литературную деятельность.

В соавторстве с драматургом П.А. Катениным пишет комедию-памфлет «Студент». В конце ноябре выходит в свет 48-й номер журнала «Сын отечества», где напечатано пять сцен из комедии «Своя семья, или Замужняя невеста», написанные Грибоедовым.

В начале 1818 года состоялось первое представление комедии «Своя семья, или Замужняя невеста», написанной специально для бенефиса выдающейся драматической актрисы Марии Валберховой, блистательно исполнившей роль Наташи. Лёгкая и весёлая комедия в стихах «Своя семья...» о том, как бравый гусар привозит из столицы молодую жену в родовое поместье, была принята зрителями с удовольствием и одобрением. Однако у критиков пьеса вызывала массу противоречивых мнений. Её обвиняли и в подражании французскому водевилю, и в неправдоподобии характеров. Тем не менее, нападки критиков не помешали успеху комедии. Она не сходила со сцены почти до конца столетия.

В феврале 1818 года Грибоедов и его друг Жандр завершают поэтический перевод комедии французского драматурга Н.-Т. Барта «Притворная неверность» (фр. Les fausses infidelites). Причём Грибоедов сам обратился к Жандру за помощью, чтобы ускорить перевод.

Первое представление «Притворной неверности» состоялось 11 февраля 1818 года на сцене Большого театра в Петербурге, в день бенефиса актрисы Екатерины Семёновой. Екатерина, старшая сестра известной актрисы Нимфодоры Семёновой. «Одарённая талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою...», – писал о ней горячий её поклонник Пушкин. В «Евгении Онегине» появляются строки, ей посвящённые:

Там Озеров невольны дани

Народных слёз, рукоплесканий

С младой Семёновой делил…

Московская премьера прошла 3-го сентября 1818 года. "«Притворную неверность» играют, и как играют!" –восторженно писал Грибоедов после посещения премьеры.

Вместе с тем, Грибоедов остался недовольным сотрудничеством с Жандром. В письме к С.Н. Бегичеву от 15 апреля 1818 года он писал: "Посылаю тебе «Притворную неверность», два экземпляра, один перешли Катенину. Вот, видишь ли, отчего сделалось, что она переведена двумя. – При отъезде моём в Нарву, Семёнова торопила меня, чтоб я не задержал её бенефиса, а чтоб меня это не задержало в Петербурге, я с просьбой прибегнул к другу нашему Жандру. Возвратясь из Нарвы, я нашёл, что у него только переведены сцены двенадцатая и XIII-я; остальное с того места, как Рославлев говорит: я здесь, всё слышал и всё знаю, я сам кончил. Впрочем, и в его сценах есть иное моё, так как и в моих его перемены; ты знаешь, как я связно пишу; он без меня переписывал и многих стихов вовсе не мог разобрать и заменил их своими. Я иные уничтожил, а другие оставил: те, которые лучше моих".

Весной 1818 года дипломат и писатель А.С. Стурдза знакомит Грибоедова с российским посланником в Вашингтоне и Рио-де-Жанейро Тейль ван Сераскеркеном и поверенным России в делах Персии С.И. Мазаровичем. Грибоеду предлагают выбрать должности чиновника по дипломатической части либо в Персии, либо в Америке.

Окончательно вопрос назначения Грибоедова рассматривался министром иностранных дел, графом К.В. Нессельроде. На переговорах у графа Грибоедов заявил, что решится ехать в Тегеран при условии получения чина коллежского асессора. Грибоедову были пожалованы должность секретаря при поверенном в делах Персии и классный чин титулярного советника – гражданский чин 9 класса «Табели о рангах».

В письме к своему другу Бегичеву Грибоедов сообщает о переговорах и просит совета: «Представь себе, что меня непременно хотят послать, куда бы ты думал? – В Персию и чтоб жил там. Как я ни отнекиваюсь, ничто не помогает; однако я третьего дня, по приглашению нашего министра, был у него и объявил, что не решусь иначе (и то не наверно), как если мне дадут два чина, тотчас при назначении меня в Тейеран. Он поморщился, а я представлял ему со всевозможным французским красноречием, что жестоко бы было мне цветущие лета свои провести между дикообразными азиятцами, в добровольной ссылке, на долгое время отлучиться от друзей, от родных, отказаться от литературных успехов, которых я здесь вправе ожидать, от всякого общения с просвещёнными людьми, с приятными женщинами, которым я сам могу быть приятен».

В июле 1818 года вопрос был решён:"По Высочайшему Вашего Императорского Величества повелению состоящий при Коллегии иностранных дел переводчик Грибоедов назначен секретарём при поверенном в делах Персии. В уважение усердной службы его в бытность при делах в Коллегии, осмеливаюсь испрашивать Высочайшего соизволения на пожалование его в Титулярные Советники".

25-го июля 1818 года в Исаакиевском соборе священник Тарасий Алексеев приводит Грибоедова к присяге.

Министр иностранных дел, граф К.В. Нессельроде в своём Отношении от 16 июля 1818 года №16 к Главнокомандующему Кавказской армией генералу А.П. Ермолову извещает, что «Русским поверенным в делах Персии назначается С.И. Мазарович, секретарём при нём – переводчик Грибоедов и канцелярским служителем – актуариус А.К. Амбургер».

В августе 1818 года Грибоедов уезжает из Петербурга. Путь в Персию лежит через Кавказскую линию.

Глава 2. К Кавказу

Нынче мы направляемся к Кавказу, в ужасную погоду,

и притом верхом. Как часто буду я иметь случай восклицать:

о Coridon, Coridon, quae te dementia caepit!..

(О Коридон, Коридон,- какое безумие тебя охватило! лат.)

Из письма А.С. Грибоедова к Мазаровичу С. И.

28 -го августа 1818 года Александр Сергеевич Грибоедов, назначенный секретарем при поверенном в делах Персии, вместе с канцелярским служителем при миссии актуариусом Андреем Карловичем Амбургером выехали из Петербурга к месту службы. С тяжелым чувством уезжал Грибоедов. В Петербурге оставались друзья, любимый театр, литературная деятельность. "На этот раз ты обманулся в моём сердце, любезный, истинный друг мой, Степан, грусть моя не проходит, не уменьшается", - жаловался он С. Н. Бегичеву в письме из Новгорода (30 августа 1818 г.).

А.С. Грибоедов

По пути Грибоедов решил заехать в Москву повидать мать и сестру. 3-го сентября 1818 года Грибоедов был уже в Москве. "Мать и сестра так ко мне привязаны, что я был бы извергом, если бы не платил им такою же любовью…"

12 -го сентября Грибоедов покидает Москву. Ему предстоит длинный и трудный путь в Персию по дурным дорогам на перекладных (с кратковременными остановками в Новгороде, Москве, Туле, Воронеже, Моздоке и Тифлисе). "Гейер приехал с Кавказу, говорит, что проезду нет: недавно еще на какой-то транспорт напало 5000 черкесов; с меня и одного довольно будет, приятное путешествие" (Письмо С. Н. Бегичеву, 5 сентября 1818 г.) .

Перед отъездом мать поэта, Настасья Федоровна, просит Андрея Карловича Амбургера постараться предотвратить возможную дуэль с Якубовичем.

В пути, Грибоедов, разобравшись в своих впечатлениях от посещения Москвы, сообщает в письме Бегичеву из Воронежа: "В Москве всё не по мне. Праздность, роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему. Прежде там любили музыку, нынче она въ пренебрежении; ни в ком нет любви к чему-нибудь изящному..." (18 сентября 1818 г.).

В середине октября путники прибыли в Моздок, форпост, входивший в систему оборонительных укреплений русских войск на Кавказе - Азово-Моздокскую (Кавказскую) линию. Через Моздок пролегал путь, соединявший Россию с Северным Кавказом и Закавказьем. Находясь на перекрёстке важнейших дорог, Моздок ежедневно принимал и отправлял через свои крепостные ворота военное снаряжение, оружие, провиант, а также купеческие караваны.

Крепость Моздок

Первые дни пребывания Грибоедова на Кавказе произвели на него мрачное впечатление. В письме к руководителю русской дипломатической миссии в Тегеране С.И. Мазаровичу пишет: "… вот мы и у подножья Кавказа, в сквернейшей дыре, где только и видишь, что грязь да туман, в которых сидим по уши. Было б от чего с ума сойти, если бы приветливость главнокомандующего полностью нас не вознаграждала за все напасти моздокские" (12 октября 1818 г.).

В Моздоке Грибоедов был представлен командующему русскими войсками на Кавказе Алексею Петровичу Ермолову: "… в чём я еще более убедился в тот день, - сообщает Грибоедов в том же письме к Мазаровичу, - когда представлялся его высокопревосходительству господину проконсулу Иберии (так Грибоедов иногда называл А. П. Ермолова. - В. Ю.): невозможно быть более обаятельным. Было бы, конечно, безрассудством с моей стороны, если бы за два раза, что я его видел, я вздумал бы выносить оценку его достоинствам; но есть такие качества, которые в человеке необыкновенном видны сразу же…" (12 октября 1818 г.).

Алексей Петрович Ермолов

13 -го октября – 20 -го октября путники делают переход от Моздока до Тифлиса. "Вот уже полгода, как я расстался с Петербургом; в несколько дней от севера перенесся к полуденным краям, прилежащим к Кавказу…; вдоль по гремучему Тереку вступил в скопище громад, на которые, по словам Ломоносова, Россия локтем возлегла, но теперь его подвинула уже гораздо далее".

Во время перехода Грибоедов ведет путевые заметки. Дорожные записи заключают в себе сжатое описание пути от Моздока через Владикавказ в Тифлис и, как правило, отрывочны, лаконичны:

" Светлый день. Верхи снежных гор иногда просвечивают из-за туч; цвет их светло-облачный, перемешанный с лазурью. Быстрина Терека, переправа, караван ждет долго… Погода меняется, ветер, небо обложилось; вступаем в царство непогод… Взгляд назад — темно, смятение, обозы, барабанный бой для сбора, огни в редуте. Приезд в редут Кабардинский.

Свежее утро. Выступаем из редута… Поднимаемся в гору более и более, путь скользкий, грязный, излучистый, с крутизны на крутизну… Смешение времен года; тепло, и я открываюсь; затем стужа, на верхних, замерзших листьях иней… Орлы и ястреба, потомки Прометеевых терзателей. Приезжаем к Кумбалеевке; редут.

Пускаемся вперед с десятью казаками. Пасмурно, разные виды на горах. Снег, как полотно, навешан в складки, золотистые холмы по временам. Шум от Терека, от низвержений в горах… Владикавказ на плоском месте; красота долины…

Ночь в Дариеле. Ужас от необычайно высоких утесов, шум от Терека, ночлег в казармах .

Дарьяльское ущелье. Рисунок М.Ю. Лермонтова

Ужасное положение Коби - ветер, снег кругом, вышина и пропасть. Идём всё по косогору; узкая, скользкая дорога, сбоку Терек; поминутно все падают, и всё камни и снега, солнца не видать. Всё вверх, часто проходим через быструю воду, верхом почти не можно, более пешком. Усталость…еще выше и выше, наконец добираемся до Крестовой горы… Вид с Крестовой, крутой спуск, с лишком две версты. Встречаем персидский караван с лошадьми. От усталости падаю несколько раз... Наконец приходим в Кашаур, навьючиваем, берём других лошадей, отправляемся далее, снег мало-по-малу пропадает, всё начинает зеленеться, спускаемся с Кашаура, неожиданная весёлая картина: Арагва внизу вся в кустарниках, тьма пашней, стад, разнообразных домов, башен, хат, селений, стад овец и коз (по камням всё ходят), руин замков, церквей и монастырей разнообразных…"

В Тифлис путники прибыли 21-го октября. Остановились в единственной в то время гостинице, небольшом двухэтажном доме с широким балконом, которую содержал француз Поль.

Тифлис. Общий вид

Вести о том, что Грибоедов едет, дошли до Тифлиса раньше его приезда и встревожили Якубовича. Александр Иванович Якубович за участие в четверной дуэли А.П. Завадовского с В.В. Шереметевым был переведён прапорщиком на Кавказ в Нижегородский драгунский полк, стоявший недалеко от Тифлиса. Судьба велела Грибоедову встретиться с Якубовичем на самом, так сказать, первом шагу в Тифлисе. Только что, приехав и зайдя в какую-то ресторацию, как чуть ли не на лестнице встретился с Якубовичем. Грибоедов сказал ему, что слышал об его угрозах, и просил разделки…

Дуэль предстояла смертельная. Хотя Якубович признал, что Грибоедов его никогда не обижал, он, заявил, что поклялся покойному Шереметеву отомстить за него Грибоедову и Завадовскому. Секундантами были выбраны: Грибоедова - его сослуживец Амбургер; Якубовича - Н. Н. Муравьёв. Видный военный деятель Николай Николаевич Муравьёв за победу в 1855 году под Карсом получил почётную приставку “Карский”.

А. И. Якубович

Впоследствии Н. Н. Муравьёв-Карский подробно описал эту дуэль": "21-го. Якубович объявил нам, что Грибоедов, с которым он должен стреляться, приехал, что он с ним переговорил и нашёл его согласным кончить начатое дело. Якубович просил меня быть секундантом. Я не должен был отказаться, и мы условились, каким образом сие сделать" "( Муравьёв-Карский Н.Н. "Записки").

На следующий день вечером Грибоедов, Якубович и Амбургер, пришли к Муравьеву, чтобы условиться о дуэли. Амбургер старался склонить Муравьева к примирению противников, ссылаясь на мольбы матери Грибоедова. Однако старания секунданта Грибоедова не привели к желанным результатам.

"Ввечеру Грибоедов с секундантом и Якубовичем пришли ко мне, дабы устроить поединок как должно. Грибоедова секундант предлагает им сперва мириться, говоря, что первый долг секундантов состоит в том, чтобы помирить их. Я отвечал ему, что я в сие дело не мешаюсь, что меня призвали тогда, как уже положено было драться, следственно, Якубович сам знает, обижена ли его честь. И мы начали уславливаться; но тот вывел меня в другую комнату и просил меня опять стараться о примирении их, говоря, что он познакомился в Москве с матерью Грибоедова, которая просила его стараться сколько возможно остановить сей поединок, который она предвидела, и, следственно, что долг заставлял его сие делать. Между тем Якубович в другой комнате начал с Грибоедовым спорить довольно громко. Я разнял их и, выведя Якубовича, сделал ему предложение о примирении; но он и слышать не хотел. Грибоедов вышел к нам и сказал Якубовичу, что он сам его никогда не обижал. Якубович на то согласился. «А я так обижен вами; почему же вы не хотите оставить сего дела?» — «Я обещался честным словом покойному Шереметеву при смерти его, что отомщу за него на вас и на Завадовском""(Муравьёв-Карский Н.Н. "Записки").

Отложенная дуэль состоялась за городом в окрестностях деревни Куки. "23-го. Я встал рано и поехал за селение Куки отыскивать удобного места для поединка. Я нашёл Татарскую могилу, мимо которой шла дорога в Кахетию; у сей дороги был овраг, в котором можно было хорошо скрыться. Тут я назначил быть поединку…

Мы назначили барьеры, зарядили пистолеты и, поставя ратоборцев, удалились на несколько шагов. Они были без сюртуков. Якубович тотчас подвинулся к своему барьеру смелым шагом и дожидался выстрела Грибоедова. Грибоедов подвинулся на два шага; они простояли одну минуту в сём положении. Наконец Якубович, вышедши из терпения, выстрелил. Он метил в ногу, потому что не хотел убить Грибоедова; но пуля попала ему в левую кисть руки. Грибоедов приподнял окровавленную руку свою, показал её нам и навёл пистолет на Якубовича. Он имел всё право подвинуться к барьеру; но, приметя, что Якубович метил ему в ногу, он не захотел воспользоваться предстоящим ему преимуществом: он не подвинулся и выстрелил. Пуля пролетела у Якубовича под самым затылком и ударилась в землю … Когда всё кончилось, мы подбежали к раненому, который сказал: «O, sort injuste!» (О, несправедливая судьба!фр.- В.Ю.). Он не жаловался и не показывал вида, что он страдает… Я думаю, что ещё никогда не было подобного поединка: совершенное хладнокровие во всех четырёх нас, ни одного неприятного слова между Якубовичем и Грибоедовым; напротив того, до самой той минуты, как стали к барьеру, они разговаривали между собою, и после того, когда секунданты их побежали за лекарем, Грибоедов лежал на руках у Якубовича""(Муравьёв-Карский Н.Н. "Записки").

Несмотря на принятые меры предосторожности, поединок, тем не менее, получил огласку. Начальник Якубовича, полковник Наумов, допрашивал его, но не добился толку и приказал выехать в Караагач, что в Кахетии, к месту стоянки Нижегородского полка.

Узнали о дуэли и друзья Грибоедова, которых он поспешил успокоить в письме к Я. Н. Толстому и др.: "Объявляю тем, которые во мне принимают участие, что меня здесь чуть было не лишили способности играть на фортепьяно, однако теперь вылечился и опять задаю рулады" (27 января 1819 года).

Так закончилась знаменитая "Четверная дуэль" (фр.«Unе partie carrеe) из-за легендарной танцовщицы Санкт-Петербургского балета Авдотьи Истоминой.

Ввиду длительного отсутствия Ермолова в Тифлисе, проводившем экспедицию против непокорных горцев, подчинявшаяся ему дипломатическая миссия, дожидаясь от него официальных инструкций, задержалась в Тифлисе до конца января 1819 года.

По приезду Ермолова в Тифлис Грибоедов сблизился с ним. Беседы с Алексеем Петровичем, с этим редким по уму, характеру и дарованиям человеком, были для Грибоедова чрезвычайно полезны и поучительны, оставив глубокое впечатление в его душе. «Сфинкс новейших времён» — так многозначительно назвал он Ермолова.

Грибоедов начал с ревнивым вниманием следить за тем, что пишут в русских журналах о Кавказе. В 284-м номере газеты "Русский инвалид" за декабрь 1818 года было напечатано сообщение, что будто бы в Грузии произошло возмущение, коего главным виновником почитают одного богатого татарского князя. Это сообщение и опечалило Грибоедова, и одновременно рассмешило. Он незамедлительно послал издателю журнала "Сын Отечества" письмо — статью (напечатана в № 10 за 1819 г.), в которой поделился некоторыми своими впечатлениями:"Я, как очевидец и пребывая в Тифлисе уж с некоторого времени, могу вас смело увкрить, что здесь не только давно уже не было и нет ничего похожего на бунт, но при твёрдых и мудрых мерах, принятых ныне правительством, всё так спокойно и смирно, как бы в земле, издавна уже подчинённой гражданскому благоустройству…

Не думаю, чтобы повод к распространению таких слухов подала прошлогодняя экспедиция командующего Грузинским отдельным корпусом генерала от инфантерии Ермолова. Вот что было: заложена крепость на Сунже с намерением пресечь шатания чеченцев, которые часто слезают с лесистых вершин своих, чтобы хищничать в низменной Кабарде. Крепостные работы окончены успешно и беспрепятственно. Имея притом в виду во всех направлениях расчистить пути среди гор, в которых многие места по сие время для нас были непроходимым блуждалищем, и разрыть во множестве сокровенные в них богатства природы, дано им было предписание генерал-майору Пестелю занять Башлы в Дагестане. Акушинцы и друие народы, не уразумев истинных его намерений, испуганные, обсели соседственные высоты; когда туда же приступил от крепости Грозной сам генерал Ермолов, они мгновенно рассеялись; возбудителям этого скопления дарована пощада, и, одним словом, никогда в тамошних странах державная власть нашего государя не опиралась столь надежно на покорстве народов, как ныне. Еще нужны труды и подвиги, подобные тем, которые подъяты здешним главноначальствующим с тех пор, как он вступил в управление земель и народов, ему вверенных, – и необузданность горцев останется только в рассказах о прошедшем. Впрочем, если и принять в уважение, что экспедиция, о которой я сейчас упомянул, причиною толков о мнимом грузинском бунте, на что же нам даны ландкарты, коли в них никогда не заглядывать? Они ясно показывают, что события с Кавказской линии также не годится переносить в Грузию, как в Литву то, что случается в Финляндии"(21 января 1819 г.).

В это же время, вероятно, Грибоедовым было написано стихотворение «Прости, Отечество!», напечатанное впервые в 5- м номере журнала "Русское слово" за 1859 год:

Премудрость! вот урок ее:

Чужих законов несть ярмо,

Свободу схоронить в могилу,

И веру в собственную силу,

В отвагу, дружбу, честь, любовь!!! -

Займемся былью стародавней,

Как люди весело шли в бой,

Когда пленяло их собой

Что так обманчиво и славно!

В том же номере журнала «Русское слово» было опубликовано мнение Д. А. Смирнова, дальнего родственника Грибоедова: "Я отношу [это стихотворение] ко времени первого выезда Грибеодова из России, то есть к 1819 году и конечно, не потому, что листок, на котором оно написано, переплетён в «Черновой» между листками путевого, в 1919 году веденного, дневника от Тифлиса до Тегерана, но потому, что Грибоедов в это время чрезвычайно тосковал по родине, покинутой почти-что насильно".

В конце январе 1819 года пришло время русской дипломатической миссии продолжить дальнейший путь в Персию. "Я здесь обжился, и смерть не хочется ехать, а нечего делать. Коли кого жаль в Тифлисе, так это Алексея Петровича. Бог знает, как этот человек умел всякого привязать к себе, и как умел...", –писал 27 января 1819 года Грибоедов своим друзьям Я. Толстому и Н. Всеволжскому.

28 -го января 1819 года миссия после приятельского завтрака оставила Тифлис. Грибоедов с иронией отмечал, что "Алексей Петрович, прощавшись со мною, объявил, что я повеса, однако прибавил, что со всем тем прекрасный человек… Кажется, что он меня полюбил…"

В пути Грибоедов завел дневник в форме путевых писем к неизменному своему другу С. Бегичеву. В дневнике Грибоедов поделился своими впечатлениями о Ермолове: "Кстати об нём, - что это за славный человек! Мало того, что умён, нынче все умны, но совершенно по-русски, на всё годен, не на одни великие дела, не на одни мелочи, заметь это. Притом тьма красноречия, а не нынешнее отрывчатое, несвязное, наполеоновское риторство; его слова хоть сейчас положить на бумагу… Я его видел каждый день, по нескольку часов проводил с ним вместе, и в удобное время [его отдыха], чтобы его несколько узнать. Он в Тифлис приехал отдохнуть после своей экспедиции против горцев, которую в марте снова предпринимает… Об бунте писали в Инвалиде вздор, на который я в С<ыне> О<течества> отвечал таким же вздором. Нет, не при нём здесь быть бунту. Надо видеть и слышать, когда он собирает здешних или по ту сторону Кавказа кабардинских и прочих князей; при помощи наметанных драгоманов, которые слова его не смеют проронить, как он пугает грубое воображение слушателей палками, виселицами, всякого рода казнями, пожарами; это на словах, а на деле тоже смиряет оружием ослушников, вешает, жжёт их сёла - что же делать? - По законам я не оправдываю иных его самовольных поступков, но вспомни, что он в Азии, - здесь ребёнок хватается за нож"(30 января 1819 г.).

Путевые записи Грибоедова раскрывают картину путешествия от Тифлиса до Тегерана: природу Закавказья и Северного Ирана, памятники древней архитектуры, быт, нравы и обычаи местных жителей, собственные переживания и размышления. Таков пестрый материал этого дневника: "Нас человек 25, лошадей со вьючными не знаю, право, сколько, только много что-то. Ранним утром подымаемся; шествие наше продолжается часа два-три; я, чтобы не сгрустнулось, пою, как знаю, французские куплеты и наши плясовые песни, все мне вторят, и даже азиатские толмачи; доедешь до сухого места, до пригорка, оттуда вид отменный, отдыхаем, едим закуску, мимо нас тянутся наши вьюки с позвонками… Этим случаем наши татары пользуются, чтобы выказывать свое искусство, - свернут вбок, по полянам несутся во всю прыть, по рвам, кустам, доскакивают до горы, стреляют вверх и исчезают в тумане, как царевич в 1001-й ночи, когда он невесту кашмирского султана взмахнул себе на коня и так взвился к облакам. А я, думаешь, назади остаюсь? Нет, это не в Бресте, где я был в "кавалерийском", - здесь скачу сломя голову; вчера купил себе нового жеребца; я так свыкся с лошадью, что по скользкому спуску, по гололедице беззаботно курю из длинной трубки. Таков я во всём: в Петербурге, где всякий приглашал, поощрял меня писать и много было охотников до моей музы, я молчал, а здесь, когда некому ничего и прочесть, потому что не знают по-русски, я не выпускаю пера из рук … Въехавши на один пригорок, над мглою, которая носилась по необозримой долине, вдруг предстали перед нами в отдалении две горы, - первая, сюда ближе, необычайной вышины. Ни Стефан-Цминд, ни другие колоссы кавказские не поразили меня такою огромностью; обе вместе завладели большею частью горизонта, - это двухолмный Арарат, в семидесяти верстах от того места, где в первый раз является таким величественным… "

В половине февраля путешественники уже были в Тавризе, первом крупном центре Персии, резиденции наследника престола Аббаса-Мирзы. Посольство было здесь принято торжественно, с большими почестями. Ко времени прибытия приехал сам шах-зид, наследник престола Аббас-Мирза. Русская миссия должна была, собственно, пребывать в Тавризе, при наследнике престола, руководившем внешней политикой. Но прежде миссии следовало представиться самому шаху в Тегеране. 21 февраля миссия выехала из Тавриза; совершив длинный двухнедельный путь, прибыла, наконец, около 8-го марта, в Тегеран. Здесь миссии был оказан пышный прием самим Фет-Али-шахом. В персидской столице пришлось прожить около трех месяцев. Затем шах и дипломатический корпус отправились в летнюю резиденцию, в живописную Султанейскую долину, около Казвина.

В августе миссия возвратилась в Тавриз, и для нее началась будничная, деловая жизнь. Со свойственной энергией и жаждою полезной деятельности Грибоедов принялся за исполнение своих обязанностей. Его крепкая воля и сильный ум окончательно сложились и получили определённое направление. И если он утратил навсегда веселость и беззаботность юноши, то приобрёл взамен их другие, более солидные качества, заставившие его взглянуть серьёзнее на свои обязанности к родине.

По Гюлистанскому мирному договору 1813 года русская миссия имела право требовать от персидского правительства возвращения в Россию русских солдат – пленных и дезертиров, служивших в персидских войсках. Грибоедов горячо взялся за это дело, разыскал до 70 таких солдат и решил вывести их в русские пределы. "Пришли доложить, что из 70-ти человек, мною приведённых, один только снова перешёл на службу к его высочеству, но и этот ушёл от них, бросился ко мне в ноги, просил, чтобы я его в куски изрубил, что он обеспамятовал, сам не знает..." (4-7 сентября 1819 г.).

Однако ж, это дело нимало не ослабило благосклонности Аббаса-Мирзы, который даже упросил шаха, родителя своего, пожаловать Грибоедову персидский орден Льва и Солнца 2-й степени.

Ему поручено было проводить этот отряд в российские пределы. Грибоедов неоднократно подвергался опасности лишиться жизни в сем походе от озлобленных персиян, которым неприятно было возвращение сих переселенцев. Осенью 1819 года он привёл свой отряд в Тифлис. В рапорте поверенному в русских делах в Персии С. И. Мазаровичу от 6 октября 1819 года № 15 он сообщает о приезде в Тифлис, о приведении в порядок для генерала А. А. Вельяминова подробного списка солдат, приведенных им, о затруднениях, которые были у него в пути от Пернаута до Тифлиса. Пишет, что "генерал Вельяминов делает всё от него зависящее, чтобы на меня легло как можно меньше вины в глазах этих моих несчастных; однако перед 80-ю из них я всё же буду виноват. Мне очень горько, после стольких забот, стольких неприятностей, вынесенных ради единственной мысли, чтобы это послужило их общему счастью".

