Фламандская охота

1. Убийцы

Изуродованный оспой молодой горожанин что-то резко выговаривал пожилому торговцу, видом более всего напоминавшего пивную бочку. Таких добродушных толстяков любят малевать разные бездельники на вывесках питейных заведений.

Вот и этот человек слушал своего то ли приказчика, то ли сына, то ли племянника с вполне благодушной улыбкой, жестом пригласив того выйти из зала в комнату.

Трактирщик повернулся к очагу — ничего особенного. Сейчас дядюшка отчитает нетерпеливого юнца, так что у того надолго пропадет охота своевольничать.

Да, оживает торговля, — размышлял почтенный хозяин. — Вот и на их с женой постоялом дворе гостей прибавилось, благослови Всевышний его величество, молодого руварда и принца Оранского! Нужно, пожалуй, поднести этому толстяку кружечку за счет заведения и выпить с ним за здоровье всех этих замечательных людей.

С этими мыслями хозяин подхватил две кружки и направился в комнату гостя с твердым намерением осуществить свой замысел. Судя по всему, торговец был небедным и ежели завязать знакомство с ним, да чтобы он рассказал о здешнем гостеприимстве у себя в гильдии — ох, и расцветет их с женой дело!

Хозяин остановился у двери, примериваясь, как бы лучше постучать с двумя кружками в руках, и внезапно замер, услышав резкие голоса. Те, кто был в комнате, явно ссорились. Но не звуки ссоры остановили трактирщика, а то, на каком языке говорили гости.

Испанцы!

А ведь фламандская речь толстяка была столь правильной, что он и думать не мог о дурном. Нужно предупре…

— Нехорошо подслушивать, приятель, — осклабился старший «приказчик» лжеторговца, забирая кружку из рук онемевшего от страха хозяина и с усмешкой прихлебывая пиво. Остатки пива выплеснулись трактирщику в лицо, и это было последнее, что тот увидел в своей жизни.

Толстяк выглянул на шум, нахмурился:

— Взять всех, кого найдете.

В зале, где весело потрескивал огонь в очаге и запекался зарезанный по случаю приезда гостей барашек, лжеторговец оглядел своих пленников — оглушенный хозяин, его причитающая жена, работник и служанка.

Уродливый молодой человек стоял рядом и смотрел на связанных людей так, будто те были овцами или птицей, приготовленными к убою.

— Вот и здесь придется прибирать из-за тебя, чтобы ищейки руварда не взяли наш след. Или ты думаешь, что люди Вилемзоона не знают, как охотится на себе подобных? — вновь продолжил свои гневные речи толстяк, уже не скрывая намерений. — Из-за тебя, болван, мы сейчас рискуем, а моих людей в Делфте наверняка уже опознали! Стоило десять лет собирать загонную свору вокруг Молчаливого, чтобы несдержанный юнец разрушил все в один миг! И вольно было тебе привлекать внимание принца Фризии…

— Ты, Санчес, прикусил бы язык! — вскинулся изуродованный оспой молодой человек. — Если бы не я, этот мерзавец уже нынче бы представлял свое отродье королю, и это я получу титул и награду, а ты молись, чтобы я не приказал всыпать тебе палок, да побольше за наглые речи! — не задумываясь, пригрозил Освальд ван ден Берг.

Сеньор Санчес, управляющий первого министра Испании и его молочный брат, слушал похвальбу и угрозы ван ден Берга одинаково равнодушно, оглядывая комнату и балки, и будто размышляя о чём-то.

— И что ты там хочешь найти? — с усмешкой говорил молодой граф. — Сунуть факел на сеновал — и все дела…

Речь его была скорой и развязной, как у пьяного, но не вино пьянило его, а радость от свершившейся мести и предвкушение награды.

— С девчонкой ещё можно и развлечься напоследок, а то сдохнет, так и не узнав… — грязные подробности того, что должна была испытать служанка, заставили ту заскулить в отчаянии и страхе, а толстяк резко оборвал своего собеседника: «Нет!».

Подошел к замершей в ужасе девчонке, ласково погладил ее по голове:

— Не бойся, дитя, он тебя не тронет и не обидит, замолчи только, ну, полно, не плачь, — Санчес говорил столь мягко, спокойно и уверенно, что служанка перестала скулить и с надеждой воззрилась на толстяка. Он же, с той же ласковостью повторив ей «не бойся», опустил руку на шею служанки, и девчонка вдруг совершенно обмякла в его руках. Санчес бережно опустил тело на пол и повернулся к остальным. Хозяйка и работник пока не поняли, что произошло, и продолжали смотреть на сеньора Санчеса со страхом и надеждой.

А Санчес перешел уже на испанский, одновременно отдавая распоряжения и раскрывая свой замысел.

— Предположим, работник вместе со служанкой решили убить и ограбить своих хозяев, — и, кивнув на топор, подтвердил: — Да, хозяйка умерла сразу… Подожди-ка… — забрал топор у «приказчика», досадливо пощупал пульс у хозяина: — Что ж ты шарахнул-то его так? Что значит — «не рассчитал»?

