«Gott mit uns,Irma!»

Глава 1

Время странная субстанция, вроде одинаковые промежутки, а их восприятие такое разное. Два года вместе с Ирмой и два года здесь. Два года рая и два года кромешного ада.

Впервые наши судьбы пересеклись в мае 1938, теплым весенним утром в Кёнигсберге. Она зашла в ателье моего дяди, чтобы заказать на пошив платье. Я тогда работал подмастерьем и подшивал сарафан в глубине мастерской. Конечно, это была не совсем полноценная встреча, тогда я её не увидел, лишь после писклявого «динь-динь» колокольчика о дверь, услышал тонкий женский голосок. Наш капеллан на фронте часто в проповедях упоминал ангелов, божьих созданий, так вот, если они действительно есть, то голос у них должен быть именно такой как у той девушки, зашедший в наше ателье. Обычные люди не способны сложением букв и слов заставлять биться сердце как ненормальное, так, словно оно вот-вот вылетит из груди, как пробка из шампанского.

Прострачивая кусок красной материи, я наслаждался её смехом и речью, мелодичный тембр завораживал, гипнотизировал. Я так увлекся, что и не заметил, как прострочка ушла вправо. Очнувшись, понял, что дядя с меня шкуру спустит, если увидит, что я натворил с сарафаном Фрау Клац. В спешке бросился всё исправлять, одновременно пытаясь отстраниться от волшебного голоса за стеной, высказывающего пожелания и указания по пошиву.

После очередного «динь-динь», дядя зашел ко мне со светло-синим сукном в руках, свою оплошность, к счастью, я успел исправить, поэтому обошлось без оплеух. Помню его слова в то утро: « Курт, после сарафана займешься заказом Фройлен Цимер, я думаю, ты уже готов, мерки сняты, не подведи, у тебя четыре дня!»

Впервые дядя мне доверил сделать всю работу самому. По меркам, я определил, что фройлен Цимер совсем миниатюрная, чуть более полутора метров ростом и весьма стройная. К пошиву платья отнесся со всей ответственностью и прилежанием, её голос так меня околдовал, что я работал почти без перерывов: шил, строчил, ровнял. Дяде это явно нравилось и к огромному моему удивлению, со всей сугубостью присущей ему, после проверки сделанной работы, а я уложился в два с половиной дня, он потрепал меня по голове и произнес: «Очень здорово, мой мальчик, если и дальше будешь так же стараться, из тебя выйдет хороший мастер!»

Эта похвала очень много для меня значила, дяде понравилась работа, но понравится ли она той девушке с ангельским голосом?

Она пришла через день, утром. Я сидел за прилавком и поглощал булочки, купленные в пекарне напротив. После звонкого «динь-динь» передо мной предстала миниатюрная белокурая красавица, с тонкими чертами лица, изящными бровями цвета пшеницы и обескураживающей улыбкой. Увидев её, я замер с набитым ртом, словно дурачок. Да, вид у меня был тот еще! Тогда я лицезрел ангела во плоти. Внутри взорвался шар с красками, придав яркий тон всему вокруг, это состояние нельзя передать словами, его надо прочувствовать. В ту самую секунду понял, что жизнь без этого человека для меня не имеет теперь никакого смысла.

Завораживающим голосом, от которого всё тело пробрала мелкая дрожь, она произнесла: «Доброе утро! А платье уже готово?»

Сглотнув ком, подкативший к горлу, я вскочил, неуверенно кивнул в знак того, что платье готово. Уверен, со стороны это выглядело весьма комично, так как фройлен Цимер радушно улыбнулась, обнажив маленькие белые зубки. Платье привело её в восторг. В ясных глазах василькового цвета я прочитал искреннюю благодарность и кое-что еще, то, с чего все началось. Не буду раскрывать всех секретов амурных дел, но через несколько недель мы были вместе. Моя жизнь изменилась, словно я нашел самое огромное сокровище на земле, обычный подмастерье. Хм, долго пытался осознать, как сильно мне повезло и, тем не менее, до сих пор не верю, что такое могло случиться именно со мной. Ирма оказалась дочкой профессора философского факультета в Кёнигсберском университете, так же её отец являлся хорошим другом Хансу фон Грюнбергу, главе заведения. Она была из абсолютно другого слоя: образованная, начитанная, умная, прекрасно играла на фортепьяно, а я ей аккомпанировал на губной гармошке, в целом получалось довольно-таки забавно. Помимо основной работы, выкраивал время и шил любимой разного рода одежду: юбки, сарафаны, платья, а за неделю до нашей разлуки, изготовил для неё прекрасную шляпку, от которой фройлен Цимер пришла в восторг. В моей одежде она была настоящей Афродитой.

