Голос мироносиц

Она выбрала знание

Я с самого начала понимала, что этот плод – моя смерть. Откушу – и вечная жизнь сотлеет, оборвётся, сотрётся в прах. Древо познания добра и зла – так оно называется. Я закидываю голову вверх, оглядывая пушистую крону и густую листву. Что есть добро и что есть зло? Я не знаю. То, что Создатель говорит делать, – это добро. А зло? То, что Создатель говорит не делать. Например, не есть от плода этого дерева. А почему Он так говорит? Этого я тоже не знаю. Мне тесно от этого незнания и больно от непонимания.

Чтобы знать, надо откусить хотя бы самый маленький кусочек от плода. Но я всей своей сутью чувствую: цена за всё это – смерть. Я до конца не могу понять, что это значит, но в груди всё холодеет от этого жуткого слова.

– Вы не умрёте, но станете как боги, – шипит Змей, извиваясь телом вокруг толстой ветви. – Я сам ел от этого древа.

«Лжёт», – думаю я. Рука пробегает по шершавой коре. Древо познания добра и зла... По моим пальцам текут тепло и исходящее от плодов могущество. Они дают знание, я ощущаю это, даже лишь стоя вблизи.

Я облизываю обсохшие губы и перевожу взгляд на плоды. Красные, налитые соком, с блестящими боками. Нет, они ничем не превосходят фрукты со всех деревьев Эдема. Но ни одно древо не даёт знание. Ни одно не открывает глаза.

Внутри, сжимаемое жаждой познания, трепещет сердце. Оно дрожит, стонет, но голова моя пуста. Кажется, будто мысли – все до единой – такие жалкие, неглубокие, совсем как воды у самих истоков четырёх рек. Они доходят мне до колена в тех местах, где берут своё начало. И мои мысли такие же. Мелкие. И сама я пустая, скудная, такая... жалкая. Это слово кажется мне подходящим. Жалкая! До того, что щемит между рёбер. Я ничего не знаю. А мне хочется, чтобы знание объяло меня, наполнило от края до края, согрело разум, излилось в сердце.

Однако в ушах гудят, как пчёлы, слова Адама: «Бог сказал, мы умрём». От этих слов, пропитанных ужасом, язык леденеет. Умрём.

– Не умрёте, – поёт, заливается Змей.

Умрём – это я чувствую. Я чувствую это всем своим нутром. Не знаю, нет, но ощущаю. Я ощущаю, что Бог исполнит своё слово. Я умру, если познаю, что такое добро и что такое зло.

И всё же, душа тянется к плодам, как росток к солнцу. Сквозь камни, сквозь землю, наверх, к Создателю. Внутри горечью возгорается пламя. Я не дам этому пламени имя, я не знаю его, раньше не чувствовала ничего подобного. Сейчас, глядя на плод, я понимаю, что мне нужно обрести знание. Я готова умереть, душа требует: «Я хочу видеть, я хочу понимать, я хочу знать!»

Но как же Адам? Он не знает, что я собралась свершить, не видит меня, колеблющуюся тут, под этим деревом. А как же Создатель?.. Он знает всё, Адам говорил, что это Он, Творец и Отец наш, даровал нам жизнь. Ему известны каждый наш вздох и каждый выдох, каждое движение и мановение рук и ног. Ему не составит труда забрать из груди жизнь.

Я не хочу умирать, мнусь на месте, прикусываю губы. Я хочу жить! Дышать, вкушать райские плоды, что так сладко растекаются по языку медовым вкусом. Вкусив плод, я лишусь всего.

Пусть! Пусть я больше ничего этого не увижу! Я хочу знать!

Рука тянется к плоду, и в глазах Змея вспыхивают огоньки. Точно умру. От плода течёт сладкий аромат, от которого мысли бегают в голове быстрее, а сердце едва ли не замирает. Губы касаются гладкой кожицы, и я надкусываю её.

Что-то вспыхивает в тёмной глуби разума. Вспыхивает искрой и тут же занимается таким огнём, что в ушах звенит, трещит и гудит. Я вскрикиваю, плод чуть не валится из пальцев, а голову разрывает нечто, что я никогда в жизни не чувствовала. Боль. Это боль! Это слово впитывается в уста, полынью ложится на язык.

– Мне больно!

Я сжимаю виски и замираю. Что-то происходит со мной. Зудит голова, зудит вдруг будто бы только что появившийся разум. Тысячи слов, тысячи пониманий. Первое, что понимаю: «Я Ева. Женщина. Человек. Плоть и кровь». С языка смываемая сходит боль, оборачивается мёдом, елеем. Ева... Я теперь знаю своё имя. Раньше никто не говорил мне, как меня зовут, я была просто «Ею».

– Что ты сделала? – позади себя я слышу голос Адама. Никогда не задумывалась, что у него есть имя, а у меня – нет. – Бог же сказал...

– Адам, – перебиваю его. – Я сделала свой выбор. И я теперь знаю... Я знаю столько всего! Моя голова полная мыслей! Они... знаешь, Адам, они тяжёлые. С пустой головой ходить легче, намного легче. Но я теперь знаю, кто я есть. Но я умру. Это будет больно и холодно. Не ешь, если хочешь жить. Ты тоже умрёшь, как и я.

Некоторое время – странно, раньше я не думала о такой вещи, как время, – Адам с нерешительностью смотрит на меня. В глазах читается что-то новое. «Страх», – понимаю я. Я вижу, что Адаму страшно. Ещё бы! Такой выбор: знание или жизнь! Но я уже откусила. И назад дороги нет. Я умру. Умру, теперь я знаю, насколько это тяжело и страшно, но я не отступилась бы, снова и снова выбирала бы Знание. А вместе со Знанием я выбирала бы и Смерть.

– Дай мне. – Адам осторожно сжимает мою руку, в которой до сих пор ютится надкусанный плод, и подносит мою кисть к своим губам. – Я разделю твою участь, – шепчет он, я едва его слышу.

Адам, кажется, жалеет меня. Смешно. Незачем меня жалеть, я выбрала свою долю. Я умру, но буду знать. Смерть со знанием в тысячу тысяч раз краше, чем вечная жизнь в неведении.

Адам тоже вскрикивает. Он отшатывается от меня, хватается за голову, и гулкий стон срывается с его губ.

– Больно? – Я несмело обхватываю его лицо руками и заглядываю в глаза. В больших чёрных зрачках, бегающих из стороны в сторону, на самом их дне вижу так много: боль, страх, восторг, радость.

– Я... я не знаю твоего имени, – тихо говорит Адам.

– Моё имя Ева. – Я прикрываю глаза. В груди – терпкое чувство вины. Не за себя, а за него. Ведь, если бы не я, то он бы и не вкусил этот плод. – Ты теперь тоже умрёшь.

Адам кивает. В карих глазах я не вижу сожаления. Я вижу сознание. И вдруг по Саду раскатывается голос Создателя.

– Адам! Адам, где ты?

Ужас охватывает меня. Вот Он, Творец. Он идёт, чтобы убить нас. Я втягиваю носом влажный, спёртый воздух, моргаю быстро и пячусь назад. Трепет обвивает грудь и с силой сжимает рёбра.

– Он убьёт нас, – шепчет Адам, и я скорее угадываю, чем слышу его слова.

Страх перед смертью, перед Богом ощущается мутной ледяной водой, которая заполняет нутро. Я знаю, что не избегу беды, но это был мой – и только мой – выбор. И я приму свою смерть с прямой спиной.

Теперь я знаю, как это – по-настоящему жить.

Клевета

– Она ведь его оклеветала.

Я слышу это постоянно. У меня с детства талант: я остаюсь незаметной до тех пор, пока мне того хочется. Будучи хозяйкой, таким образом очень легко узнавать, что говорят о тебе слуги за твоей спиной. О, как же сладко выплывать прямо из-за их спин после того, как они вдоволь прошлись своими грязными языками и по мне, и по моему мужу, Потифару. Далее, конечно же, следует порка. И иногда изгнание из дома – в зависимости от тяжести сказанного. Такой подход помогает сохранять порядок, и в моём доме ни один слуга не смеет распускать язык. Ни язык, ни что-либо другое.

Кроме него – раба-еврея.

Потифар любил его больше, чем меня. Хотя о чём это я? Меня Потифар не любил. Разве любят купленные товары? А договорные грамоты? Любят ли что-либо из вещей так, как любят людей? А я человеком не была, и какое-то время мне казалось, что этот раб ещё больше вещь, чем я. Но позже, глядя, как Потифар внимателен с ним, как он обходителен, как, поглоти его душу Апоп, нежен с этим никчёмным рабом, я поняла, что он для него намного больше человек, чем я.

Я родилась в Мемфисе, в семье богатого писца, и имя мне дали в честь моего родного города – Мемфия. Потифар, начальник телохранителей, договаривался с отцом о долголетнем сотрудничестве и в качестве скрепления их союза взял меня в жёны. Так обычно и бывает. Далее следовала брачная ночь, после которой я пожалела, что не вонзила нож себе в матку. Сначала мне казалось, что дело в моём муже, но позже я выяснила, что каждый из них ужасен.

Мужчины отвратительны. Что приятного в том, что в тебя со всего размаха вгоняют член и долбятся так, словно хотят пробить дыру в животе, а на просьбы остановиться или хотя бы замедлиться говорят что-то вроде: «Тише, ты же не хочешь, чтобы нас заметили», «Ты уже достаточно намокла» или «Для той, кому больно, ты слишком громко стонешь»?

В какой-то мере я даже завидовала женщинам, которые спали с другими женщинами. Я так не могла. Я хотела мужчин, но не этих, не тех, кто окружал меня, не настоящих, а… И тут я замолкаю. В моих фантазиях мужчины нежны и ласковы, их прикосновения приятны, но в жизни моя рука в сотни тысяч раз лучше и желаннее каждого из них. Даже самых красивых.

А раб-еврей был красив, словно сам бог солнца Ра породил его. Сейчас имя этого раба у всех на устах. Никого не пугает перспектива быть высеченным, изгнанным или даже убитым. Все повторяют вновь и вновь, словно обезумевшие.

Я его оклеветала. Да. Они так говорят. Я его оклеветала.

Все знали: этот раб чтит своего Бога, еврейского Бога Яхве. Благочестивый, он ничего никогда не крал, ничего не нарушал, был до ужаса педантичен и кошмарно горделив. Раб, ничтожный раб, а ходил, чинно задрав подбородок, будто остальные рабы – грязь под его ногами. Интересно, такая спесивость свойственна всем красивым рабам или только вот этому?

Как-то раз он сопровождал Потифара на рынок, где влез без разрешения в разговор и обличил торгаша в том, что тот смеет дурить его достопочтенного господина. Потифару это так понравилось, что он чуть ли не влюбился в этого раба-еврея. Он сделал его своей правой рукой.

Я не возражала. В конце концов, кроме невероятной спесивости, раб-еврей ничем не грешил и вёл себя подобающе. До поры до времени.

В жаркий день – в один из многих жарких дней в Мемфисе – я надела полупрозрачное покрывало. Любая ткань душила, по мне градом лился пот, и даже эта тонкая тряпка убивала меня. Калазирис[1] плотно облегал ноги, съедая мои движения и превращаясь в горшок, в котором я варилась заживо.

– Захра, – позвала я свою служанку. – Захра! Принеси пива!

Но эта девчонка не ответила. И где её носит? Я крикнула громче, и снова ничего. Ради всех богов, почему в доме, переполненном рабами, никто не может принести госпоже пива?!

Я уж было отлепила себя от ложа (казалось, моя спина прижарилась к циновке намертво), как заметила идущего мимо раба-еврея.

– Эй! Стой! Остановись, кому говорю! – крикнула я ему.

Раб повернул ко мне голову, да так и замер, впившись глазами в мою грудь.

«Живо принеси мне пиво», – хотела сказать я, но слова замялись в глотке, и вместо них с моих уст сорвалось резкое и возмущённое:

– На что ты пялишься, ничтожное создание?

Мой голос хлыстнул по раскалённому воздуху, словно бич. И благоразумный раб сразу понял бы свою ужасающую ошибку, кинулся госпоже в ноги и молил бы, чтобы его простили. Но не этот. Этот благоразумным рабом не был. Он задрал подбородок, сморщил нос, так что по его переносице пошли волнистые бугры, и выплюнул:

– Прости, госпожа Мемфия, но мой Господь считает эту одежду мерзостью пред лицем Своим. Я не могу сдержать то, что чувствую. Дух… Дух противится.

Я так опешила, что пару секунд даже не могла ничего вымолвить. Но, когда отхлынула оторопь, ярость прошибла меня до самых кончиков ресниц. Я встала, и циновка отлипла от спины, стукнулась о ложе. Неприятно сдавливающий бёдра калазирис как будто ещё крепче сжал меня, тисками вдавился в кожу, точно его сделали из железа, а не из ткани. Я обхватила пальцами лицо этого раба, впилась в него ногтями и притянула к себе.

– Твой Бог считает, что моя одежда – мерзость? – прошипела я.

– Так и есть, госпожа Мемфия, и я не отрекусь от своих слов, – ответил раб, жмурясь, но не дрожа голосом. Он говорил ровно и прямо, так, что меня это взбесило ещё больше.

– Я надеюсь, ты помнишь, еврей, что твоя родина с укутанными в мешки женщинами осталась далеко за Нилом? – Я хлестнула его словами, и, судя по тому, как вспыхнули его глаза, слышать их для него было куда больнее, чем ощущать впивающиеся в его подбородок ногти. – Как смеешь ты, ничтожный раб, говорить мне, что моя одежда – мерзость, при этом стоя передо мной с полностью обнажённой грудью? Отвечай, как ты посмел!

Я дёрнула его подбородок вниз и ухватила за хвостик, поволочила за собой.

Его отлупили. Я проследила, чтобы наказание произвели со строгостью. Некоторые рабы жалеют других рабов, а потому бьют лишь для вида, но сегодня я злилась так сильно, что выбрала тех, о ком говорили, что Ра забыл создать им сердце.

– Почему ты приказала избить его? – спросил Потифар.

Я тяжело выдохнула. Объясняться перед мужем, почему я наказываю рабов… Что может быть омерзительней?

– Он посмел дерзить. Ты знаешь, я не терплю, когда рабы треплются за моей спиной, а этот перешёл все границы и осмелился, морща нос, обсыпать меня упрёками прямо в лицо. Немыслимая наглость! Я знала, что этот еврей спесив, но после того, как ты назначил его своей правой рукой, он вовсе позабыл, что является всего лишь рабом.

– Так это я виноват, по-твоему? – возмутился Потифар.

– Я разве сказала, что ты виноват? Я говорю, что этот еврей не знает своего места!

– Нет, Мемфия, ты явно укоряла меня.

«Ну начинается», – подумала я. Мужчины никогда не слушают и всегда слышат то, что им удобно или угодно слышать. Мой муж такой же: говоришь ему, что раб распустился – так он обижается, считая, будто только что ты его самого обвинила в том, что он лично перешёл все мыслимые границы. Скажешь ему, что Нил сегодня прекрасен и было бы неплохо искупаться в нём, так он услышит, что ты хочешь его там утопить.

– Он ведь всегда был таким правильным и богобоязненным, – шепчутся слуги.

Я всё ещё стою в тени, прислонившись плечом к стене. Меня до сих пор не заметили, а потому говорят без скромности, не прикрываясь и не прячась за вежливостью и раболепством.

– Зуб даю, Мемфия сама соблазняла его, как того малого… Как бишь его?..

– Бадру? Ты про него? Да-да, помню. Жаль малыша. Как думаешь, ту болячку на хер он от неё подцепил или она его всё-таки прокляла?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. С тем рабом, Бадру, я не спала. Не скажу, что я всегда хранила ложе своего мужа в чистоте и святости – впрочем, тут мы с ним похожи, – но я не опускалась до того, чтобы спать с двенадцатилетними мальчиками. Или сколько ему там было? В любом случае, Бадру подцепил какую-то болячку на член и от неё и умер, а я к этому причастна чуть меньше, чем солнце причастно к темноте.

– Уверен, с евреем та же история была. Ты хоть раз видел, чтобы он приставал к женщинам?

– Нет.

– А чтоб он говорил, что трахнул какую-нибудь бабёнку, слышал?

– Нет.

– Вот и я о том же. Мемфия сама на него накинулась, как он и сказал. Все в курсе, что женщины и не на такое способны, когда их подстёгивает похоть. Так что я уверен, она его оклеветала.

После порки раб-еврей присмирел, но не настолько, насколько мне того хотелось. Попрекать меня он более не стал, но как же он жёг меня глазами! Иногда мне казалось, что из карих они становятся багряными, как реки крови, текущие по желобу меча. Но за это пороть его я не стала: Потифар протёр бы мне все уши жалобами, что я снова ни за что ни про что излупила его любимого раба.

В какой момент в этом взгляде ко гневу примешалось что-то ещё, я не уследила.

В тот день Потифар уехал по делам. До вечера в доме он бы не появился, и это знали все: от меня, его жены, до рабов и рабынь. Мы готовились со дня на день принимать важного гостя, едва ли не чати[2], так что в доме в принципе мало кто оставался, все готовились к посещению, покупали еду, дымили горшками на кухнях и украшали здание. Я уморилась, бегая туда-сюда и контролируя каждый шаг, и восславила всех богов, оставшись одна на пару минуток. Пот измочил полупрозрачную ткань моей одежды, и она неприятно липла к телу, раздражая меня ещё больше.

И тут в комнату вошёл раб-еврей. Я повернулась к нему через плечо, окинула взглядом, спросила:

– Что такое? Опять что-то натворили? И на секунду оставить ничего нельзя!

Но еврей молчал. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной. И меня прошибло страхом. Я вдруг поняла, что осталась одна на один с мужчиной, которому ничего не стоит обхватить меня за горло и переломать все шейные позвонки, просто сдавив руками шею. Я молча смотрела прямо на еврея, как безумная, шарила рукой по столу в попытках найти, чем бы защититься. Как назло, ничего, кроме папирусов и чернильниц, здесь не лежало.

Язык намертво прилип к гортани, ссохся мумией, омертвел, а я беспомощно смотрела, как этот еврей надвигается на меня.

– Ты нечестива, Мемфия, – прошептал он, вдавив меня в стол. – Носишь грешную одежду, выставляешь напоказ свою грудь, как будто какая-то блудная девка.

Он говорил, а я, омертвелая, не могла и пальцем пошевелить. Мысли погибали в мозгу, и только вопль, никак не срывающийся с языка, звучал в моей голове. Я погибала! Я хотела бежать, кричать, рыдать, но я стояла, обратившись в каменную статую, и даже кровь в жилах больше не текла.

– Останови меня, Мемфия, умоляю… – стонал раб, оглаживая мои плечи и грудь. – Что ты делаешь со мной? Зачем пытаешься сбить с пути Божия?

Я ничего не делала. Я не двигалась, не думала, не дышала. Мир вокруг меня застыл, воздух сгустился, время замерло, вымерзло, умерло. Одно только сердце пыталось исторгнуться из меня наружу, взорвавшись комьями крови и плоти.

Еврей наклонился к моей шее, облизал её, сдёрнул с меня полупрозрачную ткань и смял грудь, впился в неё ногтями, оттянул мои волосы, как некогда это делала я, хватая его за хвостик.

Наконец я закричала.

– Вы обсуждаете того раба-еврея? – к диалогу двух рабов присоединяется Захра, и я невольно улыбаюсь.

Она немного рассеянная, да, но она – одна из моих любимых служанок. Хорошее дитя. Наверное, я испытываю к ней что-то похожее, что испытывал мой муж к тому еврею. Ни разу я не заставала её за сквернословием, ни разу она не оскверняла себя ленью, трусостью, скупостью, алчностью. Воистину, Захра – любимое дитя, служащее мне.

– Я клянусь вам, я видела своими глазами, как она лапала его! – восклицает Захра, и всё внутри меня умирает.

Захра первая вбежала в комнату, заслышав мой крик. При виде неё еврей оторвался от меня, кинулся прочь, оставив на полу свою одежду и сшибив с ног Захру. Я стекла на пол, глухо стукнулась головой и зарыдала, задыхаясь от собственного бессилия.

Меня едва ли не изнасиловал раб.

Меня мутило от этой мысли так сильно, что несколько раз рвало. Меня почти что изнасиловал раб. Раб! И самое ужасное, что он не то чтобы отличался от моего мужа и любовника. Те же движения, те же слова, разве только окрашенные чуть по-другому.

Захра обхватила меня руками, баюкала, рыдая вместе со мной. Эта девочка наверняка знала, что значит быть изнасилованной.

Когда набежали слуги, я долго не могла рассказать, что тут произошло. Я заикалась, хлюпала носом, икала, выдавливая из себя признание. Раб-еврей пытался взять меня силой.

Когда домой вернулся Потифар, эта пытка – выжимание из меня слов – повторилась.

– Что ты такое говоришь, Мемфия! – ужаснулся он. – Ты, верно, головой ударилась! Он не мог такого сделать! Не мог он!

– А ч-что эт-то, по-т-твоему?!

Всё ещё рыдая, я тыкала в Потифара одеждой раба-еврея, брошенной им на пол во время бегства. Потифар мотал головой, не хотел и слышать про это, затыкал уши, жмурил глаза.

– Т-ты привёл в дом эт-того евр-рея! – рыдала я. В этот раз я в самом деле хотела обвинить мужа. Но ничего не помогало.

Еврея нашли возле колодцев и притащили в дом. Конечно же, его версия отличалась от моей, как небо отличается от земли, а день – от ночи. По его словам, я уговаривала его лечь со мной, а тот, не смея взять то, что принадлежит господину, отказал. Тогда я, коварная женщина, схватила его за одежду и завопила что есть мочи, а он испугался и убежал.

– Мемфия, о Мемфия! – причитал Потифар. Он явно верил всему, что сказал еврей. – Мемфия, что ты наделала, о Мемфия, что натворила!

– Я ничего не делала! – закричала я, схватила нож, приставляя его к своей груди. – Клянусь богами, я убью себя, чтобы подкрепить слова собственной кровью! Может, тогда я и смою те грязные прикосновения этого ничтожного раба!

– Мемфия! – закричал Потифар.

Я могла просто попросить развод. Я могла устроить скандал, разбить посуду, перевернуть весь дом вверх дном и биться в припадках. Но я попыталась воткнуть нож себе в грудь.

Захра была той, кто вышибла у меня его из рук. Лезвие полоснуло по коже, но не вошло глубоко. Я снова разрыдалась, и Захра снова успокаивала меня. Захра отвела меня в купальни, Захра помогла вымыться, Захра осипшим голосом сказала, что раба-еврея бросили в темницу.

Я знала, что муж всё равно мне не верил. Но мне казалось, что верила Захра.

Мне душно. Мне дурно. Я знаю, что Захра видела всё своими глазами. Так почему сейчас она говорит, что это я, я лапала его?!

Оторвавшись от стены, я шагаю на свет, выплываю из тени, точно крокодил, настигающий своих жертв. Видя меня, у рабов белеют лица. Я уверена, мои глаза сейчас пылают, как два огненных диска. Их всех ждёт кара за их слова. И пусть мне никто не верит, но бич бьёт их спины не так больно, как их слова истязают мою душу.

Я говорила правду.

[1] Прим. авт.: Кала́зирис, (др.-греч. καλάσιρις) — в Древнем Египте изначально женская одежда простой формы, представлявшая собой рубашку длиной немного выше щиколотки, сшитую из двух прямоугольных полотнищ, с одной или двумя широкими косоугольными бретелями, оставлявшими грудь открытой (иногда шилась цельнокроеная рубашка с широким вырезом на груди).

[2] Прим. авт.: Чати (Джати) (егип. tjati, tjaty) — великий управитель, высшая должность в Древнем Египте.

Обломок

Ноги у меня затекли ещё несколько минут назад. Я старалась размять их, издавая как можно меньше шума, согнувшаяся в три погибели, неловко растирала лодыжки и стопы.