Неодобрительно покачал головой.

— Ладно, значит, тогда хозяйка успела ранить разбойника… Прости, милочка, тебе не повезло…

Санчес бросил топор в растекающуюся лужу крови и шагнул к работнику, подхватывая услужливо вложенной ему в ладонь разделочный нож.

— Ценности собрать, все связать в узел, да сунуть в котомку к девчонке, а ее скиньте с чердачной лестницы, — Санчес отдавал распоряжения четко, будто отрядом командовал. Ван ден Берг и глазом моргнуть не успел, как все было кончено.

Огонь в камине они потушили, еду забрали с собой. Пусть те, кто найдет эту бойню, решат, будто все случилось поутру, и никаких гостей здесь и в помине не было.

Ван ден Берг озирал открывшуюся перед ним сцену с видом охотничьего пса, которого отрывают от добычи. Кажется, он и сам хотел бы взяться за нож. Эх, вот бы перерезать горло этому парню, представляя на его месте Иоганна Нассау…

— Нет! — резкий, как удар плети, окрик заставил бы того же пса покорно отползти в сторону. Освальд ван ден Берг даже вздрогнул, не ожидая столь решительного запрета. — Нет, ни принц Хуан, ни принц Фризии.

Ван ден Берг почувствовал, как удушающая волна гнева захлестывает его. Как смеет этот торгаш приказывать ему, принцу, как смеет говорить с ним в таком тоне! Как он вообще смеет открывать рот?!

Освальд зашарил на поясе в поисках клинка…

Граф очнулся в телеге — связанным и с кляпом во рту. На стоянке, захлебываясь водой из фляги — кажется, Санчес твердо решил его напоить — убийца своего дядюшки все-таки удостоился объяснения, что убивать можно только тех, кого дозволил дон Родриго, а из-за его глупостей они уже и так изрядно наследили, а посему сейчас отправляются в Гравелин и развяжут будущего маркиза только на корабле. Да, да, на том самом, на котором его сиятельство ван ден Берг отправится в Испанию. Да, сеньор Санчес хочет иметь гарантии, что молодой болван не решит развязать войну против руварда и принца Хуана.

Санчес сдержал свое слово и на борту флейта уродливого графа, наконец, освободили от пут.

— В трюм его, — решительно распорядился управляющий. — Да следите, чтобы не сбежал. Не хватало мне еще неприятностей!

Ван ден Берг попытался было возмутиться, но клинок у горла и заломленная рука — серьезные аргументы в споре.

— Может, заковать? — с сомнение покачал головой капитан. — Уж больно он у вас прыткий, господин!

— Пожалуй, — обронил в раздумье Санчес. — Только обращайтесь с ним все-таки с почтением, да кормить не забывайте… В смысле, хорошо кормите. И вино давайте. Мне за него перед господином отчитываться.

Посчитав свою беседу с убийцей Молчаливого и его охранниками на этом законченной, сеньор Санчес с неожиданной для такого тучного человека ловкостью и изяществом перебрался в лодку, а затем легко поднялся на борт соседней с флейтом каравеллы.

— В Дюнкерк!

Спустя еще сутки наряженный в парчу и меха по венецианскому обычаю синьор Алессандро Санчес приветствовал коменданта порта Дюнкерка. Пара великолепных пистолетов решила дело с досмотром, да и кто же не знает сеньора Санчеса…

— Траур? Принц Нассау убит?! Какое несчастье!.. Что?! Комендант нынче Пьетро Эпинуа? Не Роберто? Да, как переменчива госпожа Фортуна, ну — слава Богу! — предупредили, а то неловко бы вышло… Впрочем, мне есть чем порадовать господина коменданта. А короля уже короновали? Да откуда же мне знать, друг мой, об этом! Мы три месяца в пути, а когда я отплывал из Венеции, известий еще не было… Какая жалость, что мы не успели к коронации, впрочем его величество, наверное, не успел потратить все свои дукаты… И вы же представите меня синьору Пьетро? Ну, как такой знатный господин может помнить скромного торговца…

2. Судьи

Рувард Низинных Земель, регент и верховный судья Нидерландов в который раз перечитывал показания. Строчки расплывались перед глазами, в ушах будто ухали кузнечные молоты, а он раз за разом спрашивал себя, можно ли было предотвратить это преступление? Можно ли было обезопасить Молчаливого, но как это сделать, если даже в родном городе тебя ждут предатели, если даже твой родной племянник — убийца?

Самым спокойным в городе был, как ни странно, исполнитель приказа испанцев — Бальтазар Жерар. Он собирался стать мучеником за веру. Он намеревался очистить землю от кальвинистской заразы, он ощущал себя Давидом, низвергнувшим Голиафа и посрамившим филистимлян. После нескольких дней, проведенных в допросах подозреваемого, а именно на такой формулировке настоял рувард, коль скоро суда не было, он уже думал, что подобно легендарному поэту оказался в мире, где ангелы и демоны столь же реальны, сколь обычные люди, а пророчества, предсказания и мистические откровения составляют саму суть тварного мира.