Мы и глазом моргнуть не успели, как настал сорок первый год. Голод Фюрера возрастал, а нам пришлось добывать для него пищу. Меня призвали и спустя несколько недель, в апреле, отправили в Африку. Обстановка там складывалась не очень оптимистичная, англичане теснили союзников итальянцев, но с нашим прибытием дела пошли в гору, как мне тогда казалось. Битва за Тобрук показала, что такое настоящая война и именно тогда я научился улавливать этот дух, дух поражения, какое-то шестое чувство, подсказывающее, что скоро случится большое дерьмо. По-настоящему искупаться в этом чане нам с товарищами так и не удалось, за месяц до краха наших войск под Эль-Аламейном, дивизию, в которой я числился, решили перекинуть в Россию. По слухам, чан с испражнениями там был куда больше, а жижа гуще.

Что действительно работало исправно у дядюшки Ромеля, так это почта. С Ирмой обменивался письмами каждые две недели, сетовал о вездесущей пыли, забивающейся в ботинки и под форму, восхищался контрастом редкой зелени пальм на фоне бежевой бесконечности песка. Она писала про учебу, делилась впечатлениями об очередной театральной постановке, которую они посещали всей семьёй каждую субботу, рассказывала разные городские сплетни, но более всего, мечтала о моём возвращении домой.

Мне предоставили две недели отпуска и чернота, в которой жил, вновь обрела краски, когда мы с Ирмой снова воссоединились. За год она совсем не изменилась, скажу больше, стала ещё красивее. Прекрасные васильковые глаза до сих пор влияли на работу моего сердечка, заставляя то биться как ненормальное. Эти две недели, проведенные вместе, мне никогда не забыть… Боже, как же она рыдала, когда я садился в поезд, так отвратительно на душе, как тогда, мне еще не было.

На восточный фронт, как подсказывало моё «шестое чувство» мы прибыли весьма вовремя, как раз к шапочному разбору. Русские зажали шестую армию в Сталинграде, а нам предписывалось спасти бедолаг. После изнурительной африканской жары, русский снег пришелся весьма кстати, по мне лучше замерзнуть насмерть, чем испечься заживо, словно сочный шницель. На берегу Волги развернулся кромешный ад. Мы прорвали несколько линий обороны русских и уже слышали крики наших товарищей там, в городе…но, нет. Руины вождя Сталина стали могилой тем ребятам. Знаете, это такое чувство, когда твоего друга оттаскивает разъяренный медведь, чтобы сожрать, и единственная его надежда на спасение - ты, держащий за руку. Но вот, сил не хватает, ладони разжимаются, и остаётся только созерцать, как дорогого человека разрывают на куски, потому что ты не смог его удержать, не хватило сил…Так и парни из шестой армии были сожраны русскими у нас на глазах. Ирма писала, что впервые за всю историю кампании на восточном фронте, на Родине объявили траур, также сообщила, что под сердцем носит моего ребенка - это была единственная хорошая новость за последние месяцы. Ну, а потом одна бочка испражнений сменялась другой, пока наконец-таки не настало время еще одного долгожданного отпуска.

Когда я вернулся в Кёнигсберг, она встретила меня на перроне, с маленьким сверточком в руках, посреди серой массы людей, в роскошном красном сарафане, сшитым мной и украшенным белым горошком. Любимая была словно алая роза на лугу среди заурядных одуванчиков, яркая и полная жизни. Спустя мгновение, я бросился к ней, крепко прижал к себе и зарылся носом в светлые волосы, пахнувшие свежими яблоками, такими, как в саду у моей кузины. Переняв сына на руки и рассмотрев милое маленькое личико с мамиными глазами, у меня начали подкашиваться ноги, с трудом верилось, что это явь, а не очередные сладкие грезы в богом забытом русском лесу на дне зловонной траншеи. Весь отпуск провел с семьёй, прибывая на седьмом небе от счастья. Но сказка не может длиться вечно и в начале мая сорок четвертого я вернулся обратно на фронт.

Погода стояла дождливая и холодная, последнее время мы только и делали, что отступали, по подразделению ходили слухи, что русские вновь готовят что-то серьёзное на юге, в Украине. Зимой там была просто бойня, Отто, мой товарищ воюющий здесь с самого начала кампании, утверждал, что скоро мы начнем чувствовать то, что Иваны ощущали на своих шкурах летом сорок первого, а точнее - полную беспомощность. Мне это казалось преувеличением, я парировал: «Отто, ты утрируешь, не все так плохо». Но чуйку старого баварца не обмануть, она оказалась куда острей, чем моя. И вот, летом, здесь в Белороссии сбылись предсказания Отто, но они стали лишь фоном для действительно тяжелого сражения, сражения с самим собой.

