Горьковское Горе

Глава 1

1

Возвращение вышло не совсем таким, как он загадывал в поезде. Тимофей слез с подножки на полустанке, когда солнце уже висело над самыми верхушками сосен. От станции до Подлужного всего двенадцать вёрст, и за три года, пока он учился в городе, дорога, казалось, стала длиннее. Или это он просто отвык.

Дорога шла сперва старым Чкаловским трактом — мимо сосен с ободранной корой, где ещё до войны добывали живицу. Она сворачивала в Гремячий враг, и там, в овражке, даже в сушь держалась вода и пахло гнилой осокой. Тимофей помнил как в детстве они с отцом ставили там силки на рябчиков, и отец всегда говорил: «Здесь, сын, самый чистый родник во всей волости. Вода с илом, а пить можно». После холмов шли Пантелеевы луга, и каждый клочок здесь имел имя: Козья грива, Долгий омет, Пустой колодезь.

Сначала шёл по прямой, потом свернул на просёлок. Сапоги, сношенные за зиму на заводском дворе, мягко ступали по сухой, в колеях, земле. В лицо тянуло сыростью, ведь недавно прошёл дождь, и в низинах, наверное, ещё держалась вода. Он нёс в руке тощий мешок, забитый рабочей робой и там же лежала половина буханки хлеба, что дали с собой на прощание.

Парень чувствовал, что теперь он не простой деревенский парень, а каменщик четвёртого разряда и это звучало весомо. Тимофей представлял, как гордо скажет отцу: «Теперь, батя, ты отдыхай, я сам», но тут же понимал — отец отдыхать не станет, он и в шестьдесят будет гнуть спину, пока руки держат инструмент. Просто теперь их будет двое.

Деревня показалась неожиданно. Тимофей ждал, что увидит её за поворотом, а она выросла прямо перед ним, будто всё это время стояла и ждала. Избы, крытые тёсом и соломой, тянулись вдоль улицы в одну линию. В палисадниках — жёлтые головки подсолнухов и прочая зелень. У крайнего дома бабка Марфа выбивала половик, и блестящая на солнце пыль стояла в воздухе столбом.

Сердце забилось тяжело и часто, когда он увидел дом. Тот самый, с резными наличниками, которые отец сам вырезал ещё до войны, и окружал его покосившийся плетень, который вечно надо чинить. За этим заборчиком показался палисадник, где мать сажала настурцию, ибо та, по её словам, цвела до самых заморозков. Он толкнул калитку, и она противно скрипнула — видать не смазывали давно.

Из сеней вышла мать. Сначала она просто смотрела, приставив ладонь к глазам, — солнце било в спину Тимофею. Потом узнала.

— Тимоша…

Она не бросилась к сыну. Мать шагнула к нему, и он увидел, как её губы задрожали, а по глубоким морщинам потекли слёзы. Людмила Михайловна вытерла их передником, но они всё текли, и она улыбнулась сквозь них, растерянно и радостно.

— Ну что ты, мам, — сказал Тимофей, обнимая её. Она стала пониже, но пахло от неё так же — дымом и пирогами.

— Сынок… А мы не ждали-то до завтра. Письмо твоё вчера пришло, думали, ты к вечеру только…

Отец вышел из-за угла, где у него была слесарня. Иван Петрович вытирал ветошью руки — в мазуте, в масле. Он остановился и сощурился, а потом сразу протянул твёрдую руку, с расплющенными от молотка пальцами.

— Здорово, сынок.

— Здравствуй, батя.

Пожали друг другу руки. Иван Петрович кивнул, будто что-то себе отметил.

— Возмужал... Мать, на стол собирай!

Через десяток минут все сидели в доме за столом, накрытым клеёнкой. Тимофей неторопливо рассказывал про завод и мастера дядю Васю, который учил их кладке «впустошовку», ещё горделиво упоминал про то, как сдавал экзамен. Родители слушали молча, не перебивая. Мать подкладывала ему еды, хотя тот всё повторял, что сыт. Отец налил стопку — за встречу.

— А теперь что? — спросил Иван Петрович, когда Тимофей замолчал.

— Теперь работать буду, в городах вон стройки какие идут. Меня обещали взять в бригаду. Может, и квартиру дадут со временем. Или дом ставить буду, — он оглядел избу, будто прикидывая что-то. — Вас возьму к себе.

