Голос чести

Глава 1

Май, 1945 год. Берлин наш. Вчера взяли Рейхстаг, теперь над ним развивается советское знамя. И, хотя немецкое правительство ещё не объявило о капитуляции, война, считай, уже закончилась. Рад ли я этому? Безусловно, рад, но, в отличие от некоторых сослуживцев, не злорадствую, глядя на разрушенные немецкие города и поломанные человеческие жизни. Здесь я вижу то же самое, что видел на родине – страдания простых людей. Только, всё-таки, есть разница. Единственное, что объединяет нас – разрушенные города и погибшее население. Но мы не палачи, хотя нередки случаи мародёрства и насилия, однако за это солдат карают, я сам был свидетелем нескольких расстрелов за убийство гражданских.

Я стоял, облокотившись на подоконник и курил, глядя в окно. На той стороне улицы дымили обломки дома, ужасный запах гари в первые дни боёв душил меня, а теперь я даже как-то привык. Почувствовав чьё-то присутствие за спиной, я обернулся.

— А, Валюха, это ты, — произнёс я. Тот достал сигарету, я дал ему прикурить, потом спросил, — нашёл своих родителей?

Валюха смотрел на меня с тупой болью.

— У них нет больше сына. Так и сказали мне.

— Почему? — поинтересовался я, но тут же понял, насколько глупо это прозвучало. Валентин болезненно рассмеялся.

— Сам как думаешь?

— Да… — я отвёл взгляд, — извини, Валь.

— Нет, всё нормально, — успокоил меня Валентин, — я знал, что так будет, но всё пытался убедить себя, что ошибаюсь, — он вздохнул, — Серёга, скажи, почему здесь всё то же самое, что и в России?

— Не всё, — возразил я хмуро, — мы не истребляем немцев целенаправленно.

— Да, но… — Валюха нервничал.

— Но, — оборвал его я, — с такими у нас разговор короткий. Насильников и грабителей – под автомат.

Когда мою роту отправляли в Берлин, мне казалось, что я не смогу спокойно смотреть на соотечественников тех, кто выжигал мою страну, но здесь я увидел, что обычные граждане, в сущности, такие же люди, как и мы. Да, многие нас боятся, кто-то ненавидит, но это лишь следствие гитлеровской пропаганды, не более.

К нам подошёл командир.

— Лейтенант Васильев, — обратился он ко мне.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — я вытянулся и отдал честь.

— Вольно. Сергей, тебе хочу поручить ответственное задание. Ступай-ка ты и отыщи братьев Козловых, они должны были вернуться из патрулирования ещё полтора часа назад, но куда-то запропастились.

— Может, столкнулись с фрицами? — предположил Валентин.

— Не думаю, — покачал головой капитан, — скорее всего, праздно шатаются.

— Товарищ капитан, разрешите отправиться с Васильевым? — вновь обратился Валюха к командиру, — Я в этом районе каждый закоулок знаю.

— Разрешаю, — ответил капитан.

Мы вышли из здания, послужившего нам штабом. Где-то отдалённо громыхнуло - это артиллерия работала по городу. Местами ещё встречались вражеские гарнизоны.

— Знаешь, — признался Валентин, — я ведь чуть не спятил, глядя на всё это. Нужно ли тебе объяснять, что я чувствую. Я ведь вырос тут…

— Я понимаю, — бросил я коротко, потом добавил, — прости, Валь, позже об этом поговорим. Идём.

Валюха оглядел улицу.

— Вот здесь они патрулировали. Вот от этого дома и до… — он провёл воображаемую линию, — до того. Три квартала.

Мы отправились по маршруту, которым ходили Козловы. Из подворотни к нам выскочил оборванный мальчишка десяти лет. Взглянув на нас, он бросился было бежать, но тут же остановился, повернулся к нам и, опустив взгляд, что-то пролепетал, тыча пальцами себе в губы.

— Говорит, что есть хочет, — тихо пояснил Валентин, взглянув на меня. Я, вздохнув, вытащил из кармана кусок хлеба и протянул мальчугану. Валентин, бросив на меня короткий взгляд, отдал ему свой. Тот, приняв хлеб, воскликнул: «Данке!» и скрылся в той же подворотне.

— Нихт хлеба, — усмехнулся Валюха, похлопав себя по карманам.