***

Колона из «Опелей» тряслась по ухабам разбитого и испещренного глубокими колеями шоссе. Солнце клонилось к горизонту мягко лаская небо розовым светом, в то время как на противоположной стороне небосвода огненные зарницы разрывали наплывающую темноту, словно там шла безумная гроза, Красная гроза.

―Такими темпами они доберутся до Минска через несколько дней. Если не удержим их на подступах, город не отстоять, - грустно произнес жилистый парень по имени Фридрих, уставившись на восточное зарево, нервно обхватив свой карабин покрепче, добавил,- так и до нашей родины недалеко.

― Сосунок, тут и без твоих умозаключений тошно, вот глотни и подумай о своей фройлен, не тереби душу, - Отто, коренастый молодой парень протянул флягу товарищу, не смотря на юный возраст, лицо его излучало отцовскую мудрость. Таких как мы, «стариков», в нашем подразделении осталось немного. В основном желторотые мальчишки вообще не понимающие, что происходит, они погибали пачками, так быстро, что и имени запомнить не успеешь. Мы с Отто единственные из батальона, не считая нашего командира Шрайндера, кто дошли до сегодняшнего дня, остальные либо кормят червей, либо в госпиталях, либо комиссованы по ранению.

Недолго думая, я достал из кармана кителя губную гармошку и принялся играть ностальгическую мелодию, ту, которой аккомпанировал Ирме, все в грузовике немного расслабились, у Отто появилось подобие улыбки, а у меня гнетущая тоска по дому и по семье. Выдувая мелодию, представлял себя там, в Кенигсберге, в объятиях любимой.

Чем дольше воюешь, тем больше узнаешь. Со временем начинаешь без труда определять, что с вражеских позиций тебя поливают из «Брена», а вот, где-то недалеко, за барханом, тупо застрекотала очередь из «Стена». В России уже через неделю мог отличать звуки "ППШ" от их винтовок, выучил граммофонный бас "Дегтярева", но все они меркли перед истинным кошмаром, заставляющим кровь стыть в жилах, я чувствовал, как он начал зарождаться в мелодии, словно паразиты в теле хозяина.

Отняв гармошку, спросил, одновременно обращаясь к Отто и остальным:

― Слышите, это гул…

Отто вскочил со скамьи и бросился к кабине, настойчиво принялся лупить ладонью по крыше. Дверь приоткрылась, и из неё высунулся смуглый фельдфебель, наш командир.

― Чего?

― Воздух! - выпалил Отто и низкий гул стал слышен уже всем. Вдруг из-за леса в конце поля появились три неясных очертания на темно-синем фоне, по размерам и геометрии крыльев я без труда определил что это…

― ИЛы, тормозите!!! Черт дери!!!

Дальше все происходило так быстро, что я даже не успел всего осознать, тело на автомате выпрыгнуло за борт грузовика и больно ударилось о землю, на втором плане раздался взрыв, смешанный с жутким треском на все небо. Отползая в придорожный перелесок, краем газа заметил, как колона тормозит, а грузовик, следующий за нами, разлетается на куски. Солдаты выпрыгивают из машин и пускаются наутек во все стороны. Еще один взрыв и рев винтового двигателя прямо надо мной. Несколько солдат лежат не двигаясь, для них война окончена. Прихрамывая, словно обезьяна, бегу к кустам, оступаюсь и падаю, перевернувшись на спину, вижу свой конец. Железный монстр, выравниваясь по горизонту, заходит прямо в моем направлении, из размашистых крыльев по очереди появляются вспышки, а грунт, двумя коричневыми стенами вздымается, направляясь прямиком на меня. Время замедляется так, что видно каждый кусочек земли, каждую частичку и крупинку, колона горит, а смертоносная стена спешит разорвать тело на куски. В последний момент, преодолевая ужас, откатываюсь в сторону, и меня осыпает комьями, мгновение, и вновь рев двигателя над головой, две красные звезды и темнота. Очнувшись, не понимаю где небо, а где земля, все смешалось: крики, взрывы, огонь и черный дым. Не отдавая себе отчета, руками разрываю дерн и сую голову в ямку, только бы все это прекратилось, этот омерзительный звон. И вот, спустя непонятный мне промежуток времени настаёт тишина: звук ветра и пение соловья, ели уловимый шелест листвы. Выбравшись из кустов, вижу то, что осталось от колоны. Печальное зрелище: все в огне и дыму, дезорганизованные товарищи мечутся из стороны в сторону, не зная, что делать дальше.