Александр понял, что еще немного, и он сам погрузится в удушающую заразу мрачных, напоминающих кошмарные сны, дней, где один мечтал уподобиться агнцу на заклании, а другие с той же готовностью точили ножи, чтобы это жертвоприношение совершить. Слова Бальтазара не внесли ясности в дело, кроме того, что в убийстве Молчаливого главным организатором и подстрекателем действительно был молодой граф Освальд ван ден Берг.

Александр досадливо двинул тяжелую стопку к краю стола, и листы разлетелись по комнате с неожиданным шумом. Рувард вздрогнул. Неужели он настолько погрузился в свои мысли, что перестал различать грезы и реальность?

— Поспали бы вы, ваша милость, — принять вид доброго дядюшки у Мартина не получилось. Он похоронил двоих своих людей и не собирался терять больше никого, включая и сеньора Влиланда. — Мы посторожим.

— Ты прав, Мартин, я уже, кажется, потерял счет времени, — рассеянно отвечал граф де Бретей, все-таки не сдержав совершенно неприличествующий моменту зевок. — Здесь же и лягу, ты прости, сил у меня дойти до моей комнаты, похоже, нет.

И, не дожидаясь помощи слуг, рувард Низинных земель разом скинул башмаки, и не успела его голова коснуться жесткого изголовья походной кровати, он уже спал. Мартин покачал головой, собрал бумаги, прикрыл сеньора плащом и велел послать за одеялом и жаровней.

А потом устроил разнос болванам, которые невесть кого впускают в Принсенхоф. «Неизвестно кто» оказался молодым судьей из Дамме, которому непременно нужно было поговорить с рувардом и более ни с кем. Правда, переговорив с десятком людей и все же убедившись, что молодой судья, а выглядел тот совсем мальчишкой, и вправду тот, за кого себя выдает, Мартин смягчился и велел тому подъехать через пару недель, когда его милость разберется с делами.

— Но я не могу ждать, мейнхеер! — со слезами в голосе уговаривал адмирала судья. — Это вопрос жизни и смерти, мейнхеер, прошу, пусть господин хотя бы выслушает мою просьбу.

Юноша просил так жалобно, что Мартин не устоял. Этот мальчик в мантии судьи, видимо, впервые в своей жизни встретил столь высокопоставленных особ и сейчас более всего напоминал адмиралу потерявшегося щенка, с надеждой тыкавшегося в ноги каждому, кто не отвешивал ему пинка. А узнав, что молодой человек занял свою должность в восемнадцать лет — ну, никто же больше не захотел идти против Филиппа Габсбурга! — и вовсе почувствовал, как в носу предательски защипало. Правда, слезы слезами, но перед представлением руварду он заставил юношу раздеться до рубашки и лично прощупал каждый шов его одежды.

И все-таки молодому судье удалось застать Мартина врасплох.

— Я прошу вас принять мою отставку, ваша милость, — срывающимся голосом произнес Франк Ансельм, судья города Дамме после представления и почтительного поклона руварду.

«И ради этого мальчишка сутки просидел в приемной и под дверью моего господина? —мрачно размышлял старый морской волк, раздосадованный, что столько возился с обыкновенным трусом. — Ну, вот уже и крысы побежали, учуяв лишь небольшую течь!»

Александр де Бретей занял место за столом — холодный, надменный, неприступный, сам на себя непохожий. Первая ласточка, вернее сказать, ворона, — думал он про себя, совершенно независимо придя к тому же выводу, что и адмирал. — Нассау еще в усыпальнице не упокоился, а мерзавцы уже думают, как бы улизнуть. Нет уж, как тогда нынче не будет. Вы присягали Генеральным Штатам и королю, а, значит, и отвечать за отказ от присяги придется по закону. Правда, закона такого еще не было, но разве он не верховный судья Нидерландов?

— Хорошо. Ты прав, — голос руварда вымораживал, как зимний ветер с моря. — Дамме слишком маленький город, чтобы иметь своего судью. С мелкими провинностями справятся магистраты, а серьезные дела смогут разбирать судьи в Брюгге. Я велю подготовить документы. Но ты оторвал меня от важных дел ради того, чтобы нарушить свою присягу, и солгал, что это вопрос жизни и смерти, так что, бывший судья, ты должен понимать, что безнаказанно оставлять такое нельзя…

— Да всыпать ему пару дюжин плетей, ваша милость! Еще слова на такого тратить… — встрял адмирал, ещё более досадуя на свою жалостливость.

— Пожалуй, так будет правильно, — верный друг, казалось, угадал его мысли. — А потом пусть пробудет в колодках до заката и…

Молодой регент вдруг опамятовал. Неужели он и вправду настолько заразился всеобщим безумием?