– Не выпрямляй ноги, они должны быть полусогнуты. А ты руку расслабь, иначе она быстро устанет и не будет гибкой.

Отец ходил от одного моего брата к другому и поправлял их ошибки.

Уже несколько недель я пряталась за камнем и следила за тренировками братьев и отца. Вообще-то я должна была пасти коз у другого конца стены, но вместо этого пришла сюда. Что мне до коз? Это не так интересно, как сражения и бои.

Родители рассказывали, как несколько десятилетий назад наш судья, Гедеон из Офры, победил племя мадианитян. Отец – тогда ещё совсем юноша – был там, поэтому видел всё своими глазами. Он говорил, что Всемогущий из всего войска Израиля выбрал лишь триста человек. У них не было мечей – только трубы и сосуды с огнём. Гедеон и его войны разбили сосуды, затрубили в трубы и закричали: «Меч Господа и Гедеона!» И мадианитяне сами перебили друг друга.

Я не представляла, как такое возможно, но раз отец так говорил, значит, это правда. Но всё-таки я считала мадианитян дураками, раз они сами друг друга перебили.

Стопы закололо тысячами невидимых иголочек, и я прикусила губу, вытягивая ноги. Сущий кошмар! И почему я должна пасти коз, когда братья учатся держать в руке мечи? Я готова была всё стадо обменять на один, пусть даже плохонький клинок.

Из-под ног посыпались камни. Отец замолк.

– Эвьятар, Шломо, – тихо произнёс он, но я всё равно услышала его. – За камнем прячется маленькая крыса. Достаньте.

Внутри меня всё заметалось. Сейчас меня раскроют! Я вскочила на ноги, отёчные конечности разразились болью, коленки подкосились, и я чуть не упала, но схватилась за камень. Что же делать, что же делать? Я поползла в кусты, намереваясь укрыться, но меня уже ухватили за шкирку и подняли в воздух.

– Да это не крыса, – усмехнулся Шломо, чуть встряхивая меня. – Это же маленькая волчица Зива[1].

– Пусти! – Я попыталась выбраться, но брат держал крепко.

– Что ты тут забыла, малявка? – спросил Эвьятар. – Бросила коз, чтобы их шакалы подрали?

– Я не бросала, честно! Пустите, кому говорю! С ними Талья! Да пусти же ты!

Я вцепилась ногтями в руку Шломо и, подтянувшись, пяткой ударила ему промеж ног. Шломо вскрикнул, разжал руку и согнулся пополам, а я рванула бежать со всех ног, но меня остановил голос отца:

– Зива, ни с места! – Тяжёлыми шагами он дошёл до меня и сурово смерил взглядом. – И сколько ты так бросаешь моих коз на чужую девчонку? Я тебя ещё несколько дней назад заметил, всё ждал, когда ты наберёшься смелости и выползешь из своей норки.

– Отец, я тоже хочу, как братья…

– Зива, молчать! – Он встал передо мной, скрестив руки на груди. Я и двинуться не смела, пробивая глазами каменистую землю. – Твоё дело – пасти коз и помогать матери. И думать забудь о мечах.

– Но…

– На счёт три ты вытираешь сопли, берёшь ноги в руки и бежишь сломя голову забирать моих коз у чужой девчонки. И чтоб я больше тебя рядом с ней не видел! Я начинаю. Р-раз…

Шмыгнув носом, я пустилась прочь. Камешки забивались в сандалии, но я не останавливалась, неслась со всех ног, не чувствуя, как слёзы серебристыми полосами текут по щекам. Длинные волосы выбивались из-под покрывала и лезли в лицо, липли к мокрой коже.

Ну почему я родилась девчонкой? Бесполезной, ничего не могущей девчонкой! И теперь моя судьба – пасти коз, тащить на своём горбу хозяйство, рожать сыновей и лелеять мужа. Я не хотела себе такой жизни. Я чувствовала себя обломком, отколовшимся от сосуда – настоящего и цельного, крепкого и… и полноценного. Я же была будто бы неправильной.

То, чего я действительно желала, было владение мечом. Как красиво выглядели Эвьятар и Шломо, как красиво выглядел отец, когда они держали в руках мечи. И их движения были подобны танцу, такие же ритмичные и быстрые. К тому же воин может постоять за себя, в его руке сила и мощь. Не то что в руке какой-то там пастушки…

На горизонте мутным пятном расплылись одна тёмная точка и множество бело-серых. «Талья и козы», – подумала я и побежала ещё скорее. На ходу я влетела в Талью и, крепко обняв её, глухо всхлипнула.

– Что случилось? – Талья отодвинула меня от себя и заглянула мне в лицо. – Ты что, плакала?

Я быстро-быстро закачала головой, вытирая рукавом глаза. Как же не хотелось, чтобы Талья видела моё опухшее от слёз, ставшее совсем уродливым красное лицо. Но Талья сама отняла мои руки от лица и обняла меня.

– Отец всё-таки заметил тебя, да?

– Угу, – промямлила себе под нос я, обнимая Талью в ответ. – Сказал мне забыть о мечах и битвах и не общаться с тобой.

Талья вздохнула.

– Что поделать… Мы для вас чужие. К тому же я… В общем, я понимаю твоего отца.

– Заткнись. – Я ещё крепче прижалась к Талье. – Даже думать так не смей. Ты наша, ефремлянка. А то, что говорят другие… Да пусть они хоть подавятся своими словами. Для меня ты роднее двух моих братьев.

Талью местные и правда не любили, сторонились её и её мать, некоторые кривили нос и плевали под ноги. Сначала я не понимала, почему с ними все так обращаются, они ведь хорошие: мать Тальи, высокая и статная женщина по имени Ханна, всегда гладила меня по голове и пекла самые вкусные на свете лепёшки с мёдом, а сама Талья была верной и преданной, она всегда готова выслушать и помочь. Ну да, живут за городом, да, они бедны, и что с того? Я решительно не могла взять в толк, что же такого совершили Талья и тётушка Ханна.

Ответ на этот вопрос я узнала довольно поздно, только в прошлом году.

Оказалось, что отцом Тальи был один из мадианитян, воин, обесчестивший её мать. Та его собственноручно заколола, конечно, но из-за этого выродка появилась Талья. Будь я на месте тётушки Ханны, то и ребёнка убила бы со злости, но тётушка Ханна оказалась очень великодушной женщиной, раз оставила дитя в живых и даже полюбила. Хотя для меня не имело значения, кто был отцом Тальи. У неё в любом случае его не было, а мать и вовсе не виновата в том, что с ней сделал мадиамский выблядок. Однако почти весь Тевец – город, в котором мы жили – презрительно на них глядел и плевался под ноги.

Талья и её мать тоже были обломками, отколотыми от единого целого. Всё это было в высшей степени несправедливо.

Я посмотрела на солнце. Почему Элохим позволяет такую несправедливость? Ведь если бы Он не создал нас женщинами, то ничего бы и не произошло. В конце концов, в чём вина Тальи и её матери, если виноват мадиамский выблядок? Возможно, я ещё не доросла до того, чтобы понимать стариковские заморочки, но мне всё же казалось, что я не пойму это примерно… никогда.

И всё-таки, если я хочу быть послушной дочерью, то должна разорвать дружбу с Тальей. Я должна откинуть назад то, что хочу сама, и сделать так, как хочет отец. Он – закалённый в боях военачальник, он – моя воля, моя судьба, мой путеводитель. Достойная дочь не отступает от слов отца, а недостойная…

Я ослушалась отца. Я ослушивалась его из раза в раз. Каждый раз, приходя к Талье, говоря с ней, смеясь над её шутками и рассказывая ей обо всём на свете, я нарушала отцову волю. Несколько раз он стегал меня прутьями, но я всё равно не оставляла Талью. Отец не смог отобрать дружбу с ней. Но вместо этого он растоптал мечту стать воином.

Я снова пряталась, стараясь не дышать, жадно впитывала всё, что говорил отец. В тот день он отчего-то был суровее обычного, и его голос хлыстом стегал Эвьятара и Шломо.

– Если бы вы стояли на поле боя, вас бы давно насадили на копья!

– Но сейчас даже не война, отец, – простонал Шломо.

– Молчи, глупый мальчишка! Сегодня – мир, а завтра – война. Утром – радость, а вечером – горе. Если хоть раз я услышу от вас бабское причитание, пошлю пасти коз вместе с Зивой!

От этих слов внутри меня запело злорадство. Так приятно было смотреть, как братья чувствуют хотя бы малую долю того, что чувствовала я сама. Но моя ехидная радость длилась совсем недолго: резко повернувшись, отец устремился к моему укрытию и одной рукой поднял меня за шкирку.

– Ещё раз увижу, как ты в кустах прячешься, Зива, у меня больше не будет дочери, – прорычал он мне прямо в ухо. – Быстро к козам!

И я не посмела ослушаться.

***

Вместе с Тальей я брела по городской окраине. Жёлто-серые крепостные стены казались бесконечно высокими и непреодолимо крепкими. Я шагала вдоль них, проводя рукой по нагретым солнцем камням, из которых были сделаны стены. Впереди величественной громадой возвышалась крепкая башня.

– Может, рано ты руки опускаешь? – Талья подбадривающе коснулась моего плеча, и я хмыкнула.

– О чём ты? Отец ясно дал понять, что в следующий раз простой поркой я не отделаюсь, – вздохнула я. – С него станется вышвырнуть меня из дому или… – Я передёрнула плечами. – Уверена, в следующий раз я познаю судьбу мадианитян, против которых воевал отец. Теперь он окончательно запретил мне быть воином.

– Да, но есть же лазейка.

Талья прибавила шагу и, преградив мне путь, остановилась. Она принялась копошиться в пастушеской суме, которую всегда с собой таскала. Спустя мгновение она достала сплетённую из грубых нитей пращу.

– Вот, возьми! Я её специально для тебя сделала.

– Праща? – Я недоверчиво подняла бровь. – Как связаны моё желание стать воином и пастушеская металка камней?

– Ну что значит «как»? Так и связаны. Смотри. – Талья забрала у меня пращу, подхватила с земли камень и огляделась в поисках мишени. – Видишь вон ту ящерицу?

Желтовато-песчаного цвета ящерка грелась на солнце где-то локтях этак в трёх от нас и явно не больно-то нас боялась. Талья прищурилась, раскрутила пращу и запустила в неё камень. Тот, стремительно набрав скорость, на всём ходу впечатал ящерицу в стену, оставив на камне кроваво-красный след.

– А теперь представь на месте ящерицы башку мадианитянина. – Талья хищно улыбнулась. – Если кинуть камень с большой силой и с расстояния подальше, то он может разом прикончить врага. К тому же никто не заподозрит тебя в том, что ты хочешь стать воином. Ты же всего лишь пастушка с пращой, верно?

В глазах Тальи плясали искорки, так и говорящие: «Здорово я придумала, да? Правда же здорово?» Я натянуто улыбнулась.

– Спасибо, Талья, это замечательно, но… Но это немного…

Да что уж там немного? Это совсем не то, чего хотела я. Не было в этой простецкой верёвке ни мощи, ни власти, ни величия, которыми обладали блестящие на солнце мечи. С пращой я не научусь сражаться, не стану воином. Я так и останусь жалкой пастушкой, вертящей вот этим верёвочным орудием.

Талья, видимо, прочла разочарование в моём взгляде.

– Ты же понимаешь, что тебе не дадут повторить историю Судьи Деворы? – спросила она, положив руку мне на плечо. – Ей простили поход потому, что она была великой.

На это я не нашла, чем возразить: женщина и правда должна быть поистине великой, чтобы ей простили то, что она заняла место мужчины. А если и не простили, то хотя бы притерпелись к этой мысли. Однако я великой не была, а потому пастушья праща – единственное, чем я могла бы довольствоваться.

– Ладно, – выдохнула я. – Ладно, да, ты права.

Я нагнулась, подхватывая с пылающей от жара земли вёрткий камень, усадила его в плетёный кармашек пращи, со всей силы раскрутила – и камень взмыл в небесную синеву, полетев далеко-далеко, через толстые стены.

Задрав голову и щурясь на солнце, я так и стояла, глядела вслед камню, взмывшему в небесную даль.

***

Минули года, пробежали быстроногой серной, протекли горной рекой. Я из маленькой девочки выросла во взрослую женщину, но праща так и осталась со мной, точно верная спутница.

Талья оказалась права: никому дела не было до того, что я упражняюсь в метании камней. Все пастухи носят с собой пращу, что в этом такого? Ничего. А потому меня и не трогали. И, хотя обида долго жгла мне душу, я выучилась метать камни – отточено, быстро и смертоносно. К тому же бегала я как антилопа, скакала по горам, прыгала по холмам.

Мама говорила, такую, как меня, замуж никто не возьмёт, но, честно говоря, волновало это меня мало. Мне казалось, куда как лучше будет просто жить до конца своих дней с Тальей (она тоже как невеста незавидная) и, возможно, нянчить детей братьев. У Эвьятара и его жены Олдамы уже родилось двое, дочка и сын. Дочери в этом году исполнялось три года. А Шломо намеревался взять в жёны Аширу, красавицу из нашего города. Он к ней трижды сватался, а я сто раз говорила этой бедняжке, что брешет мой братец куда лучше, чем работает. Но Ашира, глупая, всё равно согласилась стать его женой. Несчастная!

О замужестве и его отсутствии мы разговорились с тётушкой Ханной во время жатвы пшеницы. Ханна и Талья собирали с доли для бедняков, и я периодически, пока не видит отец, подкидывала им пучки колосьев. Но настало время обеда, и я уселась рядом с тётушкой и Тальей. С ними до сих пор никто не хотел водиться, и меня заодно высмеивали всем городом. Я злилась.

– Дурачьё набитое, сколько лет прошло уже, а они… Тьфу! – ворчала я.

Тётушка Ханна грустно улыбнулась.

– Они боятся, Зива, – сказала она. – Потому и чураются. Хотя, если подумать, в их семьях происходит всё то же самое, что и со мной: муж берёт своё силой, вдавливает жену в постель, покуда не удовлетворит себя, а она терпит, потому что так положено. А меня сторонятся лишь потому, что взял меня чужой, а не тот, кому я принадлежу.

Мы с Тальей переглянулись, и я поёжилась. На миг в моём разуме мелькнуло: значит, и моя мама терпела это? Я быстро намотала на палец колос, стараясь вытеснить из головы эту мысль. Она слишком страшная, слишком тяжёлая. Думать об этом больно, словно я ворочаю в мыслях ежа.

– Говорят, Сихем сожгли, – перевела тему Талья, которой, по всей видимости, тоже, как и мне, было ужасно больно думать о том, чему подвергаются жёны.

Правда, тему она выбрала не то чтобы более приятную. Один из сыновей Гедеона, Авимелех, говорят, перебил семьдесят своих братьев и воцарился в Сихеме. Это было ещё три года назад, а сейчас город возмутился против него, разгорелась самая настоящая война.

– Нет, Сихем не сожгли, – покачала головой я. – Я слышала от отца, что сожгли только башню, а сам город засеяли солью. Люди укрылись в башне капища, Авимелех обложил её сучьями и поджёг.

Талья поморщилась.

– Ужас какой-то, и чего людям в мире не живётся? – спросила она куда-то в небо. Конечно, ни тётушка Ханна, ни я ответить ей не могли.

Вдруг раздался вскрик, и мы неосознанно вскинули головы в его направлении. С горизонта на нас надвигалась пыльная туча. Я нахмурилась, поднялась с земли, приложила ребро ладони ко лбу, врезаясь глазами в дымную даль. Если это пыльная буря, то где же ветер? Сейчас штиль, полнейший штиль.

Постепенно туча надвигалась, и люди хлынули в сторону города. Никому не хотелось попасть под волну песка и грязи. Мы тоже, подхватив вещи, направились в сторону стен Тевеца, и я напоследок оглянулась на надвигающуюся тучу. Да так и вскрикнула, стоило мне разглядеть, что не буря это вовсе: в облаке пыли неслись на город кони и пешие люди.

Я закричала:

– Это воины!

После моего вскрика всполошились люди, и хаос поглотил их – поглотил нас. Мы не заботились о полях, о серпах и прочих орудиях, мы бежали, бежали со всех ног к стенам города. А войско надвигалось на нас, и уже не пыльная буря, а сама смерть, наступая нам на пятки, грозилась проглотить отставших и замедлившихся.

В гуще толпы я потеряла свою семью. Мне хотелось разрыдаться от страха: а вдруг они мертвы, а вдруг их убили? Тётушка Ханна втолкала меня и Талью за ворота и поволочила вглубь города. Началась давка, кому-то отдавили пальцы, кого-то и вовсе затоптали насмерть, но в конце концов людской поток хлынул в город, словно беснующаяся вода, всколыхнулся, на миг замер, но, стоило закрыться воротам, мужчины бросились к своим домам – за оружием.

В толпе кое-как меня нашла мама. Её перепуганные глаза встретились с тётушкой Ханной, и та, кивнув маме, повела Талью в сторону.

– Может, пойдёте к нам? Ваш дом… Ваш дом ведь за стенами… – нервно спросила мама, и тётушка Ханна, замерши на мгновение, кивнула.

– Если твой муж будет не против, – сказала она.

Началась осада.

***

Прошло десять дней. Десять дней мужчины отбивали осаду города. я почти не видела братьев и отца. Мама больше обычного молчала, переговариваясь иногда с тётушкой Ханной, а мы с Тальей всё время возились с детьми Олдамы. Та, бедная, от переживаний и недавних родов слегла.

Как мы узнали, нас осадили воины Авимелеха. Тот разбил войска Сихема и двинулся к нашему городу, будто своего ему было мало. Я уже много раз замечала, что такие люди не насытятся никогда, сколько бы не поглощали – им всё будет мало. Они будут пожирать на своём пути всё: города, женщин, детей, покуда Адонай не поразит их. Я каждый день молилась Ему, чтобы он прикончил проклятого Авимелеха и чтоб войска оставили нас в покое. Мы ничего дурного не сделали!

Но Адонай молчал, а я злилась.

Иногда, когда меня и Талью совсем съедала тоска, мы выходили на улицу, шли к городским стенам. Мы развлекали себя тем, что по очереди запускали камни из пращи. Что нам ещё было делать? Дуреть от отчаяния, сидя взаперти с двумя воющими малявками и тремя женщинами, такими же напуганными, как и мы сами?

В этот раз мы ушли далеко, прямо к западным воротам. Я знала, что где-то здесь стоят отец и братья, и то и дело пыталась разглядеть их силуэты на стенах.

– Будешь так голову задирать, шею заклинит, – услышала я голос за спиной, и радостно пискнула.

– Эвьятар!

Он стоял позади нас с Тальей, и я кинулась ему на шею. Странно, мы не виделись всего день-два, а я уже соскучилась по ним, точно мы сто лет в разлуке. Талья неловко потупилась, а Эвьятар – в порыве невероятной щедрости, не иначе – и её потрепал по голове. Но тут раздался грохот, и Эвьятар, нахмурившись, снял меня со своей шеи.

– Вы, девки, шли бы отсюда, – напряжённо сказал он.

– Но… – начала я, и грохот перебил меня.

– Марш отсюда. Талья, отведи её домой, – приказал Эвьятар и кинулся к стене, а я никак не могла оторвать взгляд от его удаляющейся спины.

Я должна была находиться рядом с ними, сражаться бок о бок с отцом и братьями, а я… А я всего лишь девка. Элохим обидел меня, надсмеялся надо мной, создав вот такой. Беспомощной. Бесполезной.

– Пошли, Зива, ты слышала, что сказал твой брат.

Талья взяла меня за руку, повела за собой, но за нашими спинами снова прокатился, рябя воздух, гулкий грохот, а затем – треск и мужской крик. Мы обернулись, и я обмерла. Ворота распахнулись настежь, и в город, словно чёрная смола, врывались воины. Я не могла шевельнуть и пальцами, как зачарованная глядя на них, пронзающих мечами и копьями тех, кого я давно знала, тех, с кем я росла.

В этом потоке из лиц, оружия и конечностей я мельком, будто не до конца осознавая, увидела своих братьев. Вон, со вспоротым брюхом, пинаемый ногами, лежит Шломо. А там, прямо возле ворот, запрокинув голову – так, что может заклинить шею – облокотился о бок стены Эвьятар. Его грудь заливало багровым. Отец лишь неистовствовал, рубя воинов направо и налево.

Всё происходило так быстро, но в то же время и несказанно медленно, что я едва могла соображать.

– Зива, Зива! – рыдала Талья, теребя меня за плечи.

Наконец я очнулась, схватила её за руку, бросилась отсюда. Последнее, что я видела – то, как кто-то протыкает отца копьём и поднимает его над головой.

Мы бежали прочь.

Над бешеным месивом из тел, огня и крика не было ни неба, заволоченного густой пеленой вонючего чёрного дыма, ни солнца, совсем уж погасшего. Была только башня. Её стены напоминали скалу, нависшую над бездонной каменной пропастью. Со всех ног я пустилась к ней.

Я тянула Талью за руку, не оборачивалась, боясь увидеть воинов Авимелеха, пронзающих мечами тех, кто не успел забежать в башню. Сердце бешено стучало в глотке, в ушах взрывался писк, и только одна мысль набатом ревела в черепушке: «Адонай-спаси-Адонай-спаси-Адонай-спаси-Адонай-спаси».

– Быстрее, Зива! – кричала мама.

Я втолкнула Талью в дверь и заперла её. Мама громко всхлипнула, бросилась ко мне, прижала к себе и разрыдалась. Я же, чувствуя, как страх вместе с кровью отливает от моего лица, не могла и пальцем шевельнуть.

– Жива, жива! – повторяла мама. А я от шока не могла даже заплакать.

– А Олдама и дети? – выдавила наконец я.

Вместо ответа мама зарыдала ещё громче, и внутри меня всё похолодело. Мертвы.

Мужчины принялись укреплять проход. Дети и некоторые подростки громко плакали, от чего рёв в голове только усиливался. Боль давила на грудную клетку, раздувалась внутри черепушки и красными пятнами плясала в глазах.

В башне стоял удушающий запах пота, крови и мочи. Темнота вжималась в глаза, просачиваясь в зрачки. Я не отпускала руку Тальи и стискивала её всё крепче и крепче. Мама суетилась рядом, гладя в испуге мои плечи, а где-то в толпе тоненько раздавался голос тётушки Ханны. От сердца чуть отлегло: тётушка Ханна жива.

– Нужно подняться наверх. – Мама потянула меня за руку.

Чем выше мы поднимались, тем громче становились хлёсткие, рыдающие, плачущие, скорбящие, стонущие, стенающие голоса. От них невозможно было скрыться, как невозможно было заглушить разум, чтобы не осознавать, о чём кричат эти люди.

– Ашира! Кто-нибудь видел мою Аширу? – рыдала её мать.

Я зажмурилась и отвернулась от неё, чтобы не смотреть, как она надрывается. Я не видела Аширу – только лишь её синее шёлковое покрывало, брошенное посередь улицы, да лопнувшие браслеты. А ещё я слышала её вопль.

Я видела трупы отца и братьев, их застывшие глаза, направленные куда-то в небо.

За что, Элохим?!

Когда мы поднялись на крышу башни, заваленную глиняными черепками и всяким хламом, я дала волю слезам. Я рыдала и никак не могла остановиться. Я всю свою жизнь хотела быть воином. Всю свою жизнь мечтала держать в руке меч. И ради чего? Я никак не могла вымарать из головы трупы. Я плакала, слёзы размывали взор, но я всё равно их видела. Трупы, трупы, трупы!

За что, Элохим?..

Мы потеряли счёт времени. Кажется, я несколько раз то проваливалась в сон, то просыпалась. Уже отчернела ночь, и над горящими домами зазеленел тошнотворный рассвет. Сквозь сумерки я разглядела силуэты мамы, тётушки Ханны и Тальи, прислонилась головой к стене, закрыла глаза – в них будто насыпали пригоршни песка. То и дело в башне кто-то стонал, всхлипывал, то и дело начинали рыдать младенцы, перебиваемые рыданиями женщин, то утихающими, то накатывающими с новой силой.