Остался доволен действиями Грибоедова, его решимостью и твёрдостью намерений вернуть русских военнопленных Главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом Ермолов. Желая знать подробности дела, генерал, находившийся в то время на нижнем Тереке, близ Андреевского аула (Эндери), на строительстве крепости Внезапной, вызвал к себе молодого дипломата для отчета. Ермолов писал Мазаровичу:"Секретарь миссии, Грибоедов, подробно объяснил мне, каких стоило вам затруднений возвратить в отечество взятых в плен и беглых солдат наших, и я, обязан будучи благодарить за освобождение их, должен с особенным уважением обратиться к твердости вашей, которою заставили вы персидское правительство склониться на справедливое требование ваше … При сем случае приятно мне заметит попечение Грибоедова о возвратившихся солдатах, и не могу отказать ему справедливой похвалы в исполнении возложенного вами на него поручения, где благородным поведением своим вызвал неблаговоление Аббас-мирзы и даже грубости в которых не менее благородно остановил его, дав ему уразуметь достоинство русского чиновника " (11 ноября 1819 г.).

А. П. Ермолова направил представление Управляющему иностранной коллегией К. В. Нессельроде об исходатайствовании награждения через повышение чинов служащих при миссии в Персии: секретаря титулярного советника Грибоедова, переводчика по армии подпоручика Беглярова, актуариуса Амбургера и прапорщика Лорис-Меликова. Однако ходатайство осталось без последствий.

При встрече с Ермоловым Грибоедов попросил о переводе его из Персии в Тифлис. "В Андреевской просил у главнокомандующего быть переведённых в Тифлис судьёю, или учителем. Коли вздумают опечалить меня исполнением этой отчаянной просьбы, и зайдёт речь об этом, вы уж как-нибудь отвратите от меня грозу: потому что я ни за сокровища Оранг-Зеба, нигде и никогда, ввек не жилец более по сю сторону Кавказа", - писал он из Тавриза 25 июня 1820 года Н.И. Каховскому, офицеру Отдельного кавказского корпуса, родственнику А. П. Ермолова.

Возвращаясь из Чечни, от Ермолова, Грибоедов познакомился в Моздоке с молодым офицером Нарвского драгунского полка князем Давидом Осиповичем Бебутовым. Князь, побывавший в свое время и в Кобрине и в Бресте, человек свободолюбивых настроений, отменивший телесные наказания в своей воинской части, всего на два года был старше Грибоедова. От Моздока до Тифлиса ехали вместе. «В продолженiе этих дней,— пишет в своих "Записках…" кн. Бебутов,— прихал из Грозной Александр Сергеевич Грибоедов. Он был у Алексея Петровича Ермолова, в то время находившегося в экспедиции в Чечне, и возвращался в Тифлис; я с ним познакомился. Грибоедов доставил мне сведения о брате моём Василии, находившемся в той же экспедиции. И так, от Моздока до Тифлиса мы ехали вместе и коротко познакомились. Он мне читал много своих стихов, в том числе, между прочим, и из „Горя от ума“, которое тогда у него еще было в проекте. Всем известно, как он был интересен и уважаем, я полюбил его всею моею душою и по прибытии в Тифлис предложил ему остановиться у нас; он был принят в нашем доме со всем радушием, вскоре и породнился с нами, держа мальчика на купели с моей матерью. Он учился тогда персидскому языку, и так как отец мой не умел говорить по-русски, то он объяснялся с ним по-персидски довольно изрядно».

В.О. Бебутов

В Тифлисе Грибоедов провел Рождественские святки и 10 -го января 1820 года отправился в обратный путь: "… едем по склону горы, влево крепость Саганлук; поворачиваем вправо, кряж гор остаётся к северу. К югу Меднозаводская гора и хребет".

Побывав по дороге в Эчмиадзине, он завел там дружеские сношения с армянским духовенством: " Осматриваю монастырь. Рука св. Георгия, копьё, кусок от креста. Место - 4 столпа мраморные – где было сошествие Христа по представлении, тому назад 1500 лет. Ризница скрыта. Ковры. Типография на 3 станка. Патриарх ветхий, сетует о судьбе погибших монетчиков в Царьграде".

Патриарх

В начале февраля 1820 года Грибоедов вернулся в Тавриз. "Как-то летом в далеком персидском городе Тавризе, утомленный зноем, заснул он в садовой беседке. Снилось ему, что он на родине, в кругу друзей – и рассказывает о плане новой, будто бы, написанной им комедии. Тотчас по пробуждении, под свежим впечатлением загадочной грезы, Грибоедов записал сюжет и набросал первые сцены приснившейся ему комедии. Это и был сюжет, легший в основание одного из гениальнейших произведений всей русской литературы". (Потто В. А. Кавказская война. Том 3. Персидская война 1826-1828 гг.):

Светает!.. Ах! как скоро ночь минула!

Вчера просилась спать - отказ,

"Ждем друга". - Нужен глаз да глаз,

Не спи, покудова не скатишься со стула.

Писать новую пьесу Грибоедов начал только через год, в Тифлисе. В первый период пребывания в Персии им была написана поэма «Кальянчи". В основу дошедшего до нас фрагмента поэмы Грибоедов положил действительное происшествие, свидетелем которого он был в 1820 году. Начальник русской дипломатической миссии в Персии С. И. Мазарович сообщил в Грузию генералу А. А. Вельяминову о следующей истории, имевшей место в Тавризе: "Двое бродяг вывели в здешний базар мальчика-грузина Татия, похищенного ими. Я представил здешнему правительству о беззаконности... Служащий при миссии по моему приказанию силою извлек из шахзадинского дворца маленького несчастливца, которого я ныне с караваном отправляю в Карабах". В поэме путешественник в Персии встречает прекрасного отрока, который подает ему кальян. Странник спрашивает, кто он, откуда. Отрок рассказывает ему свои похождения, объясняет, что он грузин, некогда житель Кахетии:

На Риона берегах,

В дальних я рожден пределах,

Где горит огонь в сердцах,

Тверже скал окаменелых;

Рос - едва не из пелен,

Матерью, отцом, безвинный,

В чужу продан, обменен

За сосуд ценинный!

Грузия. Сбор винограда в Кахетии

В конце 1821 года между Персией и Турцией возникла война. Грибоедов был послан руководителем миссии С. И. Мазаровичем к А. П. Ермолову с докладом о персидских делах и в пути сломал себе руку. Обратившись к первому встречному лекарю, который исполнил свое дело так, что по приезде в Тифлис пришлось эту же руку ломать еще раз. Это происшествие послужило поводом к тому, что Главнокомандующий на Кавказе Ермолов просил Управляющего иностранной коллегией К. В. Нессельроде о переводе Грибоедова в Тифлис: "Секретарь миссии нашей при тегеранском дворе, титулярный советник Грибоедов, на пути из Тавриза сюда, имел несчастье переломить, в двух местах, руку и, не нашедши нужных в дороге пособий, должен был, по необходимости, обратиться к первому, который мог дать ему помощь, и оттого произошло, что, по прибытии в Тифлис, надлежало ему худо справленную руку переломить в другой раз. До сего времени почти не владея оною не может он обойтись без искусного врачевания и, сих средств будучи совершенно лишенным в Персии, никак не может он туда отправиться. С сожалением должен я удалить его от занимаемого им места, но, зная, отличные способности молодого сего человека и желая воспользоваться приобретенными им в знании персидского языка успехами, я просить ваше сиятельство покорнейше честь имею определить его при мне секретарём по иностранной части, ибо по оной не состоит при мне ни одного чиновника и без такового, в продолжение столько времени, не без труда я обходился" (12 января 1822 г.).

Сверх того Ермолов вновь напомнил графу Нессельроде о своем ходатайстве назначить титулярному советнику Грибоедову очередной классный чин: "Способности сего чиновника, - писал генерал, - весьма полезны службе и если прочие удостаивались награды, то, Ваше Сиятельство, смею заверить, что сей несравненно более имеет на то право. Он знает хорошо и в правилах персидского языка и уже занимается в переводе при господине Мазаровиче важнейших бумаг. Прошу всепокорнейше исходатайствовать ему Всемилостивейшую награду, ибо кроме заслуг его одно пребывание между персиянами столько долгое время, может уже обратить на него внимание...Теперь господин Грибодедов находится в Тифлисе за весьма опасным переломом руки". (20 ноября 1821 г.).

Глава 3. В Тифлисе

Спешите в Тифлис, не поверите, что за роскошь!

Из письма А.С. Грибоедова к Рыхлевскому А.И.

С ноября 1821-го по февраль 1823 –го включительно Грибоедов провел в Тифлисе. Город расположен в тесном ущелье, которое ограждается оконечностью высокого кряжа гор, идущих от запада. по правую сторону Куры разделяется на две части: новую верхнюю и старую нижнюю. Первая заключает в себе все русские здания европейской архитектуры, начиная от Петербургской заставы до Эриванской площади. Азиатская или нижняя часть города состоит из множества небольших кварталов, ограничивающихся глухими стенами, которые отделяются между собой кривыми узкими улицами.

Сад в окрестностях Тифлиса

"Весь город по полугоре выше строений украшается обширными садами, из которых один находится при дворце главнокомандующего. Сады здешние разделены продольными и поперечными аллеями, которые обсажены виноградником около жердей, в виде шпалер со сводами, где расстилаются на все стороны ветви с листами и гроздьями. Все это летом представляет душную, теплую тень, весьма нездоровую, особенно во время цветения винограда; зато по утрам и вечерам, если восточный ветер разредит густоту воздуха, нет ничего приятнее, как гулять под сводом беспрерывной зелени и встречать перед глазами на каждом шагу сочные грозди винограда, как полную грудь красавицы..." (По впечатлениям и воспоминаниям незнакомца, опубликованным в журнале «Библиотека для чтения» за 1848 г.).

Базарная площадь в Тифлисе

Поселился автор комедии "Горе от ума" на Экзаршеской площади близ армянского базара, в небольшом доме. Занимал верхний этаж, состоявший из двух небольших комнат, обращенных окнами на север, на предгорья Главного Кавказского хребта. Большею частью оставался у себя. В прохладную погоду облачившись в шерстяной туземный архалук, усердно занимался обработкою своей новой комедии или по целым часам наслаждался музыкой благодаря фортепиано, приобретенному у командира Эриванского полка Н.Н. Муравьёва.

Грибоедов служил в ту пору в пограничном отделении при гражданской канцелярии главнокомандующего Закавказским краем. Чиновники отделения, подведенные под ранг «переводчиков», выделялись своей ученостью и знанием языков. Продолжая заниматься персидским языком под руководством содержателя одной из тифлисских бань Машади, Грибоедов делился своими познаниями в этом языке с Муравьёвым, с которым сблизился еще более, чем в 1818 году. Муравьёв, в свою очередь, учил его турецкому языку: "Пришёл ко мне обедать Грибоедов; после обеда мы сели заниматься и просидели до половины одиннадцатого часа: я учил его по-турецки, а он меня по-персидски. Успехи, которые он сделал в персидском языке, учась один, без помощи книг, которых у него тогда не было. Он в точности знает язык персидский и занимается теперь арабским" (Из записок Н.Н. Муравьёва-Карского).

В гости к Грибоедову часто приходили его соседи, сыновья царевны Текле Багратион (дочь Царя Ираклия II) Александр, Дмитрий и Вахтанг, которые жили тогда на Экзаршеской площади. " Прихожу домой, у моего Амлиха гости. «Кто у тебя?» – Цари. – «Как цари? » – Да-с, царевнины сыновья, царевичи, нам соседи", – отмечал в своих отдельных заметках Грибоедов (5 марта 1822 года).

Во время пребывания в Тифлисе Грибоедов чаще всего посещал гостеприимный дом Ахвердовых. Дом был огромный, занимавший целый квартал на южной стороне центральной городской площади, у подножия горы Мтацминды. К дому примыкал большой сад, который упоминается в пьесе Грибоедова «Горе от ума» и которым восхищались многие современники.

Хозяин дома, Фёдор Исаевич Ахвердов (Ахвердян) принадлежал к роду, ведущему свое начало от цхинвальского армянина Папулашвили. Отец его – Исай Васильевич Ахвердов – в 1739 году выехал из Грузии на Северный Кавказ и вступил прапорщиком в Грузинский гренадерский полк. В царствование Екатерины II он был вызван в Петербург ко двору и награжден дворянским званием и поместьем в Кизлярском уезде. У него было три сына – Николай, Александр и Фёдор.

В 1807 году Фёдор Исаевич был назначен правителем Грузии, оставаясь на этом посту до 1811 года. В 1808 году он получает чин генерал-майора, с 1812 года - в штабе Главноуправляющего на Кавказе Ртищева.

В 1815 году Фёдор Исаевич Ахвердов женился вторично на блестящей светской красавице Прасковье Николаевне Арсеньевой, которая провела молодость в Петербурге и получила там отличное образование, успешно занималась живописью и музыкой, была широко начитана. Как сообщает литературовед П.И. Бартенев в свой статье по отцу П.Н. Арсеньева-Ахвердова находилась в родстве с издавна просвещенною семьей Арсеньевых, которая дала несколько заметных деятелей, в том числе поэта М.Ю.Лермонтова. Отец ее - прославленный генерал Николай Дмитриевич Арсеньев – был начальником штаба Суворова, штурмовал вместе с ним Измаил и участвовал в польском походе. (П. И. Бартенев «К биографии Грибоедова»).

Ахвердов (Ахвердян) Фёдор Исаевич

В 1816 году, с назначением в Грузию генерала Ермолова, Ф.И. Ахвердов вступил в должность начальника артиллерии, командира отдельного Грузинского корпуса и жил в Тифлисе. Прасковья Николаевна переселилась с ним в Тифлис и подружилась с семьей Чавчавадзе.

Но семейное счастье их длилось недолго. В 1820 году генерал-майор Ахвердов скончался. По этому поводу в письме к Рыхлевскому Грибоедов сокрушался: "Отчего на генералов у нас безвременье? Один сошел с ума. Другой пал от изменнической руки, Ахвердов от рук мирных благодетельных, докторских, жаль его семейство..."

Овдовев, Ахвердова осталась в Тифлисе, где пользовалась всеобщим уважением. В её доме обычно было много гостей. Сюда часто приходили А.П. Ермолов, Н.Н. Муравьёв и многие другие командиры штаба Кавказского корпуса.

Ахвердова Прасковья Николаевна

По воспоминаниям Н. Н. Муравьёва Прасковья Николаевна была выдающаяся женщина: получила в Петербурге хорошее образование, с успехом занималась живописью, копировала картины в Эрмитаже, любила литературу и музыку.

Во флигеле дома жила княжна Саломе Ивановна Чавчавадзе (урождённая Орбелиани) с детьми – семья грузинского князя, генерала Александра Герсевановича Чавчавадзе, командовавшего Нижегородским полком.

В истории грузинской литературы ему принадлежит почетное место: его песни распеваются как народные; он изящно переводил произведения Пушкина, Гёте, Гюго, Вольтера. С любовью к родине он соединял привязанность к России, был гостеприимен. Василий Потто писал, что муза Александра Чавчавадзе соединила в себе «обширное европейское образование с духом истого грузина… она одинаково сроднилась и со скептицизмом Вольтера… и с удалью грузинских народных бардов».

Александр Гарсеванович Чавчавадзе родился в 1787 году в Петербурге. Его отец Гарсеван Ревазович был одним из полномочных представителей царя Ираклия II при подписании Георгиевского трактата, юридически закрепившего вхождение Грузии в состав России, а позднее — послом на берегах Невы. Крестной матерью мальчика стала Екатерина II Великая. Он получил образование в одном из лучших пансионов Северной столицы.

Русский государь Александр Павлович, придя к власти, лишил наследников Ираклия II прав на грузинский престол, что вызвало обострение оппозиционного движения местного дворянства, делавшего ставку на царевича Александра Ираклиевича, рассчитывавшего на помощь дагестанских ханов и иранского шаха. К заговору примкнул и юный князь Александр Гарсеванович Чавчавадзе, за что неизбежно должен был поплатиться.

В 1804 году заговор был раскрыт, а его участники арестованы. В числе последних оказался и Александр Чавчавадзе, приговоренный к ссылке в Тамбов на три года. То ли из сострадания к семнадцатилетнему юноше, то ли из уважения к заслугам Гарсевана Ревазовича, преданного России, император помиловал молодого князя и определил в Пажеский корпус, после окончания которого, он получил назначение в лейб-гвардии гусарский полк, расквартированный в Царском Селе. Его однополчанами были П.Я. Чаадаев, Н.Н. Раевский и П.П. Каверин.

В 1817 году ротмистр Александр Гарсеванович Чавчавадзе, переведенный из гвардии в Нижегородский драгунский полк полковником, вернулся на Кавказ.

Чавчавадзе Александр Гарсеванович

Князь, постоянно занятый службой, воспитание двух своих дочерей, Нины и Екатерины, поручил Прасковье Николаевне Ахвердовой. Семьи Ахвердовых и Чавчавадзе были не только в дружеских, но и в родственных отношениях. Прасковья Николаевна была второй супругой Фёдора Исаевича. От первой супруги, княжны Юстинианы, рано скончавшейся, у Ф.И. Ахвердова было двое детей – Софья и Егор. У Прасковьи Николаевны с Фёдором Исаевичем была дочь Даша. У Александра Герсевановича с супругой Саломе было тоже трое детей – Нина, Катерина и Давид. Александр Герсеванович выступал в роли опекуна Софьи и Даши Ахвердовых. В доме жили также двоюродные сёстры Нины, Кати и Давида Чавчавадзе – Маико и Сопико Орбелиани. Все дети росли и воспитывались вместе, как в одной большой семье. В ее доме всегда было много молодежи, жилось весело и привольно. Грибоедов часто бывал у нее и любил играть танцы для молодежи. По просьбе Прасковьи Николаевны Александр Сергеевич давал уроки фортепьяно Софье и Нине.

В доме Ахвердовой часто бывал служивший в ту пору в штабе Ермолова Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Грибоедов сближается с Вильгельмом Карловичем. Они познакомились еще в Петербурге, в 1817-м году, когда одновременно поступили на службу в Коллегию иностранных дел и встречались в литературных кругах столицы. Потом судьба развела их в разные стороны: Грибоедов уехал на Восток, а Кюхельбекер в 1820-м отправился странствовать по Европе.

18 декабря 1821 года Кюхельбекер писал своей матери из Тифлиса: "Я встретил здесь своего милого петербургского знакомого Грибоедова. Он был около двух лет секретарем посольства в Персии; сломал себе руку и будет жить теперь в Тифлисе до своего выздоровления. Он очень талантливый поэт..."

Кюхельбекер Вильгельм Карлович

Кюхельбекер стал не только другом, но и литературным единомышленником Грибоедова. Александр Сергеевич вспоминает Кюхельбекера в стихотворении "Освобождённый":

Но где друг?.. но я один!..

Но давно ль, как привиденье,

Предстоял очам моим

Вестник зла? Я мчался с ним

В дальний край на заточенье.

Окрест дикие места,

Снег пушился под ногами;

Горем скованы уста,

Руки тяжкими цепями.

Ему поэт мог свободно поверять свои замыслы, не рискуя встретить равнодушие и непонимание. Здесь, в Тифлисе, Грибоедов работал над комедией, носившей в то время заглавие «Горе уму». Кюхельбекер отмечал в своем дневнике: "Грибоедов писал «Горе от ума» почти при мне, по крайней мере, мне первому читал каждое отдельное явление непосредственно после того, как оно было написано".

Жизнь в Тифлисе не обходилось без неприятных дрязг и столкновений. Вечером, 16-го апреля 1822 года, в собрании Грибоедов рассказал Муравьеву о ссоре Кюхельбекера с чиновником департамента юстиции Н.Н. Похвисневым, племянником А. П. Ермолова.

Н.Н. Муравьёв-Карский писал по этому поводу: " 16-го <апреля> я ходил ввечеру в собрание и узнал там от Грибоедова происшествие, недавно случившееся между Кюхельбекером и Похвисневым. На днях они поссорились у Алексея Петровича, и как Похвиснев не соглашался выйти с ним на поединок, то он ему дал две пощечины. Алексей Петрович, узнавши о сем, очень сердился, сказав, что Кюхельбекера непременно отправит отсюда в Россию, а между тем велел, чтобы они подрались.

<…> 20-го. Кюхельбекер стрелялся с Похвисневым; один дал промах, у другого пистолет осекся, и тем дело кончилось".

Эта дуэль послужила причиной удаления Кюхельбекера из Тифлиса. 5-го мая 1822 года В. К. Кюхельбекер выехал из Тифлиса в Смоленскую губернию.

Грибоедов часто отлучался из Тифлиса, по поручению Алексея Петровича Ермолова для сопровождения путешественников преимущественно из Британии. Ермолов придавал огромное значение поручениям Грибоедова. Британцы забирались в такую глушь не для того, чтобы "изыскивать сходство персидского языка с датским", - иронизировал Ермолов, по поводу проявления британской активности на Кавказе. В каждом вояжере он видел агента английского кабинета. Ведь эти путешественники были посланы на Кавказ с деньгами с целью вступить в сношения с горцами. Задача Грибоедова состояла в том, что бы этим планам помешать.

В июне Грибоедов вместе с английским путешественником Робертом Лайоллом выехал в окрестности Тифлиса. Лайолл, Роберт - английский путешественник, член Императорского общества сельскохозяйственных и естественных наук, член анатомико-хирургического общества и еще многих других обществ Великобритании. По Кавказу путешествовал в качестве врача и секретаря маркиза Пуччи, графа Сала и эсквайра Пенрин. По этому поводу издал книгу «Travels in Russia, the Krimea, the Caucasus, and Georgia»., т.т. 1-2, Лондон, 1825.

Вид на Телави (Кахетия)

В начале сентября Грибоедову поручено сопровождать в поездке английского путешественника Клендса в Кахетию, в верховье реки Алазани. Позже Грибоедов напишет:

Там, где вьется Алазань,

Веет нега и прохлада,

Где в садах сбирают дань

Пурпурного винограда,

Светло светит луч дневной,

Рано ищут, любят друга...

Ты знаком ли с той страной,

Где земля не знает плуга,

Вечно юная, блестит

Пышно яркими цветами

И садителя дарит...

Частые служебные поездки по Кавказу, отсутствие театра, близких друзей, литературного общения,— все это тяготило Грибоедова. Наступавшая зима удручала Александра Сергеевича. "Любезный Вильгельм. Пеняй на мою лень и прав будешь.<…> Только что было расписался, повестили мне об отъезде с г. Клендс в Кахетию; это третье путешествие с тех пор, как мы расстались.<...> И сколько раз потом я еще куда-то ездил. Целые месяцы прошли, или, лучше сказать, протянулись в мучительной долготе.<…> Объявляю тебе отъезд мой за тридевять земель, словно на мне отягчело пророчество: И будет ти всякое место в предвижение. Пиши ко мне в Москву, на Новинской площади, в мой дом. А там, авось ли еще хуже будет ", - жаловался он в письме Кюхельбекеру (1 октября 1822 — конец января 1823).

Cестре же его, Ульяне Глинке, Грибоедов писал: "Прибегая к снисходительности вашей в том, что до меня касается, хочу побеседовать с вами немного о человеке, который лучше меня во всех отношениях и который так дорог вам, равно как и мне. Что поделывает любезный наш Вильгельм? Преследуемый несчастьем прежде, чем успел он насладиться теми немногими действительными удовольствиями, которые дает нам общество, гонимый и непонятый людьми, в то время как сам он всякому встречному отдается со всей прямотой, сердечностью и любовью... разве не должно бы все это привлечь к нему общую доброжелательность? Всегда боящийся быть в тягость другим и отягощающий лишь свою собственную чувствительность. Предполагаю, что теперь он вместе с вами (в деревне, в Смоленской губернии), окруженный любезными родственниками. Кто бы сказал полгода назад, что я буду ему завидовать, вплоть до неблагосклонной звезды его! Ах! Если причастность к несчастью приносит какое-то облегчение несчастливцам, передайте ему, сударыня, что вместо того, каким он меня здесь знал прежде — беззаботного, веселого, даже резвого, ныне я стал в тягость себе самому, одинок совершенно среди людей, полностью мне безразличных; еще несколько дней, и я покину этот город и ту скуку и отвращение, которые здесь меня преследуют… " (Перевод с французского. 26 января 1823 г.).

Ермолов Пётр Николаевич

В письме к П.Н. Ермолову, командиру Грузинского гренадерского полка, Грибоедов с грустью сообщал: "Пишу вам несколько строк, во-первых чтобы вам сообщить, что я еще в Тифлисе, что от Москвы весьма далеко. 1Впрочем, дорожные мои приготовления все благоразумно уже закончены; сегодня как раз я только что упаковал в ящик свое фортепьяно, проданное Муравьеву; можно было подумать, что я друга в гроб укладывал, так у меня теснилось сердце. 2 Книги мои тоже уже упакованы, чтобы их можно было мне послать в случае, если я не возвращусь. За сим нечего уже более ожидать; добрый час, хорошая примета, что такую важность имело для римлян и еще и теперь для нас, восточных людей, — и затем — в дорогу. Прощайте, мой любезнейший и почтеннейший друг, вы, конечно, во многом являетесь причиною грусти, которую я чувствую, покидая эту страну" (Перевод с французского. 15 февраля 1823 г.).

Получив письмо от Бегичева, собравшегося жениться и непременно звавшего друга на свадьбу, Грибоедов стал отчаянно стремиться домой. Благодаря содействию А.П. Ермолова, поэт получил отпуск. Он был уверен, что не вернется на Кавказ и нисколько не скрывал своего намерения.

В марте 1823 года Грибоедов покинул Тифлис и отправился в длительный отпуск.Он вёз с собой первоначальную редакцию комедии «Горе от ума».

Глава 4. В отпуске

… Я был в краях,

Где с гор верьхов ком снега ветер скатит,

Вдруг глыба этот снег, в паденьи все охватит,

С собой влечет, дробит, стирает камни в прах,

Гул, рокот, гром, вся в ужасе окрестность.

А.С. Грибоедов

Первоначальная редакция комедии «Горе от Ума»

Отпуск, продлившийся более двух лет - с марта 1823 года до первой половины 1825 года - Грибоедов проводит в Москве, Тульской губернии и Петербурге.

В Москве Грибоедов остановился в усадьбе титулярного советника и богатого помещика И.И. Барышникова, по улице Мясницкой, дом 42, на младшей дочери которого Степан Бегичев собрался жениться. С собой Грибоедов привез два первых акта пьесы «Горе уму. Комедия в стихах» (впоследствии известной под названием «Горе от ума»). При первой же встрече с Бегичевым читал их.

"После пятилетней разлуки, - писал Бегичев в «Записке об А. С. Грибоедове », - с душевной радостью увиделись мы опять с ним в Москве. Он приехал в отпуск в марте 1823 г. Из комедии его «Горе от ума» написаны были только два действия. Он прочел мне их, на первый акт я сделал ему некоторые замечания, он спорил, и даже показалось мне, что принял это нехорошо. На другой день приехал я к нему ране и застал его только что вставшим с постели: он, неодетый, сидел против растопленной печи и бросал в нее свой первый акт лист по листу. Я закричал: «Послушай, что ты делаешь?!! » - «Я обдумал, - отвечал он, - ты вчера говорил мне правду, но не беспокойся: все уже готово в голове моей». И через неделю первый акт уже был написан" (Русский вестник, 1892, № 8).

По утверждению близкого друга Грибоедова писателя и журналиста Фаддея Булгарина: "Приехав в Москву, Грибоедов стал посещать общества и в то же время почувствовал недостатки своей комедии и начал ее переделывать. Каждый выезд в свет представлял ему новые материалы к усовершению своего труда, и часто случалось, что он, возвратясь поздно домой, писал целые сцены по ночам, так сказать, в один присест. Таким образом, составилось сие бессмертное творение, отпечаток чувствований, впечатлений и характера незабвенного автора".

