Городовой-6

Глава 1

Деревня Валуево, 1874 год. Зима.

Снег укрыл Валуево пушистым, нетронутым покрывалом. Крыши изб побелели, заборы стали похожи на кружевные узоры, а воздух звенел от мороза. В деревне готовились к Рождеству: хозяйки месили тесто для пирогов, дети вырезали из бумаги звёзды, старики перебирали старые ёлочные игрушки, сбережённые с прошлых лет. Но над Валуевом нависла тень беды: в местной церкви кто-то украл иконы. Не одну, не две — сразу несколько, самых почитаемых, в серебряных окладах. Батюшка ходил бледный, крестился и твердил, что это знак свыше, а староста хмурился и обещал, что вора найдут.

И тут на сцену вышел Борис Херов. Он шагал по улице, кутаясь в шинель, и чувствовал себя особенно нужным. Ведь если где-то творится беззаконие, значит, городовой должен быть начеку.

Борис шёл, вглядываясь в каждый сугроб, в каждую тень, и вдруг увидел: из переулка выходит мужик, а в руках у него — свёртки, подозрительно похожие на те самые иконы. Сердце городового подпрыгнуло.

«Вот он, злодей! — подумал Борис. — Сейчас я его схвачу, и все поймут, какой я молодец!»

Он рванулся вперёд, растопырив руки, и налетел на мужика.

— А ну, стой, вор! — рявкнул он, хватая того за рукав. — Иконы верни, не то в участок заберу!

Мужик и правда был вором. Он стянул иконы, чтобы продать их в соседнем уезде, а теперь, увидев городового, похолодел от страха. Но он знал Бориса по прошлым «подвигам» и сразу смекнул, как выкрутиться. Недолго думая, мужик ткнул пальцем в сторону и заорал:

— Да не я это! Вон тот пёс — народоволец! Он иконы стащил, а я их отобрать пытался!

Рядом, на обочине, сидел обычный деревенский пёс — лохматый, серый, с облезлым боком. Он лениво почесал ухо задней лапой и даже не подумал убегать.

Но для Бориса этого хватило.

— Пёс-народоволец?! — ахнул он, мгновенно переключая внимание. — Да это же целая ячейка! А я-то думал, иконы мужик тащит… А тут целая революция на четырёх лапах!

Не слушая больше ни слова, Борис отпустил мужика, который тут же юркнул в переулок и исчез вместе с иконами, и кинулся на собаку. Пёс, поняв, что дело пахнет керосином, попытался удрать, но не успел: городовой схватил его за загривок и прижал к себе, хотя тот и вырывался, фыркая и скаля зубы.

Так, с рычащим псом под мышкой, Борис ворвался в полицейский участок.

— Докладываю! — прокричал он, врываясь в комнату и чуть не сбивая с ног дежурного. — Пойман народоволец! Тот самый, что иконы украл! Действовал под видом собаки, маскировался! Но я его раскусил!

В участке повисла тишина. Потом дежурный медленно опустил перо, которым что-то писал, и посмотрел на Бориса так, будто увидел привидение.

Майор Салоников, сидевший за своим столом, замер с открытым ртом. Его лицо выражало смесь ужаса, неверия и какой-то отчаянной усталости.

А потом участок взорвался хохотом. Смеялись писари, смеялись патрульные, смеялся даже угрюмый фельдфебель, который вообще редко улыбался. Один из городовых так расхохотался, что закашлялся, побледнел, схватился за грудь и рухнул на лавку. Его еле откачали — стучали по спине, давали нюхать нашатырь, пока он не пришёл в себя, всё ещё хихикая.

Салоников посидел ещё немного, глядя в одну точку, потом медленно поднялся, не говоря ни слова, и вышел в соседнюю комнату. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Через мгновение оттуда раздался выстрел.

Смех в участке оборвался, как обрезанный ножом. Все переглянулись, побледнели. Кто-то бросился к двери, распахнул её…

А через минуту вернулся, бледный как полотно, и сказал дрожащим голосом:

— Майор… застрелился.

В комнате повисла мёртвая тишина. Никто не знал, что делать. Кто-то перекрестился, кто-то тихо заплакал.

А Борис стоял посреди комнаты, прижимал к себе пса, который уже не вырывался, а только дрожал, и хмурился.

«Опять меня не ценят, — думал он. — Я тут революционера поймал, а они… Сначала смеются, теперь вот майор… Непонятно всё это».

Он посмотрел на всех по очереди, пожал плечами, бросил пса на пол (тот тут же шмыгнул под лавку и исчез) и, поправив фуражку, вышел из участка.

На улице было тихо. Снег мягко ложился на землю, укрывая следы, пряча грязь, сглаживая углы. Борис постоял немного, глядя на падающие хлопья, потом вздохнул и пошёл прочь, туда, где, как ему казалось, его наконец поймут.

А в участке тем временем начиналась суматоха: вызывали врача, писали рапорты, пытались собрать осколки того, что ещё недавно было нормальной службой. Но никто уже не смеялся.

Только пёс, забившийся в самый дальний угол, время от времени вздрагивал, вспоминая этот день — и городового, который решил, что он народоволец. А где-то за околицей деревни вор, обманувший Бориса, всё дальше уносил тяжёлые иконы, радуясь своей удаче и тому, как легко ему удалось ускользнуть.