Возвращаюсь на дорогу. Кругом обломки автомобилей и ошметки тел, закрыв нос рукавом, прорываюсь сквозь едкий дым. Многие бойцы сидят на обочине, закрыв головы руками, другие постанывают от полученных ранений. Рядом с очередным авто, обнаруживаю своих. К великому счастью, все целые столпились вокруг фельдфебеля, которому Отто перебинтовывал голову. Лицо его было в крови и копоти.

― Сраные Иваны, черт их дери… ты в порядке?- спросил меня Фридрих.

― Что-то вроде того…

Из дыма появился гауптман, наш комбат, облаченный в закопченный «оскольчатый дождик».

― Что у вас тут, все живы?

Фельдфебель обернувшись, кивнул.

― Сейчас тягачи подтянутся, на них пересядете, все, что убито не в хлам, на буксир.

― Господин Койне, у нашего опеля только колесо пробито и кузов слегка, я смогу его починить прямо тут,- обратился водитель Тиль к командиру.

― Хорошо, только не затягивайте, на ночь останавливаемся в Беревино.

Гауптман пошел дальше оценивать ущерб, а я присел на обочину, достал пачку «Экштайна» и закурил сигарету. Да уж, в очередной раз Отто оказался прав, теперь русские и небом владеют, стоит появиться нашим, как соотношение становится, минимум, один к трем не в пользу люфтваффе. Воюем не против людей, а против Урала…да уж, старые времена прошли…

Через полчаса прибыли тягачи. Пехота, утратившая свои транспортные средства, разместилась на них. Более-менее целые авто из колоны поехали своим ходом, мы остались ждать, пока Тиль сменит колесо.

Я даже и не заметил, как рядом бесшумно подсел Фридрих, лицо у него было настороженное и невероятно красивое, бьюсь об заклад, дома пользовался огромной популярностью со стороны женского пола, подумал я и спросил:

― Чего, мой баварский друг, не обгадился?

― Нет, штаны вроде сухие.

― А мне вот нужно их поменять,- я усмехнулся,- только ребятам не рассказывай.

― Думаю, таких как ты пол батальона, так что все нормально.

Я засмеялся и похлопал товарища по плечу.

Спустя ещё час, машине вернули подвижность, и мы двинулись к Березине, огибая остовы искореженных грузовиков и покалеченных тел. Очередной гул распространялся по округе, в небе вновь появились самолеты, на этот раз бомбардировщики, параллельно нам, они летели на запад.

― Опять летят, свиньи! Куда на этот раз?- с ненавистью прошипел Фридрих.

― На Минск, куда же еще…- отстранено ответил молодой солдат по имени Зигмунд, затягиваясь очередной сигаретой.

Издалека, на западе послышался гром, затем вспышка и вновь тишина.

***

Мы смотрели на несколько обугленных досок, мерно качающихся на волнах у кромки берега широкой речки Березины. Вокруг столпилась куча народу в ожидании переправы. На узеньком шоссе щемились грузовики, тягачи с гаубицами и множество повозок. Инженеры, в спешке, принялись наводить очередной понтонный мост, но это дело не быстрое, шесть часов минимум, к основным силам батальона, которые успели проскочить, сегодня нам уже не успеть.

― На Минск говоришь…- тихо произнес Отто и смачно сплюнул на землю.

Фельдфебель облокотился на автомобиль в предсумрачной тени сосны и карандашом водил по карте планшета, что-то бурча под нос. Хохолок русых волос, выбившийся из под повязки, легонько трепетал на ветру.

― В четырех километрах от нас, южнее есть деревня Поречкино, предлагаю заночевать там, а утром мосты восстановят, и мы нагоним наших.

Все положительно кивнув направились к грузовику.

Объехав затор в обратном направлении, «опель» вырулил на проселок и кузов затрясся по ухабам еще более разбитой дороги чем предыдущая. Вскоре въехали в густой сосновый бор. В ноздри ударил свежий запах смолы, стало так легко и непринужденно, сразу вспомнил, как мы с Ирмой ходили в парк, и когда я её целовал, запах яблок смешивался с ароматом сочной хвои.

Все молчали, прибывая в собственных мыслях, а я принялся рассматривать пряжку на поясном ремне с выбитой на ней фразой «Бог с нами». Поводив пальцем по бороздкам букв, в голову пришли странные мысли. А с нами ли вообще Бог? Кажется, после Сталинграда он разочаровался в сынах Германии и перешел на сторону русских. В Африке он тоже был на нашей стороне, но потом встал на сторону тазикоголовых, что же не так? Может все дело в том, что это не наша земля, мы тут чужие, а может не в Боге дело? Ирма ходит в церковь по воскресениям с родителями, сидит на службе часами, вот бы её сейчас спросить, в этих делах она уж точно побольше меня понимает.