Свежие московские впечатления позволили Грибоедову развернуть некоторые картины, лишь отдаленно намеченные в Тифлисе. Так, на место риторического монолога Чацкого во втором действии "Вы правы, что в Москве всему печать…" помещён знаменитый монолог:

А судьи кто? – За древностию лет

К свободной жизни их вражда непримирима,

Сужденья черпают из забыты;х газет

Времен Очаковских и покоренья Крыма;

Всегда готовые к журьбе,

Поют всё песнь одну и ту же,

Не замечая об себе:

Что старее, то хуже.

Где? укажите нам, отечества отцы,

Которых мы должны принять за образцы?

Не эти ли, грабительством богаты?

Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,

Великолепные соорудя палаты…

В конце апреля Грибоедов был у П.А. Вяземского и читал ему свою комедию.

В письме А. И. Тургеневу Вяземский писал: "Здесь Грибоедов персидский. Молодой человек с большою живостью, памятью и, кажется, дарованием. Я с ним провел еще только один вечер". (Архив братьев Тургеневых).

29-го апреля 1823 года состоялась женитьба Степана Никитича Бегичева на Анне Ивановне Барышниковой. "В апреле я женился;- пишет Бегичев, - событие это интересно только для одного меня, и я бы, конечно, об нем умолчал без маленького происшествия, которое характеризует поэтическую натуру Грибоедова. Он был у меня шафером и в церкви стоял возле меня. Перед началом службы священнику вздумалось сказать нам речь, Грибоедов, с обыкновенной своей тогдашней веселостью, перетолковывал мне на ухо эту проповедь, и я насилу мог удержаться от смеха. Потом он замолчал, но, когда держал венец надо мной, я заметил, что руки его трясутся, и, оглянувшись, увидел его бледным и со слезами на глазах. По окончании службы, на вопрос мой: « Что с тобой сделалось? » - "Глупость, - отвечал он, - мне вообразилось, что тебя отпевают и хоронят".

С.Н. Бегичев

Став полноправным хозяином усадьбы на Мясницкой, полученной в приданое, Бегичев устроил кабинет для Грибоедова, и всячески стараясь, чтобы Александр Сергеевич, предаваясь светским развлечениям, не забывал и о творческой работе.

На Мясницкой бывали Вильгельм Кюхельбекер, Владимир Одоевский, а также композитор Алексей Верстовский, живший неподалеку. На Мясницкой Грибоедов познакомился и сдружился с героем Отечественной войны Давыдовым. Денис Васильевич высоко ценил его талант и с присущим пламенному гусару юмором писал Алексею Петровичу Ермолову: "Сейчас я от вашего Грибоедова, с которым познакомился по приезде его сюда, и каждый день с ним вижусь. Мало людей мне более по сердцу, как этот уникум ума, чувства, познаний и дарования! Завтра я еду в деревню и если о ком сожалею, так это о нём, истинно могу сказать, что еще не довольно насладился его беседою!"

В конце июля в имения Бегичева уезжает и Грибоедов. Московская жизнь мешала сосредоточиться для творческой работы.Имения находились в Тульской губернии в селе Екатерининском, в 15 километрах к востоку от Куликова поля, на правом берегу Дона, и в селе Дмитровском (или Полевые Локотцы), к югу от Ефремова, по реке Локотцы.

О жизни в имении Грибоедов сообщает в письме своему другу, любителю театра и литературы, участнику литературно-политического общества «Зелёная лампа» Всеволожскому: "Любезный друг. Пишу тебе из какого-то оврага Тульской губернии, где лежит древнее господское обиталище приятеля моего Бегичева… Отсюдова меня не пускают. И признаюсь: здесь мне очень покойно, очень хорошо. Для нелюдима шум ярмонки менее заманчив. Ты, мой друг, легко поверишь, что во всей этой неудаче на больших дорогах я одного жалею: не свидеться с тобою по предположению, которое сердечно меня утешало. Зато, по до;льшей разлуке, в Москве дружнее обнимемся. А мне туда след будет непременно, коли скоро отсюдова не уберусь; близок сенттябрь, какой же честный человек в осеннюю, суровую пору решится ехать в Тифлис?" (8 августа 1823 г.).

Вставая рано Грибоедов уединялся для работы в беседке сада, к обеду возвращался , а по вечерам читал домашним написанное днем.Бегичев пишет об этом так: "Вставал он в это время почти с солнцем; являлся к нам к обеду и редко оставался с нами долго после обеда, но почти всегда скоро уходил и приходил к чаю, проводил с нами вечер и читал написанные им сцены. Мы всегда с нетерпением ожидали этого времени. Он хотел оставить мне на память свою пьесу, написанную его рукой, но имел терпение написать только два акта, а остальные заставил писаря. Тетрадь эта у меня сохраняется" (Бегичев С.Н."Записка об Грибоедове").

Соковнина, племянница Бегичева, гостившая в имении, в своих воспоминаниях отмечает: "В 1823 году А. С. Грибоедов гостил летом в деревне друга своего Степана Никитича Бегичева и здесь исправлял и кончал свою бессмертную комедию, поселясь в саду, в беседке, освещаемой двумя большими окнами. Д. Н. Бегичев в это лето приехал к брату с своею женою. Раз Грибоедов пришел в дом к вечернему чаю и нашел обоих братьев Бегичевых сидящими у открытого окна в жаркой беседе о давно прошедших временах. Так как вечер был очень теплый, то Дмитрий Никитич расстегнул жилет. Жена его Александра Васильевна, боясь, чтобы муж не простудился, несколько раз подходила к нему, убеждая застегнуть жилет и ссылаясь на сквозной ветер. Дмитрий Никитич, увлеченный разговором, не обращал внимания на ее просьбы и, наконец, с нетерпением воскликнул: «Эх, матушка! - и, обратись к брату, сказал: - А славное было время тогда! » А. С. Грибоедов, безмолвный свидетель этой сцены, расхохотался, побежал в сад и, вскоре затем принеся свою рукопись, прочел им сцену между Платоном Михайловичем и Натальей Дмитриевной, только что им написанную, прибавив при этом: Ну, не подумайте, что я вас изобразил в этой сцене; я только что окончил ее перед приходом к вам». Конечно, все смеялись, и так как этот маленький эпизод был передан Д. Н. Бегичевым братьям его жены, и, между прочим, Денису Васильевичу <Давыдову>, словоохотливому весельчаку…"

"В сентябре Грибоедов возвратился со мной в Москву и жил у меня в доме до июня 1824 года…", - отметил в своей записке Бегичев.

В Москве Грибоедов продолжает без устали работать над своей комедией «Горе от ума».

П.А. Вяземский

Кроме того, совместно с П. А. Вяземским пишет водевиль «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом » (музыку к водевилю написал композитор А. Н. Верстовский). Завершает свое программное стихотворение «Давид» и через сестру Марию Сергеевну пересылает В. К. Кюхельбекеру для опубликования в альманахе «Мнемозина». Работает над прологом «Юность вещего».

О том, что Грибоедов пишет комедию, кроме Бегичева и Вяземского никто не знал. Но вскоре комедия получила общую известность. Произошло это таким образом. Граф Виельгорский, близкий знакомый Грибоедовых, перебирая однажды ноты на рояле Марьи Сергеевны, нашел рукописные листы комедии, исписанные рукою Грибоедова. На вопрос хозяйке, что это такое, она отвечала, желая замять дело: "Ce sont les folies d'Alexandre!" ["Это безумства Александра" (фр.).] Но было уже поздно: эти folies были частью «Горя от ума». Виельгорский почти насильно увез с собою найденные листы, носился с ними повсюду – и таким образом первый распространил известность «Горя от ума». И пустая случайность огласила на весь город появление беспощадной сатиры, направленной, как говорили, против москвичей вообще и влиятельных людей в особенности.

Уже в декабре 1823 года Пушкин запрашивал из Одессы Вяземского: "Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны" (1 — 8 декабря 1823 г.).

Очевидно, чтобы пресечь подобные слухи, Грибоедов несколько изменяет фамилию главного героя: из Чадского он стал Чацким. А комедия, именовавшаяся «Горе уму», получила окончательное свое название.

Писательница-мемуаристка и художница Е. И. Бибикова (в замужестве Раевская) оставившая весьма интересные мемуары сообщает: "Я читала её<комедию> у Бегичевых в рукописи, написанной рукой самого Грибоедова. В ней имя героя написано Чадский, а не Чацкий, как теперь его принято писать".

Наряду с восторгами о новой комедии слышались также ропот, брань, клевета; люди узнавали себя в портретах, увековеченных комедией, грозили дуэлью, жаловались местному начальству, ябедничали в Петербург:

И точно, начал свет глупеть,

Сказать вы можете вздохнувши;

Как посравнить, да посмотреть

Век нынешний и век минувший:

Свежо предание, а верится с трудом;

Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;

Как не в войне, а в мире брали лбом,

Стучали об пол не жалея!

Кому нужда: тем спесь, лежи они в пыли,

А тем, кто выше, лесть как кружево плели.

Прямой был век покорности и страха,

Всё под личиною усердия к царю.

По словам самого Грибоедова, с той минуты, как приобрело такую гласность его заветное произведение - о судьбе которого он сначала не загадывал, зная, что тяжелые цензурные условия не допустят его на сцену, он поддался соблазну слышать свои стихи на сцене и решил ехать в Петербург хлопотать о её постановке.

Между тем, четырёхмесячный отпуск давно истёк. Грибоедову пришлось вновь просить отсрочки, теперь под предлогом лечения за-границей водами. В мае 1824 года он получает новый отпуск и уезжает в Петербург.

До отъезда передает рукопись комедии Бегичеву (так называемый «Музейный автограф»). Впоследствии с этого автографа в том же 1824 году была снята копия двоюродным братом С. Н. Бегичева, И. П. Бехтеевым — «Бехтеевский список».

В пути обдумывая новую развязку «Горя от ума», Грибоедов приходит к мысли изменить концовку пьесы: первоначально Софья не была невольной свидетельницей заигрывания Молчалина с Лизой, и её окончательная отповедь Чацкому звучала не полуоправданием, а благородным негодованием:

Чем кажется так зол и так коварен?

Не лицемерила, и права я кругом.

В Петербурге Грибоедов останавливается в гостинице у Демута. В газете «Санктпетербургские ведомости» от 4 июня в № 46 за 1824 год в числе прибывших с 1 по 4 июня в Санкт-Петербург упоминается Грибоедов.

"Когда Грибоедов приехал в Петербург и в уме своем переделал свою комедию, – вспоминал А. А. Жандр, – он написал такие ужасные брульёны (brouillon – фр. черновик. – С. Ф.), что разобрать было невозможно. Видя, что гениальнейшее создание чуть не гибнет, я у него выпросил его полулисты. Он их отдал с совершенною беспечностью. У меня была под руками целая канцелярия; она списала «Горе от ума» и обогатилась, потому что требовали множество списков. Главный список, поправленный рукою самого Грибоедова, находится у меня".

В связи с тем, что Грибоедов сильно изменил текст он просит Бегичева в письме никому не давать оставленную ему рукопись: "Кстати, прошу тебя моего манускрипта никому не читать и предать его огню, коли решишься: он так несовершенен, так нечист; представь себе, что я слишком восемьдесят стихов, или, лучше сказать, рифм переменил, теперь гладко, как стекло. Кроме того, на дороге мне пришло в голову приделать новую развязку; я ее вставил между сценою Чацкого, когда он увидел свою негодяйку со свечою над лестницею, и перед тем, как ему обличить ее; живая, быстрая вещь, стихи искрами посыпались, в самый день моего приезда…"

Сообщает своим друзьям о чтении комедии И. А. Крылову, А. А. Жандру, Н. И. Хмельницкому, А. А. Шаховскому, Н. И. Гречу, Ф. В. Булгарину, А. А. Столыпину, М. Ю. Виельгорскому.

После каждого чтения тому или другому из своих друзей он продолжает переделки и в то же время хлопочет о дозволении напечатать комедию. Но она казалась столь резкой и непривычной для слуха людей, имевших власть, что получить цензурного разрешения оказалось проблематично.

Уже 21-го июня он сообщает в письме Вяземскому, что не питает иллюзий добиться разрешения напечатать комедию: "Любезнейший князь, на мою комедию не надейтесь, ей нет пропуску; хорошо, что я к этому готов был, и следовательно, судьба лишнего ропота от меня не услышит, впрочем, любопытство многих увидеть ее на сцене или в печати, или услышать в чтенье послужило мне в пользу, я несколько дней сряду оживился новою отеческою заботливостью, переделал развязку, и теперь кажется вся вещь совершеннее, потом уже пустил ее в ход, вы ее на днях получите.

Как у вас там на Серпуховских полях? А здесь мертвая скука, да что? не вы ли во всей Руси почуяли тлетворный, кладбищенский воздух? А поветрие отсюдова".

Не дождавшись её публикации, подобно трудолюбивым древнерусским книжникам, они вновь и вновь переписывали для себя и своих друзей строки-откровения в заветные тетради, переписывали тысячи и тысячи раз. И в короткое время вся читающая Россия чуть не наизусть знала «Горе от ума».

"Грибоедов создал на Кавказе свое «Горе от ума»: дикая и величавая природа этой страны, кипучая жизнь и суровая поэзия ее сынов вдохновили его оскорбленное чувство на изображение апатического, ничтожного круга Фамусовых, Скалозубов, Загорецких, Хлестовых, Тугоуховских, Репетиловых, Молчалиных — этих карикатур на природу человеческую...",- писал В.Г. Белинский.

В. Г. Белинский

Следует отметить, что все же главная цель поездки Грибоедова в Петербург заключалась в том, чтобы испросить разрешение на поездку за границу. Но, хотя разрешение это последовало, он не воспользовался им, что дало ему возможность прожить около года в Петербурге. Жил он уединенно , изучал восточные языки под руководством профессора Казембека и Мирзы-Джафара и, сверх того, занимался правоведением, философией, историей и политической экономией. Светские салоны в это время посещал он редко, предпочитая им литературные кружки. Познакомился он в это время и сблизился с декабристами: Бестужевым, Рылеевым и Завалишиным.

А.А. Бестужев

Декабрист А.А. Бестужев так описывает свое знакомство с Грибоедовым: "Я сидел у больного приятеля моего, гвардейского офицера Н. А. М<ухано>ва, страстного любителя всего изящного. Это было утром, в августе месяце 1824 года. Вдруг дверь распахнулась; вошел человек благородной наружности, среднего роста, в черном фраке, с очками на глазах.

— Я зашел навестить вас, — сказал незнакомец, обращаясь к моему приятелю. – Поправляетесь ли вы?

И в лице его видно было столько же искреннего участия, как в его приемах умения жить в хорошем обществе, но без всякого жеманства, без всякой формальности; можно сказать даже, что движения его были как то странны и отрывисты и со всем тем приличны как нельзя более. Оригинальность кладет свою печать даже и на привычки подражания. – Это был Грибоедов.

Обрадованный хозяин поспешил познакомить нас. Оба имени прозвучали весьма внятно, но мы приветствовали друг друга очень холодно, даже не подали друг другу руки". (А.А. Бестужев. "Знакомство мое с А.С. Грибоедовым").

Конец лета Грибоедов провел на даче в Стрельне вместе со своим братом декабристом Одоевским.

Вернувшись в Петербург, Грибоедов поселился на Торговой улице, сняв квартиру на первом этаже в доме В.В. Погодина. На этой квартире и настигло его петербургское наводнение 1824 года. У него затопило комнату, и он перебрался к соседям на 2-й ярус, а затем — под самую кровлю и, раскрыв слуховое окно, наблюдал бедствие.

" Я проснулся за час перед полднем; говорят, что кода чрезвычайно велика, давно уже три раза выпалили с крепости, затопила всю нашу Коломну, - пишет Грибоедов, - Подхожу к окошку и вижу быстрый проток; волны пришибают к возвышенным троттуарам; скоро их захлеснуло; еще несколько минут, и черные пристенные столбики исчезли в грозной новорожденной реке. Она посекундно прибывала. Я закричал, чтобы выносили что понужнее в верхние жилья (это было на Торговой, в доме В. В. Погодина). Люди, несмотря на очевидную опасность, полагали, что до нас не скоро дойдет; бегаю, распоряжаю - и вот уже из-под полу выступают ручьи, в одно мгновение все мои комнаты потоплены; вынесли, что могли, в приспешную, которая на полтора аршина выше остальных покоев; еще полчаса - и тут воды со всех сторон нахлынули, люди счастию вещей перебрались на чердак, сам я нашел убежище во 2-м ярусе, у N. П. - Его спокойствие меня не обмануло: отцу семейства не хотелось показать домашним, чего надлежало страшиться от свирепой, беспощадной стихии. В окна вид ужасный: где за час пролегала оживленная, проезжая улица, катились ярые волны с ревом и с пеною, вихри не умолкали. К театральной площади, от конца Торговой и со взморья, горизонт приметно понижается; оттуда бугры и холмы один на другом ложились в виде неудержимого водоската" (Грибоедов А.С. «Частные случаи петербургского наводнения »).

Вероятно, на квартире в доме Погодина и состоялась описываемая Бестужевым встреча с Грибоедовым: "Вскоре после ужасного наводнения в Петербурге Ф. В. Булгарин, у которого сидел я, дал мне прочесть несколько отрывков из грибоедовской комедии «Горе от ума». Я уже не раз слышал о ней; но изувеченные изустными преданиями стихи не подали мне о ней никакого ясного понятия.

Я проглотил эти отрывки; я трижды перечитал их. Вольность русского разговорного языка, пронзительное остроумие, оригинальность характеров и это благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого проникла в меня до глубины души. «Нет, — сказал я самому себе, — тот, кто написал эти строки, не может и не мог быть иначе, как самое благородное существо». Взял шляпу и поскакал к Грибоедову.

— Дома ли?

— У себя–с.

Вхожу в кабинет его. Он был одет не по–домашнему, кажется, нуда–то собирался.

— Александр Сергеевич, я приехал просить вашего знакомства. Я бы давно это сделал, если б не был предубежден против вас... Все наветы, однако ж, упали пред немногими стихами вашей комедии. Сердце, которое диктовало их, не могло быть тускло и холодно.

Я подал руку, и он, дружески сжимая ее, сказал:

— Очень рад вам, очень рад! Так должны знакомиться люди, которые поняли друг друга".

В письме П. А. Вяземскому А. А. Бестужев сообщает: "Грибоедов Вам кланяется, я сегодня его видел. Я от его комедии в восхищении и преклоняю колено перед даром самородным — это чудо! Одна только шутка о баснях могла бы обессмертить его. Цензура его херит — он в ипохондрии, но с тех пор, как лучше его узнаю, я более и более уважаю его характер и снисхожу к его странностям".

В конце октября Грибоедов ходатайствовал у М. Я. Фон-Фока в особой канцелярии Министерства внутренних дел о разрешении напечатать комедию.

По рассказу одного из цензоров того времени, в 1824 году в приемную к министру явился однажды высокий стройный мужчина во фраке, в очках, с большой переплетенной рукописью. Это был Грибоедов. Рассказчик, случившийся в приемной, спросил вошедшего, чего он желает. - "Я хочу видеть министра и просить у него разрешения напечатать комедию «Горе от ума». Чиновник объяснил, что дело просмотра рукописей принадлежит цензуре и он напрасно обращается к министру. Грибоедов, однако, стоял на своем, а потому был допущен к министру. Тот, просмотрев рукопись, перепугался разных отдельных стихов, и комедия на многие годы была запрещена. "Не иди Грибоедов к министру, а представь рукопись к нам в комитет, - рассказывал цензор, - мы бы вычеркнули из нее несколько строк, и «Горе от ума» явилось бы в печати почти десятком лет ранее, чем - то случилось по гордости

Грибоедова, пожелавшего иметь дело прямо с министром, а не с цензурным комитетом".

Вернувшись из министерства Грибоедов порвал свои рукописи с помощью Одоевского. Затем письменно обратился к Н. И. Гречу с просьбой указать сомнительные для цензуры места в комедии, чтобы «как-нибудь подделаться к общепринятой глупости» и поместить 3-й акт в «Русской Талии».

В декабре 1824 года отрывки из третьей и первой частей комедии были напечатаны на страницах альманаха «Русская Талия на 1825 год». Однако текст был существенно сокращен и смягчен цензурой.

"В печати были тогда только две или три сцены из нее, помещенные в альманахе под названием «Русская Талия», изданном Булгариным; - вспоминает русский актёр и драматург. П.А. Каратыгин, - но вся комедия была в то время запрещенным плодом. <…> Мы с Григорьевым предложили Александру Сергеевичу разыграть «Горе от ума» на нашем школьном театре, и он был в восхищении от нашего предложения. <…> Сам Грибоедов приезжал к нам на репетиции и очень усердно учил нас... Надо было видеть, с каким простодушным удовольствием он потирал себе руки, видя свое «Горе от ума» на нашем ребяческом театре!.. Хотя, конечно, мы откалывали его бессмертную комедию с горем пополам, но он был очень доволен нами, а мы были в восторге, что могли угодить ему. На одну из репетиций он привел с собою А. Бестужева и Вильгельма Кюхельбекера – и те также нас похваливали... Наконец, комедия была уже совсем приготовлена, на следующий день назначен был спектакль... но, увы! все наши хлопоты и надежды лопнули, как мыльный пузырь! Накануне самого представления, во время последней репетиции, является к нам инспектор Бок и объявляет нам грозный фирман графа Милорадовича (который имел тогда главное начальство над императорскими театрами и которому кто–то донес об наших затеях), чтобы мы не смели так либеральничать и что пьесу, не одобренную цензурой, нельзя позволить играть в театральном училище. Все мы повесили носы от этого неожиданного известия, и пришлось нам, горемычным, повторить два стиха из запрещенной комедии:

Ни беспокойства, ни сомненья,

А горе ждет из–за угла!

(Каратыгин П.А. "Мое знакомство с Александром Сергеевичем Грибоедовым").

Первым печатным высказыванием о комедии «Горе от ума» явился отзыв Н.А. Полевого в его рецензии на альманах «Русская Талия» в только что основанном им журнале «Московский телеграф».

«Еще ни в одной русской комедии не находим мы таких острых новых мыслей и таких живых картин общества, какие находим в комедии «Горе от ума», — писал Полевой.

В январе 1825 года И. И. Пущин приезжает в с. Михайловское и привозит А. С. Пушкину в подарок список «Горя от ума». Из Михайловского Пушкин пишет Бестужеву критические замечания, в которых даёт характеристику отдельным лицам комедии:

" В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий и благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и. напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он,- очень умно. <…> Покажи это Грибоедову. Может быть, я в ином ошибся. Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался. Эти замечания пришли мне в голову после, когда уже не мог я справиться. По крайней мере говорю прямо, без обиняков, как истинному таланту" (Конец января 1825 г.)

Весной 1825 года срок отпуска Грибоедова заканчивается. Азиатский департамент Министерства иностранных дел выдает Грибоедову свидетельство о возвращении его на службу на Кавказ.

Накануне отъезда из Петербурга Грибоедов взбирается на одну из ростральных колонн возле Биржи и любуется Петербургом.

В конце мая 1825 года выезжает из Петербурга на Кавказ через Киев и Крым.

Глава 5. На Кавказской линии

Отчего я туда пускаюсь, что-то скрепя сердце?

Увидишь, что мне не сдобровать…

Из письма А.С. Грибоедова к Бегичеву С.Н.

Грибоедов покинул Петербург в мае 1825 года, чтобы возвратиться на Кавказ. Он поехал туда не прямо, а несколько в объезд, через Киев, где был в начале июня. Затем объехал весь южный берег Крыма, встречался с друзьями, входившими в Южное общество декабристов.

Из Феодосии Грибоедов через Керчь переправился в Тамань, а затем вдоль правого берега Кубани по Кавказской линии до Горячих вод. И только в октябре он прибыл в штаб командира Отдельного Кавказского корпуса, главноначальствующего в Грузии генерала А. П. Ермолова, где снаряжалась тогда большая экспедиция Начальника штаба генерала А. А. Вельяминова против кабардинцев.

В конце сентября вспыхнуло возмущение в Кабарде. Некоторые из владельцев бежали в горы, дабы пройти на Кубань, но прежде напали они на станицу Солдатскую и разграбили. В нападении участвовали почти все живущие по реке Малке кабардинцы.

Вот как описывает это нападение летописец кавказских сражений генерал Василий Александрович Потто:

"Черкесы подошли к Солдатскому. Местность эта исторически одна из замечательнейших. В 1387 году, как рассказывают предания, Тамерлан грозной тучей двигался на Кавказ. Навстречу ему из Крыма шел Тахтамыш с кумыкской ордой монголов. Тамерлан смял и уничтожил эту орду и, двигаясь дальше по северной стороне Кавказа, гнал Тахтамыша на Запад. На реке Малке, именно там, где стоит теперь станица Солдатская, Тахтамыш вступил с Тамерланом в решительный бой. Тамерлан разбил его наголову, и остатки орды Тахтамыша спаслись в трущобах Эльборуса...

Но возвратимся к рассказу.

Утро двадцать девятого сентября случилось туманное и пасмурное. Шел сильный дождь. Несмотря на дурную погоду, все казаки, едва только забрезжил свет, ушли на работу в далекие поля, и в станице, кроме баб, стариков да малых ребятишек, никого не осталось. Тысячная шайка конных черкесов нагрянула на них как снег на голову. Бабы первые заметили налетевшую беду, похватали своих ребят и забились в густой тутовый сад.

У верхних ворот станицы стоял часовой, астраханский казак. Честный служака не оставил своего поста; он изрубил двух первых бросившихся на него кабардинцев, но был изрублен сам,– и только через труп его черкесы вломились в станицу. Казачий резерв, также астраханский, заперся на почтовой станции и не двинулся с места. Черкесы, со своей стороны, тоже не ворошили их – по выражению одной казачки,– а забирали тех, кто попадался живым в домах и на улицах. Человек двенадцать было убито. «Похватали они всех лошадей,– рассказывала потом казачка,– и принялись обшаривать в домах, да так чисто, что синь-порох в них не оставили: перины повытащили, сундуки разбили, пух с подушек повыпустили, даже рушники – и те посдирали со святых образов, но особенно накидывались они на всякое железо: на топоры, косы и даже на гвозди. Навьючили они всем этим добром своих лошадей и зажгли избы. Тут они добрались и до нас, баб, спрятавшихся в саду, и всех позабирали».

Селение было разгромлено. По официальным сведениям, в нем убито восемь человек, в плен попало сто тринадцать душ; домов, благодаря сырой, дождливой погоде, сгорело только десять, но в том числе молитвенный дом, больница и хлебные магазины. Покончив с селом, черкесы, обремененные добычей, перешли за Малку и, никем не преследуемые, потянулись к Баксанскому ущелью. Ночью они перешли Баксан выше укрепления и, пройдя еще сутки, приблизились ко входу в ущелье Чегемское".

При входе в Чегемское ущелье упущен был самый удобный случай наказать хищников и отнять от них добычу,– что как увидим ниже, так возмутило Ермолова. Разграбивши Солдатское и лишь издали преследуемая ничтожным числом казаков, партия шла обремененная добычей и уже измученная, растерявшая своих лошадей. В этом состоянии она нечаянно наткнулась перед Чегемским ущельем на командира Кабардинского полка подполковника Булгакова, который с ротой пехоты и артиллерией шел от Баксанского укрепления на Малку. Черкесы всполошились и бросились в горы. Но Булгаков не почел себя, вероятно, достаточно сильным, чтобы ударить на неприятеля, и без выстрела дозволил ему уйти, несмотря на открытый ропот солдат. Впоследствии он старался объяснить свой поступок боязнью, чтобы черкесы, поставленные в отчаянное положение, не перерезали пленных.

