Фламандская интермедия

Вступление

Действующие лица:

Ларс — художник, картограф, капитан армии Генеральных Штатов

Тома — сын и наследник принца Эпинуа

Франк — молодой судья и секретарь на службе протектора Нидерландов

Янс — капитан на службе принца Эпинуа, крестный брат Тома

Александр де Бретей — рувард и протектор Нидерландов, крестный отец Тома и Янса

Пьер Эпинуа — губернатор города-порта Дюнкерка

Горожане, солдаты, слуги и корзина с вафлями

Место действия:

Дюнкерк, провинция Фландрия, Нидерланды.

Часть 1. Мальчишки

Ясным зимним утром 1586 года молодой человек в сопровождении слуги скоро шагал по булыжной мостовой славного города Дюнкерка.

Понять положение мейнхеера было делом весьма непростым. Папка в руках и пузырьки с чернилами, да карандашница на поясе намекали на то, что тот принадлежал к судейскому сословию. Добрая шпага на потертой перевязи напрочь убивала образ скромного служителя закона и правосудия, а кинжал с богато украшенной рукоятью и вычурными ножнами и вовсе приводил случайных прохожих в состояние полного недоумения. А еще атрибуты разных сословий являли собой яркий контраст с простым и открытым лицом молодого человека, обычно не встречающимся ни у надутых магистратов, ни у порывистых военных, ни, тем более, у надменных аристократов.

Корзинка, нет, целая хлебная корзина в руках слуги источала аромат свежеиспеченных вафель, достойных короля, если бы в Нидерландах такой был. Конечно, не было ничего странного в том, что молодой мейнхеер собирался побаловать лучшей в городе выпечкой какую-нибудь красотку. Но спешить на свидание с утра? Дюнкерк, как портовый город, чего только не навидался на своем веку, но даже ко всему привычные горожане провожали молодого мейнхеера любопытствующими взглядами. А когда тот, небрежно кивнув охране, без всякого смущения вошел в парадную дверь губернаторского особняка, удивление случайных зевак и вовсе достигло небывалых высот. Вот только кем был этот таинственный молодой человек узнать возможностей не представлялось. Губернаторская стража, да и охрана руварда, были людьми неразговорчивыми, если не сказать суровыми.

Поспешившему навстречу гостю слуге молодой мейнхеер вручил сразу и папку, и плащ, оглядел придирчиво лакея, отобрал у того папку и махнул рукой сопровождающему с корзинкой — пошли!

Казалось, молодого человека ждали, потому что второй слуга почтительно сообщил, что «его сиятельство и их милости уже час как собрались», и торопливо указал молодому мейнхееру на парадную лестницу. Шпага брякнула о серый камень, и гость вдруг сообразил, что разделся не до конца. Слуга терпеливо ждал, пока мейнхеер с папкой и корзинкой освободится от знака воинской доблести. Судя по всему, часовое ожидание «их сиятельства и их милостей» не оказало на мейнхеера ни малейшего влияния.

Да и первые слова, произнесенные мейнхеером ввиду трех роскошно одетых молодых господ, никак не свидетельствовали о почтении к ожидавшим.

— А вы тут не особо скучаете, как я погляжу, — произнес он, с доброй улыбкой наблюдая, как юноша в военном облачении чуть моложе него, и мальчик с тяжелой цепью на шее с азартом передвигают по полу оловянных солдатиков.

— Мы уже отбили у испанцев половину провинций, пока ждали тебя, — со смешком, в котором, однако же, чувствовался легкий укор, отозвался третий из молодых людей. Он казался самым старшим в компании, одет был на первый взгляд скромнее своих юных друзей, но так выглядело только на первый взгляд. Мрачную пышность одежд испанского гранда нельзя было спутать ни с чем.

Слуга, стараясь двигаться как можно тише, пристроил на табурет корзину и, вручив господину еще и длинный сверток со своей спины, так же неслышно скользнул в дверь.

— Ларс вафли принес! — мальчик в алом, расшитом золотом одеянии легко вскочил с пола и, подскочив к гостю, обхватил его руками.

— Тебя уже не поднять, Тома, — с доброй улыбкой отозвался молодой мейнхеер, прижимая мальчика к себе. — Конечно же, принес — твои любимые. Прости, но в доме твоего отца пекут не самые лучшие вафли, а этот пекарь приехал аж из Брабанта.

Молодого офицера, поднявшегося не так скоро, гость также заключил в объятья. Мальчишки захрустели вафлями, а «гранд» отложил книгу и протянул гостю руку для пожатия.

