Фальшивая сказка

Пролог

Старость… Никому не пожелаешь такой участи, но она крадется к тебе предельно незаметно. Может, вчера ты и радовался тому, что жизнь только начинается и со­­всем скоро свершатся все задуманные планы, но затем приходит осознание, что торопиться уже некуда. У тебя остается лишь часть времени… Постепенное истощение оставшегося времени, день ото дня отдаваемого на жизнь. Вскоре тебя настигнет неминуемая смерть, где за чашкой чая с фигурой в сером балахоне начнется обсуждение прожитой жизни: достижения, провалы и того, что еще не успел свершить. Смерть сама по себе странное явление. Кто-то ее до ужаса боится и пытается меньше думать о ней, избегая всех возможных мест, где хоть как-то можно навредить себе. Либо же другой просто живет и терпеливо ждет ее, не переживая, что прожитая им же бессмысленная жизнь оставит вопросы. Все, что хотелось, уже выполнено, и пытаться дальше тянуть время какими-то занятиями или хобби, чтобы придать жизни каких-то красок, бесполезно. Твои старания все равно будут не приняты обществом или, наоборот, создадут отдельную культуру и начнут развивать ее. Но тебя уже не будет на этом свете, и люди будут задаваться глупым вопросом: «А как бы автор реагировал на то, что стало с его наследием?», придавая этому больше смысла, как что-то секретное, имеющее запретные знания. Как какая-то миссия, где тебе нужно показать миру то, что было скрыто от людских глаз. Кому-то везет больше, и их старания не проходят даром, но дуракам везет.

Я бы предпочел умереть какой-нибудь незаметной смертью по типу сна или остановки сердца. Это принесет мне какую-то долю страданий, но это лучше, чем неясная и неизлечимая болезнь или то, где я сейчас располагаюсь. Меня мои же и подставили, сунув голову в петлю. Им остается лишь дернуть за рычаг, и мои страдания закончатся, но от боли никуда не убежать. Они что-то бормочут, читая манускрипт о том, что моя смерть принесет только пользу, ибо душа покрыта скверной и ничего хорошего в ней не осталось. Возможно, они и правы, так как жадность обрела надо мной власть, но и они не святоши. Я знаю все о них. Каждую тайну человека, находящегося здесь, кроме пары ребят, которые начали свою деятельность недавно, но они также попадут под их систему. Нужно только время. Правда, память уже не та и рассудок мой помутнел, но что-то я помню. Осматривая толпу, мне не дает ясности, кто бы мог это сделать. Вчера я мог назвать имя этого ублюдка, а сейчас лишь бледные лица передо мной. Да, их секреты останутся со мной, но нет гарантии, что смогу указать с полной уверенностью на того самого.

Находясь в такой неприятной ситуации и вспоминая мой возраст, меня откидывает в дальние воспоминания о моем детстве… Куда же я повернул не туда, из-за чего моя дорога привела меня именно сюда…

Меня привели в этот путь три четверти века тому назад. По рассказам отца, являвшегося обычным пастухом, роды проходили слишком тяжко. Мама потеряла много крови и спешила на встречу с Господом нашим, но ее смогли вернуть в сознание. Отец, хоть и согласился присутствовать и поддерживать мать, также не выдержал и потерял сознание, плюхнувшись лицом на лужу крови. Каждое его пробуждение сопровождалось вопросом: «Откуда этот странный запах?», пока не всматривался в зеркало, лицезрев свой лик, залитый кровью. Каждый раз терял сознание, понимая, откуда она взялась. Вспоминая такую неловкую, но забавную ситуацию, по моему лицу проступала слеза, но вытереться об рукав не являлось возможным, так как мои руки привязаны за спину.