Не знаю, каким образом сквозь этот гул я услышала резкие, точно укусы змей, мужские выкрики. Приказы. Они долетали откуда-то снизу, снаружи. Рассвело уже достаточно, и я высунулась в окно, глянула вниз, хотя слёзы и пеленали глаза туманом. Перепачканные в гари и крови, с перекошенными от алчной злобы лицами, у подножия башни сновали воины Авимелеха. Сам же он стоял прямо под смотровым окном, довольно ухмыляясь в чёрную, измоченную человеческими жидкостями бороду. Я никогда не видела его, но тут же узнала. Такого ни с кем не спутаешь. Левиафан, не человек.

Перекосившись от ненависти, я вцепилась ногтями в кирпичную кладь башни. Я не сразу поняла, что творили авимелеховы выродки: предвкушая скорую победу, они таскали хворост.

Как молния, в меня ударило осознание: да нас же сейчас заживо всех сожгут! То же самое сделали с жителями Сихема! Нас просто сожгут! Перепуганный заметался от ужаса рассудок. Я растормошила маму, тётушку и Талью, и те, не зная, что им делать, просто смотрели на меня с отчаянием.

«Элохим!» – взвыла мысленно я.

Разбуженные моей суетой люди постепенно осознавали, какая участь нам уготована, и снова в башне поднялся вой и рёв. Я отчаянно металась глазами из стороны в сторону и с силой сжимала в руках пращу, как будто она могла бы меня защитить от участи сгореть заживо.

Вдруг среди рухляди, среди расколотых, рассыпавшихся черепками горшков я заметила обломок. Он откололся от целёхонькой плоти жернова, отпал, бесполезный и неприкаянный, и, стоило мне взглянуть на него, как уха словно коснулся нежный шёпот Всевышнего, вливающий в меня свой покой, дающий мне глотнуть свежего воздуха в душной комнатке башни.

– Спаси свой город, Зива, Мой маленький обломок.

Вскочив на ноги, я кинулась к жернову, хватая с пола обломок, сунула его в кармашек пращи.

– Отойдите всё! – крикнула я, расталкивая локтями людей.

– Что ты задумала? – спросила Талья, но заметила пращу в моих руках. В её глазах искрой надежды вспыхнуло осознание. Она поняла меня.

Я снова высунулась из окна, растёрла опухшие от слёз глаза и вгляделась в лица воинов. Левиафан-Авимелех командовал ими, то и дело отдавал приказы, напоминающие жало скорпиона, и махал руками. На нём была лучшая одежда, измаранная кровью и внутренностями, и держал он себя как властитель. Да, это точно он.

«Адонай, Бог справедливого суда, не оставь меня», – выдохнув, подумала я. Жёсткая верёвка пращи едва заметно натирала кожу. Я со всей силы сжала её, раскрутила.

– Господь! – во всю глотку прокричала я, запуская камень.

Он понёсся вниз, этот обломок, так стремительно, так быстро, что воины даже не заметили его. А я не могла отвести от него глаз. Сердце, на секунду умерев, воскресло вновь и взорвалось тьмой ударов, способных пробить мне рёбра. Киселём застыло время, и я чувствовала липкий пот на своих ладонях, шершавость холодных после ночи стен, чувствовала родные, уже сросшиеся с моей рукой верёвки пращи.

Авимелех поднял голову, встревоженный моим криком, и обломок со всего размаха ударил ему в голову. Тут же из раскроённой черепушки хлынула чёрная струя, окропившая стену башни, и Авимелех обрушился на землю, распростёрся на ней и завыл. Войско из организованной процессии обратилось в простую толпу мужиков. Они носились вокруг своего предводителя, пытаясь понять, что произошло, и кто-то, обратив лицо к окнам башни, ткнул в меня пальцем, закричал:

– Женщина, это женщина!

Тут же мама и Талья оттянули меня от окна, и я обмякла в их руках, как тряпичная. Я снова расплакалась, когда схлынули острые, пряные чувства, но я знала: если поразить пастыря, овцы рассеются.

Отряды Авимелеха отхлынули от башни и города спустя несколько часов после смерти своего предводителя. Они вдоволь награбились, вдоволь растащили наше добро и обобрали трупы, но вскоре мы смогли выйти наружу. Нам ещё предстояло разгребать тела погибших, облачаться во вретище и посыпать голову пеплом, но сейчас я не могла ни о чём этом думать.

Я осматривала обагрённую землю возле башни, обводила взглядом дорогу и коричневый песок. Наконец я нашла то, что искала. Обломок от удара о голову чуть треснул, наглотался крови, в щербинках, словно мясо между зубов, застряли кусочки авимелеховой плоти. Я прижала обломок ко груди, подняла голову к небу. И улыбнулась.

– Зива! – позвала меня Талья. – Зива, эй! Ах, вот ты где! Твоя мать с ума сходит, боится, что и тебя потеряла…

– Да я тут… Это…

Я скосилась на обломок в руках, и Талья многозначительно покивала.

– А-а, ну понятно! Героиня нашла своё оружие, – шутливо сказала она, и я усмехнулась. Видит Бог, я, чумная, всё ещё не отошла от шока.

– Пошли, пока мама окончательно не поседела.

Я подтолкнула Талью и шагнула вперёд. И я надеялась, что после долины плача, после вретища и пепла я, маленький обломок, отколовшийся от единого целого, всё же обрету свой покой. Тот покой, который Бог справедливости даёт любящим Его.

[1] Прим. авт.: Имя, образованное от мужского имени Зеэ́в (ивр. זְאֵב‎, Зив в синод. переводе), что означает «волк».

Человек огня

Боги никогда ничего не дают, только забирают. Я это поняла с самого детства. Сначала боги забрали мать, совсем ещё молодую и красивую, затем, когда я подросла и вышла замуж, отняли отца, а потом, когда я через разрывающую тело боль привела в свет своего первенца, они лишили меня сил рожать других детей и едва не вырвали из груди мою собственную жизнь. Теперь же они закрыли небо, не давая ни дождя, ни росы, и вознамерились отнять дыхание и у моего мужа.

— Рахав, — шептал он потрескавшимися от жажды и лихорадки губами. — Рахав, воды...

Я не отвечала ему. Воды почти не осталось, а та, что есть, полна грязи и пыли, её невозможно пить. Если я дам ему воды, то только продлю его муки. А Ханнан, наш сын, ещё совсем маленький, для того чтобы до конца понимать, что такое смерть, непрестанно спрашивал меня, выздоровеет ли отец. Что должна была я ответить ему? Что должна была сказать? Как я могла объяснить ребёнку, что его отец доживает свои последние дни или даже часы?

— Родной, послушай. — Я отвела его подальше от постели отца, усадила на колени и прижала к себе. — Иногда... точнее, очень часто боги забирают то, что нам дорого. Понимаешь, сынок?

Ханнан кивнул и притих.

— Боги отберут отца? — спросил он. — Зачем, мама? Нам же он нужнее, чем им.

— Боги жестоки и несправедливы, милый, — ответила я, приглаживая кудри сына. Бедный мой мальчик, он совсем исхудал, я могла нащупать каждую прозрачную косточку в его тщедушном тельце. — Боги жестоки и алчны, берут то, что им не принадлежит.

Ханнан тихонько заплакал. Его слёзы катились по моей шее, а я не находила слов, чтобы поддержать его. Скорбь по мужу меня не тяготила так сильно. Любовь к нему никогда не тревожила сердце. Куда больше волновало будущее: у вдовы судьба и так незавидная, тяжёлая, суровая. А во время засухи, когда голод и мор гуляют рука об руку, забирая жизни сотен людей, так и вовсе невозможная. То, когда я и мой сын отправимся вслед за мужем, всего лишь вопрос времени.

И то, что я говорила сыну о богах, это правда. Они в самом деле жестоки, но я не переставала молить их о пощаде. Каждый день, каждую ночь я взывала к ним, несмотря на злость, несмотря на жгущие грудь всхлипы, несмотря на их упорное молчание.

Муж умер этим утром. Я едва разлепила веки, потяжелевшие из-за очередной бессонной ночи, и поняла, что в доме слишком тихо. Не слышно ни стонов, ни хрипов.

Странное успокоение напало на душу, и я заплакала скорее от облегчения, чем от печали. Неужели это закончилось? Я проверила постель Ханнана. Он спал, и дыхание мирно вздымало его грудь. Пусть спит, не хочу тревожить его, пугать видом синей трупной кожи и пустых зрачков отца.

Сосед и его первенец помогли мне похоронить мужа. Всё это время слёзы катились по щекам и подбородку. Мы ведь тоже скоро умрём, и я эгоистично хотела умереть вперёд сына. Моё сердце не выдержит, если я увижу и его труп...

— Соболезную, Рахав, — сказал сосед. — Твой муж был хорошим человеком, пожалуй, одним из лучших в Сарепте. Да... Эта ужасная засуха много кого уже забрала.

Мне хватило сил лишь на то, чтобы просто кивнуть.

Когда я вернулась домой, Ханнан сидел на постели отца и прижимал ко груди одеяло.

— Мама, — я почти не слышала его голос, — мама, он что, умер, да? Боги забрали его? Ты ушла, чтоб похоронить его?

— О, Ханнан, мальчик мой.

Я бросилась к нему и обняла. Что-то даже говорила, но слова бессвязной кашей вываливались изо рта, а я всё качала сына, точно младенца. Не знаю, сколько мы так просидели, но я никак не могла до конца принять одну кошмарную правду, о которой сама себе говорила уже много раз: мы тоже скоро умрём.

Ко мне прижималось хрупкое маленькое тельце, а я всей душой не желала, чтобы в нём не стало духа.

Весь месяц после смерти отца Ханнан даже не улыбался. Он не ходил играть с соседской ребятнёй и всё то время, когда не помогал мне с хозяйством, проводил сидя у окна и наблюдая за мёртвой пустыней, которая раньше была зеленью деревьев и кустарников.

В один из сотни одинаково невыносимых дней мука и масло истлели, не осталось практически ничего. Того, что у меня было, хватит всего на один день. Я не могла поверить своим глазам. Я не хотела умирать, не хотела смотреть на смерть сына.

— Что-то случилось? — Ханнан подёргал меня за подол.

— Всё в порядке, милый, — солгала я и натянула улыбку на лицо. — Не хочешь поиграть с Тамар? Ты давно с ней не играл, наверное, она соскучилась.

— Я не хочу.

Присев на корточки, я обхватила ладонями щёки Ханнана. Боги, какие же они впалые...

— Сынок, мне нужно сходить за хворостом. Ты подождёшь меня? — спросила я и, когда Ханнан кивнул, поцеловала его в лоб.

На улице жарило убийственное солнце. Я посмотрела на небо. Ни облачка, ни тучки. Всё сохнет, чахнет. На моих глазах умирает вся земля. То, что раньше было живым, теперь безжизненно иссохло. Смерть подбиралась всё ближе и ближе, и я не хотела встречаться с ней лицом к лицу. В одиночку. Прикрыв глаза, я сделала единственное, что мне оставалось: взмолилась богам. Ваал, Астарта, помогите нам, помогите, простите мне моё неверие, я знаю, что вы закрываете слух свой от таких, как я, но прошу вас, пошлите дождь! Иначе мы скоро умрём...

Я умру. Ханнан умрёт.

Рука крепче сжала хворостину, в кожу впились занозы, а я сжалась, утыкаясь лицом в колени. Сколько я ещё смогу выдержать? Я взрослая женщина, привыкшая к лишениям, а Ханнан совсем ещё мальчик. Он не выдержит долго без еды. Там муки осталось на одну проклятую лепёшку! На одну! И вода почти закончилась.

Я не хочу умирать, я не хочу умирать, я не хочу!..

Боги, услышьте меня! Прошу вас!

Тень объяла меня покрывалом, пряча от солнечных лучей. Стало не так до тошноты жарко. На мгновение я прикрыла глаза, а затем закинула голову вверх. Передо мной стоял человек, еврей, и на миг мне показалось, что внутри него горит огонь, в глазах его — огонь, и во всём стане его — огонь. Человек огня. Но я моргнула, и наваждение ушло.

Этот человек выглядел пугающе. Окутанный в шерстяные одежды, с растрёпанными чёрными лохмами, густыми бровями и сбитыми в кровь ногами, он похож был на того, кто несёт за собой беду.

— Шалом, — сказал он. — Дай мне воды напиться. Я проделал долгий путь до сюда.

— Воды? — глупо переспросила я, и он кивнул.

Я медлила. Странный еврей просит у меня, вдовы из Сарепты, воды. Её и так мало, всего на несколько глотков. Где я возьму воду не только для себя и сына, но и для этого еврея? Ещё раз окинув его взглядом, я всё-таки пошла за водой. Я думать не думала про закон гостеприимства. Что мне до него, если мы скоро умрём? Но я готова была отдать ему последнюю воду. Пусть пьёт. Пусть...

Вдруг он крикнул мне вслед:

— Можешь дать мне ещё и кусок хлеба?

Эти слова вышибли из меня смех, больной, хриплый, утробный смех.

— Кусок хлеба! Богом твоим клянусь, что у меня всего-то горсть муки и немного масла! — Я глянула ему в глаза, и смех мой утих. Человек огня смотрел на меня серьёзно и уверенно, будто знал, что получит просимое. Усталый вздох наполнил грудь. — У меня правда ничего нет. Я дрова собираю. Вот сейчас пойду и приготовлю из последнего для себя и для сына. Съедим и умрём.

Сказала я это, и слёзы впились в глаза. Боги скоро отберут у меня последнее, что есть, а этот человек словно и не понимает. Я закрыла лицо руками. Как же, о боги, я устала! Может, и правда лучше просто умереть?

— Не бойся. — Рука человека огня упала мне на плечо. — Пойди и сделай то, что ты сказала. Но прежде приготовь опреснок мне, а после для себя и для сына. Ибо так говорит Господь Бог Израилев: мука в кадке не истощится, и масло в кувшине не убудет, пока Бог не пошлёт дождь на землю.

Я покачала головой.

— Боги никогда мне ничего не давали, — сказала я, пропустив мимо ушей его ворчливое замечание, что его Бог особенный, подняла собранный хворост и пошла в дом. — Пойдём, еврей. На улице жарко.

Ханнан выбежал мне навстречу, обнял и глянул на человека огня.

— Кто это, мама? — прошептал он.

— Меня зовут Илия, я пророк, — сказал человек огня, и сердце замерло.

Илия пророк. Не просто еврей, а еврей, служащий их еврейскому Богу. Тому, Кто ополчился против божеств Ханаана. Так мало того, этого Илию ищут воины по всем царствам Енномской долины. Царица Израиля, Иезавель, велела убить его. И он пришёл в мой дом. Мало мне было бед, так я теперь ещё и беглеца-иноверца укрывать собралась! Спасибо вам, боги, что посылаете на мою шею ещё больше бед.

— Не бойся, Рахав, — снова повторил Илия. — Делай что должно.

Он взял Ханнана за руку и повёл в сторонку, а я не могла понять, откуда он знает моё имя.

Не могла я не замечать, как горят голодом глаза Ханнана, следящие за моими руками, вымешивающими скудный комочек теста. Эх, послать бы подальше этого пророка Израиля! Очередной шарлатан, вопящий про силу своего бога, который якобы даст несметные богатства, но на деле только сжирает подношения и оставляет ни с чем.

Я было уже повернулась к Илии-пророку, чтобы сказать, чтоб он пил воду и выметался, но замерла. Возле пророка сидел мой сын — мой милый Ханнан — сидел и смеялся. Пророк что-то ему рассказывал, а он светился такой искренней улыбкой, что на глаза навернулись слёзы.

Что ж, если эта лепёшка — плата за то, что мой сын умрёт с улыбкой на устах, я заплачу. В пылающей печи хлеб быстро зазолотился, и я, достав его, протянула пророку.

— Вот хлеб, как ты просил, — сказала я, глядя на голодные глаза сына.

— Благодарю. — Илия разломил лепёшку пополам и протянул Ханнану. — А теперь приготовь для себя и для сына. Кажется, он голоден.

— Ха-ха, это даже смешно, пророк. — Я закатила глаза, подходя к столу. — Я приготовила из последнего, что у меня...

Взглянув в кадку, я вскрикнула. Она до краёв полнилась мукой. Белой, хорошо перемолотой мукой. Молнией я метнулась к сосуду, где хранила масло. Дрожащей рукой я откупорила его, и кровь отхлынула от лица. Из сосуда сочилось масло.

— Что это... — задыхалась я. — Что это такое...

— Это рука Господа Бога Израиля, — ответил Илия. — Он сказал, что не оставит дом твой, если ты дашь мне воды испить и еды наесться.

Меня трясло от восторга, счастья и трепета. Бог дал мне хлеб. Бог дал мне хлеб! Впервые в жизни Бог что-то дал, а не отнял у меня.

— Мама, я хочу есть, — голос Ханнана привёл меня в чувства.

— Да, конечно, милый мой, сейчас я, сейчас, — засуетилась я, давя облепившую руки дрожь. В кои-то веки мы наедимся досыта!

Илия остался жить в моём доме. Конечно, я знала, прекрасно знала, что мои боги будут против того, чтобы пророк враждебного Бога оставался у меня, но я убеждала и себя, и богов, что держу его лишь из благодарности, лишь потому, что он мне помогает. Не могу же я погнать его? я ведь нарушу закон гостеприимства! Да, до этого я на него плевать хотела, но лишь потому, что умирала.

Нет, боги, я не укрываю вашего врага. Я выдам его сразу же, как вы попросите или когда за ним придут другие люди.

К тому же Илия и правда был полезным. После смерти мужа мне стало тяжело вести дела одной, а Илия оказался путным мужчиной с головой на плечах и мастеровитыми руками. Ханнан лип к нему так, словно тот был мёдом намазан.

Впрочем, я понимала, чем пророк так приглянулся моему сыну. Илия рассказывал истории. Из своей жизни и из жизни его народа. Больше всего Ханнан обожал слушать про чудеса еврейского Бога, про то, как Он вывел свой народ из земли Египетской, про войны Израиля и Ханаана. Ещё ему нравилось слушать, как Илия скитался по горам и прятался от Иезавели и Ахава, но эти истории меня интересовали меньше, чем истории о этом чудесном Боге.

Да, я тоже слушала то, что вещал Илия. Сначала у меня это выходило непреднамеренно: то мимо проходила, когда Илия вместе с Ханнаном чинил покосившийся забор, то слышала голоса из соседней горницы, пока месила тесто. А потом уже я сама с жадностью впитывала каждое слово и каждый рассказ, поведанный пророком Бога Израиля. Илия сказал, что это именно Он, Бог Израиля, запер небеса на ключ в знамение для царя Ахава.

Этот Бог в самом деле дышал такой мощью? Интерес вспыхивал во мне и всё больше креп. Кто этот Бог такой?

Я знала только одно из Его имён, Адонай, но суть Его представлялась мне размытым пятном.

Однажды вечером, когда село палящее солнце и я завершила молитву своим богам, я бросила взгляд на сосуды, наполненные мукой и маслом. Признаться честно, я так и не поблагодарила Того Бога за помощь. Страх держал меня. Если Ваал и Астарта увидят, что я молилась не им, а их Врагу-Богу, что они сделают со мной? Явно ничего хорошего.

Я косо поглядела на идолов. Неподвижно застывши в камне, они глядели на меня в ответ. Конечно, никто не думает, будто эти изваяния и есть боги. Глупости. Это лишь оболочка, всего лишь тело для бога. Как в зеркале, боги отражаются в идолах.

Но Адонай запретил делать Его идол. Зачем — мне непонятно, но Ему не нравилось, и Он на это злился. Странный Бог...

Прикусив губу, я осторожно накрыла простынёй идолов Ваала и Астарты, растворила окно — я видела, что Илия так делал, — и встала на колени. Делать то, что я собралась, перед идолами мне было стыдно. Не то чтобы покрывало убережёт меня от их глаз, но...

Я посмотрела на небо. Звёзды одна за другой вспыхивали на иссиня-пурпурном небесном покрове.

— О Адонае, услыши меня, — начала я, в точности копируя те молитвы, которыми молилась Ваалу и Астарте, но тут же смолкла.

Что-то внутри меня протестовало. В строго заученных молитвах и чётко установленных рамках я терялась. Терялась и та искра, которая должна была вспыхивать во время ритуалов, посвящённых богам. Я вздохнула и потёрла пальцами усталые глаза, вскинула голову.

— Эм... Адонай? Слышишь? Я не знаю, как Тебе там нравится, чтоб Тебе молились, поэтому я говорю как есть. — Меня перемяло от неловкости, будто я только познакомилась с новым человеком и уже наговорила тысячу глупостей. — В общем... Я тут подумала, что так Тебя и не поблагодарила за спасение. — Я заламывала пальцы, глядя на звёзды. Без идолов молитва будто бы не шла. — Так вот... Спасибо, что поделился с нами едой. Я понятия не имею, как Ты это провернул, тем более на территории... на территории... ну... других...

В глотке точно застряло что-то. Меньше всего на свете я хотела упоминать имена других богов, тем самым обращая на себя их внимание. Нет-нет, пусть эта молитва будет тайной.

— Да-а уж... — протянула я. — Ты щедрый и сильный. И, наверное, не очень разумный, ведь нормальный не полез бы на территорию врага помогать какой-то там всеми забытой вдове и её мальчишке и не притащил туда своего пророка. Кстати, за пророка тоже спасибо, мой сын от него без ума. Впрочем, мне он тоже нравится.

Я усмехнулась, опуская глаза.

— Я считаю Тебя странным, знаешь? Ты правда странный, даже отрицать не смей. На чужую землю без разрешения зашёл, гоняешь по всей долине и по горам Своего пророка, да и идолы Тебе не нужны... Чем Тебе они-то не понравились? Думаешь, мы, люди, не сможем передать всю Твою божественную красоту? Или что?

Хмыкнув, я оперлась локтями о подоконник.

— Слушай, Адонай. Ты смог пролезть во владения других, и Тебя ещё не выгнали с позором. Я знаю, что не выгнали: у меня всё ещё есть еда, а Илию до сих пор не поразили какой-нибудь смертоносной болячкой или ещё какой дрянью. Так может, у Тебя хватит силы, чтобы... ну... и меня... — Я дёрнула щекой, вновь поднимая глаза к небу. — Если я к Тебе, такому сильному, щедрому и странному, переметнусь, хватит у Тебя сил, чтобы защитить меня от...

Слова скомкались в горле, обратились тяжёлым камнем. Я не могу их произнести. Иначе они услышат!

— ...от Ваала и Астарты? — прошептала я едва различимо. Я точно зачитала себе приговор, но по-другому я не могла. Если я не скажу о своих прежних богах Адонаю, то это будет означать, что я всё ещё с ними.

С надеждой я вглядывалась в блеск ярких, как сияющий жемчуг, звёзд. Я ждала ответа. Мир молчал.

Вдруг веяние тихого ветра коснулось моего лица, щёк, век, смахнуло со лба завитки распущенных чёрных прядей, и словно кто-то незримый обнял меня, наполняя до краёв вызывающим мурашки покоем.

— Это значит да? — одними губами спросила я и поняла: воистину, это значит да.

Закрыв глаза, я наслаждалась прохладным дыханием ночи, пением сверчков и шёпотом ветра. Я улеглась в постель, напоследок дав себе поручение завтра спрятать идолов куда-нибудь, и сон сомкнул мне вежды...

Адонай меня принял.

Я не знала, чему Он покровительствовал, но мне было достаточно простого осознания, что Он был на моей стороне. Остальное я могла узнать от Илии. Но это позже, позже...