— Нет, Мартин, постой. Не нужно всего этого. Мы не испанцы, чтобы насаждать верность силой. Выкинь его в переднюю, пусть дожидается своих бумаг, а потом катится на все четыре стороны!

Юноша, ждавший наказания без просьб и жалоб, вдруг будто пришел в себя и уже совсем с отчаянием в голосе внезапно выпалил:

— Я не солгал! Это действительно вопрос жизни и смерти! Я не могу вешать Дирка и Аннекен!

Рувард замер и едва сдержался, чтобы не прижать ладонь ко рту. Он что и вправду чуть не вынес несправедливый приговор, не выслушав того, кого обвинил? Да что это с ним?!

Мартин тем временем в точности выполнил приказ господина, с легкостью вышвырнув юношу за дверь.

Александр вышел из-за стола, опустился на так и не собранную кровать и обхватил голову руками.

— Это я не достоин быть судьей, Мартин, а вовсе не этот мальчишка! Понимаешь ты, что произошло?! Я не вник в это дело, а этот юноша всего лишь не смог вынести приговор тем, кого, видно, знает хорошо! И он не догадался, что в таком случае должен просто взять отвод и попросить прислать другого судью разбирать дело. А я его так оскорбил…

Добавил, с силой проведя ладонями по лицу:

— Ладно хоть остановился, а то бы… Пожалуй, пришлось бы мне тогда прощения у него просить, стоя босиком.

— Выдумаете тоже, — проворчал адмирал. — И даже думать о таком не смейте. Ну, ошиблись малость, с кем не бывает? Да и он на край всего бы плетьми отделался. Ладно, ладно, ваша милость, полно, разобрались же.

Александр распорядился поставить для молодого судьи табурет и позвать его для окончательного решения.

Отставки не будет, но молодому судье нужно будет подучиться у более опытных товарищей в Брюгге, потому как да, дела в отношении близких людей судья вести не может, однако же, он при этом не подает в отставку, а передает дело другому человеку. Тому, кто не имеет интереса в указанном деле.

— А теперь, Франк Ансельм, поведай мне о сути твоего дела, дабы я составил о нем суждение и мог выбрать судью для расследования, — с удивившей себя самого торжественностью объявил, наконец, проснувшийся рувард, и, видимо, голос его и вправду прозвучал внушительно, так что юношу как ветром сдуло с табурета.

И опять Александр лишь головой качнул с досады.

— Ты судья, а не мальчишка, мейнхеер Ансельм, такой же, как и я, и не дело судье перед другим вскакивать, как сержанту перед полковником.

— Но у нас четыре убийства, ваша милость, как можно быть спокойным?! — с прежней горячностью заговорил юноша. — Никогда такого не было со времен… испанцев, — уже упавшим голосом закончил он, опускаясь на табурет под строгим, как ему показалось, взглядом руварда.

А у Александра сердце сжалось от жалости к мальчишке, хотя что бы того жалеть? Он-то в двадцать лет уже полк получил. А в восемнадцать и цена жизни для него была в медный денье, что своя, что чужая. И все же недавняя гибель его людей, разве не потрясла его так же, как и самые первые потери в его жизни? А здесь, да, «испанцы» сказал он, но тогда ведь шла война, а убийство в мирное время, да ещё четверых для такого местечка, как Дамме, стало и вовсе делом неслыханным. Рувард кивнул ободряюще:

— Раз дело столь серьезно, тогда передохни и поешь, пара часов все равно ничего не решит…

И замолчал, увидев, как упрямо мальчишка-судья замотал головой. Как много в последние несколько лет на его пути попадалось таких упрямых мальчишек — честных и отважных, верных своему долгу и горящих желанием изменить этот мир к лучшему. «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его»*, — как-то сами собой всплыли в памяти слова священной книги, а сам он поднялся и ободряюще положил руку на плечо юноши.

А вот Мартин со своим обычным ворчанием поступил проще, сунув в руку судьи из Дамме оловянную кружку с пивом.

Молодой человек, хоть и смахнул слезы с ресниц, пиво выпил, не моргнув глазом, и даже не подумал, насколько прилично это делать судье в присутствии верховного судьи. Хлюпнул носом, опять совсем по-мальчишески утер нос рукавом и все-таки собрался с силами.

— Дирк не мог убить старика Пина и тетушку Хильду! И Аннекен не такая! Она на приданое себе копила, а Дирку дядюшка и так хотел свой трактир отдать, всегда говорил, как в город приезжал, что вот, мол, женится крестник, так точно ему все дела передаст, а сам будет с малышами нянчиться. А Дирк даже и мальчишкой в чужие огороды не лазал, не то, чтобы хозяина убить и ограбить. А Аннекен… Да она курице голову срубить боялась, не то, чтобы с зарубленной хозяйки украшения снимать, тем более, когда ее родной брат мертвым лежит. Да, да, у Аннекен в кошельке бусы лежали в крови все!