К труду меня привили еще с детства. Каждое мое утро начиналось с огорода, где с отцом мы отдавались по полной: сажая, поливая, срывая и копая все, что можно было. На улице могла стоять невыносимая духота, а мухи прилипали к мокрому лбу, но работу нужно было закончить. Единственный выходной, как я его сам называл, был по воскресеньям, когда меня мать водила в церковь. Любовь к Господу появилась еще тогда, в тринадцать лет, но иногда моя душа переступала через тропу грешников. Но Господь не дурак. Я уверен, что он простит мою глупую душу, чей взор был перекрыт пеленой алчности…

Мы жили в городке Эйзенвальд. Хотя городом его тяжело назвать, скорее немалая деревня, но люди привыкли называть его именно городом. Он располагался в горной местности, отчего дорога к нам была трудна и неясна. Но какие-нибудь болячки до нас легко доходили. Спустя пару лет на город обрушилась зараза, которая уничтожала все на своем пути. Мы знали, что рано или поздно она доберется до нас. Все же она унесла жизни множества людей, так как ее след проходил по множеству земель, и добралась до нас. Город закрыли для гостей из чужих земель, а мы пытались как-то выжить. Мы точно не понимали, что это, ведь не имели тот порог знаний, чтобы определять болезнь по первым симптомам, поэтому и называли кратко – мор.

Мор укрыл своим одеяльцем весь город, забрав за собой наше будущее и жизни людей. Земля обрела серый цвет, будто плесень, а все посевы просто сгнили. Ничего не могло прорасти, включая обычные сорняки, с которыми мы воевали каждое утро. Животные также начинали умирать, оставляя нас и так в патовой ситуации, а вскоре забирал и человеческие жизни. Она добралась до нас, но нет точного ответа, почему остался я? Может в угоду молодого возраста, так как умирали преимущественно взрослые, но слухи про детские смерти тоже были. Родители мои попали под раздачу и погибли. Прошло огромное количество времени, а я не мог вспомнить их лиц… Пустое пространство, заполненное тьмой вокруг них – единственное, что приходило в голову. Голоса их давно позабыл, и дорогу в свой же дом тем более. Их голоса, которые я пытался вспомнить, звучали то громко, то звонко, но именно нужной ноты не сыскать в моей уже пустой голове. И правда, прошло много лет, но все это будто происходило несколькими днями ранее…

Болезнь ушла быстро, так же быстро унеся за собой сотни, если не тысячи беззащитных жизней. Я стал сиротой без определенного места жительства. Зараза своей силой уничтожала дома, ускоряя процесс гниения древесины, а сами дома имели именно эту структуру. Точно не помню, где проходило мое выживание, но вроде как в этих обломках я и был, укрываясь кусками ткани, стараясь не умереть от ночного холода.

Наша семья и так была не богата, а в том положении тем более и приходилось браться за любую подработку.

Другую часть своей жизни не помню. Она просто стерта из недр моего сознания, пропуская огромный кусок, приведя нас сюда. Если что-то и вспоминать, так это то, что я работал, работал и еще раз работал. Получал настолько мало, что деньгами это нельзя было назвать. Настолько ничтожно, что куска хлеба нельзя было взять, лишь какие-то тухлые объедки с каким-то количеством воды. Эти объедки ушли бы на помойку, но из-за моего спроса появилась надобность брать с этого деньги, как за отдельное блюдо. Мой тогда молодой и неокрепший мозг повелся на такое предложение и это был худший, но этап в моей жизни. Как в процессе я не заработал болячку, непонятно, но лучше бы была именно болезнь, чем петля на шее.

Мутно, но вспомнилось, что меня подобрал какой-то мужчина… Не прям старый, но и не сильно молод. Его образ был так же размыт в омуте моей памяти. Помнится, что именно после него моя жизнь пошла по тропе жадности. За любую мелочь, вплоть до открытия двери, (именно это мне вспомнилось) он платил столько, сколько бы я заработал за месяц. У него была какая-то болезнь… Да, болезнь. Он сам жаловался, что каждый день давался ему с трудом и без опия терпеть боли было невыносимо. Ему стало меня жалко, так как он также портил свое здоровье ради этих денег. Он увидел себя в моем воплощении. «Никакие деньги не стоят здоровья, которое есть у человека», – говорил он. Тратить их было тоже некуда, а я попался в самый удачный момент как его, так и моей жизни.