Вскоре наш отряд прибыл в Поречкино. Деревня оказалась небольшой, расположенной на высоком берегу реки на противоположной стороне которой, виднелся старый еловый лес. Домов тут насчитывалось немного, все обшарпанные, с покосившимися заборами и сараями. Люди, в основном женщины и старики, неспешно возвращались с работ на полях. Наш приезд стал для них «приятной» неожиданностью, они ускорили шаг, чтобы быстрее добраться до своих домов и не попадаться нам на глаза. Автомобиль вырулил на центральную улицу и в этот момент, слева у дома за палисадником, я увидел девушку, она была одета по-крестьянски, но видит Бог - это была Ирма! Мне показалась, что это была Ирма, я нормально не спал уже трое суток, и вполне возможно меня начали мучить галлюцинации, силуэт напрягся, а потом быстро забежал в дом. Я тряхнул головой.

На лавочке, около здания сельсовета сидел сгорбленный старик с бородой цвета снега, волосы его были смяты и напоминали колтун. Фельдфебель выбрался из кабины на подножку и на ломанном русском обратился к деду:

― Дед, я ночевать, ночь, - командир изобразил, что он спит,- я нужен помещение и есть, для моих золдатен, verstehen?

Старик встал, облокотившись на сосновую трость, мгновение подумав, вытянул руку в направлении дома через дорогу.

― Во там нынче нет никогошеньки, идите туды, хата пуста.

― Danken!- ответил фельдфебель старику, далее отдал приказ всем выгружаться и занимать хату. Разместившись, выставили караул в лице меня, и Фридриха. Мы должны были продежурить до двух ночи, после чего на смену придут Отто и Зигмунд. А сейчас нужно держать ухо востро. Усевшись на крыльцо, вытащили из сумки банку тушенки с галетами и немного подкрепились. Зигмунд что-то рассказывал на втором плане, а я не мог оторваться от дома, где недавно видел таинственную незнакомку, а может это действительно всего лишь мираж, в пустыне со мной случалось такое, что видел реки, которых в действительности не существовало. Тогда меня мучила жажда, а теперь недосып. Откуда, и в самом деле, тут взяться Ирме, она в Кёнигсберге. Сейчас, наверное, ужинает, как и я. Любопытство закипело во мне, словно лава в жерле вулкана.

― Фридрих, оставайся тут, я сейчас вернусь.

― Ты куда?

― Надо кое-что проверить, я быстро.

Повесив автомат на грудь, стремительно направился к загадочному дому, кругом было тихо, на улице пусто, словно деревня вымерла, даже старик куда-то пропал. Издалека доносились звуки бушующей канонады взрывов, а небо на востоке продолжало гореть. Пройдя через палисадник, подошел к крыльцу, постучал в дверь, внутри было мертвецки тихо. Перехватив автомат поудобнее, открыл дверь и прошел в сени, пусто. Сердце застучало, как ненормальное, почувствовал, как со лба стекают капельки пота. Левой рукой осторожно взялся за ручку двери, палец лежал на курке, в любую секунду готовый исполнить волю хозяина. Открыл тяжелую сосновую дверь и прошел внутрь избы. В углу у окна за столом сидели трое человек: дед, бабка и их внучка, молодая девушка. Удивлению не было предела, руки затряслись и только ремень удержал оружие от падения на пол. Русская была почти точной копией моей Ирмы, только носик чуть шире и более темный оттенок волос. Женщины зажались в угол, а дед встал между нами, пристально смотря мне в глаза. Он был еще довольно-таки молод для старика, без бороды, с аккуратно остриженными волосами под шапочку.

Я принялся объяснять, что не причиню им вреда, но хозяева меня не поняли, дед не отступал, храбрый старик, ничего не скажешь. Сняв автомат, аккуратно положил его на пол, дед немного расслабился, далее потянулся к карману кителя и достал фотокарточку своей любимой, протянул её деду.

― Они похожи, смотри!- произнес я, и мягко отстранил хозяина в сторону, прошел к столу и присмотрелся к девушке. Когда потянулся к поясной сумке, все они напряглись, в свою очередь я медленно извлек плитку шоколада и протянул её русской:

― Угощайся!

Далее, с улыбкой кивнул, аккуратно забрал фотографию из рук деда и обратился к девушке.

― Как твоё имя?

Все неловко молчали.

Я показал пальцем на себя:

― Курт,- далее перевел палец на девушку.

― Зина,- тонким голоском ответила она.

― Здорово, я обязательно напишу Ирме, что встретил её копию - это какая-то сказка, ты похожа на неё как две капли воды,- я посмотрел на деда с улыбкой, тот оставался сугубым, явно нервничал.