Отец и мать переглянулись. Иван Петрович промолчал. Налил ещё по одной. Тимофей не смог отказать. Так за разговорами уже и солнце ушло за горизонт. Покончив с трапезой, парень вышел во двор. Сумерки сгущались быстро, из-под крыш тянуло дымком — топили по-чёрному, хотя лето ещё не ушло. Тимофей закурил, прислонившись к косяку. Смотрел на улицу, на деревню, которая была ему дорога своей неустроенной, но теплотой детства.

Он был уверен, что теперь всё будет прекрасно. Как и все поставит дом и женится. Может, на Аньке Морозовой, которая ждала его, пока он учился, или на хорошей девушке, вроде той Олеси.

Взгляд зацепился за сооружение вдали, похожее на стену или насыпь, её начали строить ещё давно, но так, видимо, и не достроили. Парень докурил самокрутку, притушил о косяк и пошёл в дом, где мать уже стелила ему на лавке, подложив вместо перины старый ватник. Тимофей лёг и закрыл глаза. За стеной тихо разговаривали родители, и было слышно, как где-то на улице лаяла собака, а потом стихла. Этот привычный, с детства знакомый звук успокаивал. Сон пришёл быстро. Тимофею снилось скошенное поле с золотистыми стогами, как шёл он по этому полю босиком, и трава щекотала ноги. Во сне ему было ещё только восемнадцать, и всё было впереди.

2

Утром Тимофея разбудил шум. В калитку настойчиво стучали и совсем не кулаком, а будто бы прикладом. Он сел на лавке и протёр заспанные глаза, как за стеной зашаркали отцовские сапоги.

— Лежи, — бросил отец из сеней, но Тимофей уже натягивал штаны.

Парень вышел на крыльцо. Иван Петрович стоял у калитки и пропускал двоих во двор. Они были в форме с зелёными петлицами и в тяжёлых ботинках. Старший из них, который держал папку под мышкой, заглянул за забор и кивнул Тимофею.

— Собирайтесь, — сказал мужик. — Сход на улице.

— Какой ещё сход? — Иван Петрович удивлённо склонил голову на бок.

— Узнаете, — старший нахмурился. — Живо собирайтесь.

Незнакомцы бегло окинули дом и направились дальше, чтобы оповестить следующую семью. Мать вышла в накинутом наспех платке и подошла к Тимофею.

— Чего им надо-то? Кто это?

— Не знаю, — буркнул Иван Петрович со стороны. — Пойду узнаю. Тима, здесь побудь.

— Я с тобой.

— Нет. — Отец вскинул руку. — Я сам.

Но Тимофей обождал с минуту и всё равно пошёл, только переобулся в рабочие ботинки. Он шёл за отцом в десятке шагов, и улица отчего-то стала казаться чужой. Молчаливые и настороженные люди выходили из калиток, а кто-то даже крестился на ходу. У колодца уже стояла кучка мужиков. Собрались у правления — маленького бревенчатого дома, где раньше была изба-читальня, а теперь висел портрет небезызвестного человека и был устроен красный угол. Перед крыльцом поставили стол, накрытый кумачом.

Автомобилей Тимофей не сразу увидел, ведь они стояли за поворотом, у магазина. Две чёрные «Победы» и грузовик с брезентовым верхом. Из грузовика никто не выходил, но Тимофей заметил, как колыхнулась брезентовая заслонка, и оттуда пахнуло табаком. Человек, который вышел к столу, был в пиджаке, при галстуке, но лицо у него было не начальственное какое-то — усталое, даже с виду испуганное. Он держал в руках лист бумаги, и, когда поднял глаза на народ, Тимофей понял: этот мужичок сам не рад, что здесь оказался.

— Граждане, — начал он, и голос вдруг сорвался. — Товарищи.

Мужики молчали, женщины прижимали к себе детей. В безмолвии было слышно, как где-то за деревней насмешливо кукует кукушка.

— Постановлением Совета Министров… — начал он и дальше быстро, проглатывая слова, читал с листа. — В связи со строительством Горьковского водохранилища… земли сельскохозяйственного назначения… в зону затопления попадают населённые пункты…

— Какие? — крикнул кто-то с задних рядов.

Человек поднял глаза, и Тимофей заметил, как тот нервно переводит взгляд с лица на лицо.

— Подлужное, — выдохнул глашатай. — Овсянка, Горелый Бор, Ягодное и другие.

Секунду парень не слышал ничего, кроме собственного дыхания.

— Переселение, — продолжал этот мелкий чиновник. — Вам предоставят жильё в других районах. Порядок будет определён...