Было тяжело, но ничего не оставалось делать. Поначалу я неохотно брал такие суммы, пока не вошел во вкус. Было такое, что я тянул руку раньше, чем тот доставал монеты для расплаты. Я понимал, что это неправильно. Это некрасиво. Это ужасно. Но деньги быстро портят человека. Пусть Господь будет милостив ко мне перед смертью и отпустит в лучший мир, несмотря на мою жадность…

Вскоре мужчины не стало, а я со своим добром не понимал, куда мне податься. Бездельничать не хотелось, а иметь хоть какую-то деятельность было бы неплохо и мой слух поймал крики глашатая: «Подходите, народ, да поближе. Местная церковь собирает людей в набор молодых инквизиторов для сжигания… Небольшая пауза… ВЕДЬМ! Желаете не просто смотреть, но и принимать участие? Так спешите же прямо туда и будьте здоровы». Он указывал на место за руинами, где стояла церковь. После заразы город не успели полностью восстановить, но церковь стояла непоколебимой стеной.

Да, наш город славен не только рудами, но и огромным количеством ведьм. Почему-то именно у нас их развелось довольно много, и шли слухи, что именно из-за них город постиг ужас, после которого многие долго отходили.

За счет старых связей меня взяли в эту самую группу. Помню, что первые несколько лет я принимал участие в роли человека принеси-подай. Скорее всего, мой старый и уже шаткий разум позабыл процесс обучения, но мои старания прошли не зря, и меня повысили до палача. Вместо иллюзии толпы, стоя и держа в своих ручонках факел, я совершал казни. В начале перед жертвой так же читался манускрипт, а затем производилось сжигание. Вы бы видели, как пламя танцевало в веселом ритме, обволакивая своим языком вокруг ее тела, покрывая каждый участок кожи буграми и ожогами. Эти неистовые вопли, желающие поскорее прекратить с ней эти мучения и мольбы, сквозь хриплые крики, с источника которого лилась кровь, опьяняли меня самого. Это приносило такое удовольствие от понимания, что ты приносишь пользу в наш мир, избавляя и очищая все вокруг от нежити, которая только усугубляла и истребляла нас.

Стоило стать палачом, так я активно занимался казнями и помогал в организации. Большинство дел проходило через меня и добро на проведение производилось моей рукой. Я так вошел в кураж, из-за чего какая-то часть обвиняемых была убита по ошибке, но вопросов никто не задавал, так как многие ребята были верны мне. Платили за все это будь здоров, но возраст настиг меня. Я не могу даже вспомнить, когда я проводил в последний раз казнь. Из-за возраста и обилия сна я пропускал утренние молитвы. Или присутствовал на них… Даже не вспомню… Многие перешептывались между собой, косо поглядывая на меня, стоило просто пройти мимо, и доверие ко мне подпортилось. Это можно понять только из того, что все казни проводились без меня. Может меня и оповещали об их начале, но я просто не помнил этого…

Я понимал, что мое время давно уже пришло, и стоило бы уйти на долгожданную пенсию и тухнуть оставшееся время, но внутреннее желание заработать как можно больше не позволяло сделать это. Тогда слухи начали продолжаться. Стены все слышат, и что-то доходило до меня, словно неупокоенные души спорили друг с другом, кого сильнее подставили.