— Вот как это у тебя получается, Ларс, везде находить лучшую еду и выпечку?

Мейнхеер, которого, как выяснилось, звали «Ларс», самодовольно и совсем по-простонародному ухмыльнулся и, не дожидаясь ничьего разрешения, уселся в кресле.

— А это от того, Франк, что я люблю вкусную еду, а вкусная еда любит меня. Это как с красотками: приголубь милашку — и она ответит тебе взаимностью. Или мне называть вас теперь только «ваша честь мейнхеер ван Ансельм ван Дамме»? — с притворной почтительностью добавил веселый молодой человек, разводя руками и обозначая кивком поклон.

Франк вместо ответа только махнул рукой и тоже выудил из корзины вафлю. А то за разговорами можно остаться и без угощения — в большой семье клювом не щелкай!

Ларс с умилением наблюдал за «их сиятельством и их милостями», дружно уплетавшими свежайшие вафли и в этот момент ничем не отличавшимися от обычных городских сорванцов, дорвавшихся до вожделенного лакомства.

Дождавшись, когда друзья насытятся вафлями, он так же бодро и весело, как говорил со всеми, крикнул в дверь принести воды для рук и начал бережно разворачивать сверток.

— Это тебе, Тома! — огромная раскрашенная карта Нидерландов легла на стол, и мальчик в алом замер в восхищении.

Кинжал с богато украшенной рукоятью и в вычурных ножнах достался юноше в щегольском военном облачении — белые ботфорты, белая кожаная куртка, перчатки тоже белые.

— Самый модный орнамент в Брюсселе, по моим рисункам, — не без хвастовства заявил Ларс. —Лучшее тебе, братишка.

«Брат» действительно знал, чем порадовать. Завитки-волюты на гарде в виде бараньих рогов, богатый орнамент с Паном и нимфами — конечно, обнаженная красотка, кто бы сомневался! Здесь в Дюнкерке все точно будут в восторге. Издали кинжал и вовсе имел лестную для мужчины, но не очень приличную форму, о чем не преминул сообщить «гранд». На укоризненный взгляд Ларса, брошенный на Тома, тотчас обронил небрежно, что пусть лучше наследник Эпинуа будет краснеть здесь, чем ввиду отца и крестного.

Короткий сдавленный смешок от двери заставил молодого военного вскинутся, что тебе резвый конь и подскочить к некстати хихикнувшему лакею с крепкой оплеухой.

— Что — по зубам давно не получал?

Слуга, видно, знавший о повадках военного, вылетел за дверь, не дожидаясь следующего удара, прошипев сквозь зубы нечто похожее на «бешеный фриз».

— Что-что?! — юноша в белом готов был ринуться следом за наглецом, но его остановил Ларс.

— Да не горячись, Янс, экий ты стал вспыльчивый. Ну, не сдержался малой, с кем не бывает? Я ведь так и делал эти орнаменты, чтобы людей радовать да веселить. А красоток заставлять краснеть, да жеманничать, — подмигнул «брат».

«Гранд» Франк не разделял веселье друга:

— В том, что «малой», как ты говоришь, рассмеялся, и вправду большого греха нет, но он гостя оскорбил… Тома! — уже с нажимом добавил самый старший из молодых людей.

Мальчик слез с табурета, на который забрался, чтобы рассмотреть получше карту, и побледнел. Но тем не менее выпрямился и решительно направился к двери.

Франк смотрел на младшего товарища спокойно и довольно кивнул:

— Молодец, правильно.

Но тут уже Янс опамятовал:

— Тома, погоди! А ты… ты, Франк, сейчас как дон Матео себя ведешь, нет уж, нечего тут…

Что он имел в виду под «нечего», Янс объяснить не смог, зато мальчишку схватил за руку:

— Успеется еще тебе самолично порядок наводить! А что касается малого, так не думай, сам я на него вспылил, да зря, — глянул на Франка взглядом, полным укора. — Да! Вот как дон Матео ты сейчас, Франк… А я этому недотепе только врежу пару раз по-свойски, чтоб не забывался, да и дело с концом! Дон Фадриго всегда так делает, и все слуги его любят и слушаются… Что — из-за такой безделицы теперь парню спину полосовать? — начал горячиться Янс. — Сеньор Санчес в утешение всегда говорил, что дон Матео от того такой строгий, что от трудов своих не сразу отходит. И ты теперь туда же!

Франк тяжко вздохнул.