Однако за всеми этими молитвами, историями, будничной мирной жизнью и неиссякаемой мукой я не заметила, как этот человек, Илия, тронул своим огнём и моё сердце, не заметила, как привыкла к тому, что вокруг царит покой, а в моём доме живёт тот, кого ищут по всей Ханаанской долине. Я вспомнила о том, что Илию ищут, когда услышала стук дверь и голос Ханнана:

— Ой, вы израильские воины?

Илия был в верхней горнице, он молился своему Богу, когда я, совершенно забыв обо всём на свете, без стука влетела в неё и схватила его за руку.

— За тобой пришли, — прошипела я. — Лезь на крышу, я тебя спрячу.

Да, я обещала богам, что выдам его. Но теперь я не с ними. Теперь я с Адонаем. Если я не выдам пророка Адоная, Адонай не выдаст меня.

На крыше хранилось сено. Я приказала пророку прятаться там, пока я не разберусь с воинами. Когда до ушей долетел плач Ханнана, что-то острое будто вонзилось в грудь. Словно ужаленная кошка, я бросилась вниз.

— Ханнан! — крикнула я. Воины держали его за руки и явно полнились недовольством. — Что вы творите? Отпустите моего сына немедленно!

— Где пророк, который живёт у тебя в доме? — пророкотал один из воинов.

Сердце подпрыгнуло в глотку и принялось тарабанить с такой силой, что даже заглушила плач Ханнана. Мурашки полком прошлись по спине, и холодный пот скатился по позвоночнику.

— Пророк? — Я нахмурилась. — Вы про того сказителя, который то и дело конопатит моему сыну ум своими дурацкими выдумками про еврейского Бога?

— Это не выдумки, мама! — крикнул Ханнан, и мне отчаянно захотелось заткнуть ему рот.

— Видите, что натворил этот ваш дурной лжепророк? Он отнимает моего сына у Ваала! Я держала этого человека в своём доме только потому, что мой муж умер. Сами понимаете, женщине одной выжить очень трудно, а сейчас засуха. И отпустите, наконец, моего сына! Я и так расскажу вам, куда ушёл этот пустомеля.

Воин прищурил глаза и грубо отпустил Ханнана, который сразу бросился ко мне.

— Эй, повежливее, — сморщилась я. — Я так и передумать могу и ничего вам не расскажу.

В ответ на этот выпад воин приставил копьё к моей шее, и холодный пот на спине стал ледяным. Ханнан пискнул и ещё крепче вжался в меня.

— Это копьё вспорет тебе брюхо и порвёт глотку, если откажешься говорить.

— Хорошо, хорошо, я и так собиралась всё рассказать. — Я отодвинула остриё от своей шеи и пригладила волосы сына. — Вы почти подоспели, чтобы взять его прямо тут. Он ушёл сегодня утром. Сказал, ему с небес говорил сам Господь Бог Израилев. Не понимаю я этих евреев. Верят в какого-то Невидимого Бога и притом только в Одного. Всем известно, что сейчас боги закрыли лики свои от нас. Ваал и Астарта не желают посещать землю своею милостью...

— Покороче, женщина, — прикрикнул воин, и я хмыкнула. — Куда делся этот пророк?

— Да вроде назад к вам побежал. В Израиль. Ему же было слово от Бога! — Я вскинула руки вверх и влила в голос столько яду, чтобы эти вояки приняли меня за брошенную женщину. — Если не верите, можете осмотреть дом.

Я махнула рукой, призывая воинов войти. В голове шумела, не умолкая, бурлящая со страху кровь. Надежда, что они не станут переворачивать дом вверх дном, с каждой секундой превращалась в прах и пепел. Но я знала, что Адонай мог спасти его. Этот Бог уже показал Себя. Мука и масло не кончались.

Дом воины всё-таки перерыли сверху донизу. Я морщилась, кривилась и то и дело возмущалась, что совсем недавно всё здесь убрала — одним словом, старалась выглядеть ненапуганной.

А внутри бесновалась душа, исполненная страха за себя, за Ханнана и за Илию. Я не могла допустить, чтобы он умер, не могла. И самой умирать не хотелось.

— Вы закончили? — спросила я, скрестив на груди руки. — Поставили дом с ног на голову...

— Мы закончили, — после недолгого молчания, исполненного презрением, сказал воин. — Уходим. Доложим Ахаву.

Они ушли, и я едва сдержала себя, чтобы не броситься тут же на крышу. Пусть пройдёт немного времени, вдруг вернутся. Вдруг они остались снаружи и следят, не соврала ли я им. Но тут Ханнан дёрнул меня за подол.

— Мама, — он чуть ли не плакал, — мама, я боюсь! Они поймают Илию?

— Нет, нет, сынок, не поймают, не бойся. — Я взяла его на руки и поцеловала. — Твоя мама постаралась хорошенько натолкать им брехни в уши. Пойдём-ка посмотрим, что там у нас происходит на крыше.

С этими словами я пошла на верх дома. Ханнан жался ко мне, а меня не держали ноги, коленки подгибались, и я боялась, как бы не упасть с ребёнком на руках.

— Они ушли, — сказала я, влезши на крышу.

По правде говоря, я не знала, тут ли Илия до сих пор или его Бог унёс своего пророка в другое место. Кажется, он рассказывал, что с ним такое бывало. В глубине души я всё ещё боялась. Но уже не воинов, нет, не воинов. Я боялась, что Илия исчез. Боялась, что Адонай в самом деле забрал его. Это не то, чего я должна бояться. Сидонянка, вдова, верующая в Ваала и Астарту... и пророк-еврей, слуга Единого Бога. Ну что это такое?

— Адонай, прошу тебя, пусть он будет там, где и был, — прошептала я, зажмурившись.

Наверное, Бог и правда забрал его.

Но в ответ на мои страхи сено зашевелилось, и из него вывалился Илия.

— Илия! — вскрикнул Ханнан и чуть не свалился с моих рук. — Ты здесь! Мама, пусти меня, пусти!

Как только я отпустила его, он тут же рванул к Илии, обнял его, едва ли не на шею ему влез, с чувством рассказывая, как он испугался израильских воинов, которые скрутили его, Ханнановы, руки и приставили копьё к моей глотке.

— Ты в порядке? Они не ранили тебя? — спросил меня Илия, я кивнула.

— Отделались испугом. Ничего страшного.

Илия улыбнулся мне, и я почувствовала разливающееся по груди тепло. Да, вне сомнений, этот пророк, этот человек огня, мне нравился.

К вечеру, когда Ханнан уснул, а я, убрав весь тот хаос, оставленный воинами, села у свечки зашить рубаху сына, Илия вошёл в горницу и присел напротив.

— Рахав, — начал он, — спасибо тебе.

— Ой, да не за что, — отмахнулась я. — В конце концов, благодаря тебе и твоему Богу мы не умерли с голоду, так что за мной был должок. Я рада, что оказалась полезной.

Илия сжал руки в замок. Я видела, что он хотел сказать что-то, но медлил. А меня распирало любопытство, но я ждала и не торопила его. Он вёл себя необычайно тихо, я впервые видела его таким, хотя он пробыл в моём доме уже около полугода.

— У моего народа есть легенда, — наконец сказал Илия. — Про женщину по имени Рахав. Она была из Иерихона.

Я оторвалась от шитья. У евреев есть легенда о девушке с таким же именем, как у меня?

— Когда сыны Израиля и Иуды вышли из Египта и пришли в землю обетованную, эта женщина помогла двум соглядатаям, укрыла их и не выдала воинам. — Он остановился и потёр переносицу пальцами. — Я чувствую себя героем той легенды.

Я убрала рубашку в сторону и посмотрела на Илию. Густые волосы падали на лицо, бросая на него глубокие тени. Взгляд его сосредоточился на трепыхающемся огоньке свечи.

— Иерихон, — повторила я. — Иерихон... Кажется, этот город недавно выстроили вновь. Так ведь?

Илия сжал кулаки.

— Да. Да, это так. Это сделал человек по имени Ахиил. — Кадык Илии дёрнулся, брови высекли морщину на переносье. — Основание поставили на костях его первенца, ворота — на костях младшего сына. Детей заклали пред жертвенником Ваала, а потом сварили, отделив мясо от...

— Стой! — взмахнула я рукой. — Я знаю, как это делается. Не надо.

Я потёрла пальцами виски. Конечно, я знала. Знала, что Ваалу приносят в жертву детей, а на алтаре Астарты жрецы растлевают девушек. С детства я видела это. Сначала сердце язвили страх и ужас при виде этого, а потом... потом стало всё равно. Все привыкли, и я привыкла.

Я бросила взгляд на дверь. Там, за нею, спал мой единственный сын, мой Ханнан, единственная родная душа, которая осталась у меня. Отдала бы я его в жертву Ваалу? Отец и муж говорили, что я должна буду это сделать, если того потребуют боги. Но я не смогла бы. Я люблю Ханнана несравненно больше, чем Ваала, забирающего всё и не дающего ничего.

Вздохнув, я взялась за гребень. Уже перевалило за полночь, нужно было ложиться спать, чтобы завтра сходить за водой. Идти далеко, почти полдня. Рука расчёсывала волосы, а я всё думала об Адонае. Могу ли я стать одной из тех, кто служит Ему? Я знала, что Он меня принял, но примет ли меня Его пророк?

— Рахав, — позвал он, чуть прикрыв глаза. — Я недолго пробуду здесь. Я уйду сразу, как только Господь повелит мне.

Сжав губы, я остановилась, пальцы впились в гребень мёртвой хваткой. И чего я замерла, глупая? Илия не муж мне. Он даже не из моего народа. Ну давай, Рахав, расплачься ещё! Пусть он тебя сопливой девчонкой считает!..

О Небо, с каких пор меня вообще волнует, что обо мне подумает еврей?

Я проглотила всё. И тоску, и огорчение, и непонятно откуда взявшуюся боль. Гребень снова гладил спутанные волосы. Со всей силы я сжимала губы и хмурилась. Молчание тянулось липкой вязью. Я не имела права отрицать то, что этот странный человек задел внутри меня никем доселе нетронутое сердце.

Поправив косу на плече, рука на миг замерла. Я очертила взглядом стан пристально смотрящего на меня Илии и коротко выдохнула. Нет. Ни в коем случае он не примет меня. Он пророк, он идёт, куда влечёт его их Бог. И пускай я и считала себя теперь сторонницей Адоная, я пришла к Нему тайно. Я не Его дочь, так только, мышь, крадущая то, что ей не принадлежит.

Я боялась признать вслух, что хотела быть с народом Адоная. Боялась, что Ваал и Астарта отомстят мне, боялась, что весь этот народ, идущий за Великим Богом, не захочет видеть меня рядом с собой.

Боялась, что Илия лишь посмеётся надо мной.

Да он вообще считает, что я верю в Ваала и Астарту, которых он так презирает. Я верю? Ха! Смешно! Они ничего мне не дали, хотя я приносила им в жертву животных и плоды дерев. Они только брали. Они брали детей, брали девиц. А взамен только боль. А этот еврейский Бог дал мне еду, хотя я не сделала Ему ничего, я даже не знала Его, пока Илия не пришёл ко мне.

— Расскажи ещё об Адонае, — попросила я. — Кто Он?

Илия улыбнулся.

— Так значит, я всё-таки не пустомеля, рассказывающий дурацкие выдумки про еврейского Бога?

— Да брось, я сказала это лишь для того, чтобы воины ушли. — Я закатила глаза и скрестила на груди руки. — Так что с твоим Богом? Или ты не хочешь рассказывать о Нём той, кто был среди поклоняющихся Ваалу?

— Нет, почему же, я расскажу. Мой Бог — это Тот, кто Он есть, — ответил Илия.

Я устроилась поудобнее и подпёрла подбородок рукой.

— А Он Бог чего? Плодородия? — спросила я и тут же помотала головой. — Хотя раз ты говоришь, что это Он заключил небеса, то, наверное, Он Бог дождя.

— Нет, нет, Рахав, погоди. — Илия серьёзно посмотрел мне в глаза, и я остановилась. В его чёрных зрачках снова играл огонь. — Наш Бог — это Бог всего, что есть на свете.

От этих слов я засмеялась.

— Это же нелогично. Как Он может быть Богом всего? Это странно! Сам посуди, вот, например, есть боги, покровительствующие рождению, они дают жизнь; а есть боги смерти, которые стараются эту жизнь отнять. И как может жизнь и смерть исходить из одного источника? Боги смерти противостоят богам жизни, это же просто! Но если судить по твоим словам, то ваш Бог одновременно Бог смерти и Бог жизни. А ещё Бог всей необъятной тьмы противоречий вдобавок. Он что, сам против себя воюет?

Я правда не понимала, что Адонай за странный Бог такой. Если есть холодное, то ему противостоит горячее, и если есть свет, то против него стоит тьма. Всё просто!

— Это сложно понять, — начал Илия, сцепив руки в замок, — мой народ тоже не сразу понял это, ему потребовалось сорок лет блуждания по пустыне, чтобы обдумать эту мысль. Но сама подумай, кто может отнять жизнь? Разве не Тот, Кто её дал?

— Правду говорят, что евреи любят всё усложнять... — вздохнула я и закатила глаза.

То, что говорил Илия, не укладывалось у меня в голове.

— Но ведь это правда странно, — снова повторила я. — Тогда ведь и процесс жертвоприношения усложнится, ведь если он Бог всего, то Ему придётся приносить жертвы в совершенно противоположных ситуациях, чтобы задобрить. Например, приносит ему жертву человек, желающий смерти врага, и мать этого врага, желающая ему жизни. И как тогда Бог поступит? Он же не будет против себя идти? Если богов два, то они борются и побеждает сильнейший.

Я снова посмотрела на Илию требовательно. Он опустил голову на сгиб локтя и, улыбаясь, слушал мои доводы о странности их Бога.

— Бог не исполняет желания, Рахав, и его не надо задабривать. Он делает то, что угодно Его воле, — сказал Илия, прикрывая глаза. — И прийти к Нему может совершенно любой человек, Он любит и принимает всех. Он не требует от нас ничего, лишь соблюдения закона. А закон Его в том, чтобы любить Господа всем сердцем и поступать с другими так, как хочешь, чтоб поступали с тобой.

— Звучит как-то... — Я потёрла подбородок пальцем. — ...сказочно. Слишком неправдоподобно.

— Может быть, и так, но это правда. Когда ты с Ним, то бед в жизни не убудет. Да взгляни на меня: воины едва не прикончили меня сегодня, если б не ты, я постоянно бегаю из одного места в другое, чтобы спасти свою жизнь, у меня даже дома нет. — Он усмехнулся и посмотрел куда-то в потолок. — Но с Ним ты всегда знаешь, что Он рядом, даже когда всё вокруг против тебя. Он есть любовь.

Я мялась. Совру, если скажу, что Адонай не манил меня к Себе. Я хотела, невероятно хотела, чтобы меня любили. В этом мире меня любило лишь одно маленькое существо — мой сын. И я очень надеялась, что и этот человек, сидящий напротив.

— Странный у вас Бог, — присаживаясь рядом, сказала я. — Странный, но живой.

Усмехнувшись, Илия накрыл ладонью мою руку, и я зажмурила глаза. Ещё покойный муж посмеивался с этой моей привычки — прикрывать глаза, когда он касался меня. На самом деле, я просто не горела желанием на него смотреть и всегда представляла на его месте какого-нибудь красивого мужчину. Сейчас же я не находила сил взглянуть в лицо этому пророку, потому что он был... другим. Не таким, как пророки Ваала и Астарты, не таким, как мой покойный муж. В Илии горели правда и жизнь.

Так проходили мои вечера: я шила, а Илия рассказывал мне — уже не Ханнану, а именно мне — про Адоная. Впрочем, не только про Него, мы говорили о чем угодно. «Странно», — думала я. Пожалуй, это была самая частая из всех моих мыслей. Мой покойный муж никогда не говорил со мной так, как этот человек.

Мне нравился Адонай и нравился Его пророк. Как человек, как собеседник и как мужчина. В глазах Илии горело внимание, а мягкая улыбка цветила губы. Ещё больше мне нравилось, когда эти губы касались моих щёк и рук. Хоть я и знала, что это не навсегда, я отдавалась с головой этим моментам.

Однако же я боялась стать одной из народа Адоная. Я до сих пор вздрагивала от мысли, что мои боги, Ваал и Астарта, отомстят мне, если предам их. Уже предала. Всё-таки я с детства принадлежала им, а не какому-то другому Богу. Да, Адонай обещал мне защитить меня, но я всё равно трепетала в ожидании мести. Страх одолевал меня, а Илию наполнял покой. Илия говорил, я слишком много боюсь. Что ж, это так, страх идёт со мной рука об руку с детства.

— В моём Боге нет страха, — убеждал Илия, и я старалась поверить ему, но чувствовала, что совершаю то, за что боги меня покарают.

Нет страха? Может быть. Страха нет, есть любовь, та, которую я жаждала. И Илия давал её мне. И, наконец, обдумав всё с невероятной тщательностью, я решила кинуться навстречу Адонаю. Если Ваал и Астарта решат воздвигнуть на меня кару за предательство, надеюсь, у этого еврейского Бога хватит сил отстоять меня у них.

Когда я сказала об этом Илии, тот счастливо улыбнулся и сказал, что точно попал в легенду о Рахав и соглядатаев. Он совершил надо мной гиюр, и это была первая моя жертва Адонаю, Богу Илии, теперь и моему Богу.

Однако спустя несколько недель мои страхи воплотились...

Я сидела во внутреннем дворе дома, шила и тихонько напевала себе под нос, когда Ханнан, бегавший вместе с другими детьми, вернулся домой.

— Мама, — его голос походил больше на стон, — голова кружится.

— Голова? — Я обхватила руками его щёки. — Должно быть, ты перегрелся. Пойдём-ка в дом, милый, я дам тебе воды.

Я взяла его за руку и повела в дом, но ноги Ханнана подогнулись, глаза закатились, и он упал.

— Ханнан! Сынок! — Я подхватила его на руки и кинулась в дом.

Его мучил жар до самого вечера, а я всё сидела рядом с ним и молила Бога не лишать меня моего единственного сына.

К вечеру в груди Ханнана не стало дыхания, сердце не билось. Я разрыдалась, прижав к себе бездыханное тело сына. Мысли взбесились и, сталкиваясь друг с другом, слились в кипящую кашу. Мой сын не может умереть, мой сын не может умереть, он не может!

Я схватилась за голову. Всё это потому, что я посмела предать своих богов и отреклась от них? За это боги отняли у меня сына. Боги ненавидят меня. Все! И Адонай тоже! Они забрали у меня всё, обобрали до нитки.

Да, Адонай защитил меня, но на моего сына Ему было плевать. Он отдал его Ваалу и Астарте.

Ну почему Ты, Бог всего, почему Ты дал забрать Ханнана, моего славного мальчика Ханнана, не сделавшего ничего плохого никому, ни Тебе, ни другим богам? А вы, боги, неужели вы не могли убить меня? Вам потребовалось губить ребёнка?

Ногтями я впивалась в плечи, до боли терзая их. Всё смешалось вокруг, будто весь свет увял вместе с моим мальчиком.

Мой сын, мой сын, мой сын, зачем вам мой сын, жестокие боги?

— Рахав? Что случилось? — Илия коснулся моего плеча, и гнев выплеснулся из меня.

— Зачем, зачем ты пришёл сюда? — кричала я, прижимая к сердцу тело Ханнана. Я так и не нашла в себе силы закрыть его нежные карие глаза, остекленевшие теперь навсегда. — Зачем ты пришёл, Илия? Чтобы из-за моего предательства боги забрали у меня сына?

Зрачки Илия сузились, он прикусил губу, заходил из стороны с сторону.

— Дай мне его, — сказал он и взял тело Ханнана.

Он внёс его в свою горницу, а я не могла заставить себя войти следом. Зачем, зачем, зачем, зачем? Сквозь рёв крови в ушах я слышала, как Илия спрашивал у Адоная почти то же самое. Зачем Он сделал мне зло, забрав сына? Да, правда, лучше бы убил меня. Ханнан не виноват, я клянусь тебе, Адонай, мой сын любил Тебя и Твоего пророка. Я тоже любила Твоего пророка.

Растерев лицо руками, я подползла к двери в горницу и чуть приоткрыла её. Илия стоял у постели, нагнувшись над Ханнаном. Лицо моего мальчика отдавало трупной зеленью, а я понимала, что мне больше не для чего жить.

Слышите меня, боги? Я искуплю мой грех перед вами, смою его не кровью моего сына, как делали это жрецы Ваала, а своей. Я отвечаю перед вами! Я, а не мой сын! Я сама отдам то последнее, что у меня осталось, ни вам, ни Богу всего даже утруждаться не придётся, чтобы взять моё дыхание, сама, сама отдам.

Мне вдруг показалось, что щёки Ханнана порозовели. От слёз, размывших мне глаза, я уже не видела и не соображала: мне казалось, что мой сын снова дышит. Краем сохранившегося рассудка я поняла, что сошла с ума от горя. Прекрасно! Легче будет лишить себя жизни. Я вцепилась в свои волосы и закрыла глаза, словно наполненные песком.

Илия присел рядом со мной, провёл рукой по моей голове.

— Рахав, смотри, — его голос дрожал, — сын твой жив.

Я подняла голову, чтобы попросить пророка не издеваться над убитой горем женщиной, но встретилась глазами с моим мальчиком. Илия, бледный как полотно, держал Ханнана на руках, и тот улыбался мне так счастливо, как в день прихода этого человека огня.

Ни рукой, ни ногой я не могла шевельнуть. Бог всего, неужели Ты вернул мне сына?..

— Мама, не плачь, — сказал Ханнан и обнял меня. Я приложила ладонь к его груди. Сердце билось быстро-быстро, совсем живое, и я подняла глаза на Илию.

— Ты человек Божий, — прохрипела я, глядя в чёрные зрачки пророка, подёрнутые прозрачной пеленой слёз. — И слова Бога твоего истинны.

Всхлипнув, я крепче прижала к себе сына и обняла Илию. От слёз щипало глаза и болела голова, а я никак не могла успокоиться. Ханнану пришлось принести мне воды в чаше, половину которой я расплескала, пытаясь поднести к губам. Нет, определённо, я хочу быть с этим странным Богом, хотя Он и творит, что Его Душе угодно.

Илия жил у меня три года. Всё это время он втолковывал мне все их законы, помогал, был мне почти как муж, даже больше мужа. В глубине души я хотела, чтобы так оставалось всегда. Но в третий год Адонай всё-таки проговорил к Илии. Он хотел, чтобы Илия показался царю Ахаву, ищущему его души, чтобы убить.

— Я предупреждал, что так будет, Рахав, — говорил мне Илия, когда я вцепилась в него мёртвой хваткой. Он гладил мои волосы, наматывая их на пальцы.

— Но ты не говорил, что Бог пошлёт тебя на верную смерть!

— Не волнуйся, если что, я быстро бегаю, а Бог умеет воскрешать, взгляни на Ханнана. — Илия осторожно вытер скатавшиеся в уголках моих глаз слёзы и прижался губами ко лбу. — Через полмесяца бери сына и приходи на гору Кармель. Я принесу Богу жертву перед всем Израилем. И я хочу, чтобы ты тоже была там.

Я кивнула и, в последний раз поцеловав, отпустила его. Он ушёл, а через полмесяца и я, собрав пожитки и взяв под руку сына, отправилась в путь. Всю дорогу я пыталась довериться Адонаю. В конце концов, этому меня и учил Илия.

— Адонай, прошу Тебя, будь милостив, не надо ещё и Илию убивать, пожалуйста, — сказала я Ему однажды. — Зачем Тебе мёртвый пророк? Мёртвые бесполезны, ну согласись же?

Гору Кармель заполнили люди, тысячи людей. За их головами я не видела Илию, но слышала его голос. Я крепче сжала руку Ханнана и протолкнулась вперёд. Меня окрикивали, но я, несмотря ни на что, должна была увидеть Илию.