В мою дверь постучали. Охваченным хандрой мне не хотелось вставать и открывать ее. Мне было настолько ужасно, что я медленно угасал прямо у себя на глазах, в точности как тот мужчина, что взял меня под крыло в молодости. Опий у нас в городе кончился, и из-за трагедии новых поставок можно не ждать. Мои боли замучили меня настолько, что я готов был на месте истерзать себя до оголенных костей, лишь бы найти источник своей боли и вырвать ее с корнями. Эти удары по двери становились все сильнее, пока вовсе не прекратились. Возможно, ребята пришли и за мной. Решили закончить мои страдания, наблюдая за моим состоянием. Но к двери никто не подошел. Так и остался бы до утра чахнуть на кровати, пока утром не выломали дверь и не увидели тухлое тело. Хотя, учитывая нынешнюю погоду, мое тело бы сохранилось подольше на какое-то время. Приближалась зима, и под одеялом становилось холоднее. Стены также леденеют, а тело коченеет.

Кто-то начал ломиться ко мне через окно. Этому могло бы придти логичный ответ, но моя комната располагалась на верхних этажах, и такой приход гостя казался мне странным. Окна были хрупкими, и щеколда, что не давала морозному ветру пробраться в мою обитель, с небольшим хрустом слетела на пол. Подняв свою голову, через сумрак удалось запечатлеть темную фигуру. Оно было страшным, словно сам Дьявол явился ко мне. Этот взгляд… Сквозь зияющую пустоту проглядывался чуждый взгляд. Господь прислал за мной нечто, которое сможет без колебаний убить меня. Оно сидело, как горгулья, что охраняют эту ночь, возвышаясь на крышах зданий. Эта тишина давила на меня, а холодок пронизал мое тело, прямо, как сейчас, находясь в шаге от своей кончины.

Оно спустилось на пол и зажгло свечу. По виду он был похож на упыря, про которых писались разные мифы, чтобы пугать маленьких деток. Мне казалось это бредом, так как в моем возрасте может показаться всякое, и вероятнее всего это была просто летучая мышь, но раз в десять больше обычного. Но оно заговорило. Его кожа была бледна и отдавала синеватым оттенком, как вены, через которые проходит наша кровь. Одежда была вся истерзанная, но как мне казалось, ему она была не нужна. Но вот лица я запомнить не смог… Помню лишь то, что он пытался мне доказать, что мои же хотят меня подставить, навешав то ли убийство или отравление. Он уверял меня, что завтра будет найден труп и все пути будут вести ко мне. Было бы слишком наивно поверить первому встречному о том, что близкие мне люди хотят мне зла. Хотя стоило бы это сделать, но в тот момент я не поддался соблазну и отрекся от него. Я стал ему угрожать расправой и зову всех, кто находился в этом здании, а он лишь фыркнул на меня и сбежал обратно через окно. Но в итоге так и произошло. Утром было найдено тело, и все, как одной цепочкой, с пеной у рта доказывали, что это сделал я. Они приводили в доказательство то, что я не посещал казни и ошибочно принимал поспешные решения. Но я уверен, что дело в деньгах. Я не смогу точно назвать главную тайну, почему мы всем этим занимались… Моя голова не в силах вспомнить вчерашний день и связать пару предложений из прошлого. Но знаю одно, что жадность погубит многих… как погубило и меня…

В конечном счете мы здесь, откуда все и началось. Стоя на холодном деревянном помосте и пытавшись сделать вдох из-за туго натянутой веревки, я с грустью вспоминаю все это. Сожалею ли я о чем-то? Только о том, что не послушал того упыря, но ни в коем случаи не сожалею о прожитой мною жизни. Эти жизненные трудности были для меня испытанием, и я справился. Они готовили меня к чему-то схожему, но именно в этот раз я сдался. Так и так, меня взяла бы другая хрень в угоду возраста, а повешенье унизительно для такого человека с таким-то статусом. Но ничего уже не сделаешь.