― Ладно, не буду вас всех смущать, просто хотел убедиться, что у меня не едет крыша, всего доброго!- подняв с пола автомат, удалился из избы. До сих пор не представляя, как такое вообще может быть, точная копия любимой, раньше слышал истории, что у каждого человека на земле есть свой двойник, Ирменого я нашел, повторяя её имя: Зина. Кто знает, может в соседней деревне и моя копия найдется, про себя усмехнулся.

Я не стал рассказывать Фридриху, про причины и итоги моей отлучки, вообще про личную жизнь ни с кем не делился, до конца караула простоял в полудреме, опершись о колону крыльца. Когда темнота заволокла все вокруг, а воздух стал чуть прохладней, вспомнил, как мы с Ирмой гуляли по ночному Кёнигсбергу и рассматривали звезды. На Родине они другие, не то что здесь, совсем неузнаваемые, а часть вообще не разглядеть из-за света зарниц на востоке. Почувствовал, что кто-то ухватил меня за локоть, я дернулся, но знакомый силуэт заметно ослабил стяжки внутри - это был Отто.

― Спать на посту нехорошо, друг мой!- ехидно произнес он и добавил, - давай, иди покемарь нормально до утра, я постою. Шрайндер сказал, что в шесть отчаливаем.

― Но сейчас же только полночь?- сонно возразил я.

― Вот именно, самое время в люльку, давай, не спорь, у меня все равно бессонница.

Я кивнул, и побрел в хату. Фридрих похлопал меня по плечу и пожелал спокойной ночи. Ночь и впрямь выдалась спокойная и мирная, стоило коснуться лавки, как тотчас отрубился. Мне снился дом, родители, отец, обучающий играть меня на гармошке и любимая, зашедшая в ателье за платьем, это были такие прекрасные грезы, что могли быть явью, прекрасной явью. Но вот настало утро, и настойчивая трёпка за рукав куртки выдернула из волшебного мирка. Я оглядел избу и увидел, что товарищи уже собрались, командир приторачивал кобуру Вальтера на пояс, а Фридрих застегивал ремешок своей камуфлированной под дубовый лист каски. Я вышел на крыльцо и закурил, из-за угла появился Отто, застегивая ремень кителя.

― Ну как, все спокойно?- поинтересовался я.

― Более-менее, полчаса назад за деревней стрельба была, но недолго, стихла быстро.

― Ясно, как бы на партизан не нарваться, здешние леса просто кишат ими…

― Давай не будем думать о плохом,- отстранено прошептал товарищ и попросил затянуться.

Мы, было уже, вырулили на выезд из деревни, как навстречу выехал «кубельваген» с тремя пассажирами, все они были облачены в камуфлированную униформу, у одного из солдат была перебинтована рука. Преградив путь, с переднего сидения вышел поджарый офицер, он просто искрился яростью и гневом. На высоких скулах заходили желваки, из-под куртки виднелись петлицы, черные петлицы с двумя серебристыми молниями. Осознание, кто перед нами стоит, пришло моментально, а серебристый череп на околыше незнакомца развеял все оставшиеся сомнения.

― Кто такие, почему одни?- без прелюдий выпалил офицер.

Наш командир высунулся на половину из окна кабины.

― От полка отстали, еще вчера, попали под бомбежку, а потом ещё и понтоны разнесли, ждали пока восстановят, сейчас уже выдвигаемся, догонять будем, а с кем имею честь?

― Бастиан Бергер, СС. Нагнать еще успеете, а мне сейчас же нужна помощь ваша и ваших людей, фельдфебель, представтесь!

― Берт Шрайндер.

― Кратко, час назад русские ублюдки убили троих наших на дороге, не далеко отсюда, как крысы из щелей вылезли из леса, только и умеют нашим солдатам в спины стрелять! Я собираюсь преподать этим подонкам урок! Пока мои ребята прочесывают лес, у меня для вас и ваших парней специальное задание, фельдфебель.

― Чем можем?- вопросительно повел рукой наш командир.

― Прикажите своим солдатам согнать всех деревенских сюда, на центральную улицу, немедленно!- яростно потребовал лейтенант.

Наступила неловкая пауза, нарушаемая лишь работой двигателя, приложив ладонь ко лбу, Шрайндер произнес:

― Все слышали приказ, выгружаемся.