И я увидела. Он стоял на большом камне, волосы и полы его милоти развевал ветер, а в глазах горел огонь. От души отпал груз. Ну слава Тебе, Боже, не помер!

— Один я остался пророк Господень! Один! — крикнул он, и голос его прокатился по склонам горы. — А пророков Ваала четыреста пятьдесят! Рассудим, кто истинный Бог — Ваал или Бог Израилев.

Илия спрыгнул с камня. Чтобы видеть его, я вытянула шею. Ханнан цеплялся за меня, ноги болели от долгой ходьбы, но я не обращала внимания на это, лишь напряжённо глядела вперёд.

— Вот что сделаем: пусть дадут нам двух тельцов, и пусть жрецы Ваала выберут себе одного, рассекут его и положат на дрова, но огня пусть не подкладывают; а я приготовлю другого тельца и положу на дрова, а огня не подложу; и призовите вы имя бога вашего, а я призову имя Господа Бога моего. Тот Бог, Который даст ответ посредством огня, есть Бог Истинный.

В ответ народ согласно загудел, а я взволнованно втянула носом воздух. Глаза мои видели, на что способен Бог всего. Живой Ханнан прижимался ко мне, и я чувствовала его тепло. Я верила в Бога всего, знала, что Он живой. Но вдруг Ваал окажется могущественнее? Вдруг он победит моего Бога?

Тем временем на жертвенник Ваала уже водрузили тушу тельца. Кровь сочилась из плоти струями, стекала к основанию жертвенника и впитывалась в сухую землю. Жрецы выли, вопили, кричали, призывая имя Ваала. Я сжала губы. Сколько раз видела я жертвоприношения? Сколько раз сама приносила жертвы? Память отказывалась говорить это, всё сливалось в один сплошной гул, наполненный страхом и пропитанный запахом гниющей плоти.

— Мама, что они делают? — прошептал Ханнан.

— Не бойся, сынок, всё хорошо, они просто приносят жертву, — сказала я. — Видишь, Илия же не боится.

Ханнан кивнул. А жрецы Ваала вопили до самого полудня. Устав, я выбилась в первый ряд, присела на камень и усадила сына на колени. Илия поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Громче кричите, — вдруг сказал он жрецам. — Истинно Ваал есть бог, просто он в дороге, вот и не слышит. Или он занят. А может, он спит, так кричите громче, он проснётся!

Да он издевается над ними! Но жрецы впали в ещё большее неистовство, резали себя мечами, и кровь текла по их телам так же, как и по жертвеннику. Однако ничего не менялось. Не было ни ответа, ни слуха, ни духа. Ханнан, привыкший за весь день к громким воплям и утомлённый духотой, уснул у меня на руках. Сон и мои веки тяжелил, но я держалась ради Илии.

Солнце уже падало за горизонт, когда Илия сказал:

— Достаточно. Люди утомились ждать, пока Ваал соизволит послать огонь и доказать, что он бог. А теперь подойдите ко мне.

Я встала рядом с ним, держа на руках Ханнана. Илия потрепал его волосы и снова повернулся к народу:

— Принесите двенадцать камней! Я восстановлю жертвенник Бога Израиля.

Смотреть, как Илия работает, я любила ещё со времён первого года засухи. И, вспоминая эти дни, я улыбалась сама себе. Илия воздвиг жертвенник, вырыл вокруг него ров и довольно оглядел проделанную работу.

— А теперь полейте жертву водой, — сказал он.

— Ты спятил? — крикнул кто-то из толпы. — Воды и так нет!

— Я сказал, полейте жертву водой!

Люди повиновались. Водой поливали до тех пор, пока ров не наполнился ею полностью. Утомлённая, я хотела спать, на небе уже зажглись звёзды и взошла луна, но я гнала всякий сон от себя. Я жаждала, чтобы Бог Илии, мой Бог, явил Себя.

Илия воззвал к нему. Слов его молитвы я не слышала, только видела его напряжённую спину. Средь толпы прошёл шёпот, что и этот Бог не сможет поджечь жертву, тем более так обильно политую водой. Я комкала край платка, а проснувшийся Ханнан хмуро смотрел на Илию.

Вдруг всю гору озарила вспышка, небо, точно треснутое пополам, разверзлось, и огненный столп с силой ударился в жертвенник, испепеляя и тушу тельца, и камни, и даже воду во рве. Я вскрикнула, вскочила на ноги, подхватив сына. Горячий ветер неистово бил в лицо, а я всё смотрела на ревущее пламя, на эту могучую силу и на Илию, человека огня.

Вобрав в грудь побольше воздуха, я со всей силы закричала:

— Господь есть Бог!

И за моею спиной откликнулся громогласный вопль народа, вторящий моему крику:

— Господь есть Бог!

Я подняла глаза к небу, туда, откуда из разлома сочился пламень. Воскресивший моего сына уже давно доказал мне, Кто Он, и даже до воскресения Сына я уже знала Его. Не было ни Ваала, ни Астарты. Был только Он один. Тот, Кто будет в начале, и Тот, Кто будет в конце. Этот Бог, способный зажечь огонь, зажёг его и во мне. Теперь и я стала человеком огня.

Пара капель дождя упали мне на лицо. Засуха кончилась.

Пара капель дождя упали мне на лицо. Засуха кончилась.

Последняя ошибка Астинь. I. Живые и мёртвые

Как и предсказывал Даниил, наше царство погибало. Мне тогда было чуть больше десяти лет. Жрецы и рабовладельцы отверзли ворота, предав царскую семью, и в Вавилон хлынули мидяне и персы. Их войскам не было числа, но мой отец, царевич Валтасар, сражался с ними как мог. И, хотя вошли враги мирно, центр столицы превратился в поле битвы.

В тот день Вавилон пал.

Я узнала об этом от матери. Она рыдала на своей постели, согбенная горем, проклинала богов, что позволили её городу перейти под иго персов, а затем, точно не замечая меня, она метнулась к своему ларчику, дрожащими пальцами выудила разукрашенный пузырёк и, откупорив, приложилась к нему губами. Сглотнув, мама застыла на мгновение и уставилась пустыми глазами куда-то в потолок, захрипела страшно, как жертвенный бык с разрезанным горлом. Пузырёк выпал из её рук, разбился.

– Мама? – прошептала я.

– Астинь? Астинь, дитятко… – Её глаза страшно закатились, губы посинели. Она закашлялась кровью, пролепетала из последних сил: – Моё бедное дитя…

И умолкла, замерев на постели.

Я так и стояла, перепуганная, боялась шевельнуться, а рыхлая тишина погребала меня, как под землёй. Язык у меня присох к нёбу, а ноги приросли к полу, налились тяжестью, как бронзой. Секунды капали, тенью скользили по засечкам, а я всё пялилась на распластанную на постели маму. Она всё так же не шевелилась.

– Мама, – просипела я. – Подожди, сейчас я… Я позову…

Не договорив, я выскочила из комнаты и побежала по коридорам. Где-то в глубине разума я понимала, что маме уже не помочь, что она умерла. Реки хлынули из моих глаз, дождь пролился из-под отяжелевших век. Я споткнулась, протесала коленками пол и, повалившись наземь, разрыдалась. Никто не признал бы сейчас во мне, скорченной, скрюченной и раздавленной, царевну Вавилонии.

– Да здравствует царь!.. – донеслось до меня. Я притихла, прислушалась. – Царевич!..

Я тут же подскочила на ноги и понеслась в тронный зал. Слёзы мутили мне взгляд, но я хорошо знала дворец, с закрытыми глазами смогла бы отыскать зал, где правили мой дедушка Набонид и отец. Конечно, мама ошиблась, папа победил персов, а дедушка вернулся и больше не будет сбегать. Сейчас только я скажу отцу, что маме нездоровится, и мы вместе пойдём к ней.

Навалившись на двери, я распахнула их, влетела в тронный зал. На престоле сидел царь, а рядом восседал царевич, и я, как бывало раньше, кинулась ему на колени.

– Папа! – вскрикнула я, прижалась к его груди и разрыдалась ещё пуще.

Вот она, моя первая ошибка. Первая ошибка, ставшая в начало цепи. Голова ядовитой змеи, ужалившей меня. Кто, какой жестокий бог лишил меня разума? За что сыграл со мной такую злую шутку? Я ошиблась и поняла это слишком поздно.

Царевич приподнял мой подбородок, заставил взглянуть ему в лицо, и, даже несмотря на то, что слёзы размыли мне глаза, я поняла, что это не мой отец. Волосы моего отца чёрные и длинные, заплетённые в косы, а у этого человека они были серые и короткие, как будто трава, покрывшаяся пеплом. Это не мой отец.

Я хотела отшатнуться, но царевич схватил меня за руки и придавил к своим коленям.

– Пусти! – запищала я.

– Какое прелестное дитя, – ласково прожурчал царь.

– Да… Бедное прелестное дитя… – отозвался царевич, которого я приняла за отца. Он обратился ко мне: – Твой отец умер. Мне жаль. Кир бы оставил его в живых, если бы он сдался без боя. Он – добрый царь.

– Нет! – что было силы закричала я.

Глупая! Молчи, молчи, богами заклинаю, молчи! Но мне нечего было терять. Я в один день лишилась и матери, и отца, и родного царства. Все они погибли. Я сирота, круглая сирота.

– Кир – добрый царь, – повторил царевич. – Мне жаль тебя, маленькая царевна. Я вижу, что твоё лицо прекрасно. Слёзы, конечно, безобразят его, но, что поделать, даже сильные мира сего скорбят о погибших. Слёзы высохнут, а ты вырастешь и станешь ещё краше…

На мгновение он замолчал, а я, обессиленная, обмякла в его руках, и рыдания мои стали безмолвными.

– Я выдам тебя за своего сына, Ахашвероша, – продолжил царевич. – Кажется, он как раз твой ровесник. Ты станешь царицей, дитя, прекрасной царицей. Мой сын, как и я, любит красивые вещи.

– Нет! – закричала я и наконец вырвалась из его рук.

Я бросилась прочь, вылетела за двери так же стремительно, как и влетела в зал, пробежала несколько поворотов, юркнула в нишу в стене и прижалась к ней затылком. В тот день мой мир был разрушен, и я оплакивала его так, словно хоронила саму себя. Это был последний раз, когда я плакала вот так, навзрыд, захлёбываясь в слезах и горе.

– Царевна!

Откликнуться я не смогла. Я сидела в узенькой нише, поджав колени. Уже не плакала, только икала и время от времени всхлипывала.

– Царевна! Ах, вот ты где…

Передо мной присел на корточки Даниил. Он был евнухом, одним из отцовых прорицателей и толкователей. Именно он предрёк отцу гибель Вавилона. На одном из пиров боги послали отцу видение – рука появилась из ниоткуда и начертала на стене слова, которые никто не мог понять. Руку никто не видел, а надпись сохранилась на стене до сих пор. Тогда моя тётя, жрица-энтум Эннигальди-Нанна, взглянула на слова и велела привести Даниила. Он был уже старый, этот евнух, тётушка часто ссорилась с ним, но уважала.

– Царство твоё отнимется от тебя и будет разделено между персами и мидянами, – сказал он тогда отцу.

А сейчас Даниил сидел на корточках передо мной, скорбно поджимал губы. Он протянул ко мне руки, хотел, наверное, поднять меня с пола, но я упёрлась ему в грудь и толкнула что ни есть силы.

– Это твоя вина! – прокричала я. – Это ты виноват, что все… что все!..

Мои губы задрожали. Я сжалась, обхватила голову руками. Под моей кожей пульсировали жилы, напряжённые надрывным плачем. Тун-тун-тун. Шуршала песком кровь, резало глаза. Я не могла ни о чём думать, в мыслях было пусто, только и звучала пульсация. Тун-тун-тун…

Даниил всё же поднял меня, взял на руки. Я попыталась взбрыкнуть, но ничего не вышло, и я снова повторила:

– Это всё ты виноват…

– Если тебе, царевна, будет легче от того, то да будет так, – ответил Даниил, и я не смогла его больше винить. Я не глупая, конечно, я понимаю, что прорицатели не виноваты в том, что предсказывают худое. Мой отец тоже это понимал, а потому наградил Даниила.

Теперь отца не стало.

Почувствовав, что снова сейчас расплачусь, я уткнулась в плечо Даниила и сжала в пальцах бахрому его одежды. Обессиленная, я провалилась в сон. Очнулась только тогда, когда ощутила прикосновение к голове. Кто-то гладил меня. «Мама», – подумала я и ещё сильнее сомкнула вежды. Она попробует меня разбудить или, может, начнёт напевать колыбельную. Скрипнула дверь, послышались шаги.

– Царица приняла яд, – раздался голос Даниила, и я вжала голову в плечи.

Он лжёт! Мама сидит и гладит меня по голове. Я чувствовала её руку, её нежное прикосновение. Как же она может умереть, если…

– А персы? – Голос Эннигальди-Нанны прозвучал так близко, что сразу стало ясно: та, кого я приняла за мою мать, это она, моя тётя. Я снова спутала живого человека с мёртвым.

Даниил продолжил:

– Кир объявил себя царём над Вавилоном, а его зять Дарий вознамерился забрать царевну в качестве жены для своего сына.

Рука тётушки замерла, словно обратилась каменной статуей. Она долго молчала, её рука становилась всё более тяжёлой, давила на меня, и мне казалось, что это тяжесть моего бремени прижимает меня к постели, вдавливает голову в подушки.

Я открыла глаза. Серебристые косы Эннигальди-Нанны укрывали от меня её лицо, так что я не смогла понять, что она чувствует. Зато я увидела лицо Даниила. Он стоял, прислонившись ко двери спиной, одной рукой сжимал подбородок и смотрел в сторону. Он думал, и прорезавшие его переносье морщины свидетельствовали о том, что мысли его пропитаны горечью.

– Я заберу её, – наконец сказала Эннигальди-Нанна. – Увезу в храм, спрячу. Они не посмеют вторгнуться в зиккурат Ура. Она проживёт жизнь как жрица, возможно, станет моей заменой, но…

– Но тебе нужно подтвердить это решение гаданием, – закончил за неё Даниил, и его тон засквозил почти что мальчишеской неприязнью.

– Да, именно так. – Эннигальди-Нанна не обратила внимание на недовольство Даниила. Она снова провела рукой по моим волосам. – Ты тоже… Воззови к своему Богу. Спроси у него, что нам делать. Отпустить её с персами? Спрятать? Что?

С каждым словом в голосе Эннигальди-Нанны нарастала паника. Я с удивлением поняла, что тётя боится. Она всегда казалась мне бесстрашной. Ещё бы, жрица-энтум, первая женщина в городе. Чего бы ей бояться?

Но она боялась.

– Эннигальди… – прошептал Даниил, проигнорировав имя бога, которому она служит.

Он присел рядом с ней, я почувствовала, как прогнулась под его весом постель, и зажмурилась. Нутро подсказывало мне, что сейчас лучше не подавать виду, что я не сплю. Если они узнают, что я подслушивала, по головке меня точно не погладят, а мне искренне хотелось послушать, что они скажут дальше. Взрослые становятся на удивление прямыми, когда думают, что дети их не слышат.

Но Эннигальди-Нанна и Даниил больше ничего не говорили. Я слышала только то, как сбивчиво дышит тётя. Плачет. И тут я вдруг поняла, что, когда я потеряла отца и мать, Эннигальди-Нанна лишилась брата и невестки. Поддавшись чувствам, я шмыгнула носом, чем и раскрыла себя. Эннигальди-Нанна тут же выпрямилась и отодвинулась от Даниила.

– Ты не спишь, – строго сказала она.

Я открыла глаза и повернулась на спину, бесцельно уставившись в потолок. После долгого плача глаза щипало. Наверное, я опухла и стала похожа на раздутую рыбину.

– Меня отдадут персам? – спросила я.

Тётя и Даниил промолчали. У них не было ответа. Эти двое – люди, подвластные богам. Без дозволения вышних они и шагу не ступают. Конечно же, у них не было ответа. Иногда я думаю, что нет участи горше, чем служение богам. Боги разлучают тебя с семьёй, лишают привычной жизни, бросают из одной крайности в другую. Меня пугало, что я теперь тоже нахожусь в их руке. Если боги захотят, то ни Эннигальди-Нанна, ни Даниил не посмеют им противостоять. Если боги захотят, я отправлюсь с тётей в зиккурат Ура и стану жрицей, а если нет, то…

– Спи, – сказал мне Даниил и накрыл глаза ладонью. – Ты устала.

Я повиновалась.

Так и прошли несколько дней моей жизни. В этой комнате я спала, ела, не поднимаясь с постели, пялилась в окно на пролетающих мимо птиц и по ночам оплакивала свой город, своих родителей и себя саму.

Примерно в это время в Вавилон вернулся дедушка. Услышав, что отец погиб, он решил сдаться персам. Дарий оказался прав, Кир был милостивым царём. Он не убил деда, а отправил его в ссылку в Караманию. Я лежала и думала, а если бы отец сдался, Кир бы помиловал нас? Смогли бы мы уехать всей семьёй? Да, мы были бы изгнанниками, но по крайней мере мы были бы вместе. Сейчас же мне оставалось только надеяться, что боги дозволят мне уехать с Эннигальди-Нанной в Ур. Тогда я стану жрицей, как тётя и прабабушка, Адда-гуппи.

Но у богов были другие планы на меня.

– Я перепробовала все способы гадания: на внутренностях животных, на звёздах, на песке… – Эннигальди-Нанна ходила кругами, и седые косы колыхались в воздухе, точно серебряные змеи. – Нанна не желает, чтобы Астинь становилась жрицей.

Тётя остановилась, посмотрела на Даниила, как бы вопрошая: «А что сказал тебе твой Бог?», но тот лишь хмурился, нервно наматывая бахрому одеяний на пальцы.

– Мне было видение, – наконец сказал он. – Звезда выходит из груди царевны и восходит над Сузами.

– И что это значит? – спросила тётя, и Даниил прикусил губы.

– Вероятно, что Господь велит Астинь стать женой Ахашвероша в Сузах.

– Мне кажется, ты что-то недоговариваешь, Даниил. – Эннигальди-Нанна скрестила на груди руки и требовательно посмотрела на него, но он только пожал плечами. – Что-то ты точно утаил от меня.

Я сидела на постели, свесив босые ноги, и смотрела, как начинает разгораться спор между этими двумя стариками. Они боялись, хотя были древними, как сама земля, а мне было уже всё равно на свою жизнь, как бывает всё равно тем, кто прожил сто лет. В последнее время чувства внутри меня истлели, осталось лишь холодное равнодушие. Я заболтала ногами, вытягивая перед собой то одну стопу, то другую.

– Я стану женой Ахашвероша? – спросила я безразлично.

Эннигальди-Нанна и Даниил снова мне не ответили. Тётя сжала переносицу пальцами, а Даниил отвернулся к окну. Но я поняла, что это значит. Это значит, что я стану женой Ахашвероша, как того хочет Дарий.

Я откинулась на спину и закрыла глаза, внутренне смирившись с моей участью. Внутри неприятно заворочалось волнение, и я, поморщившись, несколько раз повторила про себя имя жениха, чтобы привыкнуть к нему, как привыкают к натиранию новой обуви.

Ахашверош. Имя сына Дария. Имя моего будущего мужа.

Последняя ошибка Астинь. II. Отрубленная голова

Меня готовили к отправлению как царевну великой империи, хотя я не была ею уже почти целый месяц. Чего стоит царевна, царство которой пало? Отец повторял: царь без народа – всё равно, что голова без тела. Теперь я стала этой самой отрубленной головой.

Тётя весь этот месяц не покидала меня, хотя ей и нельзя было так надолго уезжать из Ура. Она тоже с трудом верила, что Вавилонии больше нет.

– Как бы я хотела поехать с тобой, – шептала она мне, оставаясь вечером в моей комнате, пока я не усну. – Ты единственная родная кровь, которая у меня осталась… Я буду молить Нанна, чтобы он охранял тебя, моё бедное дитя.

В день, когда меня отправляли в Персию, Эннигальди-Нанна не выдержала и расплакалась, обнимая меня. Она всё повторяла: «Бедное дитя, бедное дитя!», а я не могла проронить и слезинки, тупо смотрела на тётю, пока в голове медленно, как слизняки, ползли мрачные мысли о том, что это мой конец. Я оставляю Вавилон навсегда.

Было время, когда я очень тосковала, думая, как же тяжело приходится Эннигальди-Нанне в Уре. Она там одна, далеко от семьи. Но она хотя бы ненадолго могла вернуться в Вавилон. А я теперь нет.

– Эннигальди, тише. – Даниил положил руку ей на плечо, и тётя разозлилась.

– Как я могу быть тише, когда мою племянницу отправляют в далёкую даль, как какую-то пленницу? Кто её защитит? Боги не действуют сами, им для этого нужны люди, а у Астинь…

– Я поеду с ней, – перебил Даниил, и Эннигальди-Нанна умолкла.

Она долго смотрела Даниилу в глаза, а потом вдруг обняла его. Тот дёрнулся, метнул испуганный взгляд на меня, но всё же обнял Эннигальди-Нанну в ответ. Я тогда была ещё совсем юной, чтобы понять, что это были их последние объятия – последние объятия мужчины и женщины.

Мы отбыли из Вавилона через несколько часов после того, как Даниил объявил, что едет со мной. На людях Эннигальди-Нанна не выдавала ни капли своей печали, а я неожиданно для себя поняла, что по щекам у меня текут ручьи. Я попыталась вытереть их руками, унять их, остановить, но они всё текли, текли… Даниил напросился ехать со мной в одной повозке, поэтому я смогла заметить, что и по его щеке серебристой змейкой катится слеза.

– Почему ты плачешь? – спросила я. – Вавилон же не твой родной город. Тебя же увезли из твоей страны, когда ты был маленьким. Мне казалось, ты ненавидишь Вавилон.

Даниил быстрым движением вытер лицо. После этого он долго молчал.

– В этом городе живут люди, дорогие моему сердцу, царевна, – ответил он. – В этом городе я оставляю свою молодость.

Я поджала губы, удержав вопрос, имеет ли он в виду Эннигальди-Нанну. Всё-таки, хоть я и была маленькой, я понимала, что связь между мужчиной и женщиной – это то, о чём стоит молчать, тем более что у тёти не было никакого права быть с Даниилом, она посвящена богу Нанну, а Даниил евнух. Я не совсем понимала, в чём проблема евнухов, но доподлинно знала, что семьи у них быть не может. Значит, мне стоит придержать язык за зубами.

Я смолчала тогда, но во время пути не раз слышала, как Даниил произносит во время молитвы имя «Эннигальди». Он упорно игнорирует «Нанна», и я думала, что дело в том, что Даниил – радикал. Мой дед Набонид был таким. Он обожал Нанна, бога Луны, и игнорировал покровителя Вавилона, Мардука. У Даниила был свой Бог по имени Элохим, и он поклонялся этому Богу так же самозабвенно, как мой дед – Нанну. Но теперь мне стало казаться, что дело не только в Элохиме. Было что-то ещё в игнорировании имени Нанна.

Об этом я размышляла на протяжении всего путешествия в Персию, предпочитая вовсе не думать о том, что ждёт меня по прибытии туда. Я вытесняла из головы воспоминания о родителях и Вавилоне, изничтожала все мысли, какие только могли меня потревожить, предпочитала думать о проблемах других людей, лишь бы не думать о своих, и фантазировала всякие глупости.

К тому же Даниил заставил меня учить персидский язык, на котором сам он говорил не очень хорошо. Можно сказать, мы учились вместе. Поэтому я не заметила, как мы прибыли в Сузы, город, который раньше принадлежал Вавилонии, а теперь стал резиденцией Дария.

Мне помогли выйти из повозки, укутали вуалью, словно наложницу, после чего Дарий приставил ко мне двух воинов, повелев проводить до назначенных мне покоев. От этой секунды и на всю следующую жизнь я превратилась в другого человека. Я стала халдейской царевной в городе, захваченном персами. Я – последнее, что осталось от нашей династии, а потому у меня нет права ударить в грязь лицом.