Глядя на всю эту довольную и одновременно мерзкую толпу, в голову приходило лишь выкрикнуть свои последние слова, поставив точку во всем безумии и абсурде, который они воссоздали для показа смотрящей толпы. «Все, что я хотел вам сказать… – перебивая всех, начал выкрикивать. – Ложь была с вами все…». Договорить я не успел. Рычаг опустился раньше, не дав мне возможности произнести свою прощальную речь. Веревка сдавила мое горло, лишив доступа к кислороду. Инстинктивно начал дергаться, пытавшись что-то сделать, но тело было привязано. Дыхание обрывалось разными хрипами, а голова будто бы вовсе сейчас лопнет. Такое невыносимое давление бьет по мозгу, отчего мое зрение помутнело. Все вокруг было размытым, словно пришла толпа чертей поглядеть на это представление. Появился звон в ушах, но слышался некий смех рядом. На мгновение мне казалось, что звона никакого и нет, а лишь непрерывный смех безумцев, собранных в одном месте. Тело начало биться в судорогах, но я не ощущал его как собственное. Моя душа начала отстраняться от меня самого, дав только ощущения, последнюю возможность узреть тот ужас перед долгожданным блаженным сном. Вокруг все начало темнеть, погрузив меня в место, в котором я никогда не существовал. Где же Господь, ради которого я отдал свою жизнь ради пропуска в лучшее место?

Глава I: Городские хроники

Эйзенвальд – небольшой городок, окруженный не сильно высокими горами и огромными лесами, простирающимися на многие километры от самого города. Горные вершины постоянно окутаны леденящими снежными шапками, которые так и норовят обрушиться лавиной на неосторожных путников, решивших покорить неприступные горы. У подножия гор протекает совсем небольшая река, которая берет свое начало со склонов, упирающихся в небеса. Сама река не способна поддерживать водный запас Эйзенвальда, потому в нем есть пара колодцев для поддержания полуавтономной жизни города.

Свое начало Эйзенвальд берет за многие века до текущего дня, когда городок являлся поселением на 20 человек. Швейцарское правительство долгое время игнорировало это поселение, даже не занося его на карты, ведь считало Эйзенвальд мертвым кладбищем, где нет места для жизни. По крайней мере, город был слепым пятном не так долго. После многочисленных геологических проверок в недрах гор Эйзенвальда обнаружили залежи железной руды, что в будущем повлекло за собой начало проекта разработки месторождения. Город стал быстро расти, наращивая количество жилых зданий и число жителей, которые приезжали в город обогатить свою жизнь за счет добычи. Причем для сооружения жилых зданий в основном использовали деревья из соседних лесов и горный шлак, который постоянно вывозили из шахтерских угодий. Жителям твердили о безопасности технологии строительства, давая даже гарантию, что, если их дом по неизвестной причине рухнет, они мигом отстроят новое здание лучше прежнего и дадут незначительную компенсацию. Было ли все так, как они говорили? Может, они и отстраивали дома, но риск разрушения был очень велик. От такой напасти многие шахтеры сгинули прямо во сне, когда их дом по неизвестной причине рухнул.

В городке построили здание суда и совета кантона «Саннхаузен», а затем отстроили церковь для шахтеров, «не видящих света». В итоге Эйзенвальд приобрел категорию шахтерского городка. Здания были направлены для поддержания жизни работников шахт и не более того. Самым главным зданием во всем городе жители считали церковь, как луч святости в бренном мире. Шахтеры добывали руду, а затем по вечерам приходили молиться в церковь, и так все продолжалось немыслимо долго. Жители застряли в вечном цикле, и никто сильно не волновался за свою жизнь: работали, молились, снова работали. Через пару лет по городу пронеслись слухи о ведьмах и неких «упырях», от которых нужно избавляться, ведь они несут только несчастье. «Нечисть» стала виновной в гибели людей из-за разрушения домов, гибели шахтеров из-за обрушенных шахт; ее буквально обвинили во всем, чем только можно.

На главной площади Эйзенвальда священники из церкви раскрыли место сожжения «всякой нежити», и как будто по расписанию люди стали приходить на площадь на торжественные церемонии сожжения нечисти. Ненависть жителей города к этой самой «нечисти» была колоссальна, хотя порой на сожжении были и друзья или родственники жителей деревни. Может, тогда и стоило изменить свою тактику избавления от ведьм, но, по видимости, никто не желал вступать в конфликт с большей силой – Инквизицией.