Все эти обстоятельства глубоко возмутили Ермолова. Приехав сам на линию, он обратился к Булгакову с письмом, в котором с беспощадной откровенностью высказал чувства, волновавшие его:

"Мне надо было проехать через всю Кабарду, чтобы удостовериться, до какой степени простиралась подлая трусость ваша, когда, встретив шайку, уже утомлённую разбоем и обременённую добычей, вы не осмелились напасть на неё. Слышны были голоса наших людей, просящих о помощи, но вас заглушила подлая трусость; рвались подчинённые ваши освободить соотечественников, но вы удержали их. Из их головы теперь нельзя изгнать мнения, что вы подлый трус или изменник. И с тем и с другим титулом нельзя оставаться среди людей, имеющих право гнушаться вами, а потому я прошу успокоить их поспешным отъездом в Россию. Я принял меры, чтобы, проезжая село Солдатское, вы не были осрамлены оставшимися жителями. Примите уверение в том почтении, какое только вы заслуживать можете".

Оплошность Булгакова принесла горькие плоды. Хищники, ушедшие в Чегемское ущелье, не ограничились разгромом русской станицы, а произвели еще ряд нападений на мирных кабардинцев по Череку и Баксану. Впоследствии разъяснилось, что с шестого на седьмое октября известный кабардинский беглец князь Хамурзин с сыновьями и большой толпою черкесов – несомненно, частью партии, разорившей Солдатское,– напал на аулы узденей Асланкирова, Казанишева и других, лежавшие по Череку, разграбил их, угнал скот и отнял свою дочь, бывшую замужем за оставшимся здесь князем Камботом Кливчукиным. Партию эту преследовал сам кабардинский валий князь Кучук Джанхотов и отнял почти все награбленное в аулах.

В следующую ночь хищники спустились до Чегема к аулам Мисоста и потребовали от них согласия выселиться за Кубань. Получив отказ, князь Магомет Атажукин провел партию дальше к Баксану – и ряд аулов, не хотевших бросать насиженную землю, запылал, жители насильно уводились в Чегемское ущелье.

На Кабардинской линии поднялась тревога. Из Мечетского укрепления поспешно выступил отряд майора Тарановского, но когда он прибыл на место черкесских разбоев, аулы горели уже кругом, а от Мечеток почти до Кишпека тянулись арбы, уходившие в горы. Тарановский двинулся наперерез бегущим; загремели пушки, завязалась сильная ружейная перестрелка и разгорелся кровавый бой. Большая толпа хищников бросилась на отряд Тарановского в шашки, но была отбита. Тогда поручик Кабардинского полка Каблуков и прапорщики Воропанов и Костин сбили неприятеля с высот, лежавших по обе стороны дороги, и горцы, поставленные под перекрестный огонь, бросились назад, в Чегемское ущелье. Значительная часть бежавших с Баксана аулов была отрезана и забрана хоперцами.

Тарановский остановился на самом месте боя, чтобы дать отряду отдохнуть и разобраться с отбитыми обозами. Между тем к нему подошли казаки из Нальчика, с Баксана и даже от Известного-Брода. Тогда, не теряя времени, он быстро двинулся по следам неприятеля и вновь настиг его уже в самом ущелье. Опять завязался упорный бой – и кончился новым поражением черкесов. Нельзя не отметить, что смелые нападения Тарановского заслуживают полного внимания как по отваге, с которой действовал его небольшой отряд, так и по достигнутым им результатам. Только ничтожная часть бежавших с Баксана кабардинцев, пользуясь суматохой боя, успела пробраться в Чегемское ущелье, громадное же большинство было отбито и возвращено на плоскость. Смелостью же и энергичностью действий можно объяснить и ничтожность потери в русском отряде, лишившемся всего семи человек убитыми и ранеными, но в числе последних, к сожалению, был храбрый хоперский есаул Старжинский, которому горец разрубил и плечо и шею. Черкесы понеcли и серьезную потерю, главным образом в лице своих предводителей: был убит абадзехский кадий и тяжко ранен кабардинский князь Магомет Атажукин.

В экспедиции генерала Вельяминова против кабардинцев принял участие Грибоедов. В тот же день он в составе отряда прибыл в укрепление Каменный мост на реке Малке и пробыл там, около 10 дней.

В письме к Бегичеву он делится впечатлениями о величественной природе Кавказа: "Кавказская степь ни откудова, от Тамани до Каспийского моря, не представляется так величественно, как здесь; не свожу глаз с нее; при ясной, солнечной погоде туда, за снежные вершины, в глубь этих ущелий погружаюсь воображением и не выхожу из забвения, покудова облака или мрак вечерний не скроют совершенно чудесного, единственного вида; тогда только возвращаюсь домой к друзьям и скоморохам. - Климат необыкновенный! На Малке я начал что-то поэтическое, по крайней мере самому очень нравилось, обстоятельства прервали, остыл, но при первой благоприятной перемене снова завьюсь в эфир" (22 ноября 1825 г.).

В укреплении на Малке Грибоедов делает набросок стихотворения «Хищники на Чегеме» (в черновой редакции: «Делёж добычи»), в основе которого легли события, произошедшие 29 сентября в станице Солдатской.

В стихотворении Грибоедов не только запечатлел быт, нравы, обычаи, поверья горцев, но и раскрыл их психологию, посмотрел на действительность как бы их глазами. Этому помогло глубокое знание Грибоедовым устного песенного творчества горцев. Стихотворение навеяно воинственными песнями горцев. В духе военной горской песни звучат такие строки:

Окопайтесь рвами, рвами!

Отразите смерть и плен -

Блеском ружей, твержей стен!

Как ни крепки вы стенами,

Мы над вами, мы над вами,

Будто быстрые орлы

Над челом крутой скалы.

<…>

Живы в нас отцов обряды,

Кровь их буйная жива.

Та же в небе синева,

Те же льдяные громады,

Те же с ревом водопады,

Та же дикость, красота

По ущельям разлита!

Внутренняя близость этих строф к горским песням ощущается особенно явственно при сравнении их со старинной кабардинской песней, переведенной «почти слово в слово» писателем-декабристом Бестужевым-Марлинским и использованной в повести «Аммалат-Бек».

Стихотворение «Хищники на Чегеме» впервые было напечатано на страницах газеты «Северная пчела» № 143 от 30 ноября 1826 года с примечаниями издателя, частично составленными, вероятно, со слов самого Грибоедова. В примечаниях, между прочим, указывалось: "Прекрасное сие стихотворение, изображающее в кратких словах дикую природу. Кавказа и нравы необузданных его обитателей, написано во время похода противу горцев, в октябре 1825 года, в становище близ Каменного моста на реке Малке. Вид надоблачных гор, гнезда хищнических, полудиких племен возбудили в воображении поэта мысль представить их в природном их характере, пирующих после битвы и грозными песнями прославляющих свои набеги и свои неприступные убежища... По нашему мнению, поныне нет стихотворения, которое бы с такою силою и сжатостью слога, с такими местностями и с. такою живостью воображения изображало, так сказать, характер Кавказа с нравами его жителей, как сие бесценное произведение":

Двиньтесь узкою тропою!

Не в краю вы сел и нив.

Здесь стремнина, там обрыв,

Тут утес: - берите с бою.

Камень, сорванный стопою,

В глубь летит, разбитый в прах;

Риньтесь с ним, откиньте страх!

Ждем. - Готовы к новой сече...

Но и слух о них исчез!...

Загорайся, древний лес!

Лейся, зарево, далече!

Мы обсядем в дружном вече,

И по ряду, дележом,

Делим взятое ножом.

Кабарду генерал Вельяминов усмирил, одним ударом свалил двух столпов вольного, благородного народа. В.А. Потто пишет об этом:"В Кабарде зародился тревожный слух: Вельяминов требует валия и Джембулата в Нальчик! «Правда ли? » – тревожно спрашивали друг друга встречавшиеся кабардинцы.

Слух подтвердился. Нарочный из Екатеринограда привез валию приглашение явиться с сыном и князьями Канамиром Касаевым и Росламбеком Батоковым в Нальчик. Как молния, пролетела эта весть по аулам, и вся Кабарда, как один человек, села на коней и поехала в аул старого валия.

Все знали, что дело идет о жизни и смерти Джембулата; всем было известно, что Джембулат и князья Касаев и Батаков были душой той тысячной партии черкесов, которая Божьей грозой пронеслась над станицей Солдатской, увлекла в плен женщин и детей и оставила после себя на том месте, где прежде цвели довольство и благоденствие, лишь следы разрушения, да печальные стоны немногих уцелевших и теперь на тлеющих грудах пепла оплакивающих потерю дорогих лиц и всего своего достояния.

<…>

Страшна была для отца та минута, когда он получил требование Вельяминова; еще страшнее та, когда он приказывал сыну готовиться ехать с ним в Нальчик. Быть может, мелькнула в голове Джембулата мысль бежать в горы, но он взглянул на отца, увидел глубокое спокойствие на его почтенном лице – и молча повиновался.

Со всех сторон съехались к валию князья со своими узденями, собирались и волны народа, шумевшие, как море, готовое, при первом порыве ветра, разыграться разрушительной бурей. Старый валий важно и безмолвно принимал прибывших князей и приказывал отвести их в особые комнаты для отдыха после утомительного пути.

Торжественна и трогательна была картина, когда на следующий день, с первыми лучами восходящего солнца, старый валий сел на коня и шагом выехал со двора, сопровождаемый князьями и сотнями всадников, готовых пролить за него последнюю каплю крови. Старшие князья отличались простотой одежды, важным спокойствием и гордой осанкой; молодежь блистала и одеждой, обложенной серебряными галунами, и сверкавшим на солнце оружием, покрытым серебряной и золотой насечкой, и дорогим убором своих кровных коней.

<…>

Какое мстительное чувство скрытно волновало молодежь, когда впереди встали перед нею грозные валы Нальчика, сверкавшие штыками и жерлами орудий! Веселые крики замолкли, все столпились в кучу и немой массой подвигались вперед. В крепостные ворота впущены были только валий, сын его, князья Канамир Касаев и Росламбек Батоков и с ними три узденя. Зная неукротимый характер Джембулата, Вельяминов приказал приготовить заранее двадцать пять солдат с заряженными ружьями. Джембулата и князей ввели в дом кабардинского суда; валия с его узденями Вельяминов пригласил к себе, чтобы избавить их от возможных опасений. Между двумя этими домами, стоявшими друг против друга на противоположных концах площади, расположился взвод егерей".

Грибоедов находился в это же время в Нальчикской крепости и описал сильно на него подействовавшую сцену смерти сына кабардинского князя Джамбулата в письме к Кюхельбекеру:"Но вот как происходило. Кучук Джанхотов в здешнем феодализме самый значительный владелец, от Чечни до Абазехов никто не коснется ни табунов его, ни подвластных ему ясырей, и нами поддержан, сам тоже считается из преданных русским. Сын его, любимец А[лексея] П[етровича], был при посольстве в Персии, но, не разделяя любви отца к России, в последнем вторжении закубанцев был на их стороне, и вообще храбрейший из всех молодых князей, первый стрелок и наездник и на всё готовый, лишь бы кабардинские девушки воспевали его подвиги по аулам. Велено его схватить и арестовать. Он сам явился по приглашению в Нальчикскую крепость, в сопровождении отца и других князей. Имя его Джамбулат, в сокращении по-черкесски Джамбот. Я стоял у окна, когда они въезжали в крепость, старик Кучук, обвитый чалмою, в знак того, что посетил святые места Мекку и Медину, другие не столько знатные владельцы ехали поодаль, впереди уздени и рабы пешие. Джамбот в великолепном убранстве, цветной тишлай сверх панцыря, кинжал, шашка, богатое седло и за плечами лук с колчаном. Спешились, вошли в приемную, тут объявлена им воля главнокомандующего. Здесь арест не то, что у нас, не скоро даст себя лишить оружия человек, который в нем всю честь полагает. Джамбот решительно отказался повиноваться. Отец убеждал его не губить себя и всех, но он был непреклонен; начались переговоры; старик и некоторые с ним пришли к Вельяминову с просьбою не употреблять насилия против несчастного смельчака, но уступить в сем случае было бы несогласно с пользою правительства. Солдатам велено окружить ту комнату, где засел ослушник; с ним был друг его Канамат Касаев; при малейшем покушении к побегу отдан был приказ, чтобы стрелять. Я, знавши это, заслонил собою окно, в которое старик отец мог бы всё видеть, что происходило в другом доме, где был сын его. Вдруг раздался выстрел. Кучук вздрогнул и поднял глаза к небу. Я оглянулся. Выстрелил Джамбот, из окна, которое вышиб ногою, потом высунул руку с кинжалом, чтобы отклонить окружающих, выставил голову и грудь, но в ту минуту ружейный выстрел и штык прямо в шею повергли его на землю, вслед за этим еще несколько пуль не дали ему долго бороться со смертию. Товарищ его прыгнул за ним, но середи двора также был встречен в упор несколькими выстрелами, пал на колена, но они были раздроблены, оперся на левую руку и правою успел еще взвести курок пистолета, дал промах и тут же лишился жизни.

Прощай, мой друг; мне так мешали, что не дали порядочно досказать этой кровавой сцены; вот уже месяц, как она происходила, но у меня из головы не выходит" (27 ноября 1825 г.).

27 октября отряд Вельяминова прибыл в станицу Екатериноградскую, и здесь Грибоедов оставался долго, около двух месяцев. В станице Александр Сергеевич встретился и поселился вместе с Мазаровичем, своим прежним начальником; они оба поджидали Ермолова, в ведении которого находились. На вечерах у начальника отряда поэт читал "Горе от ума".

В скитаниях по разным укреплениям Кавказской линии Грибоедов сблизился с Вельяминовым и был "этому случаю благодарен за прекраснейшее открытие достойного человека". О генерале Вельяминове Грибоедов высказывает свое мнение в письме к Бегичеву:"Вельяминов, его начальник штаба, чрезвычайно неглупый человек, твердых правил, прекраснейших сведений etc. Но он не был при нем всё время, что я находился в России, почти 3 года. С этим я в нынешний приезд в короткое время сблизился более, чем прежде. Глаз на глаз, судьба завела меня с ним на Малку, и оттудова к разным укреплениям новой линии; всё вместе и всё одни, я этому случаю благодарен за прекраснейшее открытие достойного человека" (7 декабря 1825 г.).

Желая обстоятельнее знать о происшествиях в Кабарде, А.П. Ермолов отправился в станицу Екатеринограскую, где дожидались его начальник корпусного штаба генерал А.А. Вельяминов, начальник в Имеретии князь П.Д. Горчаков и куда вызвал он из Тифлиса поверенного в делах С.И. Мазаровича, возвратившегося из Персии.

В ноябре Ермолов возвратился из похода против горцев. Отряд был расквартирован по казачьим станицам, как для отдыха, так и для того, чтобы исправить амуницию, слишком пострадавшую от довольно продолжительного движения в горах. Главная квартира учреждена была в станице Червлённой Гребенского полка.

"Из Червлённой станицы выехал я 20 ноября рано поутру, - отмечает в своих записках А.П. Ермолов, - День был мрачный и по земле расстилался чрезвычайно густой туман. Были неверные слухи, что партия чеченцев намеревалась переправиться на левый берег Терека. Им известно было о моем выезде по [за] благовременному заготовлению лошадей и конвоя, по той причине, что оных нет на местах в достаточном количестве. Партия до тысячи человек, приблизившись к Тереку против Казиорского Шанца, отрядила на нашу сторону 400 человек, дабы напасть на меня. Места совершенно открытые допустили бы меня заметить в далеком расстоянии, но густой туман тому воспрепятствовал, и я проехал спокойно. Вскоре после напали они на большую дорогу, схватили несколько человек проезжих и пустились на казачьи хутора в надежде на добычу. Едва отпустил я конвой, прибыв в Калиновскую станицу, как дано было знать о появившейся партии. Конвой, состоявший из 120 человек храбрых гребенских казаков, быстро помчался к Казиорскому Шанцу, где, нашедши чеченцев, ударил на них и в величайшем замешательстве погнал к Тереку. Они оставили несколько человек убитыми и всех захваченных пленных. Вскоре подоспели казаки из Калиновской станицы с одним конным орудием, и чеченцы удалились от Терека. Таким образом ускользнул я от сил несоразмерных, но не думаю, однако же, чтобы для того только, дабы схватить меня, решились они на большую потерю, без чего нельзя было преодолеть казаков"(Записки А.П. Ермолова. 1798—1826).

Грибоедов в письме к Бестужеву сообщает о приезде Ермолова: "Нынешний день у нас, линейских, богат происшествиями, сюда прибыл Алексей Петрович; кругом меня свисты, висты, бредни и пр.: не самая благоприятная пора, чтобы собраться с мыслями, но откладывать до завтра не хочу, кто знает, где мы завтра будем, и скоро ли наживешь здесь хоть сутки спокойствия? Досугу не имею ни на секунду, окружен шумным сонмищем, даже сплю не один, в моей комнате гнездится Мазарович с латинским молитвенником и с дипломатическими замыслами; одно спасение - это из постели на лошадь и в поле" (22 ноября 1825 г.).

"Чрез несколько дней, - продолжает А.П. Ермолов, - уведомил меня генерал-лейтенант Вельяминов о прибытии чиновника надменного и горделивого, который желал непременно трактовать со мною. Вместе с тем получил я от него самого письмо, в коем испрашивал он, дабы назначил я ему время и место свидания на линии. Сего по многим причинам нельзя мне было ему предоставить, и я самым вежливым образом отвечал ему, что он может с тою же доверенностью переговорить с генералом Вельяминовым, заступающим место мое с полною властию. Он, не вступая ни в какие переговоры, отправился обратно, и из сего легко можно было заметить, что поручение его было единый предлог, дабы выиграть время".

Вероятно, речь идёт о фельдъегере Якунине,который прибыл прямо из Петербурга и сообщил о кончине в Таганроге императора Александра I, но документов подтверждающих не привез.

П. М. Сахно-Устимович, секретарь канцелярии А.П. Ермолова, сообщает подробности о приезде этого чиновника: "В Екатеринограде, куда приехал Ермолов 22 ноября (1825 года), дожидал его начальник корпусного штаба генерал Вельяминов, назначенный начальником Кавказской области князь Горчаков, бывший поверенный в делах Персии Мазарович, Грибоедов и некоторые другие чиновники. На третий или четвертый день после этого приехал фельдъегерь, но не от государя, а прямо из Петербурга, и, по–видимому, не привез ничего важного.<…> Наконец все объяснилось: 8 декабря получено официальное известие о кончине императора, и 9 декабря сам Ермолов со всею свитою, все войско и все казаки, находившиеся в Екатеринограде, присягнули на верность Константину Павловичу..." (П. М. Сахно-Устимович "Описания Чеченского похода. 1826")

Далее в своих записках А.П. Ермолов пишет о получении горестного известия о кончине государя Александра Павловича и приведении подчиненных ему войск к присяге сначала Константину Павловичу, а затем Николаю Павловичу: "Здесь получил я известие о кончине императора Александра 1-го: весть внезапная и тем еще более горестная. Прежде пронеслись слухи не довольно обстоятельные, и приятно находить их невероятными. Вскоре указ Сената о присяге императору Константину. Начальнику корпусного штаба позволил я отправиться в Тифлис по причине болезни. Туда же обратив г. Мазаровича, сам поехал в Червленную. Декабря 26 дня прибыл фельдъегерь с отречением его от престола и Манифестом о восшествии на трон императора Николая 1-го. Войска, при мне и в окрестностях находившиеся, приняли присягу в величайшем порядке и тишине".

Множство дел, относящихся собственно до управления Кавказской линии, задержали Ермолова в станице Екатериноградской еще на неделю. Накануне отъезда из Екатериноградской станицы, когда были кончены все дела с начальствующими лицами, вызванными туда Алексеем Петровичем, Грибоедов должен был ехать в Тифлис, но убедительно просил Алексея Петровича взять его в назначенный тогда поход. Алексей Петрович отговаривал его, но, наконец, неохотно соглашается.

О предстоящем походе в Чечню Грибоедов сообщает своим друзьям. В письме Кюхельбекеру: "Душа моя Вильгельм. Спешу уведомить тебя о моём житье, покудова не народился новый месяц, а с ним и новые приключения; ещё несколько дней и, кажется, пущусь с А[лексеем] П[етровичем] в Чечню; если там скоро утишатся военные смуты, перейдем в Дагестан, а потом возвращусь к вам на Север. - Здесь многие или, лучше сказать, все о тебе вспоминают: Вельяминов, с которым я до сих пор слонялся по верхней Кабарде, Коцебу 2-ой, Цебриков, Талызин, Устимович, Павлов etc., etc., и даже старик наш <Ермолов>, несмотря на прежнюю вашу ссору, расспрашивал о тебе с большим участием" (27 ноября 1825 г.).

В письме к Бегичеву: "… пускаюсь в Чечню, А[лексей] П[етрович] не хотел, но я сам ему навязался.- Теперь это меня несколько занимает, борьба горной и лесной свободы с барабанным просвещеньем, действие конгревов; будем вешать и прощать и плюем на историю. Насчет А[лексея] П[етровича] объявляю тебе, что он умнее и своеобычливее, чем когда-либо. Удовольствие быть с ним покупаю смертельною скукою во время виста, уйти некуда, все стеснены в одной комнате; но потом за ужином и после до глубокой ночи разговорчив, оригинален и необыкновенно приятен. Нынче, с тех пор как мы вместе, я еще более дивлюсь его сложению телесному и нравственному. Беспрестанно сидит и не знает почечуя, окружен глупцами и не глупеет.<…> Посмотрим, чем кончится поход против чеченцев; их взволновал не столько имам, пророк недавно вдохновенный, как покойный Греков, способный человек, но грабитель. Войска точно мало, но хороших начальников вовсе нет. С успехами в Чечне сопряжена тишина здесь между кабардинцев и закубанцы не посмеют так часто вторгаться в наши границы, как прошлою осенью. Имя Е[рмолова] еще ужасает; дай бог, чтобы это очарование не разрушилось. В Чечню! в Чечню! Здесь война особенного рода: главное затруднение - в дебрях и ущельях отыскать неприятеля; отыскавши, истребить его ничего не значит" (7 декабря 1825 г.).

А в письме к А.А. Жандру и В.С. Миклашевичу жалуется на скуку, от которой надеется излечиться походом в Чечню: "Смерть государя причиною, что мы здесь запраздновали, и ни с места. Мне уже тошно становится, никакого толку. Мазарович с утра морит меня изломанным французским языком, снег петербургский, солнца давно нет, скучно в поле, дома еще скучнее, не дают призадуматься, всё это вроде арабесков, как об них говорит Алексей Петрович, что у человека из задницы дуб растет, с которого он зубами жолуди хватает. Глупо.

Для развлечения бываю по вечерам в азиатской Дружеской беседе Мирза-Джана, а у него певец, Алаиер, мурлычит татарские эклоги; коли поход в Чечню не состоится, то я долее не, выдержу; как ни люблю А[лексея] П[етровича], но по совести сказать, на что я ему надобен? Вот вам напр[имер] я точно необходим, теперь сам вижу, испытал, что такое разлука, тянет обратно, уверен, что встретят меня с тою же горячностью, с которою провожали, а быть кому-нибудь в утешение куда приятно!!" (18 декабря 1825 г.).

На Кавказе при Ермолове в это же время находился известный партизан и поэт Денис Васильевич Давыдов. Грибоедов отзывается о нём с самой выгодной стороны:

"… насчет Давыдова, мне казалось, что Е[рмолов] не довольно настаивал о его определении сюда в дивизионные. Теперь имею неоспоримые доказательства, что он несколько раз настоятельно этого требовал, получал одни и те же отказы. Знай и Давыдова и здешние дела, нахожу, что это немаловажный промах правительства. <…> Давыдов здесь во многом поправил бы ошибки самого А[лексея] П[етровича], который притом не может быть сам повсюду. Эта краска рыцарства, какою судьба оттенила характер нашего приятеля, привязала бы к нему кабардинцев. Я теперь лично знаю многих князей и узденей. Двух при мне застрелили, других заключили в колодки, загнали сквозь строй; на одного я третьего дня набрел за рекою: висит, и ветер его медленно качает. Но действовать страхом и щедротами можно только до времени; одно строжайшее правосудие мирит покоренные народы с знаменами победителей. <…> Здесь нужен военный человек, решительный и умный, не только исполнитель чужих предначертаний, сам творец своего поведения, недремлющий наблюдатель всего, что угрожает порядку и спокойствию от Усть-Лабы до Андреевской. Загляни на карту и суди о важности этого назначения" (Письмо С.Н. Бегичеву 7 декабря 1825 г.).

Накануне рождественских праздников отряд передвинулся в станицу Червлённую. Станица расположена близ Терека, но переправа устроена выше станицы, в четырех или пяти верстах. В десяти верстах от переправы, за небольшим перевалом, находился чеченский аул, при горячем серном источнике, и против аула построено укрепление, названное Горячеводском.

Адъютант Ермолова Николай Викторович Шимановский, выехавший вместе с Грибоедовым, вспоминает: "… мы уехали в Червлённую, где Грибоедов, за неимением квартиры, поместился у меня. При нем был молодой мальчик за камердинера, Алексаша. Этому Алексаше пришлось через несколько дней играть важную роль, вместе с моим человеком Матвеем Алексеевым, в крепости Грозной.

Утром 25 декабря все чиновники и офицеры, находившиеся при главной квартире, собрались, чтобы поздравить Алексея Петровича с праздником. Домик офицерский, занимаемый Алексеем Петровичем, был на площади, на углу улицы, ведущей к станице Наур, то есть к дороге из России. Утро было прекрасное, довольно теплое. Кто сидел на завалинке домика, кто прохаживался поблизости. Толкуя о предстоящем походе в Чечню, мы увидали, что шибко скачет кто–то на тройке прямо к квартире генерала. Это был фельдъегерь Дамиш. Тотчас позвали его к генералу; он подал ему довольно толстый конверт, в котором были: манифест о восшествии на престол императора Николая и все приложения, которые хранились в Москве, в Успенском соборе. Алексей Петрович поздравил нас с новым государем и тут же приказал дежурному по отряду сделать нужные распоряжения относительно присяги. Не медля нимало был отправлен курьер в Тифлис к начальнику штаба, и как мы расположены были по раскольничьим станицам, то пришлось посылать за священником в г. Кизляр (с лишком 200 верст от станицы Червлённой), которого и привезли только на третий день; тогда мы все, и 1-й батальон Ширванского полка, и казаки станицы, присягнули. Эта медленность была поставлена потом в вину Алексею Петровичу, между тем как вины тут никакой не было.

Когда Алексей Петрович окончил распоряжения, фельдъегерь Дамиш стал рассказывать о событии 14 декабря. В это время Грибоедов, то сжимая кулаки, то разводя руками, сказал с улыбкою: "Вот теперь в Петербурге идёт кутерьма! Чем–то кончится!"

А кончилось его арестом за связь с декабристами, организовавшими 14 декабря 1825 года восстание на Сенатской площади в Санкт-Петербурге.

Глава 6. Арест

У нас есть общество, и тайные собранья, По четвергам. Секретнейший союз...

А.С.Грибоедов . Горе от ума

17 декабря 1825 года указом императора Николая I был «Высочайше учреждён Тайный Комитет для изыскания соучастников злоумышленного общества, открывшегося 14 декабря 1825 года». Председателем Комитета был назначен военный министр А.И. Татищев, членами: Великий князь Михаил Павлович, князь А.Н. Голицын, генерал-адъютанты А.Х. Бенкендорф, П.В. Голенищев-Кутузов и В.В. Левашёв. Позднее в члены комитета были введены: 26 декабря 1825 года — дежурный генерал Главного штаба А.Н. Потапов; 4 января 1826 года — генерал-адъютант А.И. Чернышёв и начальник Главного штаба барон И.И. Дибич.

Усилия императора были направлены на скорейшее расследование и наказание виновных: «Я думаю покончить, возможно, скорее с теми из негодяев, которые не имеют никакого значения по признаниям, какие они могут сделать, но, будучи первыми, поднявшими руку на своё начальство, не могут быть помилованы».