Он замолчал, и в тишине кто-то спросил тихо, по-бабьи:

— А когда это? Ну, заливать будут?

— В конце августа, примерно.

Тимофей ждал криков, недовольства, да хоть гнева, но никто не закричал. Деревенские стояли молча и только глядели на человека в мятом пиджаке, который уже и сам не знал, куда деть глаза. Дядька Егор, сосед, буркнул, будто про себя:

— Дак куда же мы-то?

— Всё решат. По очереди, — чиновник свернул бумагу и спрятал её в карман. — Выделят вам и участки, и деньги за хозяйство... Всё получите!

— Какие деньги? — Не выдержал Тимофей и шагнул вперёд. — Вы нашу землю оценить как сможете? Дом наш видели? Знаете, сколько отец в него вложил?

Человек посмотрел на него, и в глазах у того мелькнуло облегчение.

— Все вопросы решаются в индивидуальном порядке. Подойдите к председателю сельсовета, напишете заявление.

— Заявление? — повторил Тимофей, и это слово показалось ему таким же чужим и бессмысленным, как и само «водохранилище».

— А если не согласны переселяться? — бросил Иван Петрович. Он стоял рядом, и парень только сейчас заметил, что отец смотрит не на чиновника, а себе под ноги.

Чиновник выдержал паузу, а затем тихо, почти шёпотом произнёс:

— Затопит.

Он не стал дожидаться реакции местных и направился к машине. Грузовик заурчал, «Победы» развернулись и они довольно быстро уехали.

Люди остались стоять перед зданием. Тимофей смотрел на своих односельчан и не узнавал. Те самые мужики, которые только вчера ещё спорили у магазина о председателе, и о том, кто чью лошадь на выпас пустил, как били друг другу морды стоя на своём — сейчас все они молчали. У кого-то дрожали губы, а бабка Марфа села прямо на землю, обхватив колени, и раскачивалась, как на молитве.

— Так что же это, — начала кто-то из баб, — нам теперь куда? Нам здесь жить, нам здесь помирать…

— Не каркай, — одёрнул её мужик, а сам полез трясущимися руками в карман за кисетом. — Оставят ведь, ей богу, если не по ихнему будет.

Тимофей подошёл к дядьке Егору и тронул за плечо.

— Дядь Егор, а в районе что? Может, можно отписать? Ходатайство? Люди ж мы…

— Отписать, — Старик посмотрел на него пустыми глазами. — Ты, паря, на свете не жил ещё, что ли? Кому отписывать-то? Чай уже всё отписано.

Он отбросил руку Тимофея и пошёл, волоча за собой оглоблю, с которой и пришёл. Иван Петрович взял сына за локоть.

— Пойдём-ка.

Домой шли молча. Тимофей смотрел на избы и яблони, которые клонились к земле под тяжестью плодов, и в голове не укладывалось, как всё это можно затопить.

У крыльца стояла мать, прижимая к груди фартук.

— Ну что?

Иван Петрович молча прошёл мимо. Он сел на лавку у стола и он долго молчал, глядя в стену.

— Сказали, переселять будут, — выпалил Тимофей. — К весне. А потом затопят.

— К весне, — повторила Людмила Михайловна, и сжала губы, чтобы не заплакать.

— Я пойду, — отрезал Иван Петрович.

— Куда, батя?

— К Санычу, узнаю что-нить.

Отец поднялся, зашагал к двери, да только на пороге обернулся и посмотрел на Тимофея.

— Ты, сынок, — сказал отец, — не лезь. Слышишь?

— Батя…

— Усёк? — уже жёстче повторил Иван Петрович. — Не лезь.

Тимофей остался стоять посреди избы. Мать ушла в сени, и оттуда слышалось её тихое всхлипывание. Он хотел успокоить её, но не мог сдвинуться с места. Ведь только вчера вечером он строил планы и всё казалось таким ясным!

Парень всё же вышел во двор, закурил дрожащими руками и тяжело выдохнул. Ясное небо нам ним совсем не изменилось — солнце светило так же, кукушка куковала за деревней.

Он докурил, бросил окурок в траву и вернулся в избу.

— Мам, — сбросил он. — Я схожу, узнаю.

— Тимоша, не надо, — ответила та из сеней.

— Я только послушаю, что народ думает.

Он надел бескозырку и выскочил из двери. Около дома дядьки Егора стояли несколько мужиков, курили, переговаривались о чём-то тихо.