— Ну да, теперь только до следующего пайка, — ответил я мрачно. Мне, в отличие от товарища, смешно не было. Хотя, очень может быть, что это неосознанная реакция на происходящий вокруг ужас. Так сказать, защитная реакция.

Мы прошли почти весь маршрут патруля, когда из одного двора донёсся женский вопль. Мы синхронно повернули головы на звук. Потом донеслись отчётливые слова, Валюха тут же перевёл:

— Нет! Нет! Пожалуйста, не надо!

Я бросился во двор, а Валюха – за мной. Оказавшись во дворе, я так и замер. Двое солдат в советской форме зажали белокурую девушку, точнее, один крепко держал её за руки, стоя у неё за спиной, а второй рвал на ней одежду. В ответ на её крики они громко смеялись.

— Помогите! — крикнула девушка на немецком, поворачивая голову на звук наших шагов и тут же ещё больше сжалась, решив, видимо, что вместо помощи будет только хуже. Двое уродов тоже заметили нас, но злодеяния своего не прекратили. Я, выйдя из оцепенения, узнал их.

— Это что за хрень?! — крикнул я не своим голосом, — Вы что, собачьи дети, тут устроили?!

— Не мешай нам развлекаться, лейтенант! — огрызнулся один из братьев, — или тебе эту фашистскую подстилку жалко стало?

Второй миролюбиво улыбнулся и произнёс:

— Да ладно, тут на всех хватит. Девка молодая, здоровая. Только вы, ребят, подождите, мы её первые нашли.

Наверное, я потерял над собой контроль, потому что следующее, что отложилось в памяти, это то, как Валентин кричит, вырывая у меня из рук оружие. Я вернулся к рассудку. Уже успел дать очередь, но никого даже не ранил.

— Вы двое, — заговорил я холодно, стараясь не смотреть им в глаза, — отпустите девушку.

Они, хоть и были напуганы моей выходкой, немку не отпустили, хотя и прекратили срывать одежду.

— Это приказ! — гаркнул я. Всё это время несчастная плакала, не зная, что ожидать дальше, но, кажется, догадалась, что мы с Валентином стали её невольными спасителями. После напоминания о том, что я старше их по званию, тот, что держал фройляйн за руки, выпустил её. Немка бросилась прочь, но Валентин окликнул её на немецком, сказав, что её проводят до дома.

Я кивнул Валентину на Козловых:

— Отведи их в штаб, отдай капитану.

— А ты? — спросил тот, краем глаза следя за насильниками.

— А я отведу девушку домой, или, куда там ей лучше.

— Как? — удивился Валентин, — Ты немецкого не знаешь.

— Слушай, Валь, — вздохнул я, — если их поведу я, то они не дойдут, я за себя не отвечаю.

Валентин задумался на миг, потом понимающе кивнул.

— Как скажешь.

Наставив автомат на Козловых, он приказал им идти в штаб прямо перед ним. Я же подошёл к насмерть перепуганной немке. Та залепетала, прося не трогать её, это я понял, потому что фразы, слышанные вначале, повторялись. Я аккуратно взял её за руку.

— Я тебя не трону, — сказал я медленно, стараясь, чтобы мой голос был спокойным, хотя меня до сих пор лихорадило от увиденного. Я мог всякое снести, но насилие над женщиной – это верх бесчеловечной мерзости, такое должно караться без суда и следствия, но как бы сильно мне ни хотелось расстрелять этих тварей на месте, существовал закон, и я был уверен – командование примет нужное решение.

— Данке. Данке шон, — проговорила девушка, разрыдавшись. Она, наконец, поняла, что ей больше ничего не угрожает.

— Где твой хаус? — спросил я, имея в виду дом. Некоторые немецкие слова я всё-таки выучил, за время боёв в Германии поневоле некоторые из нас стали запоминать их язык. Юная немка взглянула на меня, вытирая слёзы кулачками. Я кивнул и повторил:

— Твой хаус.

Та судорожно покивала и пошла к подъезду. Я последовал за ней. Я догадался, что это произошло во дворе её дома.

Остановившись у проёма, девушка взглянула на меня, а когда я приблизился, та внезапно обняла меня и заплакала, прижимаясь лицом к груди. В этом рыдании были смешаны все чувства разом: страх, ненависть, горе и благодарность. Я смотрел на её белые пряди волос, размышляя о том, воевал ли кто-то из её родственников, может, он был карателем и выжигал русские деревни, а она – такая непохожая на него.