Инквизиция по запросу правительства проводила ежедневные обходы домов в поисках нечисти для сожжения. Никто и не знал, насколько правдивы слова о нечестивости того или иного человека. Люди стали подозревать каждого, докладывать в инквизицию о неугодных им и затем смотреть, как их недруга сжигали на костре. Все думали о благом деле, которое они несут городу, спасая свою шкуру и карман от назойливых простолюдинов, которые позарились на их богатство. Причем обвинения в нечестивости не шли через суд, они шли прямо в инквизицию, обходя любые нормы межличностных отношений. Потому любое слово ради собственного богатства могло стоить жизни другому человеку. В Эйзенвальде потеряли цену жизни, оценивая деньги куда больше, чем самого человека. Наслаждение от казни неугодного человека или ведьмы было настолько огромным, что всем жителям городка уже не терпелось поглядеть на столь потрясающую церемонию. Это же нечисть, она не живет, а гадит в счастье других.

Кроме самой «нечисти» казнили и других людей: преступников, воров или любых других жителей, которые сделали что-то не так, и это повлекло за собой особое внимание жителей. Таких людей либо долгое время обходили стороной и попросту тихо ненавидели, либо сразу доносили в инквизицию под предлогом «нечестивости». Улицы были залиты невидимой кровью и пропитаны ужасающим смрадом лжи, который проник во всех жителей насквозь. Отдельного внимания стоят и сами церемониальные казни. Чаще всего людей сжигали прямо на костре на виду у всех, чтобы «нечисть» раскаялась во всех своих грехах и отдала свой прах и неизвестную силу на благо города и счастья жителей. В Эйзенвальде проводили и повешения, и серьезные расправы: чем больше не угодил человек или чем сильнее было несчастье, происходящее от «нечисти», тем более жестокой будет уготовленная жертве казнь. Порой матери даже не отпускали своих сыновей и мужей на эти самые казни, считая, что нечестивый дух «ведьм» проклянет их, и они либо погибнут в шахтах, либо не смогут продолжить род семьи. В любом исходе церемониальные казни на главной площади Эйзенвальда оставались и остаются самым главным развлечением жителей городка. Будто бы по велению судьбы город был окутан неизвестной заразой, пришедшей извне.

Город изолировали, не давая людям ни въехать, ни выехать из него. Причиной этой заразы признали ведьм, якобы в отместку людям, которые истребляют их. Они устроили «ведьминскую проказу» и стали травить город. Заразу прозвали мором, чтобы это считалось не эпидемией, а чем-то более легким. Увы, но для лечения от мора врачей в Эйзенвальде не нашлось, из-за чего зараза охватила своими мертвыми объятиями весь город целиком. Люди гибли постоянно, и каждый день находили новый труп, но вместо похорон тела сжигали, считая, что ведьмы своей проказой осквернили дух человека, и если его положить под землю, его дух отравит всю землю. Но и не только люди пострадали от мора. Растения под воздействием заразы гибли, а скот тяжело болел, из-за чего постепенно гнил на глазах. Дерево в зданиях гнило, будто бы мор ускорил его гниение, чтобы еще больше насолить людям.

В эти темные времена Эйзенвальд стал гаснуть: людей становилось все меньше и меньше, питаться было почти нечем, лекарей не найти, и самостоятельно избавиться от заразы не могли. И именно такая смертоносность мора и погубила сам город. Все зараженные просто погибли, не оставив и следа от способа распространения заболевания. Эйзенвальд прошел через суровый отбор сильных и слабых. Одни погибли от болезни, другие остались в этом полумертвом городе, где одна болезнь сломала жизни многих семей и родов. Быть может, правительство могло и спасти тех людей, что так безжалостно погибли от гнета болезни? Кому было дело до простых людей?