У дома председателя толпился народ. Тимофей не стал заходить — увидел через окно, как пожилой рыжий председатель разводил руками перед Иваном Петровичем, и лицо у него было мокрое от пота. К нему приступали со всех сторон, но он только и твердил: «Я не решаю, я сам не знаю, мне бумагу принесли». Тимофей постоял с пяток минут, но ничего нового не услышал и пошёл прочь. Сделал пару кругов вокруг селения и вернулся домой, когда солнце уже клонилось к закату. Отец дымил на крыльце и держал в руках кружку с мёдом.

— Батя?

— Сядь.

Тимофей послушно устроился рядом.

— Что сказали?

— Ничего. Никто ни черта не знает, — не глядя на него ответил отец.

Из дома пахло щами. Мать поставила вариться ужин и всё было как всегда.

— Я не уеду, — пробубнил Иван Петрович.

Он поставил кружку и вытер усы рукавом.

— Ты, Тима, вот что пойми, — сказал он негромко. — Я эту землю с восемнадцати лет пашу. Всю войну на себе вытянул, потому что она кормила. Дом этот не я один ставил — дед твой брёвна возил из-под Пуреха, по льду, сам-четвёрт. А теперь что? Вода придёт и всё. Я не дурак, понимаю всё, но мне там, в городе, делать нечего. Я и лопату-то в руках держать разучусь. А здесь... здесь хоть помру на своём.

Он замолчал и задумчиво постучал пальцем по крыльцу.

— Мать с тобой поедет, ты ей комнату снимешь, работу найдёшь. Она приспособится, а я не смогу уж.

— Батя...

— Слушай, — отец поднял глаза на Тимофея. — Ты ж мастер теперь, каменщик четвёртого разряда! Так строй, дом поставь, внуков нам роди, а мне оттуда, — он кивнул в сторону неба, — всё равно видно будет.

Старик положил руку Тимофею на плечо, слегка потрепал и направился в дом.

— Подумай.

Парень остался на крыльце в одиночестве, и только где-то за огородами кричал коростель.

3

Долгие часы Тимофей не мог устроиться на лавке и сомкнуть глаз. За стеной надрывно кашляла мать, а отец тоже всё беспокойно ворочался.

— Нельзя просто сидеть и ждать, пока всё рухнет...

К утру он принял решение. Тимофей дождался, пока родители встали, позавтракал с ними, и сказал:

— Я в город съезжу. Надо документы забрать.

Отец ничего не сказал и кивнул.

Мать положила в мешок краюху хлеба, несколько варёных яиц и сала, а следом перекрестила.

— С Богом, сынок. Возвращайся к ужину.

— Вернусь, мам.

Он решил не брать старую кобылу, которую держали родители, а пошёл пешком до станции, чтобы не привлекать внимания. Шёл Тимофей быстро, почти трусцой, подгоняемый страхом, что отец раскусит его план, догонит и надаёт по шее. На станции он сел в первый попавшийся поезд и думал только об одном: Москва. Там можно добиться справедливости, ведь, в конце концов, там есть правительство, которое приняло это решение, а значит, оно может его и отменить. Парень не думал о том, как будет пробиваться, к кому пойдёт, что скажет. Он только надеялся на лучшее.

Поезд шёл медленно и останавливался на каждом полустанке. Тимофей сидел у окна, смотрел на поля, леса, речушки и деревни. Всё это было такое живое и близкое его душе.

В тамбуре он закурил, глядя на убегающие назад рельсы. Рядом стоял мужик в замасленной спецовке, тоже курил.

— Далеко?

— В Москву.

— По делу?

— По делу.

Мужик кивнул, помолчал, затем выбросил окурок и ушёл в вагон. Ветер с запахом гари закрутился и ударил в лицо. Проезжая одну из деревень, он вдруг вспомнил об Олесе — той девушке, которую встретил год назад на танцах в соседнем селе. Парень даже не знал, живёт ли она там ещё, вышла ли замуж и помнит ли его. Эта мысль пришла ниоткуда и ушла так же быстро.

Поезд тащился почти сутки. Тимофей почти не спал, пил воду, жевал хлеб, который дала мать. Он смотрел в окно и видел, как меняется земля. Поля становились шире, леса всё реже, а вскоре потянулись окраины с бараками, заводские трубы, а потом уж и дома с улицами столицы.