— Еще скажи «дети-дети», — с неожиданной язвительностью закончил свою речь Янс, поняв, что филиппики свои произносит в пустоту.

— Не скажу, — вдруг миролюбиво ответил «гранд». — Ты, Янс, уже давно не ребенок, и кинжал тебе Ларс очень красивый подарил, правда…

И добавил торопливо, чтобы Янс и Ларс не обиделись:

— А мне такой не надобен, я ведь секретарь у его высочества, да и куда меня судьба только не закинет, вот и в Дамме надо все-таки съездить…

Ларс кивнул. В Дамме и Делфте кинжал с голыми девицами, да еще в форме мужского достоинства уж точно не оценят. И заговорил, обращаясь к Франку, подтверждая мысли товарища:

— Поэтому тебе в подарок я книги выбрал, да велел их сразу в Гент отправить, чтобы не тащить с собой. Вот список, проверь потом. У Плантена все четко, да мало ли что…

Франк пробежал список взглядом:

— С ума сошел!

А Ларс хохотнул довольно:

— Обменял, если это тебя так волнует на…

Франк так и замер с листком и, оборвав речь друга, категорично заявил, что он, как судья, этого не слышал! Замолчал резко, оглянувшись на Тома.

И тут же стало тихо.

— Ха, а то я не знаю, что за картинки Ларс рисует и продает, — вдруг надувшись выпалил Тома. — Я что — совсем, по-вашему, маленький?

Выпалил и тоже замолчал, взъерошенный и красный.

А Ларс поднялся с места и все-таки, легко подняв мальчишку, посадил того на табурет у стола.

— Нет, не маленький, Тома. Так что сиди здесь спокойно и разглядывай карту с интересом.

Художник отошел, прищурился, велел мальчику встать на табурет на колени:

— Что значит «так никто не рисует»? Я рисую! И солдатиков в коробку собирать не надо, пусть так лежат, как раз показывают, что не ребенок ты уже…

Франк расположился справа на стуле, а Янс в своей военной форме встал над картой сзади и велел ему Ларс поднять руку и вытянуть ее вперед, будто он Тома и Франка в чем-то убеждает.

— Ничего, Тома, стоя я тебя тоже нарисуют, но уж больно картина из вас получается для глаз приятная — крестному точно понравится. А для твоего отца построже будет — где ты стоишь. Как раз почти вровень с Франком получится.

Художник еще подвигал свои модели, шикнул уже сердито на взявшихся перешучиваться молодых людей.

— Все, теперь сидеть и не шевелиться!

Часть 2. Дворяне и пираты

Ларс делал наброски, кидая листы прямо на пол. Для него время летело незаметно, чего нельзя было назвать о мальчишках. Сперва Янс пожаловался, что у него рука отваливается, и Ларс милостиво разрешил опустить ее, буркнув, правда, что Норрис даже на лестнице не жаловался, а там его так выкрутили, что потом четверть часа ему мышцы на спине растирали. Франк на это аж вскочил — не хватало еще мерзавца хвалить! Плюхнулся, правда, тотчас на место, не дожидаясь упрека. А потом Тома стал ерзать на табурете. И тоже удостоился от мастера замечания.

— Да, ладно тебе, Ларс, пожалей ты его, — вдруг заговорил Янс. — Погоди, где тут подушка-то? — Молодой офицер оглянулся по сторонам: — Вот, так лучше, — с явной заботой, нежданной в таком резком юноше, проговорил он, зато Франк усмехнулся:

— Набедокурил наш Тома изрядно, да его высочество скорее велит со всех, кто недоглядел за графом, шкуру спустить, чем Тома хоть пальцем тронет.

Молодой человек не ожидал, какое влияние его слова окажут на младшего из них, потому что мальчик, сжав руками подушку, вдруг разрыдался в голос и заговорил скоро, глотая слезы, что лучше бы высекли его, как адмирал обыкновенно Янса, да не говорил бы с ним отец не так, как обычно.

— Сказал только мне: «Тома, ты меня расстроил, всех нас», да велел мне играть идти. И все равно он теперь со мной не так говорит, понимаете? По-другому говорит! Будто и не со мной речь ведет… и не улыбается... и… — Выпалил опять, покраснев, выдавая друзьям свой секрет: — ... и с коня на руках не ссаживает!

И вновь залился слезами в оглушающей тишине.

Франк заговорил не сразу:

— А что ему еще делать, если сын идет против его воли?