После еще одной кружки пива рассказ молодого судьи стал более внятным, и Александр только удивился точности и подробности описания — юноша даже план изобразил, где и как располагались убитые. Рисунки тел, правда, походили на детские каракули, но зато расположение их было, по всему видать, точным.

— Ну, и, вроде как, Дирк дядюшку Пина топором оглушил, а потом тетушку Хильду рубанул, но та успела за нож схватиться и его заколола, — совершенно расстроенным голосом вещал судья Франк, будто не веря ни глазам своим, ни жутким воспоминаниям. — Ну, не могли Дирк и Аннекен на такое пойти! Но ведь все признаки на них указывают и вот теперь я должен их осудить и повесить даже мертвых, а их мать и братьев с сестрами изгнать из Дамме!

Александр сел за стол и откинулся на спинку стула. Дело выглядело обыкновенным, да мало ли что мог не знать этот Франк о делах «дядюшки Пина», и слова Мартина вновь оказались эхом его мыслей.

— Послушай-ка, мастер Франк, — заговорил адмирал. — Вот ты все твердишь «не могли». А ежели трактирщик, к примеру, захотел нанести девице бесчестье, неужели брат бы не вступился? Ну, бывает такое — разум вмиг помутился, топор под руку попал, хозяина завалил, а потом и хозяйку в горячке. А девица, тоже с перепугу, решила сбежать, да и завернула в узелок свое приданое. Человек в испуге много чего натворить может.

Молодой судья уставился на адмирала так, будто тот изрек нечто святотатственное.

— Да такого быть не может, они им за детей были — и Аннекен, и Дирк, весь Дамме это знает! Знал… — глухо поправился судья. — Да и зачем тогда Аннекен нужно было на чердак лезть, там окромя старого инструмента да котелков отродясь у дядюшки Пина ничего не было. И упасть… она же ловчее мальчишек по крышам лазила, всегда помогала колеса под гнезда ставить.

Мартин подошел к окну — обычная суета. Конечно, к похоронам надо готовиться…

— Говоришь, этот трактир прямо на дороге стоит? — с раздумчивостью обронил адмирал.

— Угу, — подтвердил юный горожанин. — Мы нарочно дорогу в обход города повели, чтобы… — он мог не продолжать — Дамме и так разоряли все кому не лень. — Но трактир там сразу поставили, кому в город не надо было, на развилке и останавливались. А уж сколько раз старина Пин разным вольным отрядам зубы заговаривал. Но город потом ему все траты компенсировал, — тотчас добавил судья, будто опасаясь, что жителей его городка заподозрят в скупости или неблагодарности. — А старик Пин раз в неделю обязательно за продуктами приезжал, ну, или Дирка посылал, или Аннекен… А тут не едет никто, да еще этот набат!

— Говоришь, это после набата было? — с той же интонацией протянул Мартин.

— Через четыре дня, — подтвердил мастер Франк.

— Ван ден Берг перерезал бы всем горло, — Александр вернулся за стол, сел в кресло, сложил руки домиком и положил на них подбородок, рассуждая.

— Ван ден Берг, несомненно, — подтвердил Мартин. — Только вот мог ли он все так продумать и организовать, вот вопрос. Вояка и забияка он изрядный, это все знают, и в военном деле для своих лет, говорят, неплох. Но такую диверсию продумать… И людей в Делфте собрать, и засаду организовать, и скрыться после шума, какой тут поднялся…

— Не говоря уж о том, как этого убийцу сюда доставили, — подхватил Александр. — Тут и живя рядам в дорогах попутаешься, а уж из Франш-Конте скорее в Брюгге завернешь, чем в Делфт.

— То-то и оно, — согласился с рассуждениями руварда адмирал. — А раз за всем этим кто-то опытный стоит, так ему и сталось бы для нас такую сцену разыграть, чтобы погоню со следа сбить. Ну, мало ли слуг своих хозяев грабят и убивают!

Александр де Бретей кивнул.

— А ты молодец, парень, — Мартин вдруг совершенно по-свойски хлопнул молодого судью по плечу, чем смутил того совершенно.

— Где твой конь? Отдохнул ведь уже, — Александр чувства и мысли Мартина в нынешний день разделял полностью. — Сейчас тебя покормят, а мы пока с адмиралом соберемся.

— У меня ослик, — растерянно прошептал юноша, вновь сползая с табурета и вытягиваясь, как сержант перед взлетевшим со стула рувардом.

— Мартин, пусть тогда ему коня посмирнее подберут, — Александр вдруг ощутил предвкушение схватки, хотя какое уж тут сражение! Но, кажется, и Мартин был захвачен азартом, а мастер Франк вдруг спросил растерянно:

— А как же судья, ваша милость? Вы ведь сказали…

— Ой, парень, вот реально хворостина по тебе плачет, — уже ласково проворчал Мартин. — Чем тебе верховный судья Нидерландов в качестве компаньона не угодил? — и уже не удостаивая плюхнувшегося в растерянности на табурет юношу словом, пошел отдавать распоряжения насчет коня для мейнхеера из Дамме.