О заседании Комитета сохранились, хотя и записанные много лет спустя по памяти, воспоминания майора 32-го егерского полка В. Ф. Раевского: «Я вошёл. Передо мною явилась новая картина, огромный стол, покрытый красным сукном. Три шандала по три свечи освещали стол, по стенам лампы. Вокруг стола следующие лица: Татищев, по правую сторону его - Михаил Павлович, по левую - морской министр, князь Голицын, Дибич, Чернышёв, по правую - Голенищев-Кутузов, Бенкендорф, Левашёв и Потапов. Блудов, секретарь, вставал и садился на самом краю правой стороны...»

В период с 17 декабря 1825 года по 17 июня 1826 года Комитетом было проведено 149 заседаний; сначала они проходили в Зимнем дворце, затем - в Петропавловской крепости.

Процедура следственных действий включала в себя: устный допрос арестанта членами Комитета; его письменные ответы на выданные ему «вопросные пункты»; обсуждение протоколов допроса и ответов на заседании комитета; назначение очных ставок. Заседания Комитета проводились ежедневно и Николаю I, с целью проинформировать его и получить указания по поводу дальнейших действий, постоянно направлялись докладные записки за подписью Татищева. Докладные записки возвращались в Комитет с пометками Николая через канцелярию дежурного генерала Главного штаба.

На допросах всплывали всё новые имена и факты. Всего к следствию было привлечено 579 человек, из них 11 доносчиков.

22 декабря капитан А.И. Майборода известный в основном как автор доноса на Пестеля и других декабристов, среди прочих показаний следствию упомянул о существовании Кавказского общества, о котором он «слышал от Пестеля». Пестель сначала отрицал показание Майбороды, но доставленный 4 января 1826 г. в Петербург сообщил Комитету, что он слышал о существовании этого общества и о причастности к нему Ермолова от С.Г.Волконского и А.И.Якубовича.

Начались интенсивные допросы всех декабристов, которые что-либо знали или слышали о Кавказском тайном обществе, особенно Волконского и Якубовича. Наиболее подробные показания следствие получило от С.Г.Волконского, который в бытность свою в 1824 г. на Кавказе встречался неоднократно с А.И.Якубовичем, и тот рассказал ему о Кавказском тайном обществе, его структуре, не назвав, впрочем, ни одного из членов.

У декабристов, следует заметить, была надежда на то, что Ермолов со своим корпусом «пойдёт на Петербург», и они были разочарованы, когда их надежды не оправдались. В то время ходили упорные слухи о том, что корпус Ермолова откажется от присяги Николаю I и двинется на Петербург.

Публицист А.И.Кошелев в своих воспоминаниях говорит о широко распространявшихся тогда в Москве слухах: «Ермолов не присягает и со своими войсками идёт с Кавказа на Москву». Эти слухи зафиксировала и тайная агентура: «Все питаются надеждой, что Ермолов с корпусом не примет присяги».

На допросе Якубович категорически отрицал существование Кавказского общества и свёл всё дело к тому, что он якобы «в хмельном угаре» решился «похвастаться» перед Волконским, рассказав ему «небылицы» об этом обществе.

В Комитете тщательно собирались справки, не было-ли в войсках Кавказского корпуса тайных организаций. Их, однако, не оказалось, и сам Ермолов был чужд крайних увлечений. В итоге Кавказское общество было признано следствием «мнимым».

Фамилия Грибоедова в первый раз в комитете была произнесена 23 декабря. Князю Трубецкому был предложен следующий вопрос: «не существуют ли подобные (т. е. тайные) общества в отдельных корпусах и в военных поселениях и неизвестны ли вам их члены?» Трубецкой дал следующий ответ: «Мне неизвестно, чтоб подобные общества существовали в отдельных корпусах или в военных поселениях. Я знаю только, что в 1-м корпусе есть полковник Вольский, с которым я не знаком. В других же корпусах я наименовал кого знал. Г<енерал>-м<айор> князь Волконский говорил мне, что есть или должно быть, по его предположению, какое-то общество в Грузинском корпусе, что он об этом узнал на Кавказе, но он неудовлетворительно о том говорил и, кажется, располагал на одних догадках. Я знаю только из слов Рылеева, что он принял в члены Грибоедова, который состоит при генерале Ермолове; он был летом в Киеве, но там не являл себя за члена; это я узнал в нынешний мой приезд сюда».

Очевидно, это показание и дало повод привлечь к делу Грибоедова. В протоколе Комитета IX заседания 26-го декабря сказано, что комиссия, выслушав письменные ответы Рылеева и допрос кап.-лейт. Бестужева и штабс-капит. Бестужева, положила взять под арест целый ряд лиц, оказывающихся, по их показаниям, соучастниками в обществе мятежников, и в том числе Грибоедова.

Уже 27-го декабря последовало Высочайшее разрешение на приведение в исполнение постановления Комитета.

2 января 1826 г. за № 52 председателем комитета, военным министром Татищевым было подписано Отношение на имя командующего на Кавказе генерала Ермолова: «По воле Государя Императора покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство приказать немедленно взять под арест служащего при Вас чиновника Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами, употребив осторожность, чтобы он не имел времени к истреблению их, и прислать как оные, так и его самого под благонадежным присмотром в Петербург прямо к Его Императорскому Величеству». На Кавказ с приказом арестовать Грибоедова и отобрать его бумаги был послан фельдъегерь Уклонский.

Из воспоминаний Н.В. Шимановского «Арест Грибоедова»: «Рано утром мы выступили из Червлённой и часу в одиннадцатом подошли к Горячеводскому укреплению, где назначен был привал с тем, чтобы стянуть обоз с тяжестями, который по случаю переправы очень растянулся. Гостеприимный хозяин граф Бельфорт, ожидая нас, приготовил целого барана, жарившегося на шашлыке. Мы выпили водки или по-кавказски спирту (когда его разводить!) и принялись за гомерический завтрак на открытом воздухе. День был солнечный и довольно теплый. Исправляющий должность дежурного штаб-офицера гвардии, капитан Талызин, первый увидал, на перевале от Терека, тройку в санях, окруженную 20 или 30 казаками и первый сказал: «Господа, ведь это должен быть фельдъегерь!». Так и вышло. Через полчаса подскакали сани, из которых выскочил фельдъегерь, с одной сумкой на груди. Он назвал себя Уклонским. Мы познакомились и предложили ему водки. Он выпил нашего спирту и принялся с нами за шашлык. Талызин, как ловкий человек, предложил другую чарочку. Тот отказался. Успели принести от маркитанта шампанского; фельдъегерь тоже отказался, сказав, что не пьет виноградных вин. Хотели угостить, чем бы нибудь еще, но он от всего отказывался. Лошадь верховая ему была готова. Ударили подъем, и мы пошли в крепость Грозную. Погода сделалась сумрачная, да и на душе было невесело; давило какое-то предчувствие. Подойдя к Шульцову кургану (а теперь называется Ермоловским; это, кажется, в 4-х или в 3-х верстах от крепости), мы согласились поехать вперёд отряда. Талызин, Сергей Ермолов и я, пригласивши с собой фельдъегеря, пустились на рысях и прямо к дому коменданта крепости Грозной».

«...Приехал из Петербурга рыжий фельдъегерь. Мы говорили между собою: от рыжего добра не будет. И точно. Уже до нас дошли слухи, что в Петербурге как-то неладно, что многих забирают, в особенности из 2-й армии; но мы на Кавказе были так спокойны, будто этот ералаш до нас не касался»,- сообщает в своих записках Э.В. Бриммер, служивший в Кавказской артиллерийской бригаде.

Сергей Николаевич Ермолов сообщал своему брату: «...У нас здесь Грибоедов, он вместе с Алексеем Петровичем приехал к нам из Екатеринограда, идет с нами в Чечню из любопытства, я очень рад был его приезду, ибо, признаюсь, немного у нас осталось таких товарищей; с нами Устимович, Шимановский, Жихарев, Талызин, Мирза-Джан и много фельдъегерей, вот вам вся наша компания, и все идут в поход, с нами также и подполковник Ковалев, прекрасный и премилый, и Ефимович, и также отправляются с нами» (12 января 1826 г.).

«Алексей Петрович, - продолжает свой рассказ Н.В. Шимановский, - сидел за большим столом и, как теперь помню, раскладывал пасьянс. Сбоку возле него сидел с трубкою Грибоедов. Когда мы доложили, что прибыли и привезли фельдъегеря, генерал немедленно приказал позвать его к себе. Уклонский вынул из сумки один тонкий конверт от начальника главного штаба Дибича. Генерал разорвал конверт; бумага заключала в себе несколько строк, но когда он читал, Талызин прошёл сзади кресел и поймал на глаз фамилию Грибоедова. Алексей Петрович, пробежавши быстро бумагу, положил в боковой карман сюртука и застегнулся. Потом он начал расспрашивать Уклонского о событиях в Петербурге. Очень толково и последовательно рассказывал Уклонский. Я не обратил внимания на Грибоедова; но Талызин мне после сказывал, что он сделался бледен, как полотно. Так как это было зимой, то мы были в черкесках и полушубках».

«Ермолов, - пишет Денис Давыдов, - желая спасти Грибоедова, дал ему время и возможность уничтожить многое, что могло более или менее подвергнуть его беде. Грибоедов, предупрежденный обо всём адъютантом Ермолова Талызиным, сжёг все бумаги подозрительного содержания. Спустя несколько часов послан был в его квартиру подполковник Мищенко для произведения обыска и арестования Грибоедова, но он, исполняя второе, нашел лишь груду золы, свидетельствующую о том, что Грибоедов принял все необходимые для своего спасения меры. Ермолов простер свою, можно сказать, отеческую заботливость о Грибоедове до того, что ходатайствовал о нём у военного министра Татищева» (Д.В. Давыдов "Анекдоты о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове").

«В "Русском Архиве", и некоторых других изданиях было сказано, что при аресте Грибоедова..., в конце 1825 года, А. П. Ермолов дал ему возможность сжечь некоторые бумаги, которые могли послужить уликами его сообщества с декабристами. Что он со многими из них (с Кюхельбекером, Бестужевыми, Рылеевым) был в переписке, в этом нет сомнения; но едва-ли участвовал в заговоре… Если бы оно было так, то возможное-ли дело, чтобы он заставил пошляка «Репетилова» говорить подобные фразы:

У нас есть общество, и тайные собранья, По четвергам. Секретнейший союз...

потом:

Но государственное дело: Оно, вот видишь, не созрело, Нельзя же вдруг.

Это было написано за два года до события 14-го декабря… Мог-ли бы Грибоедов так глумиться над заговорщиками, если бы он сам был членом тайного общества?» (П.А. Каратыгин "Мое знакомство с Александром Сергеевичем Грибоедовым").

«Я говорил им, что они дураки» - вот слова Грибоедова, которые всегда повторял Степан Никитич <Бегичев>, говоря об отношениях его к заговорщикам".

Вновь дадим слово очевидцу Шимановскому: «Я вышел, чтобы узнать, где наша квартира, которая была отведена на нас четверых почти что рядом, в офицерском флигеле: мне, подполковнику Жихареву, Сергею Ермолову и Грибоедову. Это была квартира капитана Козловского (после дослужившегося до чина полного генерала, Викентия Михайловича, бывшего председателем кавказских вечеров в Петербурге). В сенях встретил я Талызина, который отдавал приказание одному из ординарцев генерала, уряднику кавказского казачьего полка Рассветаеву, чтобы он скакал в обоз, отыскал арбу Грибоедова и Шимановского и чтобы гнал в крепость. Я спросил его по-французски: на что это? Талызин отвечал: "После скажу!". Когда я возвратился к А. П. Ермолову, снявши свой полушубок, то Грибоедова не было в комнате. Он выходил куда-то, но скоро возвратился, был по видимому покоен и слушал рассказы Уклонского, который назвал много арестованных. Приказано было подавать ужин, к которому генерал велел пригласить прибывшего перед тем дежурного по отряду артиллерии полковника Мищенко, приехавшего с донесением, что голова колонны прибыла и расположена бивуаком около крепости, а равно и фельдъегеря Уклонского. Походный ужин незатейлив: два блюда; стало быть, он недолго продолжался, но россказни Уклонского заставили просидеть за столом лишнее время, а может быть, и нужно было продлить ужин и для других целей. Генерал после ужина сиживал за столом всегда подолгу; тут бывали разные шутки, россказни и анекдоты; но на сей раз, ничего подобного не было, и когда мы встали и люди убрали посуду, то генерал, обратившись ко всем, сказал: «Господа, вы с походу, вероятно, спать хотите, то покойной ночи!» Все стали расходиться. Под квартиру нам отведена была одна большая комната, но без всякой мебели; нам постлано было на полу и чтобы удержать подушки, наши переметные чемоданы были приставлены к головам. Так было и у постели Грибоедова.<…> Вдруг отворяются двери, и является дежурный по отряду полковник Мищенко, но уже в сюртуке и шарфе, точно так и дежурный штаб-офицер Талызин, а за ними фельдъегерь Уклонский. Мищенко подошел к Грибоедову и сказал ему: «Александр Сергеевич, воля государя императора, чтобы вас арестовать. Где ваши вещи и бумаги?». Грибоедов весьма покойно показал ему на перемётные чемоданы, стоявшие в голове нашей постели. Потащили чемоданы на середину комнаты. Начали перебирать белье и платье и, наконец, в одном чемодане на дне нашли довольно толстую тетрадь. Это было "Горе от ума". Мищенко спросил, нет ли еще каких бумаг. Грибоедов отвечал, что больше у него бумаг нет, и что всё его имущество заключается в этих чемоданах. Перемётные чемоданы перевязали верёвками и наложили печати Мищенко, Талызин и Уклонский, у которого оказалась при часах сердоликовая печать. Потом полковник Мищенко сказал Грибоедову, чтобы он пожаловал за ним. Его перевели в другой офицерский домик, где уже были доставлены часовые у каждого окна и двери».

В архиве гражданского управления Кавказа сохранилось дело «Об отправлении коллежского асессора Грибоедова в С.-Петербург арестованным и об описании у него бумаг» в котором записано, что осмотр чемоданов его был произведён в день прибытия в крепость Грозную Уклонского, т. е. 22 января 1826 года, артиллерии полковником Мищенко и дежурным штаб-офицером Талызиным, в присутствии Уклонского.

Согласно документам «Дела» чемоданы были вскрыты и все найденные в них бумаги были зашиты в холст, опечатаны печатями присутствовавших и сданы под расписку Уклонскому, а вещи и книги возвращены Грибоедову. Сохранился список найденных у Грибоедова книг. Здесь были: 1) Словарь Российской Академии, 2) Сочинения Державина, 3) Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа, 4) Описание Киево-Печерской Лавры, 5) Краткое описание Киева, 6) Народные сербские песни, 7) Сербский словарь, 8) Старинные малороссийские песни, 9) Киевские святцы, 10) Путешествие по Тавриде, 11) Греческая книга.

При этом оказалось, что часть вещей Грибоедова хранится в двух чемоданах во Владикавказе, у майора Огарёва. Ермолов распорядился доставить их в станицу Екатериноградскую и там вскрыть в присутствии фельдъегеря.

23 января Уклонский и Грибоедов выехали из крепости Грозной в станицу Екатериноградскую.

«На утро мы проводили Грибоедова до кургана, - сообщает Шимановский, - Прощаясь, он повторял нам: «Пожалуйста не сокрушайтесь, я скоро с вами увижусь».

Дальний родственник Грибоедова Д.А.Смирнов в своих записках отмечает: «Еще прежде слыхал я от Бегичева, что товарищи Грибоедова по службе или, может быть, просто люди знакомые, находившиеся так же, как и он, при особе Ермолова, отпуская Грибоедова в Петербург с прискакавшим за ним курьером, крепко-накрепко наказывали этому курьеру довезти Грибоедова цела и сохранна или никогда уже к ним не показываться: этот курьер имел частые поручения в Грузию. Грибоедов, как видно, не очень беспокоился о том, что его ждет в Петербурге»...»

Об этом печальном выезде также писал и Бриммер: «Мы шли с Дейтрихом из крепости в лагерь рано утром; слышим, за нами едут; оглядываемся — на тройке Грибоедов и рыжий. — Прощайте, Александр Сергеевич! — До свидания, господа! — Кто это? спрашивает громко рыжий,— и помчались далее с сильным конвоем казаков».

Фельдъегерь вёз с собою в Петербург секретное Отношение Ермолова к начальнику Главного штаба барону Дибичу, где Алексей Петрович с похвалой отзывался о службе и поведении Грибоедова: «Господин военный министр сообщил мне Высочайшую Государя Императора волю взять под арест служащего при мне к.<оллежского> а<ссесора> Грибоедова и под присмотром прислать в Cпб. прямо к Е.<го> И. <мператорскому> В.<еличеству>. Исполнив сие, я имею честь препроводить господина Грибоедова к ваш.<ему> прев.<осходительству>. Он взят таким образом, что не мог истребить находившихся у него бумаг; но таковых при нём не найдено, кроме весьма немногих, кои при сем препровождаются. Если же бы впоследствии могли быть отысканы оные, я все таковые доставлю. В заключение имею честь сообщить, что Грибоедов во время служения его в миссии нашей при Персидском дворе и потом при мне, как в нравственности своей, так и в правилах не был замечен развратным и имеет многие хорошие весьма качества».

30 января в Екатериноградскую из Владикавказа были привезены чемоданы Грибоедова и осмотрены воинским начальником станицы в присутствии нескольких офицеров. Бумаги опечатали и вручили Уклонскому. При осмотре чемоданов оказались следующие книги: 1) Родословная история о татарах Абульгаза, 2) История Бургунции, 3) Правила Славянского языка Домбровского, 4) Зендевеста в немецком переводе, 5) Топографическая карта Крыма.

В тот же день Грибоедов и Уклонский выехали из станицы Екатериноградской и фельдъегерская скачка продолжилась.

7-го или 8-го февраля, в 4 часа пополудни, Грибоедов со своим спутником прибыли в Москву и остановились у Дмитрия Никитича Бегичева в Старой Конюшенной, в приходе Пятницы Божедомской. Степана Никитича вызвали к брату запиской; при первом взгляде на фельдъегеря верный друг понял, в чём дело.

«...А какую штуку отшил в Москве, - пишет далее Д.А.Смирнов,- так это, действительно, можно только с грибоедовским характером. Вот она, по рассказу Бегичева. Приехавши в Москву, Грибоедов проехал прямо в дом Дмитрия Никитича в Старой Конюшенной, в приходе Пятницы Божедомской. Он не въехал к Степану Никитичу, вероятно, для того, чтобы не испугать его. Дельно! « В этот самый день, - рассказывал Бегичев, - как Грибоедов приехал в Москву, у меня был обед: съехались родные. Брат Дмитрий Никитич должен был, разумеется, обедать у меня же в обществе родных. Ждали мы его, ждали - нет! Сели за стол. Во время самого обеда мне вдруг подают от брата записку следующего содержания: « Если хочешь видеть Грибоедова, приезжай, он у меня». На радостях, ничего не подозревая, я бухнул эту весть за столом, во всеуслышание. Зная мои отношения к Грибоедову, родные сами стали посылать меня на это так неожиданно приспевшее свидание. Я отправился. Вхожу в кабинет к брату. Накрыт стол, сидит и обедает Грибоедов, брат и еще безволосая фигурка в курьерском мундире. Увидел я эту фигурку, и меня обдало холодным потом. Грибоедов смекнул делом и сей же час нашелся. « Что ты смотришь на него? - сказал мне Грибоедов, указывая на курьера. - Или ты думаешь, что это так просто курьер? Нет, братец, ты не смотри, что он курьер, он знатною происхождения: испанский гранд Дон-Лыско-Плешивос-ди-Париченца». Этот фарс рассмешил меня своею неожиданностью и показал, в каких отношениях находится Грибоедов к своему телохранителю. Мне стало легче. Отобедали, говорили. Грибоедов был весел и покоен, как нельзя больше. «Ну, что,; братец, - сказал он наконец своему телохранителю, - ведь у тебя здесь есть родные, ты бы съездил повидаться с ними». Телохранитель был очень рад, что Грибоедов его отпускает, и сейчас же уехал. Мы остались одни. Первым моим вопросом Грибоедову было удивление, какими судьбами и по какому праву распоряжается он так своевольно и временем, которое уже не принадлежало ему, и особою своего телохранителя. «Да что, - отвечал мне Грибоедов, - я сказал этому господину, что если он хочет довезти меня живого, так пусть делает то, что мне угодно. Не радость же мне в тюрьму ехать». Грибоедов приехал в Москву в 4 часа, около обеда, а выехал в 2 часа ночи. «На третий день, - прибавляет Бегичев, - после проезда Грибоедова через Москву я был у его матери, Настасьи Федоровны, и она с обычной своей заносчивостью ругала Грибоедова: «карбонарий», и то, и сё, и десятое. Проездом через Тверь, как я от него узнал после, он опять остановился: у телохранителя была в Твери сестра, и они въехали к ней. К счастью и несчастью Грибоедова, он, войдя в комнату, увидел фортепиано, и, глубокий музыкант в душе, ученый теоретик, он не мог вытерпеть и сел за фортепиано. Девять битых часов его не могли оторвать от инструмента».

11 февраля они добрались до Петербурга, и Грибоедов был посажен вместе с другими привлечёнными к делу на Главную гауптвахту Главного Штаба.

Глава 7. Под следствием

По духу времени и вкусу, Я ненавижу слово: раб... За то посажен в Главный штаб…

А.С. Грибоедов. Экспромт

По прибытии в Петербург, 11 февраля 1826 года, Грибоедова доставили сначала в канцелярию дежурного генерала Главного штаба, а оттуда уже на Главную гауптвахту Главного штаба.

Дежурный генерал-адъютант А.Н. Потапов сообщил военному министру: «Имею честь донести Вашему высокопревосходительству, что сего числа привезен из крепости Грозной коллежский асессор Грибоедов, который и отправлен к генерал-адъютанту Башуцкому для содержания под арестом в Главной гаупвахте».

Канцелярия дежурного генерала Главного штаба была местом, куда доставлялись с петербургских застав арестованные в других городах декабристы. Исключение составляли (до 23 января 1826 г.) только те декабристы, которые конвоировались жандармскими и другими офицерами, получившими приказание везти арестованных прямо в Зимний дворец.

23 января 1826 г. дежурный генерал Главного штаба А. Н. Потапов Отношением своим петербургскому коменданту генерал-адъютанту А. Д. Башуцкому за № 189 изменил порядок следования арестованных декабристов: «Из числа привозимых сюда арестантов те, которых привозят фельдъегери, следуют прямо от застав ко мне, прочих же, при коих находятся жандармские и прочие офицеры, вследствие данных им при отправлении с места приказаний, везут нередко прямо во дворец. По сему случаю, вследствие поручения начальника Главного штаба его величества, прошу покорнейше Ваше превосходительство сделать распоряжение Ваше, чтоб, как фельдъегеря, так и все офицеры военные и полицейские, привозящие сюда арестантов, отправляемы были с ними от заставы с казаками прямо в мою канцелярию, а отнюдь не во дворец. Дежурный генерал Потапов».

Прежде чем предстать перед следственным комитетом, всякий арестованный должен был дать первые показания немедленно же после ареста или по прибытии в Петербург члену комитета. Обыкновенно первый допрос снимал генерал-адъютант В.В.Левашев, один из наиболее доверенных сотрудников императора.

Во дворце с Грибоедова был снят первый допрос генерал-адъютантом Левашевым. На допросе Грибоедов отозвался полнейшим неведением о существовании Тайного общества.

Показания Грибоедова (в орфографии Левашева): «Я Тайному обществу не принадлежал и не подозревал о его существовании. По возвращении моему из Персии в Петербург в 1825 году я познакомился посредством литературы с Бестужевым, Рылеевым и Абаленским [Оболенским]. Жил вместе с Адуевским [Одоевским]и по Грузии был связан с Кюхельбекером. От всех сих лиц ничего не слыхал, могущего мне дать малейшую мысль о Тайном обществе. В разговорах их видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие: осуждал, что казалось вредным, и желал лучшего. Более никаких действий моих не было, могущих на меня навлечь подозрение, и почему оное на меня пало, истолковать не могу. <...> Коллежский асессор Александр Грибоедов. Генерал-адъютант Левашев».

На тексте допроса Левашевым карандашом помечено: «Опросить у Адуевского. Трубец.<кой> (21 ст.<раница>) знает от Рылеева, что он принял Грибоедова? 24-го февр.<аля>».

После допроса Левашев пришел к выводу, что Грибоедов, как менее замешанный в деле, может быть помещён не в Петропавловскую крепость, а в Главный штаб. Здесь, вследствие переполнения крепости, содержались арестованные, менее замешанные, по мнению следователей, в деле.

Записка генерал-адъютанта В.В. Левашева к дежурному генералу Главного штаба генерл-адъютанту А.Н. Потапову от 12 февраля 1826 г. (Вх. № 305): «Государь император приказать изволил коллежского асессора Грибоедова поместить в штабе по примеру прочих. Генерал-адъютант Левашев».

13 февраля Грибоедова переводят из Главной гауптвахты в здание Главного штаба, где он и просидит до своего освобождения, то есть до 2 июня 1826 года.

Отношение С.- Петербургского коменданта генерал-адъютанта А.Д. Башуцкого к дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту А.Н. Потапову от 13 февраля 1826 г. за № 76 (Вх. № 289): «Стоящий в карауле на Главной гаубвахте лейб-гвардии Егерского полка штабс-капитан Родзянко 3-й представил ко мне при описи вещи, отобранные им от арестованного, по высочайшему повелению, коллежского асессора Грибоедова, которые при сем к Вашему превосходительству препроводить честь имею. Генерал-адъютант Башуцкий».

На отношении имеется расписка Грибоедова: «Вещи и деньги, мне принадлежащие, мною от капитана Жуковского приняты.Коллежск. Асес. Александр Грибоедов».

Содержание арестованных в Главном штабе было менее строгим, чем в крепости или на Главной гауптвахте; именно поэтому Грибоедову и были возвращены его вещи.

Когда фельдъегерь Уклонский доставил арестованного Грибоедова на Главную гауптвахту, при нем был пакет с документами для следствия, который он передал караульному офицеру. Однако же в Следственный комитет пакет не попал, потому как, Грибоедов умело его "изъял из обращения" и затем тайно переправил своему приятелю Жандру.

Об этом эпизоде имеется мемуарное свидетельство А.А. Жандра в записи Д.А. Смирнова: «Через несколько дней после этого ко мне является один, вовсе мне до того времени не знакомый человек, некто Михаил Семенович Алексеев, черниговский дворянин, приносит мне поклон от Грибоедова, с которым сидел вместе в Главном штабе, и пакет бумаг, приехавших из Грозной. Как же все это случилось? Грибоедов, когда его привезли, успел какими-то судьбами сейчас же познакомиться с Алексеевым, который сказал ему, что его в самом скором времени выпустят, потому что он взят по ошибке, вместо родного брата своего, екатеринославльского губернского предводителя. Грибоедов воспользовался этим обстоятельством отлично: в пять минут очаровал Алексеева совершенно, передал ему пакет, сказал мой адрес и просил доставить этот пакет ко мне. Алексеев всё исполнил свято. <…> Вот, со слов Степана Никитича <Бегичева>, обстоятельство, которое вполне поясняет, каким образом пакет, бывший у курьера и уже составлявший, таким образом, казенную собственность, мог вдруг очутиться в руках самого Грибоедова. Курьер сдал и самого Грибоедова, и пакет караульному офицеру. Этот офицер был некто Сенявин - сын знаменитого адмирала, - честный, благородный, славный малый. Принявши пакет, он положил его на стол, вероятно, в караульной комнате, в которой на ту пору мог находиться и Алексеев, как человек, уже свободный от всякого подозрения. Сенявин не мог не видеть, как Грибоедов подошёл к столу, преспокойно взял пакет, как будто дело сделал, и отошёл прочь. Он не сказал ни слова: так сильно было имя Грибоедова и участие к нему. <…> Когда Грибоедова выпустили, мы пакет достали и рассмотрели бумаги; в них не оказалось ничего важного, кроме нескольких писем Кюхельбекера».