Тома вскинул голову:

— Почему «против»? Я не против… Просто это же нельзя так, чтобы дворянина, да повесили, это же неблагородная казнь. Мне не хотелось, чтобы отец и крестный…

— Поступили бесчестно, да? И я тоже? — Франк говорил спокойно, но мальчик покраснел. — Я ведь, как судья, приговор выносил, Тома.

Вздохнул, махнул рукой Ларсу собрать пока карандаши.

— Когда преступник осужден, даже ежели считаешь ты приговор несправедливым или жестоким, должно тебе Тома де Мелен, граф д'Энкур, заявить протест судьям, либо просить их о милости и делать ты это можешь даже у подножия эшафота, только должно тебе это делать с уважением к суду и не подвергая сомнению авторитет судей.

— Крестный тоже так сказал, — вздохнул Тома.

— А ты? — Янс решил, что в разговор пора вмешаться, да и подушку, кажется, забрать можно. Тома подушку отдал, но вместо слов ответа только головой качнул — и тут незадача вышла! Не нашелся он, что ответить крестному.

Франк помягчел.

— Ладно, я расскажу вам одну историю, которую слыхал от местного судьи.

Помолчал, собираясь с мыслями.

— Лет тридцать назад был в здешних краях жестокий пират, который не только кораблям спуску не давал, но и окрестные деревни грабил. И так в ремесле своем разбойничьем был искусен, что целых пять лет никому не удавалось его поймать. Но сколько веревочке не виться, а конец будет. Приговорили мерзавца к колесу…

Франк внимательно оглядел притихших мальчишек и своего друга, вдруг вновь взявшего в руки карандаш.

— Все как обычно. В первых рядах нобили и магистраты, мерзавец на помосте, мастер с своим инструментом… И тут из толпы выходит прекрасная девушка и говорит, что де готова она этого человека взять себе в мужья и просит, чтобы по обычаю освободили его от наказания.

Мальчишки слушали затаив дыхание, Ларс водил карандашом по бумаге. Франк продолжил свой рассказ.

— Только вот обычай этот немного не о том, о чем девице думалось. Это на случай, если обрученная невеста о своих правах заявит, да и преступление таково, что человека помиловать можно. В общем, судья отказал… — Франк сделал паузу, отхлебнул из стоящей на столе кружки и обратился к слушателям с вопросом, не хотят ли и они промочить горло — с малиновым сиропом, все, как вы любите…

— И что, что дальше было? — не выдержал Тома, а Янс все-таки последовал совету приятеля, раз уж с малиновым сиропом.

— А потом… — Франк будто приговор зачитывал, замер на миг, чтобы речь его внушительнее звучала: — Девица вскочила на эшафот, поцеловала того пирата крепко, крикнула, что любит, да и вонзила кинжал ему в сердце, а потом прыгнула с пирса в море, и рыбаки ее подобрали в свою лодку…

Янс закашлялся, такого поворота событий он явно не ожидал, а Тома, забывшись воскликнул:

— Вот и хорошо, что она спаслась!

Франк покачал головой, добавил со строгостью в голосе:

— Я сказал «рыбаки», а не пираты. Так что сперва мастер дело с преступником завершил. И тело его все равно украсило колесо. А на другой день и девицу вздернули. Так и украшали они собой орудия правосудия на мысу, пока птицы тела не расклевали. И ничего привлекательного в девице той скоро не осталось.

Тома смахнул слезу, а Франк головой покачал в досаде — ну, и зачем он это все рассказывал?

— Ты хоть понял, Тома, отчего я это все тебе говорил? Тот, кто участь преступника после приговора незаконно облегчить хочет, сам становится преступником, и преступление такое относится к чрезвычайным, не меньше, чем разбой, и наказание за такое преступление одно — смерть. Конечно, ежели в совершенные лета преступник не вошел, как ты, сжалиться над ним суд, может назначить ему кнут и каторгу, если простолюдин, и штраф или конфискацию с изгнанием для дворянина… — осекся и замолчал. История с беззаконным наказанием сына принца была ему известна, и рубцы на спине Тома он сам видел, но что вот поделать, если графу д’Энкуру самому через год-другой придется заниматься правосудием? Эпинуа непременно даст сыну такую власть… Да и что теперь от каждой тени прошлого шарахаться?

И все-таки закончил с некоторой неловкостью в голосе, сменив тон:

— Хорошо, что у Норриса совесть заговорила хотя бы у подножия эшафота, и он тебя остановил, и велел отцу ружье отдать, ни у кого подозрений не вызвав — де последнее желание смертника исполнить нужно.