________________________

* Евангелие от Иоанна, Глава 1, стих 5.

3. Следствие

Они мчались, будто свора гончих за ними гналась. Мастер Франк мужественно сносил тяготы перехода, хоть и держался в седле, как куль с зерном. Как бы коню спину не сбил, ворчал Мартин. Но надежное рейтарское седло и подпруга уберегли обоих. Седлать коня молодой человек не умел.

— Да у нас лошадка только в тележке ходит, — растерянно оправдывался он, едва не свалившись, когда один из «китобоев» сунул ему в руки тяжелое седло. — А ездить… так ослик же есть, куда мне лошадь-то!

— Не лошадь, а конь! — возмущенно фыркнул сержант. — Лошадь тоже выдумал… Ты еще скажи, будто не знаешь, чем кобыла от жеребца отличается!

И потому, как разом покраснел молодой судья, Александр понял, что тот, конечно, в этом осведомлен, а вот дальше его знания не так уж глубоки, и настрого приказал при юноше не зубоскалить и солдатскую похабщину не нести. А вот что он думает о судье как о мальчишке… А ведь тот немногим его младше, в его лета полковник де Бретей уже вел своих людей по направлению к Генту и никому в голову не приходило видеть в нем юнца, ну, разве только Пьеру… Да, хорошо, что тот сейчас с Соланж в Брюсселе, и его жена избавлена от кошмарных видов и под надежной охраной. Последнее он, забывшись, произнес вслух, а Мартин подтвердил, что и для госпожи графини он выделил людей, да и ее девицы хоть волка, хоть медведя одолеют.

В пути на коротких привалах мастер Франк поведал и то, что настрого велел не пускать никого в дом старины Пина до своего возвращения с новым судьей.

— Я ведь не знаю как правильно, — смущенно добавил он, и Александр задумался.

Он ведь тоже не знает, как правильно вести такие расследования. Ему обыкновенно давали уже готовые показания, представляли обвиняемых и свидетелей — и здесь, и в Турени. Он, конечно, растолковал Алену, как надобно проводить расследование клеветы на его друга, но там же все было ясно и очевидно из доноса — один праздник Пасхи чего стоил! А тут четыре трупа в придорожном трактире. Поделился с Мартином своими сомнениями и получил от того спокойный ответ, что сеньору беспокоиться не о чем — он и его люди такие дела разбирать умеют.

— А вы что думаете, мой господин, на флоте, да в портах ничего такого не бывает? Еще больше и бывает, чем в обычной жизни — парни-то у нас кротостью не отличаются. Да и созоровать некоторые любят. В смысле — любили…

Мартин мог не продолжать. Давняя истории с галерниками лучше любых слов когда-то разъяснила Александру, на что способны его адмирал со товарищи, так что и словам Мартина стоило доверять, как и его опыту.

Сперва они все-таки отправились в Дамме. И не скажешь, что дорога, — мысленно подивился Александр, но, тем не менее, их отряд вполне по ней прошел. Медикуса в городишке не было, а аптекарь, он же цирюльник, только руками на раны развел. Мартин и Александр и то больше понимали. Они сдержали тошноту при виде неупокоенных тел, но осматривать их долго не пришлось — следователи разом переглянулись.

— Я б такого ухаря себе взял часовых снимать, — Мартин ни на миг не сомневался, что тот, кто нанес раны, не был случайным убийцей. Александр, прежде чем выскочить на воздух, только и мог кивнуть. Да что тут говорить? Он и сам такие вещи проделывал, когда в передовом отряде на разведку ходил, но не избалованному графскому сынку о таких вещах было знать.

— Только вот непонятно, девица покойница или нет, — досадливо обронил Мартин, а аптекарь его перебил, принимая, видно, за сбира.

— Девица, ваша милость, девица, их милость господин судья сразу приказал повитуху позвать. Неловко, конечно, было, но ведь дело-то такое, мало ли что с девицей сотворить могли…

Видно, для жителей Дамме робкий юноша и вправду представлялся суровым судьей, достойным почтительного обращения, а тот, привычно залившись краской, буркнул, что, мол, сами же сказали про старика Пина, что мог и бес попутать…

Александр подумал, как все-таки больно было этому юноше вести себя, как судья перед телом подруги детства, и велеть сделать с ней это стыдное для неженатого и воспитанного в строгости кальвиниста дело, и с какой горечью он узнал о подтверждении своих подозрений, и с какой болью, страхом и надеждой отправился в Делфт… И что ему были те плети и колодки после такого горя, стыда и душевной боли! И покраснел не хуже молодого судьи уже от своих мыслей, отвернувшись разом, скрывая горящее стыдом лицо. Впрочем, двое строгих магистратов только кивнули утвердительно. Верховный он судья или нет, но скромность руварда, как и их судьи, ничего кроме уважения не вызывала.

А потом они отправились на постоялый двор старины Пина.