Тимофей вышел на вокзале и Москва оглушила его. Быстрый поток людей протекал мимо, а голоса, гудки и какой-то непонятный гул, от которого закладывало уши, напугали молодого парня. Тимофей стоял с мешком в руке, и ему казалось, что он попал в другой мир, где его никто не ждёт и никому до него нет дела.

Он спросил у прохожего, как пройти к центру. Тот махнул рукой куда-то в сторону и поспешил дальше. Тимофей пошёл туда, куда показали, и шёл долго, сбиваясь с пути, спрашивая снова и снова, пока наконец не вышел на большую площадь откуда виднелся Кремль. Тимофей смотрел на его башни и звёзды, что возвышались над ними, и чувствовал себя совсем ничтожным. Здесь, в этом городе, решались судьбы и жили люди, которые могли одним решением стереть с лица земли его деревню. И сейчас он, Тимофей Кашин, из Подлужного, стоял здесь, и никто его не видел.

Парень попытался пройти в какие-то двери, но его не пустили. Спросил, где принимают граждан, — показали на серое здание, где была длинная очередь. Он простоял в ней до вечера, а когда подошёл к окошку, женщина в очках даже не подняла глаз.

— Слушаю.

— Мою деревню хотят затопить. Подлужное. Я не согласен. Можно написать жалобу?

— Пишите. — Она подвинула к нему лист бумаги.

Тимофей писал долго, обдумывая каждое слово. Не забыл про отца с матерью, про дом и землю, которую "поднимали ещё деды". Указал про то, что людям некуда ехать, что нет ясности, нет альтернативы, и все они в отчаянии.

Когда закончил, женщина взяла лист, прочитала и положила в стопку.

— Ждите ответа.

— Куда он придёт? Когда?

— Когда будет. Следующий!

Его отодвинули локтем и парень вышел на улицу. Вечерело, но люди по-прежнему спешили, и никто не обращал на него внимания. Тимофей стоял посреди тротуара, и ему казалось, что он кричит в пустоту. Чутьё подсказывало, что от бумажки, которую он только что заполнил толку мало будет. Тогда он пошёл в сторону, где было особенно много народу.

Парень поднялся на парапет у фонтана. Люди шли мимо, некоторые оборачивались, но никто не останавливался.

— Люди! — крикнул он. — Люди, послушайте!

Несколько человек замедлили шаг. Женщина с ребёнком остановилась, глядя на него.

— Я Тимофей из деревни Подлужное, — он набрал воздуха в грудь. — Нашу деревню хотят затопить и построить водохранилище!

Кто-то из прохожих бросил: «В горсовет иди». Женщина с ребёнком отвела глаза и пошла дальше.

— Был я в вашем горсовете! — огрызнулся Тимофей. — Я написал заявление! Мне сказали — ждите. А ждать некогда! Поймите, это не просто деревня — это жизнь! Мои родители останутся там, они не хотят уезжать!

Он ещё долго пытался добиться поддержки или хотя бы сочувствия, как кто-то бросил в его сторону презрительное: «Сам виноват, нечего было там селиться». Тимофей кричал, пока не охрип, и в какой-то момент он понял, что здесь у каждого свои заботы и беды, и нет той дружности, как в его деревне.

Он замолчал, сел на край парапета, опустил голову. Ноги дрожали, а в горле стояла сухость. Тимофей сидел так с полчаса, а затем поднялся и пошёл в неизвестном направлении, лишь бы не оставаться на месте. После нескольких улиц он вышел на набережную. Москва-река была чёрная и пахло от неё бензином. Тимофей горько усмехнулся: вот и здесь вода...

Ночью он сидел на вокзале. Рядом дремал мужик в телогрейке, от которого пахло кислой капустой и махоркой. Тимофей смотрел на большие круглые часы с чёрными стрелками. Он ещё раз представил, что идёт в какую-то дверь, его слушают, и кто-то говорит: «Да, это ошибка, мы всё исправим». Парень поджал губы.

За ночь он пропустил два поезда, чтобы утром снова пойти в то серое здание. Очередь была уже с рассвета. Он простоял до обеда, а когда подошёл к окошку, та же женщина даже не узнала его.

— Что у вас?

— Я обращение писал вчера, жду ответа.

— Когда будет, тогда получите ответ!

Он хотел сказать что-то ещё, но стоящий за ним старичок подвинул того тростью. Тимофей постоял, глядя на его сгорбленную спину, и вышел.