Теперь пришла очередь Янса вскидываться:

— Норрис и совесть — ты о чем, Франк?! Да он радовался, когда моего сержанта чуть насмерть не засекли! Он просто испугался, что наш Тома в голову ему выстрелит и всю его красоту испортит… и одежду тоже. И будет он в гробу лежать безобразным уродом…

Тома слушал обоих товарищей, Ларс делал наброски, Янс обнял замершего мальчишку, а Франк, увидев, что наследник Эпинуа почти успокоился, все-таки решил закончить свое назидание:

— Ты самых близких тебе людей оскорбил и обидел, Тома. Оскорбил подозрением, что они могут вынести приговор бесчестно, а обидел тем, что своими сомнениями с ними не поделился и чуть своим самоуправством повод не дал им просить Генеральные Штаты тебя простить и за то расследования дела об измене дальше не вести. Ты же не ребенок уже, Тома, как ты мог, не поговорив ни с кем, решить в Норриса стрелять?

Вопрос ответа не требовал. Тома прятал в куртку Янса горящее стыдом лицо, а Ларс только вздохнул. Тяжело становиться взрослым, но сын принца не может позволить себе быть ребенком в тринадцать лет. Франк бы прав. Этот молодой судья во всех своих словах всегда был прав, как ни тяжело «братишке» было его слушать.

И тон Франка снова стал торжественным и размеренным, будто тот речь на заседании Генеральных Штатов произносил.

— Ты, Тома, наследник Меленов, будущий вождь всех валлонов, пока Господь не даст принцу Эпинуа других наследников, и ты должен понимать, что закон выше любого из магистратов, дворян и даже короля, и когда короли забывают о законе, им тоже говорят «нет», как королю Габсбургу. Не забывай об этом никогда!

Тома вздохнул, высвободился из объятий крестного брата, встал на середину комнаты. А на невысказанный вопрос ответил отложивший рисование Ларс:

— Ну, и что мы стоим? Беги быстрее к отцу и крестному — они наверняка вместе военные дела обсуждают, да скажи им, что понял от речей мейнхеера ван Дамме. Порадуй их уж деяниями, приличными офицеру и наследнику принца, а не капризному ребенку. Вот увидишь, как они обрадуются!

И добавил благодушно, по обыкновению:

— Не бойся, не съедят эти бездельники твои вафли, я их тотчас рисовать буду — не до вкусностей им будет!

Как будто основной проблемой мальчишек было кому остаток вафель достанется…

Часть 3. Губернатор и протектор

Как и предсказывал Ларс и надеялся Франк, Тома вернулся в свою комнату хоть и зареванный, но довольный, в сопровождении отца и крестного. А крестный, будто и не рувард, протектор и генерал, сокрушенно заявил, что так и знал, что крестники и воспитанники в своем эгоизме и любви к сладостям о них, конечно, позабудут, и не постеснялся приказать забрать оставшиеся вафли к себе, сделав вид, будто не заметил, что мальчишки предложили забрать все лакомство старшим только из вежливости.

Потом были восторги по поводу кинжала и протектор даже велел Ларсу заказать еще парочку таких для юных родичей во Франции… Нет, Пьер, нет — Тома такое носить пока рановато. И нет, спаниель на карте Дюнкерка, подаренной губернатору мейнхеером Ларсом ван Биком, конечно, очарователен, но…

— Кудряшка, — пораженно ахнул Янс, вспомнив испанский плен и юных донов с их собакой — протектор только головой укоризненно покачал:

— … но лучше подарить Тома обычную легавую. И, кстати, Ларс, что — для госпожи Соланж и детей вафли доставят к обеду? Да уж, Ларс, заварил ты… вафли... задал пекарю забот. А карта Гента вышла выше всяческих похвал, только сделай еще одну, отошлю ее другу…

А потом Александр де Бретей по обыкновению хмурился, разглядывая рисунки Ларса. Хмурился от того, что талант молодого художника рос раз от разу и рисунки alla prima* давались тому на удивление легко. Писать бы тому изящные картины, мужчины и женщин в роскошных одеждах, ярмарки, да увеселения, да назидательные аллегории! Так ведь нет — придется портить глаза, гравируя рисунки для летучих листков и самые точные карты в этой части света.

Лучший топограф и картограф Нидерландов не может позволить себе роскошь быть просто Ларсом, любящим своих «братишек», манерные рисунки и свежую выпечку…

____________________

* В один присест, сразу, с первого раза (итал.)