И здесь поведение молодого судьи было достойно всяческих похвал. Конечно, против солдат четверо юнцов-охранников, вооруженных пиками, которые они держали как косы, поделать бы ничего не смогли, но любопытствующих отгоняли, а Александр между делом подумал, что ополчение нужно готовить в каждом городе… Ну, и что бы такого сделалось с этими юными, упражняйся они пару раз в неделю хотя бы с пикой?

В доме было прибрано — никаких следов борьбы. Лужа крови на полу уже высохла, но ее очертания были отчетливы и кровавых следов никто не оставил. Кстати, на одежде Дирка крови тоже не было, вдруг подумал Александр, а ведь умирающая, отбиваясь, должна была непременно замазать его свой кровью. Да и рана — уверенный удар под ребро прямо в сердце снизу вверх… Нет, с этим делом явно было что-то не так! Кажется, кто-то хотел замаскировать четверное убийство под разбойничье нападение.

— Да, кстати, никто тут у вас не озорует?

Мастер Франк помотал головой. Братья Нассау, сыновья его сиятельства графа Иоганна, порядок навели, желающих украсить собой виселицу в Брюгге в здешних краях не водилось. Он и сам дел сложнее межевых споров, да потрав за все время не разбирал.

А Мартин ходил по дому, будто о чем-то размышляя, и, наконец, позвал с собой Александра.

— Вот, ваша милость, видите? Кровать застлана и грелка с углями рядом с кроватью лежит.

Александр вопросительно глянул на адмирала — что тот хочет сказать?

— Так постоялец тут был, ваша милость, комната для него готовилась. Господа иной раз просят грелку им на ночь оставить. Вы, небось, о таком и не думали никогда.

Александр покачал головой. Нет, он всегда в путешествии был либо с Пьером, либо с кем-то из слуг, а в бытность поездок одному ему и в голову не приходило просить оставить грелку.

— Человек этот холод точно не любит. Либо не молод, либо…

— …из теплых краев? — задал вопрос Александр, но и вопрос уже содержал в себе ответ.

— Точно, ваша милость. И были они здесь, когда все произошло, потому что ежели раньше бы уехали, хозяйка непременно комнату бы прибрала. Видите, как вокруг чисто?

Чистота и вправду была даже для Нидерландов выдающаяся, а Мартин обратил внимание и на дрова в камине. И что бы этому Пину для себя дрова жечь? Снедь и на жаровне приготовить можно — на четверых-то. Похлебки заварить, да яиц зажарить.

А потом отчет давали «китобои», обшарившие дом вдоль и поперек.

Куски солонины в бочке. Да, неурочное время свинью колоть, когда в часе езды город… Александр понимал, для чего трактирщик держал пару свиней и десяток овец. Проезжающие солдаты удовольствуются этим и в город уже не сунутся. Разумная предосторожность.

А еще две свежеобработанные овечьи шкурки, готовые к дельнейшей выделке, и чан с зольной водой во дворе. Все говорило о том, что хозяева готовились к выделке ещё одной шкуры.

— Да, вон, клочки валяются, — подтверждающе кивнул Мартин. — Собаки шкуру подрали, а клочки оставили. Да, признаю, это ничуть не опровергает того, что этот Дирк топором размахался, да только зачем хозяин трех овец прирезал и поросенка заколол, ежели у него гостей не было?

Вопрос был риторическим, на постоялом дворе обреталось не менее десятка людей, и промежуток был около недели, как раз между визитами трактирщика в город, иначе бы горожане непременно прознали о гостях старины Пина.

Ван ден Берг вряд ли сунулся бы в Дамме, но поспрашивать о предателе было необходимо, ещё бы иметь его портрет. «Эх, Жоржа здесь нет», — досадливо подумал Александр, и словно наяву услышал насмешливый голос друга:

— Ну, и что такого в этом изображении людей, друг мой? Простые фигуры — круги, овалы, треугольники, линии… Вы же любите геометрию. Нужно только знать закономерности и видеть пропорции. А лицо — та же карта. Смотрите, нос — возвышенность…

— Глаза — «озера», — он тогда вернул другу насмешку, а тот лишь хмыкнул в ответ:

— А вы еще и поэт, друг мой! К завтрашнему дню непременно напишите элегию про озера. Хватит уже представляться солдафоном и пугать жену. И за карандаш, сударь, за карандаш! — друг говорил таким тоном, будто велел ему взять в руки шпагу. — Сына будете рисовать, не каждый же миг за художником посылать!

Тогда он не видел особого смысла в этих упражнениях, но мир математики и точных расчетов в искусстве его увлек. Что ж, кажется, пора вспомнить давешние уроки. Он подобрал уголь из камина и потянул лист из блокнота Плантена. Да, Жорж бы им точно гордился. Изрытое оспой лицо предателя смотрело на него с листа уже через каких-то полчаса. Мартин и мастер Франк, как завороженные, смотрели за превращением линий в грубые, но узнаваемые черты.