На перроне Тимофей закурил последнюю самокрутку. Поезд подали к третьему пути, и народ повалил к вагонам. Тимофей не двигался, только смотрел на толпу и на женщину, которая тащила за собой мальчишку в слишком большой курточке.

— Ты чего стоишь? — спросил проводник, выглянув из вагона. — Едешь или как?

Тимофей кивнул и поднялся в тамбур. Поезд тронулся, и Москва поплыла назад — дома, трубы, бараки, потом поля и перелески. Он сидел у окна и с печалью наблюдал, как плавно земля становится своей и возвращаются знакомые названия полустанков.

— Ничего не сделал... Просто приехал, постоял в очереди, написал бумажку, которую никто не прочитает, и уехал.

Всю дорогу он молчал. Рядом сидел мужик с гармошкой, перебирал меха, но не играл. Тимофей смотрел в окно и думал: что он скажет отцу? Что солгал, сбежал, приехал в столицу, постоял в очереди, а с ним даже говорить не стали? Или что он не дошёл ни до кого, потому что не знал, как доходить?

Парень представил, сидящего на крыльце с папироской в зубах расстроенного отца, и ему стало стыдно за то, что он, Тимофей, каменщик четвёртого разряда, оказался таким маленьким в этом городе. Бумажка, которую он написал, лежит в стопке таких же бумажек, и никто её не достанет. А что, если бы его пустили на порог? Или забрали после той тирады? Тогда было бы хоть что-то. А так — ничего. Просто приехал и уехал.

За окном темнело. Тимофей закрыл глаза и попробовал успокоиться, но получилось с трудом. Он вдруг испугался, что забудет, как пахнет в сенях, как скрипит калитка, как отец стучит молотком в слесарне...

4

Тимофей вернулся в Подлужное через три дня после того, как уехал. Отец встретил сына стоя у калитки, опёршись на лопату.

— Документы? — спросил он.

— Да, — парень опустил голову.

Отец ничего не ответил, и лишь повернулся и пошёл в дом. Тимофей пошёл за ним.

Мать была на кухне, месила тесто. Увидела его и всплеснула руками.

— Тимоша! Ты к какому ужину собирался вернуться-то? А?

— Простите, меня задержали.

Он сел за стол. Мать налила молока и поставила хлеб.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Всё хорошо, мам.

Отец сел напротив. Тимофей знал, что тот ждёт объяснений, но не знал, что сказать. Правда ничего не изменит, а только напугает мать. Кажется, всё случится так, как укажут и противиться бесполезно.

— В городе сказали, — начал он, — что… что всё решат, дадут участки.

Тимофей выдержал взгляд отца, хотя и весь сжимался изнутри от этой бесхребетной лжи.

— Дом нам не дадут, — сказал Иван Петрович. — И землю такую. А без земли — что я там буду делать? Я всю жизнь пахал.

— Батя…

— Ладно, — отец встал. — Поживём — увидим.

Он вышел, понимая что начинать этот разговор не имеет смысла. Тимофей остался сидеть, глядя на недоеденный хлеб. Мать всхлипнула за печью, но не вышла. Она уже вся извелась и, как и другие не знала что будет дальше.

В деревне было как обычно, люди работали — убирали урожай, чинили крыши, даже запасали дрова. Но Тимофей понимал, что они работают, чтобы не думать. Председатель ходил мрачный, ни с кем не разговаривал. Болтали, что его вызывали в район и ругали за то, что тот просил отсрочку.

Тимофей помогал отцу. Вставали затемно, шли в поле убирать картошку. Земля была сочная, хоть местами комья разбивались лопатами, и пыль стояла столбом. Работали молча.

— Хорошая земля, — вдруг буркнул Иван Петрович. — Плодородная. Сколько лет её кормили, сколько навоза вывезли… А теперь под воду.

Тимофей знал, что ответить нечего.

Одним вечером, когда они сидели на крыльце и курили, отец снова затянул своё:

— Ты уезжай.

— Куда?

— Куда хочешь. В город там, на стройку. Тебе здесь нечего терять.

— Как это — нечего? — Тимофей повернулся к нему. — Вы здесь.

— Мать забирай, пускай поживёт ещё. А ты начнёшь сначала.

— Я тебя не оставлю, — проговорил Тимофей, и голос его дрогнул.

Отец посмотрел на сына.

— Упрямый, — сказал он. — Весь в меня.

Они докурили, погасили окурки когда совсем стемнело. Где-то за лесом, в той стороне, где уже шло какое-то строительство, небо светилось заревом — то ли от дальних огней, то ли от зарницы.