В течение получаса собирали деревенских по округе и сгоняли на улицу. Если наше отделение, еще по-божески выполняло приказ, то двое компаньонов лейтенанта не ограничивали себя рамками вежливости, бесцеремонно толкая не только женщин, но и стариков. Я многое на фронте повидал, убивал британцев и русских, но никогда и пальцем не трогал мирных жителей, единственный контакт, который себе позволял - это покупал припасы: молоко, сыр, хлеб, яйца. Никогда не отбирал силой. Отец меня учил, что соперника нужно выбирать под стать себе, не бить женщин и уважать старших. Нет чести в том, что ты победишь слабого, ибо это уже не победа, а бесчестие. Но, я не мог сказать об этом бойцу, бьющему полноватую крестьянку ботинком, тем самым её подгоняя. Служба научила меня, что тем, кто с молниями лучше не перечить, потом проблем не оберешься. Отвернувшись, вновь закурил. Рядом возник Отто и произнес, перенимая у меня сигарету: «Нельзя же так…».

«Им можно»- сухо ответил я и смачно сплюнул в землю.

Спустя ещё несколько минут центральная улица деревни заполнилась людьми. Лейтенант снял фуражку и запустил пятерню в светлые взлохмаченные волосы. Люди смотрели на него с опаской, не понимая, почему их всех согнали сюда. Они тихо переговаривались. А лейтенант на очень ломанном русском языке начал говорить:

― Германия приходить здесь освобождать тебя от коммунизм! А ты сопротивляться, твой муж и дети стрелять мои золдатен в спины и убегать как крыса в леса! Вы думать, не отвечать за этот?!! Ошибаться!!!- взвизгнул лейтенант, а люди в страхе отстранились от него. Эсэсовец приблизился к толпе и начал выдергивать из неё по одному человеку. Я заметил среди людей, ту прекрасную девушку Зину, так сильно похожую на мою любимую, бабка старалась спрятать внучку, но лейтенант подошел и потянул её за собой к другим отобранным селянам. Бабушка кинулась за ней, но один из эсэсовцев ударил прикладом карабина ей по лицу.

Сердце остро кольнуло, словно огромная игла прошла насквозь, оно бешено застучало в груди, я понял, что задумал этот лейтенант, осознал, зачем ему нужна помощь нашего фельдфебеля. Ладони моментально вспотели, а ноги стали ватными, мою сущность пронзила такая паника от предстоящего действа, что я еле сдерживался, чтобы не убежать, хоть бы куда.

― Эти человек, - лейтенант указал на «отобранных» деревенских,- будет РАССТРЕЛЯТЬ!!! В назидание твой муж и дети! За каждый убитый золдатен, мы будет расстрелять каждый пятый Вас!

Люди заохали, многие запаниковали, и хотели было убежать, точно, как и я планировал, но лейтенант открыл огонь из парабеллума в воздух, дабы привести всех в чувство, теперь слышались только приглушенные рыдания, плач детей и женщин.

У приговоренных к смерти селян началась истерика, у Зины в том числе. Она закрыла лицо руками и зарыдала. Я хотел было подбежать к ней, обнять и успокоить, но осекся, я был в шоке и совершенно не готовый к такому развитию событий, в чем они виноваты, все они? В том, что их мужчины воюют, защищают свою землю. Они же обычные крестьяне, у них руки в мозолях от плуга и мотыги…

― Шрайндер, Ваши солдаты приведут в исполнения мой приказ! Ясно?!

― Да, господин лейтенант, - убитым голосом ответил фельдфебель.

Разместив приговоренных вдоль забора, мы выстроились напротив. Двенадцать крестьян и одиннадцать нас. Я оказался крайним слева, а передо мной предстала Зина, смотрела умоляющими красными от слез глазами. Я был словно марионетка в чужих руках, не знал, что делать…Её дед, внезапно, выбежал из толпы и направился к внучке на спасение, но эсэсовец выстрелил по нему из карабина, со стоном старик рухнул на пыльную дорогу, все закричали, громче всего его внучка. Она ринулась к дедушке, но я успел её перехватить. Она вырывалась и колотила меня кулачками, так яростно и беспомощно, что тошнота от стыда привалила к горлу, я шептал себе под нос: «Нет!», крепко удерживая Зину за руку, а та в свою очередь рвалась к телу любимого деда. Я чувствовал себя предателем, что бы сказал мой отец, если бы увидел, как я живу «по чести». Тем не менее, вернул девушку на место и встал обратно. В глазах русской появился гнев, почти такой же, как и у лейтенанта, она выжигала меня васильковым взором расправив плечи. Фельдфебель холодным голосом проговорил:

Оружие на изготовку!

Словно в кошмарном сне, снял автомат, как обычно вытащил магазин и проверил наличие патрон, все в порядке, вставил обратно, взвел затвор.

― Целься!!!