Гордо задрав подбородок и распрямив плечи, будто за ними у меня росли крылья, как у всемогущей богини Инанны, я зашагала вперёд, вперёд, только вперёд! Глаза я чуть прикрыла, чтобы казалось, что окружающее меня нисколечко не интересует. Показывать любопытство – слабость, крестьянская привычка, не свойственная знатной девице.

Мы прошли несколько метров, как вдруг на всю округу царского двора раздался мальчишечий вопль:

– Оте-ец! Отец, ты вернулся!

После чего прямо на меня налетел какой-то мальчишка. Служанки едва успели подхватить меня, вуаль сорвало с моей головы, проелозило по песку, волосы, взлохмаченные долгой ездой, растрепались ещё больше.

– Царевна, царевна! – ахали мои служанки.

А мальчишке хоть бы хны. Он брезгливо осмотрел меня, точно какую-то букашку, и фыркнул:

– Это что ещё за кукла?

Я плохо понимала персидский тогда, говорила ещё хуже, но все же гордо выпрямилась, элегантным движением руки пригладила волосы и промолвила с достоинством:

– Мой зовут Астинь. Я – царевен Вавилония.

Услышав мою речь, мальчишка расхохотался. Я начала выходить из себя. Мне хотелось ударить его по щеке, стукнуть по лбу, лишь бы он прекратил насмехаться надо мной.

– Прекратить смейся над меня! – выдавила я, но мальчишка разразился ещё большим хохотом.

Я беспомощно посмотрела на воинов, сопровождающих меня. Те стояли, склонив перед мальчишкой головы. И это при том, что меня они едва ли удостоили взглядом. Я тут же поняла, в чём дело: я снова ошиблась. И в подтверждение этой страшной догадки раздался голос Дария:

– Ахашверош, прекрати вести себя как деревенщина.

Ахашверош. Сын Дария. Мой будущий муж. Я замерла, услышав это имя. Неужели за этого мальчишку мне придётся выйти замуж? Неужели придётся стать ему спутницей жизни? Сейчас, глядя на него, я видела, что он младше меня на пару лет, замечала кривые передние зубы, выпирающие из-под верхней губы, родимое пятно на щеке, похожее на пятно грязи, некрасивое лицо… Воистину, я – самая несчастная из всех невест! За что богиня Инанна так смеётся надо мной?

Как назло, Дарий не дал мне даже внутренне оплакать своё горе, сказал:

– А это твоя будущая жена, царевна Астинь.

– Жена?! – воскликнул Ахашверош и уставился на меня как осёл. – Жена?! Эта кукла? Отец! Я просил привезти мне голову царя Вавилона, а не жену!

Мои губы дрогнули, и я приложила тьму усилий, чтобы подавить желание оскалиться. Голова царя Вавилона ему нужна! Мерзкий мальчишка! Ничтожное порождение персидских псов! Жалкое создание, бренная пыль под ногами моих отцов!

Я постаралась унять злость, но ничего не получалось. Этот мальчишка взбередил рану, едва-едва покрывшуюся тоненькой корочкой. Перед глазами всплыло лицо отца. Его голову хотел получить Ахашверош? Отец не был царём, но он правил Вавилоном, пока дед возился в грязи, откапывая древности из-под толстых пластов земли. Я не сдержалась, прорычала:

– Голова мой отец ты не получишь!

– Чего ты там промямлила?

Ахашверош задрал подбородок, чтобы взглянуть на меня. Он был ниже меня на полголовы, и это давало мне преимущество. Я посмотрела на него сверху вниз и повторила:

– Голова мой отец ты не…

Не успела я договорить, как он залепил мне пощёчину. Моя голова мотнулась в сторону, и серёжки, жалобно звякнув, ударили меня по лицу. Я застыла, чувствуя пылающий на щеке след от его ладони. Слёзы подступили к глазам, и я прикусила губы, втянула воздух сквозь зубы, медленно повернулась к Ахашверошу.

Я хотела проклясть его. Хотела, чтобы он познал всю боль, какую пережила я. Этот глупый щенок ничего не знал о мире: как и все мальчики в его возрасте, он бредил убийствами и мечтал о кровавых бойнях, даже не зная, что это такое. Они жаждут стать воинами, жаждут грабить и насиловать, потому что их для этого и растят.

Маленькие кровопийцы.

Тут я поняла, что все затихли, ожидая моей реакции. «Я – халдейская царевна в городе, захваченном персами», – напомнила я себе. Я взрослая. Мне этот мальчишка – никто. Единственный, у кого пока что есть власть надо мной, это Дарий. Я повернулась к нему и сказала по-аккадски:

– Могу я идти в свои покои, царевич Дарий? Боюсь, мой будущий муж пока не готов ко встрече с женой.

Дарий усмехнулся, видимо, разгадав мой замысел, и кивнул.

– Ступай, Астинь, – так же по-аккадски ответил он, и я, указав служанкам, чтобы подняли вуаль, двинулась вслед за провожатыми.

Дойдя до выделенной мне комнаты, пережив купание и оставшись одна, я села на постель, стащила с ног сандалии и посмотрела на покрасневшие пальцы. Я попыталась сосредоточиться на них, но в мыслях, словно накладываясь на мои ступни поверх, проступала картинка: отрубленная голова моего отца в руках этого мальчишки Ахашвероша.

Я резко выдохнула, вскочила на ноги и заходила кругами. Босые ступни шлёпали по камням, и этот звук напоминал прыжки лягушек. Напрячь мысли. Мне нужно напрячь мысли. Я представила лягушек, прыгающих у пруда. Мерзкие, зелёные и прыщавые. Прыщавые… Родимое пятно Ахашвероша похоже на огромный коричневый прыщ. И в руках у Ахашвероша – голова…

– Да сколько можно! – вскрикнула я, бросилась на постель и накрыла голову подушкой.

Мысли распирали череп изнутри, пролезали через уши прямо в мозг и давили. Уже стемнело, а я никак не могла уснуть. Мне всё время виделась голова моего отца. В конце концов я не выдержала, перевернулась на спину и разревелась.

Что поделать? Я была всего лишь маленькой девочкой, потерявшей родителей и увезённой с родины.

Наплакавшись, я уснула.

Первые годы жизни в Сузах тянулись так медленно, что казались бесконечными. Я учила язык, оттачивая его так, чтобы он отскакивал от зубов. Больше никто не будет смеяться над моим акцентом. Я зубрила правила поведения при персидском дворе, чтобы ни один человек не смог придраться даже к самой мельчайшей детали. Я вылепливала из себя царицу, чтобы не быть отрубленной головой.

Я делала всё, что только могла, лишь бы не оставаться один на один со своими мыслями. Жуткие порождения моего разума, они пугали меня до дрожи в коленях. Они, как утопленники, всплывали ночью во снах, голова отца, труп матери, и я просыпалась от собственного крика.

Думать об этом и днём я бы не вынесла, а потому заваливала себя работой. Я боялась думать, боялась оказаться наедине со своими демонами, боялась понять, что на самом деле их нет вовсе, а внутри – только звенящая пустота. Ни одного чудовища, ни одного монстра нет в темноте моей грудной клетки. Ничего. Пустота и тишина. Точно мир после смерти, где ничего нет, нет ни чувств, ни монстров.

Ничего.

Ночью я снова проснулась от кошмара. К тому моменту мне исполнилось уже тринадцать лет, но женой Ахашвероша я пока ещё не стала: у меня ещё не началось женское кровотечение, поэтому взрослой я не считалась.

В тот раз мне не снились родители. Мне снился Ахашверош. Взрослый, красивый, с длинными волосами, похожий на одного из стражников, выделенных мне Дарием. Он смотрел на меня по-другому, не как настоящий Ахашверош, а с нежностью. Потянувшись ко мне, он коснулся моих губ своими, и я почувствовала, как по моему подбородку струится кровь. Я умерла.

Когда я открыла глаза, я уставилась в черноту ночи и не сразу осознала, что не сплю. Тяжело дышала, сжимая простыни взмокшими руками, и смотрела во тьму, смотрела, смотрела, пока не начали болеть глаза.

Наконец я спустила ноги на пол, нашарила сандалии и, накинув на плечи шаль, выбралась из комнаты. Я жила в женском крыле, и из мужчин здесь были только евнухи. Даниил жил тут же. В последние годы он времени даром не терял, поднимаясь по службе, и Дарий даже сделал его одним из своих сатрапов. Я не удивлялась. Даниил, этот старик, подобен скользкому ужу, который пролезет где угодно.

Я дошла до его покоев. Тонкая полоска света неровно подрагивала из-под дверной щели. Выдохнув, я постучала.

– Царевна Астинь. – Смирившийся Даниил уже привык к моим ночным посещениям. – Что-то случилось? Снова мучат кошмары?

Не дожидаясь разрешения, я вошла в его комнату и уселась на один из стульев, бескультурно сползла вниз, стекая по спинке. Здесь я могла вести себя как ребёнок и ничего не бояться. Я попросила:

– Истолкуй мой сон.

Кого, как не Даниила, просить о подобном? Именно дар толкователя прославил его в Вавилоне. Он разгадывал и такие задачки, о которые сломали разум множество мудрецов. Я уже не раз просила Даниила сказать, что означают мои сны, но он лишь печально улыбался и говорил, что мои сны означают израненную душу, тоскующую по погибшим. Это же он повторил мне и сейчас.

– Есть сны, посланные Богом, а есть сны, рождённые болью. – Он сел напротив меня и прикрыл глаза. – Я тоже иногда вижу тех, по ком тоскую до сих пор.

Я поджала губы и скрестила руки на груди. Меня раздражало, что Даниил не хотел толковать мои сны, а потому я ехидничала.

– Например, Эннигальди-Нанну?

На миг замерев, Даниил нахмурился и строго посмотрел на меня. По этому взгляду я уверилась, что попала в точку. К этому времени я уже достаточно подросла, чтобы понять, что происходило между Даниилом и тётей и почему у евнухов никогда не было своей семьи. И да, пользоваться этим знанием – запрещённый приём, удар ниже пояса.

Я выпрямилась, сложила руки на коленях и царственно кивнула Даниилу.

– Прошу прощения, но ты не оставлял мне выбора. Теперь же выслушай меня без снисхождения. Думаю, в этот раз сон был другим. Он не про родителей.

И я рассказала ему, что видела. Даниил хмурился, долго-долго молчал, чесал подбородок и не смотрел мне в глаза. Значит, сон действительно встревожил его. Старый змей наверняка растолковал его и теперь думал, как бы помягче сказать, что ждёт меня в будущем – вне сомнений, кошмарном.

– Этот сон знаменует твоё вхождение в новый период жизни, – наконец сказал он. – Скоро ты войдёшь в детородный возраст.

Лжец. Я сразу поняла, что он либо лжёт, либо недоговаривает. Помню, как он рассказывал о своём видении Эннигальди-Нанне: поджимал губы, перебирал одежду в руках и ни за что не смотрел в глаза. Клятый старик.

В тот раз я ничего ему не сказала, так и просидела с ним всю ночь, сверля его недоверчивым взглядом, а наутро застала его молитву. Он открывал окна на запад, надевал на голову платок и вставал на колени. Его Бог не терпел идолов, но и не требовал открывать окна во время молитвы. Я знала это наверняка, потому что одна из приставленных ко мне служанок была иудейкой, как и Даниил.

Когда он окончил молитву, я спросила об этом.

– В той стороне находится моя родина, – ответил он. – И твоя, царевна, тоже. Из той стороны нас с тобой увели.

Я посмотрела вдаль, где всё ещё сквозь рассветную зелень неба проступали звёзды. Из той стороны нас увели… Я перевела взгляд на Даниила. Кажется, теперь, когда мы с ним стали так похожи, я начинаю понимать его.

И всё же, старикан оказался прав. Спустя несколько дней у меня пошла первая кровь. Значит, совсем скоро я стану женой Ахашвероша. Меня тошнило от этой мысли. Сейчас ему минул одиннадцатый год, он совсем ещё мелюзга, но так уж сложилось, что всем всё равно, сколько нам лет. И, если говорить начистоту, я не уверена, что захочу быть с этим мальчишкой, когда он вырастет. Его характер ничуть не улучшился за последние несколько лет.

Я тревожилась об этом, совсем не зная, что боги готовят мне иное испытание.

Случилось это около месяца спустя, к вечеру, когда я изволила отужинать. Ко мне прибежала запыхавшаяся служанка с вестью: Дарий, ставший к этому времени царём, бросил Даниила в ров ко львам. Почему? Он молился своему Богу, тогда как царь приказал молиться только ему в течении тридцати дней.

Я взвыла. Проклятый старикан, помешанный на своём Боге! Ну почему ты не мог потерпеть каких-то несчастных тридцать дней? Или хотя бы молиться более скрытно! А я уверена, он не просто не постарался спрятаться, он ещё и окно пошире распахнул, чтоб на улице все увидели, что он молится! Глупый змей, глупый, глупый, глупый!

– Все вон! – приказала я.

Служанки тотчас удалились, а я, точно пришибленная, пошатнулась и на неверных ногах подошла к западному окну. Распахнула его. Где-то там высились стены Вавилона, моего родного города, где-то там, в Уре, жила тётя Эннигальди-Нанна, где-то там была родина Даниила, которую он не видел с самого детства. Его увели из дома в одиннадцать лет. Примерно столько было и мне, когда я покинула Вавилон.

Рухнув на колени, я уткнула лицо в ладони. Боги, примите его душу, Элохим, отведи его в Ган Эден, о котором этот старик мечтал. Однако я понимала, что, не будучи похороненным должным образом, Даниил обречён на вечные муки, которые не облегчить подношениями.

Я не заметила, как темень обволокла землю и холод ночи дохнул на кожу, обсыпав её мурашками. Близилось время сна, но сегодня я не сомкнула бы глаз. Не смогу. Не тогда, когда я осталась совсем-совсем одна.

Не выдержала я, встала, накинула поверх одежды, которую я так и не сняла, платок, прихватила свечу и вышла. Куда я шла, я не знала. Всё равно. Главное – не оставаться на месте, главное – не думать, главное – не отпускать мысли с поводка, главное – бежать, бежать, бежать!

Со всех ног я пустилась по коридорам замка. Дыхание перехватывало, мне казалось, что я вот-вот умру, что вот-вот меня схватят. Огонёк свечи дрожал, грозился погаснуть, но я не сбавляла шаг. Я задыхалась, мне не хватало воздуха, всюду виделись мне головы – отца, матери, Даниила и моя собственная. Царь без народа – голова без тела. Я – отрубленная голова!

От быстрого бега свеча потухла, и я осталась в полной темноте. Где-то впереди, дальше по коридору, слабо горел огонёк факела. Я отшвырнула свечу и свернулась клубком.

Я остановилась, сделала то, чего так боялась – осталась наедине со своими мыслями, и переть тяжело дышала, прислушиваясь. Тишина.

Закрыв глаза, я добровольно упала в бездну. Темнота, тишина, пустота. Я не чувствую почву под ногами, я ничего не вижу, ничего не слышу, я в тупике, и только боль сдавливает рёбра, распирает изнутри, и хочется рассечь себе грудь, вынуть из неё мерзкого паразита, ворочающегося в подреберье, чтобы вдруг понять, что ты вырвала собственное сердце.

Не знаю, сколько времени я так просидела, но в конце концов я поднялась на ноги. нужно было возвращаться.

Я блуждала по коридорам. Они витиевато переплетались друг с другом, плутали, и я путалась в поворотах, но только сильнее сбивалась с дороги. Я была словно бабочка, угодившая в паучью сеть и старающаяся высвободиться, но с каждым движением всё больше паутины налипало на крылья.

– Ты что‐то ищешь, царевна Астинь? – Мужской голос раздался совсем близко, и я вздрогнула.

На свет, вставая под огонь факела, вышел один из сатрапов, советник Дария, Мемухан. Я знала его очень плохо, но лицо помнила достаточно, чтобы определить в дрожании огня, кто стоит передо мной.

– Я?.. – Это прозвучало как тоненький писк, выдавая мой испуг, но я тут же взяла себя в руки. – Нет, советник Мемухан, я ничего не ищу. Я лишь… немного заплутала.

Даже в темноте ночи я видела, с какой алчностью блеснули глаза Мемухана. Жадные, хищные, ненасытные. Они впивались в меня, как зубы льва в мясо ягнёнка. Дай ему волю – и он сожрал бы меня целиком, насыщался моей плотью, покуда во мне не стало бы духа. Все они такие. Звери. Вот оно, истинное чудовище, прячущееся в темноте.

Сейчас, стоя перед ним, мне казалось, что я вижу, как алчба и злоба смешиваются в его глазах, но, может, это была только игра огня. Я шагнула, чтобы обойти его, но он не дал мне пройти. Я снова сделала шаг – и снова он преградил мне дорогу. Я вышла из себя.

И вот она, вот моя очередная ошибка. Снова я не угадала, как вести себя, снова злые боги толкнули меня к пропасти. Его рука потянулась ко мне, а я, схватив свою туфлю, со всей силы ударила его по лицу.

– Не мешай мне пройти, советник, иначе я сочту это за посягательство на честь царевны! – вскрикнула я.

Он бы задушил меня прямо тут, клянусь, он и собирался сделать это, если бы где-то рядом не раздались шаги, они всё приближались и приближались, и советнику ничего не осталось, кроме как отступить.

– Что ты, госпожа! Как я могу? – Он расплылся в улыбке. – Доброй ночи тебе, царевна Астинь.

Истинно, богиня Инанна смеялась надо мной, когда дарила это лицо, сеющее в сердца мужчин похоть, а в сердца женщин – зависть. Некрасивые женщины ненавидят меня, считая, что я отбираю внимание их мужчин, но мне казалось, что было бы куда как лучше, если бы мужчины и вовсе не замечали меня, позабыв, как я выгляжу. Внимание мужчин подобно фальшивой монете – пока она в чужих руках, тебе завидно, но стоит ей попасть к тебе, и твоё сердце наполняется досадой. Впрочем, фальшивая монета не навредит, в отличие от внимания мужчин.

Если б не моё лицо, Дарий не взял бы меня в качестве жены своему сыну.

Я провела пальцами по своему лицу. Ужасно. Отвратительно. Это прелестное личико стоило уничтожить. Оно несёт вред не только мне, но и моим людям, которые защищали меня. Если б не я, Даниил не поехал бы в Сузы и не умер бы, растерзанный львами. Проклятье!

Шаги становились всё громче, и передо мной вдруг выросла фигура моей служанки-иудейки. Её звали Гадасса. Она родилась в Сузах, но предков её, как и Даниила, вывезли из далёкой Иудеи.

– Госпожа Астинь, тебя не было в покоях. – Она тут же поклонилась. – Что ты делаешь тут в такой поздний час?

– Я… Я вышла подышать… Ты же знаешь, Даниил…

Я что-то лепетала, а Гадасса, слушая меня, то и дело кивала. Она поплотнее укутала меня в шаль, и я ухватила её за руку. Теплая и слегка влажная, она дарила мне успокоение. Гадасса шагнула навстречу тьме. Она шла вперёд, а я никак не решалась отпустить её руку. После встречи с Мемуханом по спине и плечам не переставали блуждать мурашки. Я часто получала такие взгляды, точно проклятая, но сегодня, в день смерти Даниила, я не смогла вытерпеть.

Воск стекал на пальцы Гадассы. Свеча догорала, плакала. И по моим щекам, похожие на этот самый воск, потянулись вязкие слезинки.

– Вот и твои покои, госпожа, – ласково сказала Гадасса и, обернувшись, замерла. – Госпожа? Почему ты плачешь?

Вместо ответа я всхлипнула. Мне хотелось сжаться, свернуться в маленький комочек и исчезнуть. Чтобы никогда больше на меня не смотрели, чтобы никогда больше меня не видели, чтобы никто больше обо мне не знал, чтобы больше никого не терять.

Вдруг я почувствовала мягкое прикосновение к своей спине. Гадасса осторожно гладила меня, нежно, едва касаясь. Я подняла голову и встретилась с её глазами, наполненными тёплой и такой непривычной заботой. Замерев на миг, Гадасса тут же отдёрнула руку, как от раскалённого уголька.

– Прости, госпожа! – Она согнулась пополам в поклоне. – Я забылась!

Я моргнула. И крепко обняла Гадассу. Свечка затухла в её руке, но я не двинулась. Слёзы, ещё сколько-то сдерживаемые мной, хлынули рекой. Я – жалкая плакса. Я ужасная царевна, только и делаю, что оплакиваю кого-то. Ничтожная, жалкая Астинь! Как, видно, смеялись боги, когда ты родилась на свет! Проклятая царевна завоёванной страны, голова без тела!

– Госпожа? – удивилась Гадасса.

– Можешь на одну ночь остаться? – попросила я, давясь всхлипами. Мысль о том, чтобы снова рухнуть в темноту и тишину, впускала в мою кровь леденящий страх, от которого я снова начинала задыхаться.

– Не волнуйся, госпожа, я не уйду, – ответила она.

Войдя в комнату, я решила не спать остаток ночи – в память о Данииле. Интересно, Эннигальди-Нанна заплачет, узнав о его смерти? Кажется, она его любила. Я улеглась на постель, приказала Гадассе тоже лечь или присесть куда-нибудь, чтоб не стоять в стороне, и снова подумала о тёте. Не будь она жрицей-энтум, а Даниил – евнухом, они бы создали семью? Может, они бы вдвоём уехали со мной далеко-далеко, и вместе мы были бы счастливы? Вряд ли. Тётя, несмотря ни на что, любила свой пост жрицы-энтум, любила власть, которую даёт этот пост, хотя, я уверена, к Нанну она не питала тёплых чувств.

Чего теперь гадать? Даниил умер, а тётя осталась далеко в Уре.

– Ты же знала Даниила? – спросила я у Гадассы, чтобы разбить тишину, давящую мне на барабанные перепонки. Гадасса уселась на стул, не посмев прикоснуться к моей постели, и склонила голову.

– Так, госпожа. Иудеи все друг друга знают.

– И ты слышала о законе, изданном царём Дарием?

Гадасса снова кивнула, а я заскрипела зубами. Значит, она слышала, продолжала молиться и не попалась. Проклятый старикашка, он мог выжить, но нарочно бросил меня! Есть же другие иудеи, которые молятся своему расчудесному Элохиму и не попадаются на глаза! Глупый, глупый старикашка!

– Я знаю, о чём ты думаешь, госпожа, – вдруг подала голос Гадасса. – Мой брат Мардохей, привратник, точно такой же. Он молится прямо у ворот, хотя я просила его быть осторожнее.

Она вдруг зажала рот рукой и испуганно уставилась на меня. Я даже сначала не поняла, в чём дело, пока до меня не дошло: она боится, что я сдам её брата. Глупое дитя… Как я сделаю это, когда сама в эту же ночь лишилась своего человека из-за этого глупого приказа? Нет, даже если бы я хотела сдать этого Мардохея, я не смогла бы. Не в эту ночь, посвящённую памяти Даниила.

Тишина снова начинала давить на меня, как каменный жернов, и я поспешила заглушить её собственным голосом.

– А где твои родители? – спросила я.

– Родители мои давно уже приложились к памяти отцов, госпожа, меня растил Мардохей. Он мне как отец.

– Так ты тоже сирота… Бедное дитя…

Моё сердце сжалось в болезненной судороге. Эта девчонка так похожа на меня, хотя, казалось бы, я – царевна, халдейка, а она – еврейка-пленница, чьих предков сорвал с родного места предшественник моих отцов, царь Навуходоносор. Но мы всё же были похожи: сироты, отчаянно желающие защитить тех, кто защищает нас.

– Я не дитя, госпожа, – улыбнулась Гадасса. – Я старше тебя на год. И мы с Мардохеем не бедствуем. Для пленных евреев мы с братом живём очень даже зажиточно. Я не помню своих родителей, поэтому мне ничуть не грустно. И… Знаешь, госпожа… Мне печально о тебе больше, чем о себе.