В здании Главного штаба Грибоедова содержали в одной из комнат, которая служила приёмной, кабинетом и спальней начальника штаба 1-й Армии генерал-адъютанта К. Ф. Толя.

О содержании арестованных в Главном штабе сохранился рассказ члена Северного тайного общества, морского офицера Д. И. Завалишина: «Все арестованные позже, как Грибоедов и я (при втором арестовании меня), когда крепость была уже битком набита, помещались предварительно в здании Главного штаба, в котором во время нашего там пребывания с Грибоедовым перебывали таким образом: генерал Кальм, граф Мошинский, Сенявин (гвардейский полковник, сын адмирала), братья Раевские, князь Баратаев (симбирский губернский предводитель дворянства), полковник Любимов (командир тарутинского полка), князь Шаховской (сосланный потом на поселение в Сибирь и там помешавшийся) и др. <…> Для содержавшихся в Главном штабе отведено было помещение в комнатах, предназначенных для тогдашнего начальника штаба первой действующей армии Толя, на случай приезда его в Петербург, что бывало часто. Сначала наше помещение состояло из одной только длинной комнаты, в роде залы (служившей, конечно, Толю приёмной) и небольшой прихожей (в которой стоял часовой); но когда число арестованных умножилось, то к зале прибавили еще очень небольшую комнатку, служившую, судя по мебели, и кабинетом, и спальнею Толя, и в ней-то поместили и меня, и Грибоедова, а иным (как напр., Кальму, Мошинскому и др.) дали потом совсем отдельное помещение. Надзор за нами был, действительно, поручен тому лицу, как показано в разбираемом жизнеописании Грибоедова, т. е. армейскому офицеру Ж[уковскому], но совершенно ошибочно мнение, будто бы источником деланных им послаблений Грибоедову (прибавим: и всем другим в той же мере) было уважение к произведению Грибоедова. Напротив, вначале наш надзиратель очень стеснял всех без различия, и Грибоедова в том числе, и вероятно к этому-то времени и относится показание, что Грибоедов ссорился с надсмотрщиком. Перемене же отношений надзирателя к нам мы обязаны исключительно полковнику Любимову».

В то время как подследственные, сидевшие в Петропавловской крепости, переживали ужасы строгого одиночного заключения, арестованные в Главном Штабе, пользовались льготами, которые могли бы показаться невероятными, если бы не достоверные свидетельства.

Своими воспоминаниями о нахождении в Главном Штабе делится И. П. Липранди, офицер, впоследствии - российский военный и государственный деятель, арестованный в Кишинёве по подозрению в причастности к Южному тайному обществу: «Мы молча приехали в Главный штаб к дежурному генералу Потапову, который меня знал с Отечественной войны, и сказанное им слово: «Очень рад»,— озадачило меня. Он отдал вполголоса приказание адъютанту своему, Яковлеву, а этот пригласил меня следовать за ним и передал меня другому адъютанту, Жуковскому, который, проходя со мной несколько нескончаемых коридоров и двориков, спускаясь и подымаясь с лестницы на лестницу, между прочим, прервал гробовое молчание: «Слава богу, что вы присланы к нам!» — и объявил, что «тяжких отправляют прямо в крепость»... Невозможно описать впечатления той неожиданности, которою я был поражен: открывается дверь, в передней два молодые солдата учебного карабинерного полка, без боевой амуниции; из прихожей стеклянная дверь, чрез нее я вижу несколько человек около стола за самоваром; всё это во втором часу пополуночи меня поражало. «Вот, господа, еще вам товарищ!» — сказал Жуковский: все глаза обратились на меня. Здесь сидели за чайным столом: бригадный генерал 18-й дивизии Кальм, известный Грибоедов; адъютант Ермолова Воейков (оба привезенные с Кавказа); отставной подпоручик генерального штаба А.А. Тучков (старший брат бывшего в Москве генерал-губернатора) и предводитель дворянства Екатеринославской губернии Алексеев, человек около шестидесяти лет и, как оказалось, привезенный по ошибке вместо своего сына, гусара... Поздний чай произошёл оттого, что Воейков и Грибоедов были на допросе в Комиссии, находящейся в крепости. Через час мы все были как старые знакомые. Предмет разговора понимается: вопросам, расспросам в взаимно сообщавшимся сведениям не было конца. Содержались мы на свой счёт, обед брали из ресторации; позволено было выходить вечером с унтер-офицером для прогулки».

«...Дошло до того, - продолжает свой рассказ Завалишин, - что даже часовые превратились в нашу прислугу. Мы обыкновенно запирались изнутри на ключ, а часовой ставил ружье в угол, снимал кивер, суму и мундир, надевал шинель и фуражку и отправлялся за покупками, за обедом, за книгами и проч. Наконец, Ж[уковск]й этим не ограничился. Смелость его росла не по дням, а по часам. Не видя никаких дурных для себя последствий от установившегося порядка, он пошёл далее, но не для нашего уже облегчения, а чисто для своего удовольствия. Узнавши, что Грибоедов хорошо играет на фортепиано, Ж[уковский], как любитель музыки, стал водить его и меня в кондитерскую Лоредо, находившуюся на углу Адмиралтейской площади и Невского проспекта. Водил он, впрочем, не в самую кондитерскую, а в небольшую комнатку, примыкавшую к ней и, вероятно, принадлежавшую к помещению самого хозяина, с которым Ж[уковский] был, по-видимому, коротким приятелем, потому что, заказывая угощение (разумеется за наш счёт), он не пускал к нам никого из прислуги кондитерской, а, что было заказано, приносил или сам, или хозяин. В этой комнате стояло фортепиано; мы приходили обыкновенно часов в 7 вечера и проводили там часа полтора; Грибоедов играл) Ж[уковский] слушал его, а я читал газеты».

На фортепиано Грибоедов играл по вечерам и у своего приятеля Жандра; в штаб он возвращался поздней ночью.

«Всякую ночь приходил, ужинал или пил чай и играл на фортепиано, - рассказывал Жандр Смирнову, - Последнее-то и было его отрадой: вы, конечно, знаете, что он был замечательный музыкант - музыкант не только учёный, но страстный. Он возвращался от меня в свою конуру или поздно ночью, или на рассвете. <…> Вот еще факт, и пресмешной. Я слышал это от Степана Никитича Бегичева. Грибоедов сидел в одной и той же комнате вместе с тремя, кажется, другими лицами не из сильно заподозренных. Раз Грибоедов так сильно озлобился на свое положение, что громко разругал всё и всех, кого только было можно, и выгнал своего надсмотрщика, пустив в него чубуком с трубкой. Товарищи заключенного так и думали, что Грибоедов после этой отчаянной вспышки погиб. И ничего не было вероятнее. Однако что же вышло? До какой степени привязался к нему надсмотрщик? Через полчаса или менее после того, как Грибоедов пустил в него чубуком, дверь полурастворилась, и надсмотрщик спрашивает: «Александр Сергеевич, что, вы еще сердиты или нет? » Это рассмешило Грибоедова. - Нет, братец, нет, - закричал он ему. - К вам можно войти? - Можно. - И чубуком пускаться не будете? - Нет, не буду. Вот что делал и что делалось с Грибоедовым во время его невольного затворничества».

При содействии надзирателя Жуковского он переписывался с Фаддеем Булгариным, минуя контроль следственного комитета. Близко от Главного штаба находилась типография Греча. Булгарин ежедневно бывал в типографии, сюда и пересылал Грибоедов свои записки.

«С дозволения инквизиции. Друзья мои, Греч или Булгарин, кто из вас в типографии? Пришлите мне газет каких нибудь и журналов, и нет-ли у вас «Чайльд-Гарольда»? Меня здесь заперли и я погибаю от скуки и невинности. Чур! Молчать».

«Сто тысяч раз благодарю, что потешил заключенного; а то я сидел только и проклинал моих гонителей. Сделай одолжение, не пугайся. Бояться людей - значит баловать их. - Пришли мне Пушкина "Стихотворения"».

«Сделай одолжение, достань у Греча или у кого-нибудь «Атлас к Анахарсису» или какую-нибудь карту Греции да новых журналов пришли. О, правосудие!!»

Глава 8. Дело Грибоедова

Благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал…

Из письма А.С. Грибоедова к императору Николаю I

Следствие, меж тем, шло своим чередом. Порядок, относительно допросов в комитете установлен был следующий: запросные пункты посылались в запечатанном пакете туда, где содержался обвиняемый, будь это в здании Главного штаба, в крепости или даже в Алексеевском равелине; ответы шли также в запечатанном пакете, который вскрывали в полном заседании комитета; и тогда, если не находили их удовлетворительными, то призывали обвиняемого в комитет, для очных ставок, для указания противоречий в показаниях или недостаточных пояснений, и в таком случае все, что говорилось в комитете, тут же и записывалось в протокол, и разумеется не самим уже обвиняемым.

Таким образом, никто в комитете не мог ни видеть, ни знать, что пишет обвиняемый до вскрытия его пакета и прочтения его ответов в полном присутствии комитета, и, следовательно, никто не мог ни предупредить, ни остановить Грибоедова.

14 февраля следственный комитет сразу допросил четырех арестованных - Одоевского, Рылеева, Трубецкого и Бестужева.

1826 года 14-го февраля высочайше учрежденный Комитет требует от г. корнета конной гвардии князя Одоевского показания: «Коллежский асессор Грибоедов когда и кем был принят в Тайное общество? с кем из членов состоял в особенных сношениях? что известно ему было о намерениях и действиях Общества и какого рода вы имели с ним рассуждения о том? Так как я коротко знаю г-на Грибоедова, то об нем честь имею донести совершенно положительно, что он ни к какому не принадлежит обществу. Корнет князь Одоевский».

1826 года 14-го февраля высочайше учрежденный Комитет требует от г. подпоручика Рылеева показания: «Когда и где был принят вами в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов? что именно было открыто ему о намерениях, видах и средствах Общества? Не было ли сделано ему поручения о свидании с кем-либо из членов Южного общества, а также о распространении членов оного в корпусе генерала Ермолова и не имели ли вы от него уведомления о успехах его действий? С Грибоедовым я имел несколько общих разговоров о положении России и делал ему намеки о существовании Общества, имеющего целью переменить образ правления в России и ввести конституционную монархию, но как он полагал Россию к тому еще не готовою и к тому ж неохотно входил в суждения о сем предмете, то я и оставил его. Поручений ему никаких не было делано, ибо хотя он из намеков моих мог знать о существовании Общества, но, не будучи принят мною, совершенно не имел права на доверенность Думы. Слышал я от Трубецкого, что во время бытности Грибоедова в прошлом году в Киеве некоторые члены Южного общества также старались о принятии его в оное, но не успели в том по тем же причинам, по каким и я принужден был оставить его. Подпоручик Кондратий Рылеев».

1826 года 14-го февраля высочайше учрежденный Комитет требует от г. полковника князя Трубецкого показания: «В начальных ответах ваших между прочим сказано о слышанном вами от Рылеева, что он принял в Тайное общество Грибоедова. Рылеев, с своей стороны, говорит, что он намекал ему о существовании Общества, но видя, что он неохотно входил в суждения о перемене образа правления в России, то не открывал ему намерений своих и не принимал его в члены. К сему Рылеев присовокупляет, что слышал от вас, что во время бытности Грибоедова в прошлом году в Киеве некоторые члены Южного общества также старались о принятии его в оное, но не успели в том. Объясните: точно ли Рылеев говорил вам, что он принял Грибоедова, и точно ли сообщили вы Рылееву вышесказанное и от кого именно сие известно вам было? Разговаривая с Рылеевым о предположении, не существует ли какое общество в Грузии, я также сообщил ему предположение, не принадлежит ли к оному Грибоедов? Рылеев отвечал мне на это, что нет, что он с Грибоедовым говорил; и сколько помню, то прибавил сии слова: «он наш», из коих я и заключил, что Грибоедов был принят Рылеевым. И тогда рассказал ему, что Грибоедов был в Киеве и что его там пробовали члены Южного общества, но он не поддался; это слышал я от Полтавского пехотного полка поручика Бестужева, который, кажется, с Артамоном Муравьевым имели намерение открыть Грибоедову существование их общества и принять его, но отложили оное, потому что не нашли в нем того образа мыслей, какого желали. На это мне Рылеев ничего не отвечал; и я остался при мнении моем, что он принял Грибоедова. Полковник князь Трубецкой».

1826 года 14-го февраля высочайше учрежденный Комитет требует от г. штабс-капитана лб.-гв. Драгунского полка Бестужева показания: «Когда и кем был принят в члены Тайного общества кол. асессор Грибоедов? что известно ему было о намерениях, видах и средствах Общества? не было ли сделано ему поручения о свидании с членами Южного общества и о распространении оных в корпусе генерала Ермолова? Ответ. С Грибоедовым, как с человеком свободомыслящим, я нередко мечтал о желании преобразования России. Говорил даже, что есть люди, которые стремятся к этому — но прямо об Обществе и его средствах никак не припомню, чтобы упоминал. Да и он, как поэт, желал этого для свободы книгопечатания и русского платья. В члены же его не принимал я, во-первых, потому, что он меня и старее, и умнее, а во-вторых, потому, что жалел подвергнуть опасности такой талант, в чем и Рылеев был согласен. Притом же прошедшего 1825 года зимою, в которое время я был знаком с ним, ничего положительного и у нас не было. Уехал он в мою бытность в Москве, в начале мая, и Рылеев, говоря о нем, ни о каких поручениях не упоминал. Что же касается до распространения членов в корпусе Ермолова, я весьма в том сомневаюсь, ибо оный, находясь вне круга действия, ни к чему бы нам служить не мог. Штабс-капитан Алекс. Бестужев».

Как видим, допрошенные по делу Грибоедова декабристы решительно отвергали его принадлежность к Тайному обществу. Они не отрицали того, что Грибоедов человек свободомыслящий, который не прочь рассуждать о перемене правления в России. 15 февраля, не получая никаких известий о дальнейшем ходе дела, Грибоедов пишет письмо на имя самого государя. Обычно арестованных по делу декабристов в первый же день допрашивал сам император, о чем Грибоедов, несомненно, знал. Этим, по всей вероятности, и было вызвано решение Грибоедова написать обращение к Николаю I, с которым он встречался раньше; в письме к Бегичеву из Петербурга 10 июня 1824 г. он писал: «Вчера я нашел у Паскевича великого князя Николая Павловича; это до цензуры не касается, но чтоб дать понятие, где бываю и кого вижу».

«Многие из декабристов обращались к Николаю Павловичу с письмами: некоторые из них были порывами искреннего раскаяния, как, напр.<имер>, вышеприведенное письмо Оболенского; другие - воплем наболевшего сердца о той общественной неправде, которая была неизвестна государю. Письмо Грибоедова - ни то, ни другое. Оно в некотором роде результат художественного творчества. Писано оно с расчетом произвести определенное впечатление на государя; центральное место письма - воззвание к сыновней любви государя. Грибоедов, действительно, очень любил свою мать и был послушным сыном, который не огорчал своей матери, но когда он писал о том, что мать не знает об его аресте, он говорил неправду».(Щеголев П. Е. "Первенцы русской свободы").

Письмо императору было написано в таких выражениях, что барон Дибич даже не сообщил о письме Николаю Павловичу, а надписал сам резолюцию: «...объявить, что таким тоном не пишут Государю и что он будет допрошен».

Письмо А.С. Грибоедова к императору Николаю I: «Всемилостивейший государь! По неосновательному подозрению, силою величайшей несправедливости, я был вырван от друзей, от начальника мною любимого, из крепости Грозной на Сундже, чрез три тысячи верст в самую суровую стужу притащен сюда на перекладных, здесь посажен под крепкий караул, потом был позван к генералу Левашову. Он обошелся со мною вежливо, я с ним совершенно откровенно, от него отправлен с обещанием скорого освобождения, Между тем дни проходят, а я заперт. Государь! Я не знаю за собою никакой вины. В проезд мой из Кавказа сюда я тщательно скрывал мое имя, чтобы слух о печальной моей участи не достиг до моей матери, которая могла бы от того ума лишиться. Но ежели продлится мое заточение, то конечно и от нее не укроется., Ваше императорское величество сами питаете благоговейнейшее чувство к вашей августейшей родительнице... Благоволите даровать мне свободу, которой лишиться я моим поведением никогда не заслуживал, или послать меня пред Тайный Комитет лицом к лицу с моими обвинителями, чтобы я мог обличить их во лжи и клевете. Всемилостивейший государь! Вашего императорского величества верноподданный Александр Грибоедов».

Грибоедов ждал результата своего письма; чувство нетерпения росло с каждым днем. В записке к Фаддею Булгарину Грибоедов жалуется, что государь оставил без ответа его письмо: «Я писал к государю, ничего не отвечает». В следующей записке Грибоедов сообщает: «Кажется, что мне воли еще долго не видать, и, вероятно, буду отправлен с фельдъегерем...»

Но комитет не бездействовал: 19-го февраля он отбирал показания о Грибоедове от лиц, которые могли бы дать сведения о прикосновенности Грибоедова к Южному обществу: Бестужева-Рюмина, Муравьева-Апостола, Волконского, Барятинского, Давыдова, Пестеля.

1826 года 19-го февраля высочайше учрежденный Комитет требует от г. подпоручика Бестужева-Рюмина, сведения: «Точно ли вами или кем другим был принят в члены Общества кол. асессор Грибоедов и когда именно? При том объясните, по какому поводу он был у вас и виделся с Сергеем Муравьевым? что тогда сообщено ему было о намерениях Общества, какого он был о сем мнения и какое дал обещание насчет содействия видам Общества и распространения членов оного в Грузинском корпусе? Грибоедов в Общество принят не был по двум причинам, мною тогда Матвею Муравьеву изложенным. 1) Что, служа при Ермолове, он нашему обществу полезен быть не мог. 2) Не зная ни истинного образа мыслей, ни характера Грибоедова, опасно было его принять в наше Общество, дабы в оном не сделал он партии для Ермолова, в коем Общество наше доверенности не имело. На мое мнение согласились и предложения Грибоедову не делали. Был же он не у меня; а проезжал чрез Киев вместе с Артамоном Муравьевым. И видел я его только два раза у Трубецкого. С<ергея> Муравьева тогда я просил приехать в Киев, дабы ему вышесказанное мнение сообщить. Он его опробовал. Подпоручик Бестужев-Рюмин».

1826 года 19-го февраля, высочайше учрежденный Комитет требует от г. подполковника Сергея Муравьева-Апостола показания: «Точно ли вами принят в члены Общества кол. асессор Грибоедов и когда именно? Объясните притом, что было предметом свидания вашего с ним у Бестужева-Рюмина и что вы тогда сообщили ему, Грибоедову, о намерениях Общества? Какого он был мнения и какое дал обещание насчет содействия видам Общества и распространения членов оного в Грузинском корпусе? Я уже показал и теперь вторично подтверждаю мое показание что я с кол. асессором Грибоедовым не имел никаких сношений по Обществу, что не принимал его никогда в члены оного, что никогда не имел с ним свидания у Бестужева, у коего он, Грибоедов, кажется, и не был ногой. Что видел его в Киеве, когда приезжал я к Ар<тамону> Муравьеву, ибо он, Грибоедов, стоял с Муравьевым в одном трактире и заходил к нему при мне; и наконец, что Грибоедов не был принят в члены Общества нашего. Подполковник Муравьев-Апостол».

1826 года 19-го февраля, Высочайше учрежденный Комитет требует от г. генерал-майора князя Волконского сведения: «Не известно ли вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов и не было ли ему сделано поручение насчет распространения членов в Грузинском корпусе? Честь имею почтеннейше донесть что не могу дать никакого сведения по вышеозначенному по неизвестности мне сих обстоятельств. С господином Грибоедовым я лично весьма мало знаком, и лишь по одним встречам в светских собраниях в Москве - при временных моих проездах, чрез сей город. 19 февраля. Генерал-майор князь Волконский».

1826 года 19-го февраля, Высочайше учрежденный Комитет требует от г. штаб-ротмистра князя Барятинского сведения: «Неизвестно ли Вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов и не было ли ему сделано поручение насчет распространения членов в Грузинском корпусе? Ежели это Грибоедов сочинитель, то я его лично не знаю, а слыхал о нем как об авторе. Неизвестно также мне - член ли он Тайного общества и был ли он в Грузии. О другом Грибоедове никогда не слыхал. Лб.-гв. Гусарского полка штаб-ротмистр князь Барятинский».

1826 года 19-го февраля, Высочайше учрежденный Комитет требует от г. полковника Давыдова показания: «Не известно ли Вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов и не было ли ему сделано поручение насчет распространения членов в Грузинском корпусе? Честь имею донести Высочайше учрежденному Комитету, что и никогда не слыхал, чтобы господин Грибоедов принадлежал к Обществу, или даже чтобы предлагали ему войти в оное. Я раз с ним виделся в Москве на большом обеде, где, кроме литературы, ни о чем не говорили. Отставной полковник Давыдов».

1826 года 19-го февраля Высочайше учрежденный Комитет требует от г. полковника Пестеля сведения: «Не известно ли Вам, когда и кем был принят в члены Тайного общества коллежский асессор Грибоедов? и не было ли ему сделано поручение насчет распространения членов в Грузинском корпусе? О принадлежности коллежского асессора Грибоедова к Тайному обществу не слыхал я никогда ни от кого и сам вовсе его не знаю. Полковник Пестель».

Допрошенные 19-го февраля декабристы, которые могли бы дать сведения о его прикосновенности к Южному обществу, тоже решительно отрицали его участие. Обстоятельства складывались весьма благоприятно для Грибоедова.

24 февраля волна допроса докатилась, наконец, и до Грибоедова; он был вызван в комитет и давал пред ним устные показания. Вечером ему были присланы вопросные пункты, и вечером же Грибоедов написал свои ответы.

Вопросы Грибоедову: «1.Как ваше имя, отчество и фамилия, какого вы исповедания, сколько вам от роду лет, ежегодно ли бываете на исповеди и у святого причастия, где служите, не были ль под судом, в штрафах и подозрениях и за что именно? 2. Где воспитывались, каким наукам учились и кто преподавал вам оные? 3. В начале первого показания своего вы, отрицаясь от принадлежности к числу членов злоумышленного Тайного общества, изъяснились далее так, что, будучи знакомы с Бестужевым, Рылеевым, Оболенским, Одоевским и Кюхельбекером, часто слышали смелые суждения их насчет правительства, в коих сами вы брали участие, осуждали, что казалось вредным, и желали лучшего. 4.В том же смысле, но с большою важностию и решительностию комитету известны мнения ваши, изъявленные означенным лицам. Не только они, но князь Трубецкой и другие, по словам первых, равно считали вас разделявшим их образ мыслей и намерений, а следственно (по их правилам приема в члены) принадлежащим к их Обществу, и действующим в их духе. Убеждение сие основано было на собственных словах ваших особенно после того: а) что Рылеев и Александр Бестужев прямо открыли вам, что есть Общество людей, стремящихся к преобразованию России и введению нового порядка вещей; говорили вам о многочисленности сих людей, о именах некоторых из них, о целях, видах и средствах Общества, и б) что ответом вашим на все то было изъявление одобрения, желаний и пр. В такой степени прикосновенности вашей к злоумышленному Обществу, Комитет требует показаний ваших в том: а) в чем именно состояли те смелые насчет правительства означенных вами лиц, суждения, в коих сами вы брали участие? б) что именно находили вы при том достойным осуждения и вредным в правительстве и в чем заключались желания ваши лучшего? в) когда и что именно узнали вы особенно от Рылеева, Бестужева и Одоевского о существовании Общества людей, стремящегося к преобразованию России? г) с тем вместе, что узнали вы о многочисленности сих людей, и кто из них был вам назван? д) сказано ли вам было, где находились центры и отделения членов Тайного общества? е) что именно сказано вам о цели, видах и средствах действий оного? ж) объясните, в чем именно состояли ваши во всем том мнения и одобрения? з) в каком смысле и с какой целью вы между прочим, в беседах с Бестужевым, неравнодушно желали русского платья и свободы книгопечатания? и) по показанию князя Оболенского вы, наконец, дня за три до отъезда вашего из Петербурга решительно были приняты в члены Тайного общества. Объясните, какого рода дали вы обещание неутомимо действовать в духе сего Общества; и какое вам дано поручение насчет приготовления умов к революционным правилам, в кругу вашего пребывания, и распространения членов Общества? i) По какому случаю вы, проезжая Киев, имели свидание с Бестужевым-Рюминым и Муравьевыми, Артамоном и Сергеем, из коих за последним нарочито было посылаемо? Что было предметом вашего совещания и что открыто вам было о приготовлениях Южного общества к началу открытых возмутительных действий? В заключение вы по совести должны показать все то, что известно вам о составе тайных обществ, их цели и образа действий. Вы ли писали письмо, которое перед собою видите, Кюхельбекеру? Надворный советник А. Ивановский».

Ответы Грибоедова: «На данные мне вопросные пункты от Высочайше учрежденного Комитета имею честь ответствовать: 1.Имя мое: Грибоедов Александр Сергеев. Греко-кафолического исповедания, родился в 1790 году. Обязанности мои, как сын церкви, исполняю ревностно. Если бывали годы, что я не исповедовался, и не приобщался святых тайн, то оно случалось непроизвольно. Служу секретарем по дипломатической части при Главноуправляющем. 2.Воспитывался частию дома, частию в Московском университете, под надзором профессора Буле, учился правам, наукам математическим и языкам. 3. и 4. И теперь имею честь подтвердить первое мое показание. Кн. Трубецкой и другие его единомышленники напрасно полагали меня разделявшим их образ мыслей. Если соглашался я с ними в суждениях о нравах, новостях, литературе, это еще не доказательство, что и в политических моих мнениях я с ними был согласен. Смело могу сказать, что по ныне открывшимся важным обстоятельствам заговора, мои правила с правилами кн. Трубецкого ничего не имеют общего. Притом же я его почти не знал. а) Рылеев и Бестужев никогда мне о тайных политических замыслах ничего не открывали. б) И потому ответом моим на сокровенность их предприятий, вовсе мне неизвестных, не могло быть ни одобрение, ни порицание. а; б. Суждения мои касались до частных случаев, до злоупотреблений некоторых местных начальств, до вещей, всем известных, о которых всегда в России говорится довольно гласно. Я же не только неспособен быть оратором возмущения, много если предаюсь избытку искренности в тесном кругу людей кротких, и благомыслящих, терпеливо ожидая времени, когда моя служба или имя писателя обратят на меня внимание вышнего правительства, пред которым я был бы еще откровеннее. в; г; д; е; ж. Ничего мне подобного не открывали. Я повторяю, что ничего не зная о тайных обществах, я никакого собственного мнения об них не мог иметь. з. Русского платья желал я, потому что оно красивее и покойнее фраков и мундиров, а вместе с этим полагал, что оно бы снова сблизило нас с простотою отечественных нравов, сердцу моему чрезвычайно любезных. Я говорил не о безусловной свободе книгопечатания, желал только чтобы она не стеснялась своенравием иных цензоров. и. Показание кн. Оболенского совершенно несправедливо. Не могу постигнуть на каких ложных слухах он это основывал, не на том ли, что меня именно за три дни до моего отъезда приняли в Общество Любителей Русской Словесности, общество, которое под высочайшим покровительством издает всем известный журнал: Соревнователь, и от вступления в которое я долго отговаривался, ибо поэзию почитал истинным услаждением моей жизни, а не ремеслом. i. Пребывание мое в Киеве было самое непродолжительное проездом в Крым и на Кубань: чрез эти места я возвращался к моей должности в Грузию. Где Муравьевых и Бестужева-Рюмина видел мельком; разговоров не только вредных правительству, но в которых требуется хотя несколько доверенности я с ними не имел, потому что не успев еще порядочно познакомиться, я не простясь уехал. Обстоятельство, что за одним из них был послан нарочный, для меня вовсе неизвестно; из сделанного мне теперь вопроса, узнаю об этом в первый раз. Письмо, которое мне здесь показано, моей руки, писано к Кюхельбекеру. Коллежский асессор Александр Грибоедов».