— Поедешь в Дамме, поспрашиваешь людей, и вообще, узнай, не видали ли люди чужаков в городе в последний месяц.

Молодого человека он твердо решил отослать еще и потому, что застал того в комнате Аннекен, сидящим на ее узком ложе, с зажатым в руках платком и едва сдерживающим рыдания. Нечего травить себе душу. Лучшим выражением скорби по погибшей девушке будет наказание ее убийц!

— Ван ден Берг и его люди с девушкой бы не церемонились, случись что, — продолжал рассуждать Мартин, и Александр склонен был с ним согласиться. Кто-то предусмотрел и то, что девушку могут осмотреть и найти следы насилия, а это никак не согласовывалось со сговором и нападением.

Мастер Франк приехал через два дня и подтвердил — были чужаки, трое. Торговец с тележкой и двое приказчиком верхами. Но это было давно, господин судья, за неделю до набата, точно. Список того, что торговцы закупили, был внушительный: два копченых окорока, два десятка хлебов, круг сыра, корзина яиц — собирали, считай, со всех дворов, три меры бобов, да еще пяток кур в корзине.

Александр и Мартин вновь переглянулись. Оба знали, сколько людей можно прокормить таким количеством еды, и, по всем расчетам выходило, что припасы готовились не менее чем на полтора десятка человек.

Значит, их главарь жил в гостинице, а те прятались в лесу. И собирались они в дальнейший путь тайком — если бы не несдержанность ван ден Берга вблизи Делфта, и погони бы не было. Как искать иголку в печи? Да и хозяина они, судя по всему, убивать не собирались — куски солонины в бочке тому свидетельство, а хотели тихо убраться, растворившись среди десятка дорог, как каминный дым в воздухе.

Вот только ван ден Берг тихо сидеть не умеет и чем-то привлек к себе внимание, как тогда на постоялом дворе, и случилось то, что случилось.

Плохо было еще и то, что они так и не узнали, кто был таинственный убийца трактирщика и его близких, и, вероятно, главарь шайки убийц. Но если он так осторожен, вряд ли показывался фанатику Бальтазару — на это был ван ден Берг. И скрыться ему удалось, это было уже очевидно. И для Александра это означало теперь всегда быть настороже.

4. Вердикт

Дело он закрыл с легким сердцем и чистой совестью, торжественно сообщив жителям Дамме, что как верховный судья Низинных земель полностью снимает обвинение с Дирка и Аннекен и наоборот подтверждает, что они отдали свои жизни, чтобы задержать убийц принца Оранского, а, значит, заслуживают всеобщей благодарности как герои. И еще он хочет выкупить у Дамме постоялый двор и передать его осиротевшей вдове… Она справится, размышлял Александр. И им всем будет легче, потому что две недели обвинений ее детей в жестоком убийств не могли пройти бесследно ни для нее, ни для жителей Дамме. Когда они будут видеться редко, это скорее забудется.

А потом, когда Александр спросил у молодого судьи, что тот хочет попросить у руварда в знак извинений за его давешнюю резкость… Нет, нет, я действительно был неправ, и ты, как судья, должен понимать, что за неправый суд должен быть назначен штраф… Франк Ансельм, по обыкновению залившись краской, робко попросил, не может ли его высочество нарисовать портрет Аннекен….

— Я расскажу, расскажу, какой она была.

Александр кивнул и взял в руку карандаш. Юноша рассказывал о любимой девушке, слезы лились из его глаз, а Александр все водил и водил грифелем по листу картона и сквозь круги, треугольники, овалы и линии постепенно проступали милые черты девушки со вздернутым носиком, ямочкой на щеке, и непослушной прядкой волос, всегда выбивавшейся из самой тугой прически.

— Если бы я настоял, — вдруг сквозь слезы произнес юноша. — Ну, и наплевать на это приданое! Но она сама так захотела…

— Ты поступил верно, позволив ей выбрать, — Александр закончил рисунок и положил руку юноше на плечо, как делал это уже не раз. — Ты показал ей, что не только любишь, но и уважаешь ее. И поверь мне, она не успела ничего почувствовать… Даже испугаться не успела… Будто свечу задули…

Кто-то задул эту свечу… погубил невинное дитя ради игры испанских принцев.

Александр де Бретей, регент, рувард и верховный судья Нидерландов рукавом вытер мокрое от слез лицо впервые как себя помнил и выпрямился — суровый, яростный, готовый к новым битвам, и они непременно победят! Бог на их стороне, и пусть пламя этой жизни мерзавцам погасить удалось, и пусть принц Оранский мертв, но пока есть он, есть Мартин, есть мастер Франк, священное пламя в их груди не удастся погасить никому.

И он снова вспомнил эти слова: И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…

5. Послесловие

В Делфте его ждало послание Пьера Эпинуа.

Венецианский торговец Алессандро Санчес прибыл в Дюнкерк на каравелле с товаром. Венецианцы все-таки решились прорвать торговую блокаду Испании!