Я вскинула голову, опёрлась на локти, чтобы взглянуть на неё. Эта девчонка жалеет меня? Я тут же спросила:

– Почему же, Гадасса?

– Я родилась в Сузах, госпожа. Здесь мой дом. Я не помню родителей и живу счастливо со старшим братом, а тебя вырвали из родного дома, лишили всего, что тебе дорого, а сегодня забрали последнее. Твоё имя означает «доброта», и ты правда такая – добрая девушка, попавшая в жестокий мир.

Она замолчала, а я села на постели, подогнула под себя ноги. Эта девчонка права. Она счастливее меня. Эта маленькая звёздочка счастливее меня. Осознание этого окропило полынью мой язык.

Разве не должно быть наоборот? Разве цари не счастливее простых людей? И тут я осеклась: да, цари, возможно, и счастливее простых людей. Но, как любил повторять мой отец Валтасар, царь без народа – всё равно, что голова без тела. Не может быть счастлива царевна, оставшаяся без людей. И если я жажду счастья, мне нужен свой народ.

Я бросила взгляд на Гадассу. Эта девочка-еврейка – моя служанка. Значит, она может стать моим народом. Я спросила:

– Что означает твоё имя?

– Моё имя? – переспросила Гадасса. – Обычное имя. И значит оно всего лишь «мирт».

– Мирт, – повторила я. – Я дам тебе второе имя, новое. Ты спустилась ко мне в тёмный час и озарила светом мою жизнь. Поэтому я даю тебе имя – Эсфирь, что значит «звезда».

Гадасса удивлённо уставилась на меня, и тёмные глаза её заблестели, точно звёздное небо, заглядывающее в комнату. Щёки и уши её вспыхнули, она тут же поклонилась и схватила меня за руку, припала губами к пальцам, как это делают верные слуги.

– Спасибо тебе, госпожа! – вскрикнула Гадасса, теперь наречённая Эсфирью.

Я довольно посмотрела на неё. Мой человек. Начало моего народа. Я больше не буду отрубленной головой погибшего царя. Я стану великой царицей. Той, кто даёт сень птицам под ветвями своими, той, кто поит антилоп своими водами, той, кто ведёт за собой людей.

Так закончилась ночь скорби о Данииле. А утром, когда я открыла глаза, яркое солнце прорывалось сквозь тонкие занавеси и шёлковые покрывала, золотыми лучиками падало на мои плечи и лицо. Голова болела от бессонной ночи, в глаза словно насыпали размельчённое стекло, и мне хотелось удавиться.

Я сползла с постели, приказала служанкам принести воды для умывания. Пальцами я чувствовала, как опухли мои щёки и глаза. В зеркало смотреть я не решалась.

Раздался стук в дверь. Эсфирь в то время заплетала мне волосы, и я нахмурилась: кто явился ко мне? Жестом я приказала ей отворить, а сама принялась укрывать волосы вуалью, как вдруг Эсфирь вскрикнула, отскочила от двери, рухнув на пол. Обернувшись, я тут же замерла.

– Даниил! – закричала я и кинулась к нему на шею. – Глупый старик, проклятый старик, ты жив! Я тебя ненавижу! Ненавижу тебя, дряхлый змей! Нена… Ненави…

Дальше слова не лезли. Я висела на шее Даниила и снова ревела в три ручья, а тот только гладил меня по голове. Когда я чуть успокоилась, мне дали выпить тёплого молока с мёдом, и я снова обрушила на Даниила поток упрёков – чтобы знал, как я мучилась!

– Я всю ночь не спала из-за тебя! Мне сказали, тебя бросили ко львам. Глупые трепухи, прикажу отстегать их за ложь!

– Не надо, царевна, – остановил меня Даниил. – Они говорили правду, меня в самом деле бросили львам.

Я посмотрела на него как на сумасшедшего. Старик, видно, лишился рассудка, иначе это я объяснить не могу. Если его бросили львам, то он должен быть мёртв. Может, передо мною его призрак? Но я не могу повиснуть на шее призрака. Вывод только один.

– Ты дуришь мне голову, – сказала я ему.

– Как скажешь, царевна, но ты можешь пойти к царю Дарию и спросить, что он вчера приказал сделать со мной. Я правда был во рву со львами. И я в самом деле выжил. Мой Бог оградил меня.

Я застонала, закрыв лицо руками.

– Твоему Богу не пришлось бы ограждать тебя, если бы ты был осторожнее! Глупый, глупый старикашка! Знал бы ты, как я вчера убивалась из-за тебя! Не спала всю ночь, оплакивала тебя!

Даниил виновато потупился.

– Не стоило, царевна… Я не такой уж хороший человек, чтобы ты проливала обо мне слёзы.

Его тон, наполненный извинениями, заставил меня насторожиться. Что происходит? Почему он чувствует вину? Почему говорит, что недостоин? Это не то лживое раболепное прибеднение, к которому прибегают заискивающие слуги, он в самом деле испытывает вину. И снова теребит одежду.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Даниил? – требовательно проговорила я.

Даниил посмотрел на меня с тоской и покачал головой.

– Кажется, пока меня не было, ты успела обзавестись новым человеком?

Он кивнул мне за спину, и я повернулась. Эсфирь враждебно смотрела на него, повинуясь моему настрою, и я улыбнулась.

– Это мой народ, – гордо сказала я. – Ну, начало моего народа. Теперь у меня два человека: ты и она. Я дала ей имя Эсфирь, потому что вчера из-за тебя я заблудилась в коридорах посреди ночи, а она, как путеводная звезда, вывела меня к моим покоям.

Даниил печально улыбнулся и потрепал Эсфирь по голове.

– Готовься, Астинь, – сказал он. – Скоро тебе предстоит тяжёлое испытание.

Я выдохнула. Да, боги любят подсовывать мне испытания посложнее. И в этот раз Даниил снова предсказал всё верно. Вскоре меня выдали замуж за Ахашвероша.

Последняя ошибка Астинь. III. Медленный яд

В день свадьбы царь Дарий устроил пир, длившийся семь дней. Я сидела рядом со своим женихом, а тот постоянно задирал повыше голову. Всё ещё я была выше него, и Ахашверош явно смущался нашей разницы в росте. Лучше бы он смущался нашей разницы в достатке ума, но, как водится, глупец гордится своим безумием.

Однако мне было всё равно на него. Я думала о Вавилоне. Если бы моя свадьба проходила там, отец бы целый месяц спаивал моего женишка медовым пивом. Но отец мёртв, а я увезена из Вавилона в Сузы, и никто не будет поить Ахашвероша медовым пивом, пока тот не упьётся вусмерть.

Так что перестань мечтать, глупая Астинь.

Мне и Ахашверошу изукрасили хной руки, расписали кожу причудливыми узорами, усадили на лошадей и с пением и музыкой, освящая путь факелами и окуривая нас благовониями, отвели в баню, где мы должны были совершить омовение перед брачной ночью.

В тринадцать лет я уже знала, что происходит во время брачной ночи. Молодожёны должны сочетаться в священном порыве страсти, переданном нам от самих божеств. «Жених должен засунуть пипиську в невесту», – сказала Эсфирь. За такие слова мне стоило бы шлёпнуть её по губам, но вместо этого я рассмеялась, и мы продолжили шутить и пародировать Ахашвероша.

Правда, теперь мне было ничуть не смешно. Чем ближе подступал свадебный караван к брачным покоям, тем больше мне хотелось сбежать. Дело было даже не в Ахашвероше, за эти годы я смирилась с тем, что стану его женой. Меня пугало само действо, его неотвратимость и неизбежность.

Да и Ахашверошу всего одиннадцать. Пусть и говорят, что у юношей тяга к плотским связям пробуждается раньше, чем у девиц, я не думаю, что этот мальчишка вырос достаточно, чтобы хотя бы попытаться не причинять мне боль.

И вот, мы остались в покоях одни. Ахашверош тут же развалился на постели и скинул с себя сапоги. А я так и стояла, прижавшись спиной к двери. Я не смогла бы и шагу ступить, меня поглотило смущение и в какой-то мере даже отвращение. Не хочу я делить ложе с этим нахальным щенком!

– Ну что? – Ахашверош окинул меня изучающим взглядом. – Будешь меня ублажать?

Я глупо раскрыла рот, как будто не до конца верила тому, что услышала.

– Что?! – воскликнула я.

– Отец сказал, что моя жена должна ублажать меня, – как ни в чём не бывало пояснил Ахашверош. – Я будущий царь, а ты теперь моя жена. Так что, ублажать будешь? Давай, давай!

Раздражённо выпустив воздух сквозь стиснутые зубы, я уселась на кровать рядом с ним. Что делать дальше, я не сильно представляла, ведь, насколько я знала, для соития нужно, чтобы половой член мужчины стоял. Скосив взгляд на Ахашвероша, я поняла, что с этим пунктом всё плачевно. И что мне делать?

От незнания, куда себя деть, я начала разглядывать покои.

Перед пиром мы с Эсфирь разведали, что Ахашверош терпеть не может шербет, никогда его не пьёт. А мне из всего, что готовят персы, именно он и нравился больше всего. И, сев на постель, я с удивлением заметила кувшин с этим напитком на маленьком столике. Чтобы унять неловкость, я налила питьё себе в чашу и пригубила.

– Ты ещё слишком маленький, чтобы я тебя ублажала, – сказала я. – Когда подрастёшь, тогда и посмотрим.

– Эй, я уже взрослый и почти стал царём! Смотри, как я умею!

Он вскочил с постели, схватил ножичек для нарезки фруктов и с боевым кличем принялся махать им из стороны в сторону. Если б не его напыщенное лицо со вздутыми розовыми щеками, я бы даже сказала, что скакал он в какой-то мере красиво. Но детский вид его пыжащегося лица напоминал нахохлившегося рябчика, и я рассмеялась.

– Ты чего хохочешь, глупая? – возмутился Ахашверош. – Вот я тебя!

Он сделал выпад в мою сторону, и я дрогнула, когда лезвие ножичка блеснуло перед моим носом, тут же отодвинулась, прижалась к изголовью постели. Я почувствовала, как что-то вязкое ползёт из моих ноздрей, стекает на губы. Дотронувшись до лица, я осмотрела пальцы.

Кровь.

Ошарашенно я переводила взгляд с окровавленных пальцев на испуганного Ахашвероша.

– Я… Я не хотел, – пролепетал он, но звук его голоса утонул в мерзком писке. Я зажала рот рукой, но позыв был сильнее, и меня вырвало. Ахашверош отступил назад, а затем бросился к дверям.

– Отец! Отец, Астинь плохо! – кричал он, и я почти не слышала его.

С каждой секундой мне становилось всё хуже и хуже, точно кто-то засунул огонь мне в желудок. Меня рвало несколько раз, в глазах темнело, и я с трудом могла различать лица людей перед собой. Кто-то что-то кричал, меня ворочали, как тряпичную, но я не могла сопротивляться.

Я уже поняла, что меня отравили.

Долго тянулась мучительная агония. Я слышала голоса, зовущие меня, но ничего не видела. Темнота и огонь поглощали меня, и я молилась богам, чтобы они послали мне смерть. Однако боги смиловались надо мной, и в один из дней непрекращающейся пытки я с облегчением открыла глаза.

Первая, кого я увидела, была Эсфирь.

– Госпожа! – воскликнула она, хватая меня за руки. – Жива, жива, хвала Адонаю, жива!

Она плакала, размазывала по щекам слёзы, а по её коже расползались красные пятна. Я протянула руку и слабо погладила её по голове. «Бедная деточка, чуть не лишилась своей госпожи», – подумала я отстранённо, как будто не о себе.

– Мы с Даниилом каждый день молились, чтобы Элохим спас тебя, – поведала Эсфирь, успокоившись.

Я недоверчиво покосилась на неё.

– Да? Старикан тоже переживал? После его самоубийственной тяги молиться напоказ я не уверена, что хоть сколько-нибудь забочу его.

– Ну что ты! Даниил в самом деле беспокоился.

В ответ я хмыкнула. Но Даниил вскоре сам явился ко мне, стоило Эсфирь рассказать всем, что я очнулась. Он робко вошёл в мою комнату, заглянул мне в глаза, как бы прося разрешения сесть, и я царственно кивнула. Пристроившись на край моей постели, он сцепил руки в замок.

– Ты меня напугала, – прошептал он.

– Это тебе в отместку. Чтоб знал, как лезть в львиные рвы.

Даниил слабо усмехнулся, отечески потрепал меня по голове, но тут же стал серьёзным и задумчивым. Жуя слова, он протянул:

– Кто-то хотел отравить тебя и царевича.

– Или только меня одну, – сказала я и пояснила: – Вероятно, яд был в шербете. Я права? – Даниил кивнул, и я продолжила: – Мы с Эсфирь выяснили, что Ахашверош терпеть не может шербет. Об этом знают все на кухне, так что я удивилась, увидев этот напиток в наших покоях. Ахашверош, в отличие от меня, не стал бы его пить.

Даниил слушал меня, прикусив костяшку пальца. По всему его лицу было видно, что происшествие не на шутку перепугало этого старого змея. От этой мысли я улыбнулась. Мне было приятно, что он печётся обо мне как о родной. Словно настоящий отец. Кто знает, может, невозможность иметь собственных детей так повлияла на него? Может, скопленная и нерастраченная за всю его долгую жизнь любовь к детям прорывается из него? Может, он сам хочет стать мне как отец?

Я качнула головой, отгоняя эти сахарные мысли. Видимо, яд повредил мне ум, раз я так думаю.

– Я сам расследую это дело, другим я не доверяю, – после долгого молчания сказал он и снова погладил меня по голове. – Отдыхай, Астинь. Ты хорошо постаралась.

Он хотел было встать, но я, влекомая ещё не растаявшими сахарными грёзами, остановила его, притянула за руку и обняла. Глупая, глупая Астинь. У тебя нет ни отца, ни матери, и никто не сможет заменить их. Так зачем ты хватаешься за эти мечты? Зачем бежишь за ними? Зачем цепляешься за туман, ещё больше раня себя саму? Глупая, глупая Астинь!

Но Даниил не оттолкнул меня, осторожно приобнял в ответ, и я смогла ещё какое-то время воображать, что он мой отец.

Неожиданностью для меня стал приход Ахашвероша. Он притащил мне тарелку хореш алу, это персидское рагу с мясом и черносливом, уселся рядом и стал ждать, пока я доем. То и дело Ахашверош крутил в руках кинжал, периодически искоса поглядывал на меня, но тут же отворачивался, стоило мне показать, что я замечаю его взгляд.

– Я думал, это я тебя убил, – вдруг сказал он.

Я отложила тарелку и утёрла рот краешком платка. Спрашивать его, как он пришёл к такому умозаключению, когда лезвие ножа даже не коснулось меня, я не стала, потому что примерно представляла, что он скажет: он, как будущий царь, обладает силой божеств, а потому способен пронзить человека, не касаясь его и пальцем.

Но я всё же понимала, что он – всего лишь ребёнок. Мальчишка, наслушавшийся сказок про божественную природу царей, про их непогрешимость. Поэтому я решила быть к нему снисходительна.

– Нет, не бойся. Это был просто яд.

– Я и не боюсь, глупая, – фыркнул он и скрестил руки. – Просто переживал, что ты умрёшь.

Я ему не поверила, но с тех пор Ахашверош часто приходил ко мне. Он приносил мне то халву, то пахлаву, то фрукты, покуда я не поняла, что таким образом он пытается попросить у меня прощение.

Всё это время Даниил изо всех сил старался вызнать, кто же пытался отравить меня, но ничего не узнал. А Дарий, поняв, что убить хотели именно меня, а не его сына, постепенно свёл поиск отравителя на нет. Чем больше проходило времени, тем меньше оставалось шансов найти моего убийцу.

Мы так и не узнали, кто это был. Я выздоровела, однако шербет больше никогда не пила.

С каждым годом Ахашверош мужал, тело его крепло, и он всё больше напоминал мужчину, а не мальчика. А я из девочки расцветала в женщину. По-настоящему мужем и женой мы стали в день моего девятнадцатилетия, и после этого в мою жизнь добавилась изнуряющая обязанность ублажения. Эсфирь с ног сбилась, разминая мне мышцы после ночей, которые я проводила со своим мужем.

В один из дней Ахашверош проснулся царём, а Дарий не проснулся вовсе. К тому моменту мой народ разросся до всех женщин, окружавших меня, и коронацию и воцарение моего мужа я видела как возможность расширить мой народ до женщин целой страны.

Я стала советницей Ахашвероша. Как у жены у меня было такое право, но нашлись те, кого это возмущало. Мемухан, конечно же, Мемухан. Не забыл он того, как я ударила его туфлей по лицу.

– Господин мой царь! – во время одного из заседаний обратился он к Ахашверошу. – Ты первый муж во всей стране и состоишь в браке уже много лет, но детей у тебя нет до сих пор. Не угодно ли тебе взять ещё одну жену, способную родить?

– Ещё одну жену? – переспросил Ахашверош, и в глазах его промелькнула заинтересованность.

– Да, господин мой царь, у меня как раз есть молоденькая дочь, красавица, умница, она свежа, как первый весенний цветок, – принялся расписывать он, стараясь не так часто кидать насмешливые взгляды в мою сторону, и я сцепила зубы.

Его дочери сейчас было меньше, чем мне, когда я вышла замуж. Одиннадцать лет. По сути – ещё девочка. Она с лёгкостью могла умереть, вынашивая дитя в своей утробе, я не говорю уже о родах, но Мемухана мало беспокоило это. Если его дочь родит сына, она станет царицей вместо меня. И пусть даже она умрёт в родах, ничего, ведь тогда её отец превратится из простого советника в деда наследника престола. С трудом я сохраняла бесстрастное лицо, с трудом не кривилась в пренебрежении.

Ахашверош посмотрел на меня. И впервые лицо моё, благословлённое Инанной, сослужило добрую службу.

– Если твоя дочь не столь прекрасна, как моя первая жена, царицей ей не стать, – сказал Мемухану Ахашверош. – Но ты покажи мне её. Я подумаю над твоим предложением.

Возможно, возможно, красота моего лица спасла эту девочку? Возможно, возможно, красота моего лица впервые в жизни спасла меня саму? По крайней мере, мне хотелось так думать. Мне хотелось, чтобы я оставалась царицей, чтобы ещё немного, хотя бы совсем чуть-чуть продлилось ощущение безопасности.

Но снова смеялись надо мною боги. Девочка не стала женой, как и сказал Ахашверош. Она стала наложницей. И будто мало мне было этого удара! Вскоре Даниил пришёл ко мне с вестью:

– Это Мемухан отравил тебя в день свадьбы.

Я сжала переносицу пальцами, заходила кругами по комнате. Прошло уже много лет. За это время меня пытались отравить много раз, но я выучилась использовать кравчих и таким образом жить в относительной безопасности. Неужели это всё он? Или несколько людей действуют против меня?

Я оперлась руками о стол, как бы задумавшись, но на самом деле у меня просто подкашивались ноги. Я спросила:

– Как ты понял то, что это Мемухан устроил покушение на меня?

– Я узнал, что именно его слуга приходил тогда на кухню, а после кухарка, отвечающая за еду в брачных покоях, пропала. Связать это с Мемуханом я сразу не смог, потому что по сути это был слуга его дочери. К тому же что ему будет с того, что ты умрёшь? Ничего, никакой выгоды. Для него логичнее было бы нацелиться на меня, самому стать твоим человеком, чтобы давить на тогда ещё юную тебя. Так мне казалось, пока я не понял его желание возвести дочь в царицы.

Долго длилось моё молчание. Я старалась уложить всё в своей голове, но каждый раз возвращалась к мысли, что не только одно желание возвести свою дочь в царицы двигало им. Я оскорбила его. Он ни за что не стал бы втираться ко мне в доверие, после того как я ударила его туфлей.

– Мы должны сказать Ахашверошу, – наконец вымолвила я.

– Я сказал. Но царь готовит великий пир и не желает омрачать его казнью своего ближайшего советника. – Даниил нахмурился и добавил: – К тому же Ахашверош считает, что я всё это придумал, чтоб занять место Мемухана, по его мнению, у меня недостаточно доказательств.

Я закрыла глаза, тяжело опустилась на стул. Эсфирь, всё это время не подававшая голоса, сказала:

– Может, нам проще отравить его?

– Чтобы Ахашверош подумал, что я в самом деле метил на его место? – возразил Даниил. – Я предлагаю занять выжидательную позицию и в нужный момент ударить.

Я закачала головой.

– Нам нужен план получше. Что-то, что позволит нам не ждать удачного случая, а ударить целенаправленно и чётко.

Но всё это пришлось отложить, поскольку по всему дворцу прошла весть, что царь устраивает грандиозный пир для всех мужей, приближённых к нему. На меня легла обязанность подготовки. Как одна из тех, кто управляет царским домом, я должна была следить за приготовлениями. На этот пир женщин, конечно же, никто не звал. Если их и приведут, то позже. И явно не для того, чтобы они присоединились к трапезе. Нет конечно, что за глупости! Кто‐то ведь должен ублажать мужчин.

Однако я была царица. Мой народ – женщины дворца Ахашвероша. Они тоже достойны большого пира. Я, великая царица, устрою свой пир, ничем не уступающий тому, что приготовил мой муж-царь для своих приближённых. Это утвердит меня как госпожу.

Сопровождаемая служанками, я шла по коридорам, раздавала приказы и просчитывала в голове свои дальнейшие действия. Как вдруг меня окликнули:

– Долгой жизни тебе, о великая царица Астинь.

Мемухан стоял в паре шагов от меня, и в глазах набухала похоть. Я сжала губы. Так открыто никто ещё не смотрел на меня! Один только царь. Как смеет этот похотливый мерин, Мемухан, заглядываться на меня после того, как пытался убить? Я проскрежетала:

– Советник Мемухан. Ещё одна такая встреча, и я подумаю, что ты меня преследуешь.

– Что ты, о великая! Как могу я преследовать тебя? – Он махнул рукой, и служанок как ветром сдуло. Его когтистые пальцы, словно сухая, изломанная ветка, проползли по моей щеке. – Хотя, признаюсь, я поражён твоей красой.

– Убери руки, иначе я велю отсечь их. Видимо, ты не запомнил тот раз, когда я ударила тебя. Ты заставляешь меня принимать меры ещё более жёсткие.

Мемухан насмешливо глянул на меня.

– Я князь и советник царя, а ты женщина, к тому же пленная. Ты халдейка, дочь покорённого народа, а я перс. Кому поверит царь? Мне, своей правой руке, не раз спасавшей царство, или тебе, женщине? Твой прихвостень-еврей уже понял это. Да, твой лик красив, но с лица воды не пьют. Берегись, Астинь.

Он приподнял меня за подбородок, и кривая ухмылка, точно трещина, расползлась по его лицу. Я оттолкнула его, снова, как и много лет назад, молниеносно схватила свою туфлю. По коридору разлетелся, ударяясь о белокаменные стены, звонкий шлепок пощёчины.

– Не смей так говорить с великой царицей, иначе в следующий раз, клянусь, я ударю тебя ножом, а не туфлей, – прошипела я и, выпрямившись, зашагала вперёд.

Когда я завернула за угол и скрылась от его глаз, я со всех ног бросилась бежать. Светило солнце, а я была взрослой женщиной, но в эту секунду я чувствовала себя маленькой девочкой, несущейся по коридорам в темноте. Глупая, глупая Астинь!

Я нашла Эсфирь на кухне. Она помогала мне готовить оба пира и контролировала, чтобы угощения были приготовлены как положено. И, не обращая внимания на остальных, я ухватила её за руку.

– Госпожа? – удивилась она, но, встретившись со мной взглядом, тут же всё поняла и последовала за мной.