25 февраля следственный комитет сделал вторичный запрос Оболенскому.

1826 года 25 февраля, Высочайше учрежденный Комитет требует от г. поручика лб.-гв. Финляндского полка князя Оболенского показания: «Противу показания вашего о том, что кол. асессор Грибоедов был принят в члены Тайного общества месяца за два или за три до 14-го декабря, он точно был принят в Общество, но только в высочайше учрежденное, издающее журнал «Соревнователь», а не в тайное. Объясните: ежели действительно он был принят в члены Тайного общества, то когда и кем именно и не было ли при том свидетелей? О принятии Грибоедова в члены Общества я слышал от принявшего его Рылеева и более совершенно никаких подробностей принятия его не слыхал и не могу сказать кто был свидетелем при приеме его; о времени же принятия его я поистине показать не могу с точностию; но сколько помню, сие было за месяц или за два до отъезда его отсюда; вот все что могу сказать о принятии Грибоедова в подтверждение прежнего показания моего; никакие, впрочем, подробности принятия его мне неизвестны; сам же лично, после принятия Грибоедова, сколько сие помню, с ним не встречался. Князь Евгений Оболенский».

25-го февраля в вечернем заседании следственного комитета, где рассматривались ответы Грибоедова присутствовали: военный министр Татищев, кн. Голицын, генерал-адъютанты Голенищев-Кутузов, Чернышев и Бенкендорф.

В журнале LXX заседания следственного комитета имеется запись: «Слушали <…> 4) коллежского асессора Грибоедова: не принадлежал к обществу и существовании оного не знал. Показание о нем сделано кн. Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева. Рылеев же отвечал, что имел намерение принять Грибоедова, но, не видя его наклонным ко вступлению в общество, оставил свое намерение; все прочие его членом не почитают. Положили: об освобождении Грибоедова с аттестатом представить Его Императорскому Величеству».

Журнал заседания был представлен императору Николаю Павловичу, но он не согласился с представлением комитета. На представлении имеется резолюция императора, написанная рукой Начальника штаба И. Н. Дибича: «Высочайше повелено Грибоедова содержать пока у дежурного генерала».

Николай I подозревал Ермолова в сочувствии декабристам и опасался, что в Кавказском корпусе были тайные организации, и Грибоедова легко мог счесть одним из главарей кавказских заговорщиков. Незадолго до приезда Грибоедова с фельдъегерем в Петербург, Николай I отправил 5 февраля на Кавказ полковника Бартоломея, с секретной инструкцией — наблюдать «о дух войск и их начальников». В этой инструкции было сказано: «Беречься Грибоедова и отобрать о нем сведения».

Резолюция несколько отразилась на положении Грибоедова. Очевидно, к этому времени относится его записка к Булгарину:«Любезный друг. С нами чудные происшествия. Караул приставлен строжайший, причина неизвестная. Между тем, я комитетом оправдан начисто, как стекло. Ивановский, благороднейший человек, в крепости говорил мне самому и всякому гласно, что я немедленно буду освобожден. Притом обхождение со мною как его, так и прочих, было совсем не то, которое имеют с подсудимыми. Казалось, все кончено. Съезди к Ивановскому, он тебя очень любит и уважает; он член Вольного общества любителей российской словесности и много во мне принимал участия. Расскажи ему мое положение и наведайся, чего мне ожидать. У меня желчь так скопляется, что боюсь слечь или с курка спрыгнуть. Да не будь трус, напиши мне, я записку твою сожгу, или передай сведения Ж[андру], а тот перескажет А[лексееву], а А[лексеев] найдет способ мне сообщить».

7 марта следственный комитет на его представление от 25 февраля заслушал резолюцию Николая I об оставлении Грибоедова у дежурного генерала; 14 марта капитан Жуковский составил список лиц, содержавшихся в здании Главного штаба, среди которых был указан и Грибоедов; 15 марта Грибоедов был снова допрошен.

Предписание военного министра А.И. Татищева дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту А.Н. Потапову от 15 марта 1826 г. за № 473 (Входящий № 460) Секретно: «Покорнейше прошу Ваше превосходительство приказать содержащегося при Главном штабе коллежского асессора Грибоедова препроводить сего дня, к восьми часам пополудни, в Комитет о злоумышленных обществах для отобрания допросов, по окончанию которых он возвращен будет обратно. Военный министр Татищев". На отношении помета: "Исполнено 15 марта».

«1826 года 15-го марта в присутствии высочайше учрежденного Комитета коллежский асессор Грибоедов спрашивая и показал: В дополнение сделанных вами ответов поясните откровенно следующее: 1) при отъезде вашем из Петербурга не предлагал ли вам Рылеев или кто другой писем для доставления к Муравьеву-Апостолу и Бестужеву-Рюмину и не сказано ли вам было о содержании оных? 2) равным образом не поручал ли вам Рылеев или Александр Бестужев каких-либо стихов и прозаической статьи под названием «Катехизис» для доставления на юг? 3) по какому именно случаю вы имели свидание в Киеве с Артамоном и Сергеем Муравьевыми и Бестужевым-Рюминым? где и когда вы познакомились с ними? не имели ли вы с ними переписки из Грузии? 4) что говорили они вам о Пестеле и кто из них предлагал вам познакомиться с ним? 5) в бытность вашу в Киеве виделись ли вы с штабс- капитаном Корниловичем и что рассказывал он вам или писал о сделанном им на юге открытии? 6) при возвращении вашем в Грузию где вы виделись с Сухачевым (служившим в Грузии)? а) давно ли вы с нем знакомы и у кого бывали вместе? б) что вам известно от него или по слухам о предложении, какое он делал некоторым из своих знакомых, о основании Тайного общества в Отдельном Грузинском корпусе и какие представлял он доказательства о возможности распространить там членов сего Общества?»

Ответы Грибоедова: «На заданные мне вопросы высочайше учрежденным Комитетом честь имею ответствовать: 1), 2) При отъезде моем из Петербурга, сколько мне помнится, Бестужева вовсе не было в городе, по крайней мере то верно, что я с ним тогда не виделся; ни он, ни Рылеев и никто не делал мне никаких поручений в Киев, ни писем, ни книг никто мне не давал, ни на имя Муравьева, о котором я даже не знал, что он там пребывает, ни на чье-либо другое. 3) Во время самого короткого моего пребывания в Киеве один Муравьев туда приехал на встречу к жене, с которою они два, три или менее пробыл в одном трактире со мною; потом они уехали. Другого я видел у Трубецкого, все это было в присутствии дам, и мы, можно сказать, расстались едва знакомыми. Переписки я с ним никогда не имел. 4) О Пестеле ничего говорено не было. 5) С штабс-капитаном Корниловичем я в Киеве не виделся. 6) Я не знаком с Сухачевым и никогда не слыхал о его существовании. Коллежский асессор Грибоедов».

16 марта Грибоедова допросили в третий раз только устно. Допрос был вызван тем, что на важнейшие для следствия вопросы о киевском свидании с декабристами летом 1825 года и о возможности существования тайного общества на Кавказе Грибоедов отвечал сдержанно и скупо.

Отношение шефа жандармов А.Х. Бенкендорфа к дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту А.Н. Потапову от 15 марта 1826 г. (Входящий № 462): «Генерал-адъютант Бенкендорф, свидетельствуя почтение свое Его превосходительству Алексею Николаевичу, покорно просит приказать прислать в Высочайше учрежденный Комитет завтра, в 1-м часу, капитана Сенявина и коллежского асессора Грибоедова. Генерал-адъютант Бенкендорф».

Содержание этого устного допроса Грибоедова уясняется из записки военного министра А. И. Татищева на имя Николая I. В записке говорится, что после П. Г. Каховского и Е. П. Оболенского члены Комиссии слушали: «3) Коллежского асессора Грибоедова: согласны с словесным показанием, в котором объявил, что в Грузии никакого Сухачева не знал. Положили: «принять к сведению».

Ответы Грибоедова, вероятно, не удовлетворили следственный комитет, так как представление Николаю I об освобождении Грибоедова было возобновлено только 31 мая 1826 года.

31 мая в журнале CXIV заседании Комитета постановлено возобновить представление об освобождении Грибоедова, отклоненное императором Николаем I 25 февраля 1826 года. На представлении собственною Его Императорского Величества рукою написано: «Выпустить с очистительным аттестатом». Рукою И. И. Дибича присовокуплено: «Высочайше повелено произвести в следующий чин и выдать не в зачет годовое жалованье».

31 мая комитет постановил возобновить ходатайство о Грибоедове, причем любопытно, что в ход пошел именно тот же старый, уже однажды не утвержденный императором, текст ходатайства.

Записка была на этот раз подписана флигель-адъютантом императора полковником Адлербергом I: «Коллежский ассессор Грибоедов не принадлежал к обществу и о существовании оного не знал. Показание о нем сделано князем Евгением Оболенским 1-м со слов Рылеева; Рылеев же ответил, что имел намерение принять Грибоедова, но, не видя его наклонным ко вступлению в общество, оставил свое намерение. Все прочие его членом не почитают».

Текст записки повторят слово в слово текст, который был подан Николаю I по решению комитета от 25 февраля. Тогда он вызвал у Николая резолюцию отрицательного порядка — он велел Грибоедова «содержать пока у дежурного генерала». Теперь же старый текст вновь был пущен в ход и получил положительное решение: «Выпустить с очистительным аттестатом».

Предписание военного министра А.И. Татищева дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту А.Н. Потапову от 2 июня 1826 г. за № 765 (Входящий № 900): «Государь император Высочайше повелеть соизволил освободить с аттестатом содержащегося при Главном штабе под арестом коллежского асессора Грибоедова, который был взят по подозрению в принадлежности к тайному злоумышленному обществу, но по исследованию оказался к тому неприкосновенным. Во исполнение таковой монаршей воли покорнейше прошу Ваше превосходительство, освободив из-под ареста упомянутого Грибоедова, приказать ему явиться в Высочайше учрежденную Комиссию для изыскания о злоумышленном обществе для получения надлежащего аттестата. Военный министр Татищев».(К этому времени следственный комитет уже был переименован в комиссию).

В тот же день, 2-го июня, дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту А.Н. Потапову направлено предписание военного министра А.И. Татищева за № 768 (Входящий № 899): «Секретно. Покорнейше прошу Ваше превосходительство, по освобождении из- под ареста содержавшегося при Главном штабе коллежского асессора Грибоедова, приказать представить его г начальнику Главного штаба Его Императорского Величества при офицере. Военный министр Татищев».

3 июня дежурный генерал Главного штаба подал военному министру Отношение за № 966: «Вследствие поручения г. начальника Главного штаба его величества, прошу покорнейше Ваше высокопревосходительство доставить ко мне список всем освобожденным на сих днях из-под ареста чиновникам по делу о злоумышленном обществе. Список сей нужен для представления их в будущее воскресенье государю императору. Генерал-адъютант Потапов».

Отношение военного министра А.И. Татищева к дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту А.Н. Потапову от 4 июня 1826 г. за №781(Входящий № 935 от 6 июня1826 г.): «Секретно. Вследствие отношения Вашего превосходительства № 966 имею честь уведомить, что 4-го числа сего июня освобождены по высочайшему по¬ велению из-под ареста содержавшиеся по делу о злоумышленном обществе, нижеследующие лица: л-г Конного полка: поручик князь Голицын, корнет Плещеев 2-й отставной подполковник Михаил Николаев сын Муравьев, коллежский асессор Грибоедов, поручик конно-артиллерийской № 6 роты Врангель, и служащий в Департаменте внешней торговли надворный советник Семенов. Военный министр Татищев».

3 июня Грибоедов в письме к Алексееву С.И. пишет: «Почтеннейший друг и тюремный товарищ, Степан Ларионович. Мы когда-то вместе молились усердно нашему создателю и в заключении в чистой вере находили себе неотъемлемую отраду. Теперь одни в вашем семействе за меня помолитесь, поблагодарите бога за мое освобождение и еще за многое; 2-го числа нынешнего месяца я выпущен, завтра или на днях получу отправление».

6 июня, в воскресенье, Грибоедов представлялся императору Николаю I в составе целой группы только что освобожденных по тому же делу лиц. Согласно списку, императору представлялись: «Лейб-гвардии конного полка поручик князь Голицын, корнет Плещеев 2-й, отставной подполковник Михаил Николаев сын Муравьев, коллежский асессор Грибоедов, поручик конно-артиллерийской № 6-й роты Врангель и служащий в Департаменте внешней торговли надворный советник Семенов».

«Скажу вам о государе мое простодушное мнение: он, во-первых, был необыкновенно с нами умен и милостив, ловок до чрезвычайности, а говорит так мастерски, как я кроме А. П. Ермолова еще никого не слыхивал. Нас представили в 3-м часу на Елагином острову...», - делится своими впечатлениями Грибоедов о встрече с императором в письме к Варваре Семёновне Миклашевич (6 июня 1826 г.).

8 июня Грибоедов был произведен в надворные советники. Копия Отношения начальника Главного штаба барона И.И. Дибича к министру юстиции Д.И. Лобанову-Ростовскому от 8 июня 1826 г. за № 1020: «Государь Император Всемилостивейше соизволил ведомства Государственной коллегии иностранных дел коллежского асессора Грибоедова пожаловать в следующий чин. Сию высочайшую государя императора волю имею честь сообщить Вашему сиятельству для предложения правительствующему Сенату. Начальник Главного штаба Дибич».

Официальное письмо чиновника В. Полякова к дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту А.Н. Потапову от 8 июня 1826 г. за № 4054: «Милостивый государь Алексей Николаевич! На записку Вашего превосходительства от 6-го числа сего июня под № 1620-м имею честь ответствовать, что коллежскому асессору Грибоедову, числящемуся при главноуправляющем Грузиею, производится жалованья по двести пятидесяти червонных голландских в год. Имею честь быть с совершенным почтением и преданностию Вашего превосходительства покорнейшим слугою В. Поляков».

К письму на отдельном сложенном вдвое полулисте приложена справка, написанная рукой Грибоедова: «С 1822 года с января числа служу в Восточном департаменте в чине коллежского асессора, жалования получаю 250 червонцев, за выслугу лет должен был быть представлен к чину. Живу в Военно-счетной экспедиции в доме Энгельмана у А. А. Жандра».

9 июня Грибоедов получил очистительный аттестат: «По Высочайшему Его Императорского Величества повелению комиссия для изыскания о злоумышленном обществе сим свидетельствует, что коллежский асессор Александр Сергеев сын Грибоедов, как по исследованию найдено, членом того общества не был и в злонамеренной цели оного участия не принимал».

В тот же день, 9 июня, было составлено подписанное военным министром Татищевым Отношение к господину командиру Кавказского отдельного корпуса следующего содержания: «Вытребованный сюда на основании известной вашему высокопревосходительству высочайшей воли коллежский асессор Грибоедов, на коего упадало подозрение в принадлежности к тайному злоумышленному обществу, по учиненном исследовании оказался совершенно неприкосновенным к сему. Вследствие чего по повелению Его Императорского Величества освобожден из-под ареста с выдачею аттестата, свидетельствующего о его невинности, и на обратное следование к своему месту снабжен прогонными и на путевые издержки деньгами. О чем долгом считаю ваше высокопревосходительство уведомить».

Копия Отношения начальника главного штаба барона И.И. Дибича в Кабинет Его Императорского Величества от 10 июня 1826 г. за № 1023: «Государь Император Всемилостивейше пожаловать соизволил ниже поименованным офицерам и чиновникам невзачет годовое их жалованье: лейб-гвардии Конного полка поручику князю Голицыну 780 рублей и корнету Плещееву 2<-му) 690 рублей, конно-артиллерийской № 6 роты поручику Врангелю 690 рублей, служащим: в Министерстве иностранных дел коллежскому асессору Грибоедову 250 червонных , в Министерстве финансов надворному советнику Семенову 1500 р. ассигнациями. Высочайшую волю сию сообщая Кабинету его величества, покорнейше прошу причитающуюся сумму три тысячи шестьсот шестьдесят рублей ассигнациями и двести пятьдесят червонных приказать отпустить под расписку экзекутора и казначея Инспекторского департамента 5-го класса Гошата. Начальник Главного штаба Дибич».

10 июня Грибоедов пришел в канцелярию военного министра за подорожной в Грузию и за прогонными деньгами. Его заявление об этом написано на листе, очевидно выданном тут же в канцелярии Татищева. На нем рукою Грибоедова тщательно написан рапорт его высокопревосходительству господину военному министру и разных орденов кавалеру (Татищеву), с просьбой о выдаче ему подорожной и прогонных денег: «Отправляясь обратно к месту моего назначения в город Тифлис, в канцелярию г. [осподина] главноуправляющего в Грузии, при коем имею честь служить секретарем по дипломатической части, прошу ваше высокопревосходительство предписать, дабы мне выданы были на проезд туда из С.-Петербурга подорожная по казенной надобности и прогонные деньги».

«Военный министр Татищев запросил комиссариатский Департамент о следуемой сумме и, получив точный расчет, дал предписание чиновнику 8-го класса Карасевскому выдать Грибоедову «прогонные деньги до города Тифлиса на три лошади за 2662 версты пятьсот двадцать шесть рублей сорок семь копеек, да на путевые издержки, полагая по сту рублей на 1000 верст, двести шестьдесят шесть рублей двадцать копеек, всего семь сот девяносто два рубли шестьдесят семь копеек, записав оные в расход по данной вам книге с распискою его, Грибоедова, и по исполнении мне рапортовать».

11 июня 1826 г. во входящий журнал следственной комиссии внесен за № 1200 рапорт Грибоедова «о выдаче ему подорожной и прогонных денег».

Однако Грибоедов не сразу уехал на Кавказ.

Глава 9. И снова Кавказ

Снова упиваюсь я Вольностью и негой чистой.

А.С. Грибоедов. Освобожденный

После освобождения из-под ареста Грибоедов некоторое время жил в окрестности Петербурга на Выборгской стороне, в уединенном домике на даче Булгарина. Виделся только с близкими людьми, проводил время в чтении, дружеской беседе, прогулках, занимался музыкой.

«...Я между тем странствую по берегу морскому и переношусь то на верх Дудоровой горы, то в пески Ораниенбаума; на днях ворочусь - и прямо в твою пустыньку...»,- писал он Ф. В. Булгарину (июнь - июль 1826 г.).

Расположение духа его было в это время по большей части крайне унылое. «Часто,- по словам Булгарина, - он бывал недоволен собою, говоря, что чувствует, как мало сделал для словесности. «Время летит, любезный друг», говорил он: "в душе моей горит пламя, в голове рождаются мысли, а между тем, я не могу приняться за дело, ибо науки идут вперед, а я не успеваю даже учиться, не только работать. Но я должен что-нибудь сделать... сделаю!..." Вот как думал Грибоедов».

8-го июля 1826 года был подписан Указ Правительствующего Сената Государственной коллегии иностранных дел о высочайшем пожаловании А.С. Грибоедова в чин надворного советника. В ночь на 13-е июля были казнены руководители восстания декабристов П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, С. И. Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин и П. Г. Каховский.

Нетрудно представить, какие настроения переживал тогда Александр Сергеевич. Радость освобождения, тревоги только что пережитого, сострадание к казненным и оставшимся за тюремною стеной, - эти чувства выражены поэтом в стихотворении "Освобожденный":

Луг шелковый, мирный лес! Сквозь колеблемые своды Ясная лазурь небес! Тихо плещущие воды!

Мне ль возвращены назад Все очарованья ваши? Снова ль черпаю из чаши Нескудеющих отрад? Будто сладостно-душистой В воздух пролилась струя; Снова упиваюсь я Вольностью и негой чистой.

Но где друг?.. но я один!.. Но давно ль, как привиденье, Предстоял очам моим Вестник зла? Я мчался с ним В дальний край на заточенье. Окрест дикие места, Снег пушился под ногами; Горем скованы уста, Руки тяжкими цепями.

В конце июля Грибоедов приезжает в Москву. Приезд его совпал с приготовлениями к коронации императора Николая Павловича.

За две недели до коронации Николай I неожиданно получает донесение от Ермолова о том, что персияне нарушили мир и напали на русский пограничный пост. Крайне разгневанный этим известием, Николай I обвинив Ермолова в бездействии, назначил ему в помощь командовать войсками генерала И.Ф. Паскевича, родственника Грибоедова.

Все обстоятельства этого назначения изложены генералом Паскевичем в отдельной записке: «В августе 1826 г., по случаю коронации Государя Императора, были мы в Москве. За несколько дней до коронации получил я вечером записку от Генерал-Адъютанта Барона Дибича. Он уведомлял меня, что Государь Император приказал мне быть у Него на другой день и просил, если угодно, зайти предварительно к нему. Не зная, зачем требовал меня Государь, я иду к Дибичу, который говорит мне: «Государь Император получил от Главнокомандующего Кавказским корпусом генерала Ермолова, что Персияне вторгнулись в наши Закавказские провинции, заняли Ленкоран и Карабаг и идут далее с 60 т. Войск регулярных и 60 т. Иррегулярных, и около 80- ти запряженных орудий, - что у него нет достаточных сил противупоставить Персианам, - и что он не ручается за сохранение края, если ему не пришлют в подкрепление двух пехотных и одной кавалерийской дивизии. Государь желает, сказал мне Дибич, чтобы вы ехали на Кавказ командовать войсками.<….> Я отвечал Дибичу: - Как я поеду на Кавказ, и что буду делать, когда там Ермолов! <….> Дибич отвечал, что будет дан приказ о назначении моем командовать под начальством Ермолова войсками в Грузии; я прибавил: и на линии. <….> Являюсь Государю. Он принял меня в кабинете, наедине. – Я знаю, говорит мне Его Величество, - что ты не хочешь ехать на Кавказ; мне Дибич все рассказал. Но я тебя прошу, сделай это для меня. – Когда повторил я те причины, о которых сказал Дибичу, и добавил к тому, что я буду в подчинении у Ермолова и потому никакого распоряжения сделать и отвечать за исполнение его не могу, тогда Государь начал говорить так: «Неужели я так несчастлив, что едва я только коронуюсь и даже Персиане уже взяли несколько наших провинций; неужели в России нет людей, которые бы могли сохранить ея достоинство? Я тебя прошу, поезжай, для меня и для России. <….> Ты говоришь о затруднениях от Ермолова; все это правда, но Я посылаю Указы, чтобы он ничего без совещания с тобою не предпринимал, никаких распоряжений военных и по Гражданской части не делал, а тебе дам особый Указ о смене его в случае беспорядков, или если бы он умышленно стал противудействовать и не исполнял Моих Указов о том, чтобы действовал вместе с тобою». – Указ этот Его Величество написал собственноручно и Сам мне дал».

8-го августа генерал Паскевич выехал из Москвы на Кавказ.

Грибоедов все еще числился при Ермолове, но возвращаться на Кавказ уже не желал. Мать Грибоедова, всегда заботившаяся о карьере сына, и слышать не хотела об этом. Ведь сыну представлялась блестящая будущность, так как новый главнокомандующий, гр. Паскевич, был женат на племяннице Настисии Федоровны Грибоедовой.

Александр Сергеевич долго не соглашался, понимая, что это назначение приведет в конечном итоге к личной вражде между ними. Обязанный своим спасение Ермолову, он находил неловким находиться при новом командующем войсками. Но умная Настасия Федоровны, уговорила таки сына.

Его сестра М.С Дурново в беседе с Д. А. Смирновым рассказала: «Матушка никогда не понимала глубокого, сосредоточенного характера Александра, а всегда желала для него только блеска и внешности. Вот что она раз с ним сделала: брат решительно не хотел ехать служить к Паскевичу. Матушка как-то пригласила его с собой помолиться к Иверской Божией Матери. Приехали, отслужили молебен … вдруг матушка упала перед братом на колени и стала требовать, чтобы он согласился на то, о чем она будет просить. <…> Растроганный, взволнованный, он дал слово. <…> Тогда она объявила ему, чтобы он ехал служить к Паскевичу. Делать было нечего, он поехал».

В середине августа Грибоедов снова возвращался на Кавказ, но возвращался уже другой человек. Только ближе знавшие Грибоедова догадывались, что творилось под тою сдержанной, деловой внешностью, которую он усвоил теперь себе; только они знали, какою грустью томился он, как жалел о своих несчастных товарищах, как осиротел без них; только они, взглянув "на его холодный лик", видели на нем "следы былых страстей" и вспоминали, что так иногда замерзает бушевавший прежде водопад, сохраняя и в оледенелом своем состоянии «движенья вид»,как это сделал Баратынский в прекрасном стихотворении "Надпись на портрет Грибоедова":

Взгляни на лик холодный сей, Взгляни: в нём жизни нет; Но как на нём былых страстей Ещё заметен след! Так ярый ток, оледенев, Над бездною висит, Утратив прежний грозный рев, Храня движенья вид.

По дороге из Москвы Грибоедов на один день заехал к своему близкому другу Бегичеву в село Екатерининское Тульской губернии.

Денис Давыдов, также выехавший на Кавказ к месту службы, пишет 16-го августа жене из Тулы: «Паскевич только что нынче выехал из Тулы, я может быть догоню его, а Грибоедова верно перегоню».

Перегнать, однако, Грибоедова Денису Васильевичу не удалось; встретились они 28-го августа на редуте Мечетском.

Из записок Д.В. Давыдова во время поездки в 1826 году из Москвы в Грузию: «...28 августа, рано поутру, оставил пехоту и, под прикрытием 30 казаков, поехал рысью вперед. Правду сказать, я много и очень много рисковал, но сопровождавшие меня казаки были известные молодцы линейные. Мне хотелось догнать почту и большой караван, впереди нас шедший и ночевавший на Урухском редуте, но, приехав туда, я не нашел уже этого каравана и отправился тотчас далее, наконец догнал его в привальном редуте, называемом Мечетской; тут нашел я, между прочими знакомыми моими, и Грибоедова, выехавшего гораздо прежде меня из Москвы».

В тот же день они уже вместе выехали дальше: «От Мечетского редута до Белой речки (8 или 9 верст) идет самая опаснейшая из всего края дорога, - пишет Давыдов, - она вьется в ущелине между Тереком, весьма быстро текущим, и цепью довольно высоких гор, сверх того, дорога прерывается глубокими оврагами. Такая местность дает все удобство чеченцам, живущим не в дальнем расстоянии за Тереком, укрываться и делать внезапные нападения. Однако ж мы проехали благополучно и ночевали в Арадонском редуте».

29-го августа, рано утром, Грибоедов и Давыдов приехали во Владикавказ. Во Владикавказе им отвели квартиру в крепости и отдали все установленные почести. «День был прелестный, - писал домой Денис Васильевич,- я гулял и любовался Кавказом, который, как казалось, совсем почти навис на город, хотя он находится в расстоянии 7 верст от подошвы гор на ровной плоскости. Из окна моего виден был Казбек, возвышающийся, как двухглавая сахарная голова, над всем снеговым хребтом и тогда, как я смотрел, будто выпечатанный на темно-голубом безоблачном небе. Ночью Казбек был еще величественнее, когда полная луна осыпала снеговые темя его бледными своими лучами».