— Пойдём, — сказал отец. — Завтра рано вставать.

5

В июле пошли частые и затяжные дожди. Дороги развезло, и в деревню почти никто не приезжал. Люди сидели по домам, ждали бумаг или известий, когда приедет начальство и скажет: пора.

Тимофей работал — колол дрова, чинил заборы, помогал соседям. Работа заглушала мысли, но не до конца. По ночам он лежал с открытыми глазами и слушал, как шумит ветер. Ему казалось, что он слышит в этом шуме воду. Пока далеко, но всё же уже отчётливо.

В середине месяца пришла бумага. Председатель собрал сход и зачитал: формирование водохранилища начнётся в августе-сентябре. Жильё предоставят в соседних районах и колхозах. Кому не хватит места — дадут комнаты в Горьком.

— Кто согласен сегодня уезжать, — сказал председатель, — подходите, записывайтесь.

Мужики молчали. Потом один вышел, за ним другой. Они подходили к столу, называли фамилии, и председатель записывал их в тетрадь.

Тимофей стоял с отцом.

— Батя, — тихо сказал Тимофей. — Может…

— Нет.

— Но другие же…

— Другие — это другие. А я здесь останусь.

Тимофей хотел что-то сказать, но отец повернулся и пошёл прочь. Тимофей догнал его.

— Я с тобой, — сказал он.

Отец остановился и повернулся. Глаза у него были светлые, почти прозрачные.

— Я не для того тебя растил, чтобы ты здесь пропал.

— А ты? Ты для того меня растил, чтобы я тебя бросил?

Отец помотал головой и пошёл дальше.

Через пару дней приехали ещё грузовики с автобусами. Люди грузили вещи, прощались с соседями и домами. Как на Руси принято — плакали женщины, молчали мужики. Тимофей помогал соседям, чтобы лихом не поминали, как увидел соседа. Дядька Егор стоял у пустого дома, смотрел на него в последний раз.

— Всё, — сказал он. — Всё, Егор. Отпахал.

— Дядь, — сказал Тимофей, — как же вы…

Егор махнул рукой. Парень же никак не мог понять, чего это дядька Егор оставил всё.

Старик сел в автобус, и вскоре тот тронулся. Деревня пустела. Дома стояли с закрытыми ставнями и заколоченными дверями, а собаки, которых хозяева не могли взять с собой, бегали по улицам и выли по ночам.

Под конец месяца приехали люди в форме. Обходили дома, проверяли, кто ещё не уехал. Их было двое: старший, с красной повязкой на рукаве, и молодой, с кипой бумаг. Вошли без стука, остановились в дверях. Старший оглядел избу и хмыкнул.

— Гражданин Кашин?

Отец сидел за столом, допивал чай из блюдца.

— Я.

— Почему не выехали? Приказано освободить зону.

— Мне сказали, — ответил отец. — А я здесь.

Старший достал бумагу и положил на стол. Отец посмотрел на неё, но не взял.

— Гражданин Кашин, мы не просим. Не выедете сами — вывезем принудительно.

Отец насупился и молчал. Мать, которая всё это время стояла у печи, вышла вперёд.

— Вань, — сказала она тихо. — Может, поедем? Тимоша молодой, ему жить надо...

— Земля наша. Дом наш. — отрезал Иван Петрович.

Тимофей смотрел на отца, и видел не того сильного мужика, который чинил крышу и косил траву, а упрямого деда. Он хотел уже было упрекнуть того, но отец поднялся и нацепил шапку.

— Пойду к Егору, — сказал он. — Надо лошадь его забрать, он просил.

Мать по-бабьи заплакала, уткнувшись в фартук. Тимофей обнял её, чувствуя, как вздрагивают её плечи.

— Не плачь, мам. Я с вами. Что бы ни случилось.

— Господи, — прошептала она.

Он не знал, что сказать.

— Выходите, — сказал старший.

Мать высвободилась из объятий, вышла на крыльцо, села на ступеньку и закрыла лицо руками. Поднялся ветер, и Тимофей дёрнулся от тягучего звука, похожего на вздох. Он вышел следом на крыльцо и увидел: далеко за околицей, где была низина, уже блестела чёрная вода. Она ползла к деревне, заливая огороды и подбираясь к домам.

— Пора, — сказала мать тихо.