Влетев в первую попавшуюся пустую комнату, я вцепилась в неё крепко-крепко. Только с ней я могла перестать быть царицей и становилась просто Астинь. С ней и Даниилом, но плакаться ему я давно уже стеснялась. Он был мне как отец, а Эсфирь – как сестра. То, что говорят отцу, и то, что говорят сестре, это разные слова.

– Что случилось? – спросила Эсфирь, гладя мои плечи.

– Мне страшно… Он меня убьёт… Или ещё хуже…

– Не бойся, не убьёт. – Эсфирь безошибочно поняла, о ком речь. – Ты же знаешь, мы с Даниилом придумаем, как устранить его.

– Ахашверош ценит его больше, чем меня, старикан уже пытался, и…

Я замолчала. Я давно уже не плакала, хотя в детстве слёзы в глазах моих не пересыхали, словно реки Тигр и Евфрат. Но сейчас я не могла себе позволить распускать нюни. В первую очередь я – царица, во вторую – Астинь. Я должна защитить свой народ.

– Ты права, я не должна киснуть, – сказала я и кивнула Эсфирь. – Пошли, нам ещё столько всего нужно приготовить.

Через несколько дней начались царские пиры. Ахашверош размахнулся щедро, как истинный хозяин. Так он показывал, что ничем не хуже своего отца, Дария. Я старалась от него не отставать. Но всё же я умерила количество вина. Не имею не малейшего желания смотреть на пьяниц. К тому же я прислушивалась к предпочтению своего народа: большинство моих женщин любили сладкое. В том числе и шербет. Я возненавидела его с того раза, но каждый раз я повторяла себе: «Я – царица, я делаю то, что хочет мой народ». Я велела подать на пир несколько видов шербета.

Я позаботилась о музыке, о угощениях и о том, чтобы на пиру присутствовали только мои люди, только мой народ. Жену и дочь Мемухана я не позвала.

Ласково пели инструменты, бренчали тар и сетар, сантур услаждал слух женщин. Эсфирь сидела по правую руку от меня как главная помощница и первая служанка. Жаль, что Даниил не смог быть тут, он присутствовал на пире Ахашвероша. А мне бы хотелось, чтобы и он сидел рядом. Мы бы вместе отдохнули от тяжести дворцовой жизни.

В какой-то момент я заметила, как Эсфирь косится на шербет.

– Хочешь пить? – спросила я.

– Да, госпожа, но как я буду пить то, от чего ты едва не умерла? Господь не простит меня за это.

– Да ладно тебе, Эсфирь, моя нелюбовь к шербету не обязывает всех моих близких от него отказаться. – Я щёлкнула пальцами и велела одной из служанок наполнить чашу шербетом. – Ты можешь выпить.

Эсфирь благодарно приняла из моих рук чашу, пригубила, а я замерла, прикусив губу. Что я наделала? А если она умрёт? А если шербет снова отравлен? Надо было дать его сперва кравчему. О боги, почему вы лишили меня разума? Какая же я дура! Я всё смотрела на неё, смотрела, с тревогой ждала первых признаков отравления. У неё пойдёт кровь? Её вырвет? О Элохим, которому она служит, огради её!

Эсфирь похлопала меня по колену.

– Всё хорошо, госпожа. Не отравлено, – сказала она, и я выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время не дышала.

– Может, всё-таки мне тоже стоит попробовать? – прошептала я. Эсфирь тут же протянула мне свою чашу, и я, зажмурившись, припала к ней губами. Сладость шербета слегка прошлась по моему языку. Я вспомнила детский восторг, когда я попробовала шербет в первый раз. Улыбка зародилась на моих губах, и я глотнула.

Яда не было.

Резко двери распахнулись, и в залу вошли семь евнухов. Музыка смолкла. Вперёд выступил главный евнух, Гафах. Он оглядел моих женщин, медленно перевёл взгляд на меня и объявил:

– Великий царь Ахашверош приказывает тебе, великая царица Астинь, явиться и предстать во всей красе своей пред ним и верными его князьями. Царь желает, чтобы на царице был один только царский венец – и ничего более! Так желает царь.

Я побелела. В эту самую секунду я предпочла бы, чтобы в шербете оказался яд.

– Царь правда так пожелал? – переспросила я, стараясь выиграть себе время, чтобы просто уложить в голове, что Ахашверош, этот сын конюха, пожелал, чтобы я вышла голая перед его князьями. Сумасшедший! Безумец! Да он упился к седьмому дню пира!

Я встала с места, выпрямилась, гордо взглянула на евнухов.

– Передайте царю мои слова: господин мой царь! Как явлюсь я пред князьями и сатрапами в одном только царском венце? Если они увидят меня и сочтут красивой, они возжелают моего тела и убьют тебя, а если сочтут уродливой, то ты будешь опозорен. Так передайте царю Ахашверошу.

Евнухи ушли, а в зале поднялся возмущённый ропот. Мой народ негодовал, мои люди пришли в ярость. Кое-кто из служанок сбегал разузнать, что творилось в мужском зале, раз Ахашверош дал такой вопиющий приказ. Эсфирь, принявшая эти слова как личное оскорбление, тоже вышла на разведку. Эта маленькая звёздочка умела быть незаметной.

– Они спорят, кто красивее, – вернувшись, сказала она. – Одни говорят, что красивее мидянки, другие – что персиянки. Царь сказал, что сосуд, – тут Эсфирь скривилась, – сосуд, который он использует для ублажения, самая прекрасная женщина в Сузах, – халдейка. И что он может показать тебя другим мужчинам. А те потребовали, чтобы на тебе ничего не было, потому что одежда скрывает естественную красоту женщины. Даниил пытался их усмирить, но тщетно.

Я слушала это, и с каждым её словом кровь отливала от моего лица. Мне казалось, что меня всё-таки отравили и по жилам течёт яд, медленный яд. Я хотела содрать с себя кожу, изуродовать лицо, смыть с себя все черты, какие мне дали боги. Я чувствовала себя грязной.

Вскоре вернулись евнухи и повторили приказ. Я сглотнула, облачилась непроницаемой бронёй и сказала:

– Передайте Ахашверошу: господин мой царь! Когда ты судишь людей, ты не раздеваешь их донага. Так не делал ни ты, ни мой отец, ни твой отец. Так почему ты требуешь, чтобы я пришла к тебе нагой? Так передайте царю Ахашверошу.

Только за ними захлопнулась дверь, тут же силы предали меня. Ноги подкосились, и я рухнула на стул, закрыв лицо руками. Я слаба. Я не смогу защитить свой народ, потому что я даже саму себя защитить не в силах. Мои женщины обступили меня, утешая, но я показала себя слабой правительницей, недостойной их.

Евнухи явились в третий раз, словно в какой-то злой сказке, где герой трижды проходит испытание. Только вот я не хотела быть героиней в этой истории. Я не Шахерезада, у меня нет столько историй, чтобы отвлечь царя. Я использовала последнее своё слово.

– Передайте Ахашверошу: господин мой царь! Ты привык, что блудницы услаждают взор твой нагими телами, но вспомни, что я – царица, а не блудная девка. Так передайте царю Ахашверошу.

Они ушли. Я осталась. У меня истончились силы, а съеденное подступало к горлу. Если они вернутся, что я скажу им? Как мне отсрочить свой позор? Что мне делать? Я молилась богам, чтобы они дали мне разум, но они не отвечали мне. Я хотела плакать, но слёз не было, а если бы и были, я не смогла бы расплакаться, потому что я – царица.

Евнухи вернулись слишком быстро, и я не успела придумать, как ещё воззвать к разуму Ахашвероша. В этот момент в голову закрались мысли: может, всё-таки исполнить его приказ? Пара минут позора, и я избавлюсь от этого приказа? Может…

Но я погнала все эти мысли прочь. Если я выйду нагой перед этими животными, я не отделаюсь минутами позора. Нет. Я сломаюсь. Царица во мне умрёт, а вместе со мною и народ мой сгинет. Эти животные, мужья, будут думать, что им всё можно, раз царь заставил царицу нагишом скакать перед оголтелыми от пьянства визирями, то почему они не могут сделать со своими жёнами вообще всё что вздумается? Поэтому я просто сказала:

– Передайте Ахашверошу, что я не явлюсь на его пир голой. Ни голой, ни одетой.

– Ты ослушаешься приказа царя? – удивились евнухи.

Мне показалось, бремя всего мира упало на мои плечи. За эти годы оно выросло, став как целый небесный купол, который я держала на своих плечах. На долгое мгновение я закрыла глаза, а когда открыла, мои губы произнесли голосом тысячи цариц, голосом моих матерей:

– Я, царица Персии, царевна Вавилонии, дочь Валтасара, отказываюсь унижаться перед царём и его вельможами и желаю, чтобы ни одна женщина моего двора не испытала на себе того же, что и я. А теперь прочь отсюда!

Они ушли насовсем. Я знала, что они больше не вернутся, а если вернутся, то только лишь для того, чтобы убить меня. Долго выдохнув, я села за стол и окинула взглядом мой народ. В глазах этих женщин я видела многое: я видела, что их мужья так же заставляли их унижаться, что они гнули их, возлагая на плечи груз целого неба, я видела тоску, отчаяние и горькое признание: «Я тоже».

К концу пира, торжествуя, в зал явился Мемухан во главе отряда стражников. Я поняла, что это мой конец. Они пришли меня арестовать. Встав, я последний раз окинула взглядом моих женщин.

– Мой народ! – сказала я. – Я рада была быть вашей царицей. Так запомните же сегодняшний день как триумф вашей госпожи.

Меня увели из зала, приволокли в темницу и заперли. Где-то там, в царских чертогах, Ахашверош решал мою судьбу. Я снова оказалась одна на один со своим нутром, но я не сдамся до последнего. Царица Астинь, царевна Вавилонии, не падёт.

Я запела на аккадском, с ужасом понимая, что за эти годы у меня развился акцент, но я не смолкла. Всё пела, пела, пела. Я пела колыбельные, услышанные от матери и Эннигальди-Нанны, я пела свадебные песни, которые должны были звучать на моей церемонии, но не звучали. И в конце концов я завела погребальное пение. Я пела до тех пор, пока голос мой не стал хриплым и ломким, пока связки не покрылись ржавчиной, пока язык не иссох. Но и это не стало последними моими словами.

Я прокляла Ахашвероша. Я прокляла его, пожелав, чтобы его сыновья, которых родит ему дочь Мемухана, убили его. Пусть он умрёт так, как умерла я, а царство его падёт так, как пало моё царство.

Только тогда я замолчала.

Через несколько дней мне зачитали приговор: царь повелел казнить меня, дав яд болиголова. Ко мне проявили милость и разрешили увидеться с близкими в последний раз. Эсфирь, не переставая, плакала, обнимала меня, а Даниил стоял, потупив взор. Казалось, он что-то хотел сказать, но не решался.

– Когда я… Ну… Когда я буду пить… – начала я. Слова тяжело мне давались. – В общем… Я не хочу, чтобы вы видели это. Я любила вас, отец мой, сестра моя. Когда моё тело погребут, облегчите мою участь, принесите немного вина. Прощайте.

Они вышли, а я перевела взгляд на сосуд в моих руках. Странно. Я всегда сравнивала себя с отцом, воображала себя царём. А умру я как моя мать – от яда. Откупорив сосуд, я сделала глоток.

Вдруг дверь снова отворилась, вошёл Даниил.

– Я же сказала!..

– Постой! Я должен… Должен попросить у тебя прощения! – крикнул он. По его щекам покатились слёзы. – Ещё когда Эннигальди спрашивала меня про видение, я знал, что ждёт тебя в Сузах!

Я замерла, чувствуя, как немеет мой язык, и не понимала, от яда это или от шока. Даниил вытер лицо от слёз, продолжил:

– Я сделал это, отправил тебя в Сузы, потому что иначе мой народ… Иудеи… Они не вернутся домой, если ты не умрёшь! И твой сон, помнишь? Тот сон про Ахашвероша. Он про это. Ты должна была умереть, а Эсфирь… Эсфирь будет царицей вместо тебя, она предотвратит гибель…

– Замолчи! – крикнула я. Сейчас больше всего на свете я хотела придушить Даниила. Вот она, последняя моя ошибка: я верила мужчинам. – Ты был… был моим народом. Ты был мне… отцом, Даниил!

Язык отнимался. Я чувствовала, как холодеют конечности, как темнеет в глазах. Я могла бы прожить другую жизнь. Долгую жизнь. Могла бы стать жрицей, как Эннигальди-Нанна и прабабушка, Адда-гуппи. Мы могли бы стать как настоящая семья. Но…

– Прости, прости, Астинь, прости, – повторял Даниил, обнимая меня. Я молчала.

Он выхватил из моих рук сосуд и приложился к нему сам. Там ещё оставалось немного яда. Я закрыла глаза. Не могу видеть то, как он умирает. Проклятый старик, ты предал меня, а я всё равно не могу ненавидеть тебя со всей силы. Ты бросил Эсфирь, мою путеводную звёздочку, выбрав смерть. Ты подложил её под это чудовище, Ахашвероша. А я, слабая и глупая, всё равно не ненавижу тебя.

Судорога пронзила моё тело. Меня вырвало, и я схватилась побелевшими пальцами за горло. Всё моё тело горело. Если бы кто-то разрезал мне грудь и заглянул мне внутрь, то увидел, что там всё горит огнём.

Всевышняя Матерь, Царица Небесная! Прими меня в своё лоно! Я последний раз вдохнула. Дрогнула. И всё кончилось.

На рассвете третьего дня

Магдалина смотрит, как Он тащит на спине тяжёлый крест. Кровь стекает по Его челу, пузырясь и запекаясь под лучами пылающего солнца. Её сердце надрывается и воет с каждым Его болезненным стоном. Толпа гудит, кто-то толкает её, но она даже не замечает этого и продолжает идти. Римляне отгоняют старающихся подойти к Нему людей. Кто-то плюёт в Него, а кто-то, как и Магдалина, рыдает.

Она не понимает, как всё могло так быстро измениться? Ведь ещё недавно Он был с ними. Он так торжественно въехал в Иерусалим, люди клали свои одежды, резали пахнущие соком пальмовые листы, пели, ликовали, приветствуя Мессию. А теперь... отчего же эти люди теперь кричат "распни"?

Магдалина точно в бреду. От рокота народа закладывает уши, а ноги совсем не слушаются, путаясь в длинной юбке. Всё будто не по-настоящему. Да, это всё жуткий кошмар! Пожалуйста, кто-нибудь разбудите её! Она жмурится, смахивая ресницами крупные градины слёз, но открывает глаза и остаётся там же, посреди ревущей толпы, на Пути Скорби. Его ноги слабо шагают по раскалённым каменьям, капли крови падают на землю. За Ним тянутся багрово-алые следы.

Он слишком слаб. Ноги подкашиваются, Он падает на колени. Магдалина не выдерживает этого, бросается к Нему, но римские воины отпихивают её.

— Равви! — кричит она.

Он поднимает на неё глаза, наполненные такой необъятной любовью, что сердце тут же замирает.

— Дщери Иерусалимские, — хрипит Он, глядя на её слёзы. — Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших.

Магдалина кусает губы. «Как же не плакать, Господи? — мелькают мысли в голове. — Как же не плакать, если Тебя ведут на смерть?» Но Его голос продолжает звучать у неё в ушах, поэтому она вытирает залитые слезами щёки и продолжает идти.

Над Голгофой нависает тяжёлое небо. Тучи рваными клубами стягиваются к месту казни, закрывая его от лица Яхве. Магдалина тщетно пытается прорваться сквозь толпу. Слышны громовые удары молотка и Его вскрики. От Его слабого, наполненного страданиями голоса лопаются душа и сердце, раздирая грудь.

Магдалина распихивает людей и вырывается почти к самому подножию креста. Он бессильно висит на древе. Гвозди пронизывают Его руки и ноги, терновый венок острыми шипами впивается в кожу. Его Мать, Мария, стоит рядом и молча плачет. В Её лице сияет тихая уверенность в Нём. И Магдалине кажется, что Она всегда знала, что это произойдёт с Её Сыном.

— Отче, — срывается с Его кровоточащих губ слабый стон. — Отче, прости им, ибо не ведают, что творят.

Он просит им прощения. От понимания этого у Магдалины скрипят зубы. Как вообще такое возможно? Она глядит на Его измученное пытками лицо, на надпись над крестом, она слышит насмешливые выкрики людей. Они не понимают! Они не знают, что Он — Господь, Мессия, Святой Израилев. Он мучается, но даже сейчас не перестаёт молиться.

Его Матерь, в отличие от Магдалины, сдерживает громкие рыдания. Он смотрит на Неё с любовью, с которой смотрел на всех людей. Он просит Иоанна позаботиться о Ней.

— Элои, Элои! Ламма савахфани! — стонет Он.

— Илию зовёт, — доносится откуда-то слева.

— Посмотрим, придёт ли Илия снять Его!

«Выродки, — кричит вся внутренность Магдалины. — Он же ничего плохого не сделал!» Он поднимает глаза к небу.

— Совершилось! — вскрикивает Он, и глаза Его закрываются.

Всё небо тут же чернеет, будто на него просыпали уголь, земля содрогается, гудит.

Он умер. Магдалине не верится в это. До самого конца она была уверена, что Он спасётся каким-нибудь чудом. Он ведь всегда творил чудеса, отчего же Он не захотел спасти Себя? Его бок пробивает копьё, вода стекает вниз по древку.

Крик вырывается из груди Магдалины. Крик, переходящий в животное рычание. Она готова вырвать себе все волосы на голове, но ничего не заглушит её боли.

— Пойдём, здесь больше не на что смотреть, — говорит Иоанн Марии и поворачивает взгляд на Магдалину. — И тебе тоже лучше пойти. Он уже не с нами.

Этот мальчик сам не сдерживает слёзы, обнимая Марию. Магдалина не знала, какими усилиями ему дались эти слова, но уверена — она никуда отсюда не пойдёт. Она сама помрёт прямо здесь, у креста, но не сдвинется ни на шаг. Но Иоанн отрывает её с места и ведёт за собой.

— Я буду здесь, рядом с Ним, — всхлипывает она.

— Он уже на небесах! — срывается на крик Иоанн.

Магдалина не сдаётся и не уходит.

Иосиф из Аримафеи и Никодим снимают Его со креста. Мария смотрит на Его гроб, рядом с ней, уткнувшись ей в плечо, рыдает Мария Иосиева. Серые, мертвяно-ледяные камни скрывают за собой Его тело. Магдалина ничего не слышит, ничего не видит. Только Его избитое лицо не выходит у неё из головы.

***

Всё серое. Бескрасочные облака и небо, совершенно лишившееся ясной лазури. Они все сидят вместе, закрывшись в одном доме. Шабат совсем не приносит радости. Магдалина сидит у окна, не сводя глаз с виднеющейся вдалеке Голгофы. Бесконечно тёмной и чёрной выглядит теперь её земля. И кажется, что всё это ложь.

Он не умер, сейчас Он войдёт в дверь и спросит Своим нежным, тихим голосом, отчего же они печалятся. Тогда она засмеётся сама себе. Он снова начнёт говорить с ними, а она будет слушать очень внимательно, не пропуская ни одного Его слова.

— Магдалина, — рука Саломии мягко падает на её плечо. — Мы хотим пойти завтра ко гробу Учителя, помазать Его, как подобает. Ты с нами?

На мгновение она не понимает, о чём говорит Саломия. Учитель жив! Но правда терзает грудь и обсасывает пожёванное сердце.

— Да... Да, я пойду с вами. Мне не верится, что Он мёртв.

Время тянется, будто смола, в которой Магдалина завязла по горло. Все ученики согласились ночевать вместе, в этом доме. На плечи давит тишь Израильских ночей, прерываемая криками петуха. Магдалина слышит, как ёрзает Симон Пётр. Она знает, что трижды он отрёкся от Учителя. Теперь страдает больше всех из двенадцати.

До самого утра она мучается, встаёт ещё до рассвета и будит Саломию и Марию Иосиеву. Надо поспешить, пока солнце не начало жарить землю. Теперь она уверена: Он точно мёртв. Он не вернётся к ним, как бы она этого не хотела.

Магдалина замечает, что утро сегодня необычайно свежее, птицы пуще прежнего воспевают хвалу Создателю. А ведь ещё недавно земля оплакивала Его смерть. Почему же теперь всё так радуется?

— Кто же нам откроет крышку гроба? — спрашивает Мария Иосиева.

— Говорят, к Нему приставили воинов и гроб запечатали, — вздыхает Саломия.

— Вот стражники нам и откроют, — шипит Магдалина, крепче сжимая в руках сосуд с елеем. — И пусть только попробуют не открыть!

На горизонте виднеются серые камни гроба, чуть прикрываемые ветвями акаций. Магдалина ускоряет шаг. Земля под ногами начинает дрожать, лёгкие толчки перерастают в сильную тряску.

Вся она трепещет, но только быстрее бежит ко гробу. Крышка отвалена! Яркий тёплый свет обвивает всё вокруг, и Магдалина щурится. Перед глазами предстаёт муж неземного вида. Одежды его белее снега и ярче солнца. При виде его сердце падает в пятки, а желудок сжимается в комок.

— Не бойтесь, — звенит ручьём его голос. — Знаю, вы ищите Иисуса распятого. Его нет здесь — Он воскрес!

До Магдалины не сразу доходит смысл его слов. Воскрес. Как это, если она видела Его мёртвым? Видела, как Его бездыханное, изуродованное тело погребли. Как закрыли крышку, как её запечатали.

— Пойдите, скажите ученикам Его, что Он воскрес и ждёт их в Галилее.

Мария и Саломия со всех ног бегут в город. А Магдалина стоит у гроба. Она не понимает, что же случилось. Если она знает, что Он мёртв, то как Он может быть живым? Чувства, такие разные и непонятные, переполняют её. Неземная радость сливается с гнетущей тоской и непониманием, образуя нечто серое, совершенно тяжёлое.

Иоанн сломя голову мчится ко гробу. Магдалина смотрит на его приближающийся силуэт. Этот мальчик всегда был быстрым. Он прибегает и, взволнованно выдохнув, нагибается над входом во гроб. Следом за ним, пытаясь бежать, ковыляет Симон Пётр. Но только увидев гроб, он влетает в него.

Они рады. Да, они думают, Он и правда воскрес. А Магдалина уже поняла: Его тело украли. В горле застревает ком. Ведь как же так. Как же?.. Его убили, измучили, а потом ещё и унесли из гроба. Она даёт волю слезам, обессиленно сев на камень, закрывает лицо руками. Капли дорожкой бегут по её щекам и ладоням, падают на пыльную землю.

Она прикладывает усилие, чтобы встать и заглянуть во гроб. На удивление обнаруживает там двух мужчин. Их одежды так же белы и чисты, как и у того, что явился им до этого. Они глядят на неё в ответ.

— Почему ты плачешь? — спрашивает один из них.

Будто они не знают! Своими же глазами видят — Его тела нет здесь!

— Унесли Господа моего, и не знаю теперь, где Его положили, — сквозь всхлипы отвечает она.

Магдалина поворачивается и видит перед собой мужчину. Солнце слепит глаза, а слезинки сцепляют ресницы.

— Так почему же ты плачешь, жена? Кого ты ищешь? — спрашивает Он.

«Садовник, — думает Магдалина. — Он присматривает за этим садом. Он должен был видеть тех, кто забрал Его тело. Или, может, он сам это сделал».

— Господин, если ты вынес Его, то скажи, где Он.

— Мария, — любовью струится Его голос.

Внутри Магдалины вспыхивает из пепла душа. Это Его голос! Он жив, да, Он точно жив! Вот Он, перед ней!

— Равви! — вскрикивает она.

Иисус улыбается ей. Он всегда улыбался с отеческой заботой. И сейчас на Его лице цветёт такая улыбка. Счастье переполняет грудь Магдалины. И теперь она снова плачет, но не от горя, а от безмерного ликования.

Рассвет гладит нежными лучами свежую траву, а Мария бежит, смеясь, в город, чтоб рассказать всем: Иисус воскрес.