Трясущимися руками навел оружие на Зину, но через мушку увидел Ирму, её прекрасные черты лица, пшеничного цвета волосы, рассыпанные по плечам, излучающие аромат августовских яблок. А также увидел красные и невероятно проницательные от слез и гнева зеркала души, чистой девственной души. Момент до слова «Огонь!» показался вечностью, что же я творю и как мне с этим жить?! Как смогу посмотреть в глаза Ирме и сыну после этого, я же портной, я шью прекрасные женские наряды, я не палач, я не умею и не хочу казнить людей, невиновных людей…

Опустил автомат.

― Кёстер! Исполняйте приказ!- сзади раздался требовательный голос командира, Фридрих повернув голову ко мне, прошептал: «Курт, это надо сделать, ты же знаешь».

Я бросил автомат на землю и отошел в сторону. Не знал, что делать дальше, но и стрелять не собирался.

― Вы ослушиваетесь приказа своего командира, ефрейтор! Знаете, что бывает за невыполнение?- яростно вопросил лейтенант, обращаясь ко мне.

― Эти люди невиновны, они не убивали ваших солдат, они просто крестьяне.

― Не тебе решать, кто виновен, а кто нет! Они умрут в назидание их паршивым свиньям в лесу, не хочешь исполнять приказ, слишком правильный, так вставай рядом!

Не знаю, что тогда меня на это подвигло… Я ужасно хотел вернуться домой к Ирме и сыну. Хотел увидеть, как он закончит школу, поступит в университет, повзрослеет и станет отцом, будет нас навещать на Рождество, дарить подарки. Какой он будет в двадцать лет, а потом и в тридцать? Сколько бы я смог сшить еще платьев для Ирмы, она бы была самой красивой женщиной в городе, а я бы стал её портным, вновь. Но все эти мечты преграждала одна большая скала, не знаю, как это описать… сделай я сейчас то, что мне приказали, уже не буду достоин её. Да, это приказ, но я не могу идти против себя. Убивать врагов - это одно, у них есть оружие, а здесь…нет!

Кивнув, неуверенно пошагал в строй и встал рядом с Зиной, а на моё место переместился Шрайндер.

―Твоя воля…- надменно произнес лейтенант, тут и Отто опустил оружие, с ненавистью проговорил: «Это безумие!».

― Вставай рядом с ним, если так считаешь! Все, кто не согласны, вставайте рядом!- отрезал лейтенант. Отто остался на месте и одарил меня взглядом полным стыда и неуловимой просьбы, просьбы, чтобы я передумал.

Честно, я был уверен, что всё это фарс, командир не будет в меня стрелять, а именно он стоял напротив. Я перешел под его командование в марте сорок третьего, вместе прошли Харьков, Курск, Орел, Брянск и кучу другого русского дерьма. Конечно, нас не назвать закадычными друзьями, но этого было достаточно, чтобы иметь уверенность в том, что он не нажмет на курок.

― Целься!- вновь приказал Шрайндер и навел на меня вороненый ствол своего «вальтера». Все последовали его примеру. Рядом стояла Зина, она была выше моей возлюбленной, но от неё также пахло яблоками, это взорвало во мне бомбу с красками прошлого, я грустно улыбнулся и выпрямился.

― Ничего личного, Курт, приказ есть приказ,- прошептал фельдфебель, глаз его подернулся, и после звонкого «Фойа», Шрайндер, человек с которым мы делили все тяготы фронтовой жизни на протяжении полутора лет, получили в один день Железные Кресты, всё-таки нажал на курок.

Я не успел до конца осознать значение сказанных им слов, лишь услышал стрекот винтовок и двойной хлопок пистолета, далее почувствовал ни с чем не сравнимый удар в грудь. Как-то мы дрались мальчишками и Томас, мой одноклассник, зарядил мне кулаком в солнечное сплетение, тем самым победив в схватке. Теперь, его удар казался дуновением ветра, по сравнению с нынешним. Я упал навзничь, пытаясь поймать ртом воздух, но его, словно насосом, откачали из атмосферы. Затем пришла боль и жуткая слабость, рот наполнился солоноватой, неприятной на вкус жидкостью. Ясное небо, усеянное перистыми облаками обещало теплый и солнечный день, но на душе было скверно, не потому что я умирал, потому что не ожидал, не ожидал такого от Берта, вот почему Бог отвернулся от нас. Почувствовал, как ладонь обхватило что-то теплое, нежное и маленькое, еле-еле сжало и отпустило. Повернув голову, рядом с собой увидел Ирму, глаза её были холодные, а лицо искажено в гримасе боли, но вот, узкие губки начали выпрямляться, а далее она мне улыбнулась, моя Ирма мне улыбнулась! «Gott mit uns,Irma!»- было последнее, что я смог выдавить из себя, после чего черная поволока подавила все моё желание дышать, думать и любить.