30-го августа путники выехали в двухместных дрожках, которые одолжил им до первой станции майор Н. Г. Огарев. В селе Казбеке Грибоедов с Давыдовым переменили лошадей и поехали тотчас далее к перевалу через горы. В Коби они встретили своего старого знакомого Н.В Шимановского, ехавшего из Тифлиса в отпуск в Москву. Он рассказал им последние тифлисские новости, беседа продолжалась довольно долго. Об этой встрече упоминает в своих записках "Арест Грибоедова" Шимановский: «В сентябре 1826 года я был командирован по службе на Кавказскую линию. Въезжая на казачий мост в Коби, я встретил Грибоедова на его обратном пути. Из Москвы он ехал вместе с Денисом Васильевич Давыдовым. Долго я просидел с ними; но этот случай подробно рассказан Денисом Васильевичем в его «Записках», изданных в Лейпциге. Говорено было немало, да ума-разума не стало! Старинная поговорка". От предложения остаться ночевать Шимановский отказался и пустился в путь. "…Но вскоре после его отъезда началась гроза ужасная, дождь ливмя лил, гром и молния раздирали небо". Надобно быть свидетелем грозы в горах, чтоб вполне наслаждаться всею красотою этого величественного небесного явления. Один удар производил десятки других ударов от отголосков в горах; не прошло часа, как упрямый … знакомый возвратился назад, потому что ночь была темная и лошадь его несколько раз падала от грома».

1-го сентября Грибоедов и Давыдов дерзнули на последнее усилие, на перевал через горы.

Из дневниковых записей Д.В. Давыдова:

«Крестовая гора есть самая возвышенная точка высот, по коим едешь от Балты до Тифлиса. Здесь настоящий перевал через Кавказ.<...>

Крестовая гора получила название от креста, водруженного на ней первыми русскими, перешедшими за Кавказ, в Грузию, во время Екатерины, но крест был деревянный и уже обветшал; теперь генерал Ермолов соорудил огромный, высеченный из гранита крест, с таким же подножием. <...> С вершины горы осетинские деревни кажутся не более чернильницы, а скот, пасущийся по лугам, не более мухи. Из ущелья вытекает река Арагва, которая уже принадлежит к системе рек грузинских, так как Терек, вытекающий за этим же хребтом, но только с другой стороны Крестовой горы, принадлежит системе рек кавказской линии. Мы ехали среди облаков, некоторые ходили гораздо ниже пас, а иногда попадали мы в влажные облака или тучи, и крупный дождь осыпал нас; иногда тучи, пробежав, давали место солнечным лучам, от которых местоположение принимало особую прелесть.От Гут-горы дорога вдруг приметно круто опускается, однако ж некоторыми уступами; она покрыта каменьями и промоинами от частой слякоти, дождей и весенних вод.

От Гут-горы за 7 верст станция Кашауры, и на 5 верст от этой станции открывается известная Кашаурская долина. Нет выражения для описания прелестей этой долины, особенно же в то время года и прекрасную погоду, в которые мы ехали.<...>

Путь наш от последнего ночлега в Пасанауре лежал по плоским берегам Арагвы, текущей по широкой долине, окруженной живописными лесами, предгорием Кавказа, довольно, однако, еще возвышенным.<...> <...> В 3 верстах от Ананура карантин, отсюда решились мы с Грибоедовым отправить вьючных лошадей наших обыкновенною дорогою, которая обходит, как я прежде сказал, цепь гор, а самим ехать прямо через эту цепь, через что мы сокращали путь, по крайней мере, тремя верстами.<...> <...> Верст 10 от Душета дорога идет через высоты и лощины, пока соединится с Арагвою; тут начинается плоскость, продолжающаяся до небольшой деревни Гаринскал, где казачий пост и почтовый двор. Тут мы ночевали и 3 сентября пустились прямо в Тифлис, я в почтовой тележке, а Грибоедов верхом <...>».

3-го сентября 1826 года Грибоедов и Давыдов прибыли в Тифлис.

Глава 10. Между двух огней

Два старшие генерала ссорятся,

с подчиненных перья летят.

Из письма А.С. Грибоедова к Бегичеву С.Н.

Генерал-адъютант, граф И.Ф. Паскевич приехал на Кавказ в лучшую пору своей жизни; ему было только сорок пять. За ним следовала уже громкая репутация, приобретенная в великих войнах.

В Тифлисе находился прибывший с Кавказской линии командующий Отдельным Кавказским корпусом А.П. Ермолов, занятый необходимыми, по тогдашним военным обстоятельствам, распоряжениями.

В войска Отдельного Кавказского корпуса стали прибывать ссыльные декабристы, встретив здесь теплый прием со стороны «ермоловцев», так как такой пример подавал сам генерал. В последствии декабрист М.М. Пущин вспоминал, что когда по прибытии на Кавказ они с П.П. Коновицыным явились для представления Ермолову, то застали у него в кабинете своего старого товарища – полковника Н.Н. Раевского, который, не стесняясь присутствия командира корпуса, бросился обнимать разжалованных в солдаты приятелей. «Тогда, - пишет Пущин, - и Ермолов, вставая, сказал: «Позвольте же и мне вас обнять и поздравить с благополучным возвращением из Сибири…».

Для многих декабристов путь к свободе лежал через отличия в боевых действиях, - это давало способы быстрейшего служебного продвижения для сосланного на Кавказ и приближало перспективы снятия кары. Известно о хлопотах Грибоедова по переводу поручика Л.-гв. Финляндского полка А.А. Добринского в полк, которому предстояло участие в боях.

Грибоедов не мог сообщить Добринскому, с которым находился под арестом на Главной гаупвахте, о всех своих хлопотах в обычном почтовом письме и искал оказии, с тем, чтобы послать письмо в секретном порядке.

«Любезный товарищ по заключению, - писал он Добринскому, - не думайте, что я о вас позабыл. Вы до сих пор не имели от меня никаких известий единственно по неимению верной оказии для посылки вам хоть нескольких строк. Сразу по прибытии моем в Тифлис я говорил о вас с главнокомандующим, и он принял ходатайство мое о вас самым удовлетворительным образом. Затем, когда Паскевич перед своим отбытием в Елизаветполь поручил мне от его имени похлопотать перед Алексеем Петровичем за Шереметева, который разделяет вашу печальную участь, я снова получил ответ, что он не находит никаких затруднений для того, чтобы сделать представление кому следует о переводе вас обоих в один из полков, назначенных для действий против неприятеля. Еще недавно, когда я сопровождал его до Сертичали, он вновь мне повторил, заверяя, что я могу быть совершенно покоен на ваш счет, что он не предвидит больших препятствий к тому, чтобы переменить вам полк, ни со стороны начальника главного штаба, ни даже со стороны его величества, чье намерение состоит в том, чтобы те, кто, как вы, лишь частично были замешаны, могли бы воспользоваться нынешней войной, чтобы полностью и с честью снять с себя временную опалу.<…> Сейчас же, как только генерал Ермолов вернется, я пристану к нему с Вашим делом, насколько мне бог даст жара и красноречия, и немедленно дам Вам знать о последних решениях, которые он примет. Прошу Вас, доверьтесь моей счастливой звезде. <…> » (Перевод с французского, 9 ноября 1826 г.).

Сосланный на Кавказ Петр Бестужев рассказывал, как встретил у Грибоедова своего брата, также сосланного по делу декабристов, Павла Бестужева. Грибоедов принимал братьев Бестужевых, Петра и Павла; его квартира оказалась местом, где они смогли, не сговариваясь, встречаться. Но этим не ограничивалось дело. Грибоедов не только принимал Бестужевых, но еще чем-то активно помогал им, недаром Петр Бестужев писал о Грибоедове: «Общий друг и благодетель наш», а Грибоедов называл Петра Бестужева своим «приемышём», то есть приемным сыном.

Грибоедов предпринимал шаги и для облегчения участи лучшего своего друга, Александра Бестужева, наиболее близкого ему среди всех братьев Бестужевых. «Грибоедов взял слово с Паскевича мне благодетельствовать, - пишет А.А. Бестужев, - даже выпросить меня из Сибири у государя. Я видал на сей счет сделанную покойником записку... благороднейшая душа! Свет не стоил тебя... по крайней мере я стоил его дружбы и горжусь этим».

По прибытии узнал, что для действий против персидских войск и восставших жителей Талышского и Ширванского ханств командующим Отдельным Кавказским корпусом А.П. Ермоловым сформированы два отряда: один против Елизаветполя, под начальством В. Г. Мадатова, другой — против Эривани.

5 –го сентября 1826 года около полудня Паскевич выехал из Тифлиса в Елизаветполь. «Пред отправлением своим под Елизаветполь, Паскевич явился к Ермолову; Алексей Петрович, придавший ему двух отличных генералов, Вельяминова и Мадатова, начертал карандашом на своем предписании диспозицию войск на случай сражения. Ермолов, по причине малочисленности войск, советовал ему строить войска в двухротные каре, причем начертил карандашом подобного рода каре на своем предписании, которое должно ныне храниться в кавказском штабе», - пишет Д. Давыдов.

10 –го сентября, утром, Паскевич въехал в Елизаветполь, сопровождаемый Нижегородским драгунским полком, и , не останавливаясь в городе, прямо проследовал в лагерь, расположенный в версте за городом.

Сражение произошло 13-го сентября, персы были совершенно разбиты. 14-го числа, вечером, Паскевич занял оставленный персами лагерь при Куракчае, а 15-го, утром, выслал авангард к реке Тертеру.

В донесении, как государю, так и Ермолову, Паскевич, излагая ход Елизаветинской битвы, говорит: «…неприятель атаковал меня в четырех верстах от Елизаветполя в числе 15-ти тысяч регулярной пехоты и около 20-ти тысяч кавалерии и иррегулярной пехоты».

Из донесения командующего Отдельным Кавказским корпусом А.П. Ермолова государю императору Николаю I о первых победах над персами: «…Персидская армия, под начальством Аббас Мирзы, двух сыновей его и зятя, в числе 15 т. регулярной пехоты, 20 т. кавалерии и иррегулярной пехоты, при 25 орудиях артиллерии, атаковала Графа Паскевича в 7 верстах от Елизаветполя; но по кратковременном сражении, они совершенно разбиты и обращены в бегство. Неприятель потерял пленными 110 ч., 9 офиц., 2 лагеря, 4 знамя, 3 орудия, 1 фалконет и 80 зарядных ящиков; с нашей стороны убиты храбрый Полковник Греков, 2 офицера и 43 рядовых; раненных 1 Штаб-Офицер, 8 Обер-Офицеров и 240 рядовых».

Под впечатлением полученных донесений император Николай I пишет Паскевичу письмо, в котором отмечает его роль в сражении: « …я уверен, что, еслиб не ваши старание и умение таких последствий не было б, и - зная это послал я вас».

За письмом последовал весьма лестный рескрипт с выражением особого монаршего благоволения, а перед тем, тоже при рескрипте «в память одержанной над персиянами победы», препровождалась Паскевичу шпага, украшенная алмазами, с надписью «за поражение персиян при Елизаветполе».

Победа торжественно праздновалась и в самом Петербурге. Отбитые в сражении знамена возились по улицам столицы при звуках труб, и император Николай, в память того, что первые известия о вторжении персиян и первые донесения о их поражении получены были в Москве, в дни коронации, отправил эти трофеи в дар первопрестольному городу и приказал там же хранить и все другие трофеи, которые будут взяты в течение персидской войны,– знамена в соборах, пушки на кремлевской площади. Это была первая военная победа в царствование Николая I.

Ермолов быстро отодвигался на второй план; между ним и Паскевичем отношения обострялись, а вскоре приняли и вовсе враждебный характер.

Грибоедов же оказался между двух огней. Те, кто знали, как любил Грибоедова Ермолов и сколько сделал ему добра, обвиняли его в неблагодарности, двоедушии и честолюбии и требовали, чтобы он открыто встал на сторону Ермолова.

К ним принадлежал и Давыдов, любивший и уважавший Грибоедова, теперь же возмущавшийся его поведением. В его "Записках в России цензурой не пропущенных", изданных в Лондоне в 1863 году, этому событию посвящено немало горьких слов: «После непродолжительного содержания в Петербурге, в Главном штабе, Грибоедов был выпущен, награжден чином и вновь прислан на Кавказ. С этого времени в Грибоедове, которого мы до того времени любили как острого, благородного и талантливого товарища, совершилась неимоверная перемена. Заглушив в своем сердце чувство признательности к своему благодетелю Ермолову, он, казалось, дал в Петербурге обет содействовать правительству к отысканию средств для обвинения сего достойного мужа, навлекшего на себя ненависть нового государя. Не довольствуясь сочинением приказов и частных писем для Паскевича (в чем я имею самые неопровержимые доказательства), он слишком коротко сблизился с Ванькой-Каином, т. е. Каргановым, который сочинял самые подлые доносы на Ермолова. Паскевич, в глазах которого Грибоедов обнаруживал много столь недостохвального усердия, ходатайствовал о нем у государя. Грустно было нам всем разочароваться на счет этого даровитого писателя и отлично острого человека, который, вскоре после приезда Паскевича в Грузию, сказал мне и Шимановскому следующие слова: "Как вы хотите, чтоб этот дурак, которого я коротко знаю, торжествовал бы над одним из умнейших и благонамереннейших людей в России; верьте, что наш его проведет, и Паскевич, приехавший еще впопыхах, уедет отсюда со срамом».

Положение Александра Сергеевича было, действительно, двусмысленное, если смотреть со стороны. Но он был искренен в своём поведении. Он любил Ермолова и сохранил это чувство на всю жизнь; однако, теперь видел лучше некоторые недостатки и ошибки своего героя. С Паскевичем он давно был в дружеских отношениях и также искренно признавал его достоинства. Обвинения в честолюбии были несправедливы. Меньше всего дорожил Грибоедов в это время карьерой; при первой возможности он готов был бросить Кавказ. О своих переживаниях он делится в письмах к своему близкому другу Бегичеву.

Из письма Грибоедова к Бегичеву от 9 декабря 1826 г.: «Милый друг мой! Плохое мое житье здесь. На войну не попал: потому что и А[лексей] П[етрович] туда не попал. А теперь другого рода война. Два старшие генерала ссорятся, с подчиненных перья летят. С А[лексеем] П[етровичем] у меня род прохлаждения прежней дружбы. Денис Васильевич этого не знает; я не намерен вообще давать это замечать, и ты держи про себя. Но старик наш человек прошедшего века. Несмотря на всё превосходство, данное ему от природы, подвержен страстям, соперник ему глаза колет, а отделаться от него он не может и не умеет. Упустил случай выставить себя с выгодной стороны в глазах соотечественников, слишком уважал неприятеля, который этого не стоил. Вообще война с персиянами самая несчастная, медленная и безотвязная. Погодим и посмотрим. <…> Буду ли я когда-нибудь независим от людей? Зависимость от семейства, другая от службы, третья от цели в жизни, которую себе назначил, и может статься наперекор судьбы <…>»

Из письма Грибоедова к Бегичеву от 11 декабря 1826 г: «Сармат мой любезный. Помнишь ли ты меня? А коли помнишь, присылай мне свою Пчелу даром, потому что у меня нет ни копейки. Часто, милый мой, вспоминаю о Невке, на берегу которой мы с тобою дружно и мирно пожили, хотя недолго. Здесь твои листки так ценятся, что их в клочки рвут, и до меня не доходит ни строчки, хотя я член того клуба, который всякие газеты выписывает. <…> Отчего вы так мало пишете о сражении при Елисаветполе, где 7000 р[усских] разбили 35000 персиян? Самое дерзкое то, что мы врезались и учредили наши батареи за 300 саженей от неприятеля и, по превосходству его, были им обхвачены с обоих флангов, а самое умное, что пехота наша за бугром была удачно поставлена вне пушечных выстрелов, но это обстоятельство нигде не выставлено в описании сражения».

Пререкания между Паскевичем и Ермоловым настолько уже обострились, что в армии и между жителями стали образовываться две партии: «Утверждали, что в армии партия Паскевича составлялась из 2-й пехотной и 2-й уланской дивизий и Донских казачьих полков; а партия Ермолова – из сводного гвардейского полка, 21-й, 22-й и резервной дивизий Кавказского корпуса».

В письме к начальнику Главного штаба, барону И. И. Дибичу Паскевич пишет, что не может оставаться с Ермоловым и просит отозвать его с Кавказа: «… мне нельзя остаться с генералом Ермоловым. Я и так вделался болен будучи беспрестанно им огорчаем. Но и для самой пользы службы мне нельзя остаться: он будет мешать всем моим операциям, подвозу жизненных припасов во время не будет, как то было нынешней Компании; от чего все военные действия могут остановиться. Уловки ухищрения меня приведут в положение, что я не в состоянии буду действовать; для пользы самой службы я не могу здесь остаться; заклинаю вашего высокопревосходительства пользою службы Государя Императора меня от сюда вызвать. Как Ермолов может терпеть кого при себе которой ему мешает; он луччше все нарушит. Государь Император найдет другова который угодит Генералу Ермолову: но я не могу; я думаю, что самое лучшее средство меня взять от сюда, ибо он совершенно объявил противу меня; и даже в Самых реляциях хочет затмить мое имя; не упоминает его; я имею дело с самым злым и хитрым человеком» (11 декабря 1826 г.).

Для улаживания отношений Дибич был командирован в Тифлис. Ермолов, узнав об этом, пишет ему: «Милостивый государь барон Иван Иванович. В коротких словах дам себя выразуметь вашему высокопревосходительству: рад душевно, что вы едете сюда и знаю сколько облегчены будут мои действия» (19 февраля 1827 г.).

По дорогое, в Екатеринограде, Дибич обращает особое внимание на Кабардинский полк, в котором состояла на службе значительная часть того Черниговского полка, который под начальством Муравьёва-Апостола ознаменовал себя сумасбродным мятежническим предприятием в южной России при вступлении на Престол Николая Павловича. «Нижние чины бывшего Черниговского полка, - доносит он государю , - ведут себя смирно и за ними имеется надлежащее наблюдение».

По приезду в Тифлис Дибич пишет в своих донесениях государю, что «пагубный дух вольномыслия и либерализма разлит между войсками» корпуса Ермолова. Не остался без внимания и факт благосклонного приема Ермоловым сосланных на Кавказ и разжалованных в рядовые декабристов, которые были даже «званы на некоторые офицерские обеды».

По поводу отношений между Ермоловым и Паскевичем в письме государю Дибич отмечает: «Говоря на счет сношений с генералом Паскевичем, генерал Ермолов старался отклонить сей предмет, но наконец говорил, что Паскевич кажется ему характера не довольно твердого и под влиянием других, ибо не всегда ровно с ним обходится; что он, как полагает г. Ермолов, надеялся после него командовать; но он, г. Ермолов, привыкнув исполнять высочайшую волю, не мог решиться при приезде г. Паскевича сказаться больным, как бы может быть сделали на его месте другие; что после генерал Паскевич стал требовать от него все бумаги и приказы, которые он отдает, и отвергнул предложение его, чтобы сообщать оные от дежурства Ермолова дежурному штаб-офицеру Паскевича; и что он, Ермолов, не почел себя в обязанности давать ему отчет в бумагах по управительной части. Я ему на сие сказал, что ваше величество зная г. Паскевича еще более, нежели мне он известен, изводили препоручить мне ручаться за него, что при деликатном обхождении он будет вернейшим помощником. Генерал Ермолов отвечал, что он повторяет, что рад моему приезду, надеясь, что я разграничу отношения долженствующие быть между ними с учреждением новых штабов, и уверен, что устрою так, что будет безобидно для звания его. После сего предварительного с генералом Ермоловым (разговора), отправился я в свою квартиру, где нашел караул лейб-гвардии гренадерского полка в отличном порядке; тут же были Иван Федорович Паскевич и весь генералитет с штаб и обер-офицерами здешнего гарнизона. После первых приветствий с собранными офицерами, в коих я нашел, сколько по виду судить можно, лица довольные и совершенное приличие, отпустив их и потом прочих собравшихся, остался наедине с генералом Паскевичем. Объявив ему препорученное вашим величеством, что он принял с известивши вам чувствами, он повторил мне, при вопросе о получении последнего моего письма, о невозможности ему служить с генералом Ермоловым; что повтора при дружеских моих вопросах о действительности всех причин, сначала ими огорчился, но потом с благородностию уважил мои резоны, оставаясь однакоже непоколебимым и уверяя меня, что я точно чрез неделю разделю непременно его мнение на счет фальшивости генерала Ермолова и неспособности, которую он показывал и показывает как при военных действиях, так и при управлении войсками и в крае здешнем» (21 февраля 1827 г.).

Не пользуясь доверием государя, который вел мимо его конфиденциальную переписку с Паскевичем, Ермолов решился писать государю. Известное письмо Ермолова от 3 марта 1827 года: «Ваше императорское величество. Не имев счастия заслужить доверенность вашего императорского величества, должен я чувствовать, сколько может беспокоить ваше величество мысль, что при теперешних обстоятельствах дела здешнего края поручены человеку, не имеющему ни довольно способности, ни деятельности, ни доброй воли. Сей недостаток доверенности вашего императорского величества поставил и меня в положение чрезвычайно затруднительное. Не могу я иметь нужной в военных делах решительности, хотя природа и не совсем отказала мне в оной. Деятельность моя охлаждается той мыслию, что не буду я уметь исполнить волю вашу, всемилостивейший государь! В сем положении, не видя возможности быть полезным для службы, не смею однако же просить об увольнении меня от командования кавказским корпусом, ибо в теперешних обстоятельствах может быть приписано желанию уклониться от трудностей войны, которых я совсем не почитаю непреодолимыми; но устраняя все виды личных выгод, всеподданнейше осмеливаюсь представить вашему императорскому величеству меру сию, как согласную с пользою общею, которая всегда была главною целию моих действий. Вашего императорского величества верноподданный генерал-от-инфантерии Ермолов».

Судьба Ермолова была решена. 27-го марта 1827 года он был освобожден от всех должностей. Уведомляя Ермолова об отставке, Николай I писал ему: «По обстоятельствам настоящих дел в Грузии, признав нужным дать войскам, там находящимся, особого Главного начальника, повелеваю Вам возвратиться в Россию и оставаться в своих деревнях впредь до моего повеления».

При увольнении Ермолова от службы ему было назначено около четырнадцати тысяч рублей бумажками пенсиона.

28-го марта последовал Высочайший указ Правительствующему Сенату: «Ген.- адъют. Нашего Паскевича, назначив на место ген.-от-инф. Ермолова командиром отдельного Кавказского корпуса, всемилостивейше повелеваем ему быть главноуправляющим гражданскою частью и пограничными делами в Грузии и в губерниях Астраханской и Кавказской на том праве и с теми преимуществами какие имел его предместник. Подписано «НИКОЛАЙ».

Через несколько дней после вступления в должность главноначальствующего в Грузии Паскевич пишет Нессельроде: «При вступлении моем в новую должность я нужным почел удержать при себе и употребить с пользою тех из чиновников, служивших при моем предместнике, на способности и деятельность которых можно положиться, в том числе Иностранной Коллегии н.[адворного] с.[оветника] Грибоедова. С 1818 года он был секретарем при Персидской миссии, сюда назначен в 1822 году к главноуправляющему для политической переписки, ...с некоторым успехом занимался восточными языками, освоился с здешним краем, по долговременному в нем пребыванию, и я надеюсь иметь в нем усердного сотрудника по политической части».

4–го апреля Паскевич предписывает надворному советнику Грибоедову принять в своё ведение заграничные сношения с Турцией и Персией, т. е. исполнять те же обязанности, что и при Ермолове: «Вступив в звание главноуправляющего в Грузии, предписываю вам принять в ваше заведывание все наши заграничные сношения с Турцией и Персией, для чего имеете вы требовать из канцелярии и архива всю предшествовавшую по сим делам переписку и употреблять переводчиков, какие вам по делам нужны будут».

Обстоятельство это заставило Ермолова с грустью заметить: «И он, Грибоедов, оставив меня, отдался моему сопернику». Если в словах этих и слышится некоторый укор, но, тем не менее, Ермолов не переставал питать прежнее расположение к бывшему своему подчиненному, которого, в последнем случае, могло достаточно извинить одно уже то обстоятельство, что он состоял в родственных отношениях к Паскевичу. При всем том Грибоедов нисколько не изменил в душе безграничной преданности к своему благодетелю, сохранив ее на всю жизнь непоколебимо.

Помимо дипломатической миссии, возложенной на него Паскевичем, он стал чаще интересоваться культурно-хозяйственным развитием Закавказского края. В письме к Булгарину Грибоедов обращается с просьбой прислать ему новое и подробное статистическое описание Южной Франции, Германии или Тосканской области Италии, чтобы извлечь из него таблицы для рассылки окружным начальникам: «Пришли мне пожалуйста статистическое описание, самое подробнейшее, сделанное по лучшей, новейшей системе, какого-нибудь округа южной Франции, или Германии, или Италии (а именно Тосканской области, коли есть, как края, наиболее возделанного и благоустроенного), на каком хочешь языке, и адресуй в канцелярию Главноуправляющего на мое имя. Очень меня обяжешь, я бы извлек из этого таблицу не столь многосложную, но по крайней мере порядочную, которую бы разослал нашим окружным начальникам, с кадрами, которые им надлежит наполнить. А то с этим невежественным чиновным народом век ничего не узнаешь, и сами они ничего знать не будут. При Алексее Петровиче у меня много досуга было, и если я немного наслужил, так вдоволь начитался. Авось теперь с божиею помощию употреблю это в пользу» (16 апреля 1827 г.).

22-го апреля в Тифлисе Н. Н. Муравьев вступил в брак с С. Ф. Ахвердовой. Вечером Грибоедов «без приглашения» приехал на их свадебный ужин…

Из записок Н.Н. Муравьёва-Карского: «<...> нас обвенчали 22 апреля 1827 года. Мы выехали из церкви вместе и приехали в дом к Прасковье Николаевне, где она уже ожидала нас с Алексеем Петровичем, Мадатовою и Чавчавадзе. За ужином присутствовали только вышеозначенные лица и приглашенные еще Мазарович с женою. Грибоедов приехал без приглашения. Вечер был скучный. Алексей Петрович засел играть в вист; жена моя была в большом замешательстве от столь быстрого переворота в жизни ее. В первом часу ночи разъехались, и я пошел с женою наверх в приготовленные для меня комнаты. <...> Накануне выезда своего Алексей Петрович, прощаясь со мною в квартире младшего Вельяминова, отвел меня в сторону и предупредил меня, чтобы, невзирая на доверенность, которую ко мне оказывали, я никому из вновь прибывших не верил и, обращаясь со всеми по долгу службы, лично вел бы себя осторожно: ибо они показывали мне доверенность свою только но необходимости, которую во мне имели. Он предупредил меня, чтобы я не полагался на получение скоро места начальника штаба, которое мне обещали, потому что Паскевич для сего выписывал одного генерала из России, который должен приехать, и прибавил, чтобы я наблюдал за сим и вел бы себя согласно с сим и что я неминуемо сам замечу намерения их. Я благодарил его за совет, но не мог ничего заметить до самого приезда графа Сухтелена, о коем я узнал в Аббас-Абаде за несколько дней до приезда его в армию. Я, помнится мне, тогда же сообщил слова Алексея Петровича Грибоедову, спрося его, справедливо ли сие; но он мне отвечал таким голосом, будто Паскевич не имеет сего в виду, что я более не мог бы усумниться в искренности намерений Паскевича относительно меня, если бы совершенно верил Грибоедову, который о сем, кажется, давно уже знал <...>»

На 24 –е апреля был назначен поход на Эривань. Но эти предположения оказались неисполнимыми. Без сорокадневного продовольствия двинуться в неприятельские земли было нельзя, а транспорты оказались неготовыми.

Чтобы исполнить волю Государя Императора, Паскевич двинул в Эриванскую область авангард, под начальством генерал-адъютанта Бенкендорфа; занял Эчмиадзин и обложил Эривань, а между тем приказал разрабатывать в том направлении дорогу, чрез хребты: Ахзебиук и Безобдал.

А вновь назначенному главнокомандующему пришлось пробыть в Тифлисе до половины мая.

После замедлившихся приготовлений к военным действиям, Паскевич предпринял, наконец, поход на Эривань, выехав из Тифлиса 12-го мая, окруженный блестящим конвоем из пятисот человек грузинских и армянских князей лучших фамилий.

Со штабом главнокомандующего отправляется в поход и Грибоедов.