Тимофей кивнул. Собирались наспех, с собой взяли узелки с бельём и документами, хлеб да тулупы. Тимофей вывел лошадь — старую Зорьку и принял ещё одну, что отец привёл, которую сосед оставил им. Впрягли в телегу, бросили вещи. Отец сел на облучок, мать рядом. Тимофей пошёл пешком, держась за оглоблю и оглядываясь на дом и выходящих из него представителей власти.

Они выехали из Подлужного, когда вода на прежнем месте была там уже по колено. Заливала дворы, поднималась к крыльцам. Тимофей оглянулся: их дом стоял ещё, но вода уже дошла до фундамента. Тимофей смотрел и не верил, что этот дом, где он родился, где прошло его детство и пахло пирогами и дымом, где отец учил его держать топор, — сейчас останется здесь, один, под водой.

— Тимоша, — позвала мать. — Идём, сынок.

6

Им дали комнату в райцентре, в бараке, где уже жили несколько семей из Подлужного. Комната была маленькая, с одним окном, в котором виднелась стена соседнего барака. Мать повесила занавески и поставила икону в угол. Отец принёс стол, сколоченный из досок, и три табуретки.

Годы шли тихо и мерно. Отец редко когда был доволен, всё сидел у окна да грустил. Мать хлопотала по хозяйству, готовила, стирала, но всё делала как-то по привычке, будто не здесь, а там, в доме, к которому привыкла. Тимофей устроился на стройку. Возвращался вечером, уставший, со сбитыми в кровь руками, садился за стол, и мать подавала ему ужин. Обычно рассказывал как прошёл день, но больше молчал.

Однажды, в мае, отец сказал:

— Поедем.

— Куда? — спросил Тимофей.

— Туда. Поглядеть.

Они собрались, сели на автобус, доехали до Горелого Бора, а оттуда пошли пешком. Как вышли из леса, Тимофей остановился. Серая вода была там, где раньше была деревня. Только вода и небо, да где-то далеко торчали верхушки самых высоких деревьев, и над ними кружили птицы.

Отец стоял на берегу, смотрел так долго, что Тимофей начал нервничать.

— Батя, пойдём, чего тут смотреть?

— Погоди.

Отец достал кисет, свернул самокрутку и закурил.

— Земля-то какая была… — сказал он. — А теперь плавай тут.

Тимофей молчал.

— Ты, сын, — отец повернулся к нему, — Не думай об этом. Живи.

Он докурил, бросил окурок в воду, повернулся и пошёл обратно к лесу.

Тимофей оглянулся на равнодушно блестящую под солнцем воду. Он вдруг подумал, что когда-нибудь сюда приедут отдыхать и купаться люди, и никто не вспомнит, что здесь была деревня, дом, огород, что жили люди, которые потеряли корни.

Сын пошёл за отцом.

Прошло много лет. Тимофей построил дом в другом месте, на другом берегу. Женился на тихой женщине из соседнего барака. Родился сын — назвали Ваней в честь отца.

Сам Иван Петрович умер через год после затопления. Мать пережила его на три года, умерла следом. Тимофей ездил к водохранилищу редко. Когда ездил, садился на берегу, смотрел на воду. Он уже точно не помнил, где стоял их дом и колодец.

В один из летних дней он привёз сына. Он достал старую, выцветшую кепку и нацепил её, надвинув на глаза. Она пахла табаком и старым деревом. Тимофей надвинул её пониже, чтобы солнце не слепило, и пошёл к воде. Сын бежал рядом, бросал плоские камешки — пускал «блинчики». Камешки прыгали по воде, и Тимофей смотрел на круги, которые расходились всё шире.

— Пап, а тут рыба есть?

— Есть.

— А ты ловил тут?

Тимофей помолчал.

— Тут раньше огород был, поля,— сказал он. — Картошка росла.

Сын посмотрел на воду, потом на отца.

— Как это — огород?

— А так. Дом стоял, огород, сарай. Дедушка твой тут всю жизнь прожил.

Мальчик снова посмотрел на воду. Она была спокойная, с солнечными зайчиками.

— А глубоко?

— Глубоко.

— А можно достать?

— Уже не надо, — сказал Тимофей.

Он взял сына за руку и повёл от берега. Мальчик обернулся несколько раз, но ничего не сказал. Тимофей знал, что когда-нибудь через годы сын приедет сюда сам, без него, и ничего не вспомнит, ибо не проживал и не видел своими глазами той жизни.

— Папа, ты плачешь? — спросил мальчик.