После ухода Мора Эйзенвальд стал восстанавливаться. Правительство не желало избавляться от горы драгоценной руды, что таится в горах. Из-за сильного гниения дерева некоторые районы города были полностью разрушены, превратившись в никому не нужные развалины. Эти самые районы, что пострадали сильнее всего, прозвали «проклятыми ведьмами». Только лишь церковь осталась процветать в отдалении от города. Поговаривали, что сам Бог защитил церковь от ведьминской проказы. Более ценных людей, что все-таки остались живы, переселили в новые части города, построенные дальше от шахт, но ближе к церкви. Здания там были больше и более роскошными, чем старые домики из шахтерского шлака и древесины. Городок стал краше, но свои старые дела не прекращал: все те же молитвы, все те же церемонии казни, все те же терки доверия людей. Даже пройдя темные времена болезни, люди никак не изменили свое мировоззрение, по-прежнему пытаясь достичь величайшего богатства за счет утопления других таких же. Многие «лживые смерти» в городе стали скидывать на неосмотрительную проверку инквизиции, хоть промышляли доносами на невиновных людей очень многие. Возможно, город бы так и стоял, тем и промышлял, пока в шахтах не закончились бы руды.

Глава II: Истоки зарождения проблемы

Задолго до появления единой власти на этих землях было лишь несколько небольших поселений, затерянных среди гор и лесов. Жители деревень жили обособленно, занимались земледелием, охотой, скотоводством и довольно редко поддерживали связь друг с другом. Но это изменилось к 1190 году, когда из-за общих проблем в виде разбойников, нехватки ресурсов и споров из-за земель и пастбищ они начали налаживать связь друг с другом, прокладывая первые дороги и торговые пути.

Первые подобные объединения не были попыткой создать новое государство. Жители всего лишь пытались решить те вопросы, которые были тяжелы для одной деревни. Они собирались, чтобы договориться о землях, разрешить споры и организовать защиту. Однако с каждым поколением таких общих дел становилось все больше, а собрания постепенно превращались в постоянную часть жизни местных жителей.

Поначалу, в период с 1205 по 1378 год, общинами никто единолично не руководил, так как все проблемы решались общими собраниями. Однако в 1378 году людям этих общин нужен был человек, который мог выступать от их имени перед внешними властями, и общим голосованием мужчин был выбран Ландман их общины.

С его избранием объединение общин стало приобретать более четкую форму. Ландман представлял их интересы перед внешними властями, следил за исполнением решений общих собраний и мог созывать их в случае необходимости. Местом таких собраний чаще всего становилась крупнейшая на тот момент деревня Саннхаузен. Постепенно этим названием обозначали не только деревню, но и всю объединенную территорию. В 1456 году этот союз общин получил официальное признание как самостоятельная земля, а название Саннхаузен окончательно закрепилось за новым кантоном.

И с момента образования кантона начали формироваться суды. К концу 15 века были сформированы две судебные системы: местный суд и суд кантона. Местный суд рассматривал мелкие дела, такие как драки, воровство и тому подобное. Суд кантона рассматривал более серьезные дела, которые уже касались не только одной деревни, например, крупные имущественные споры, тяжелые преступления, конфликты между разными общинами и тому прочее. Однако в начале 16 века в связи с принятием единой веры возникла необходимость в отдельном суде, который занимался бы религиозными вопросами. Так был сформирован Церковный суд. Он рассматривал дела, связанные с их религией и нечистью, в которую также верили жители кантона. После эпидемии Мора этот суд был переименован в Инквизиционный. В Эйзенвальде ходят разные слухи о том, что было изначально: Мор или Инквизиция. Никто точно сказать не может, так как по тем или иным обстоятельствам свидетели зарождения этого симбиоза были мертвы, а записи утеряны в руинах неупокоенных душ.

В 1617 году в горной местности на территории небольшой деревни Эйзенвальд были обнаружены огромные залежи железной руды. Это привело к притоку людей в деревню как из Саннхаузена, так и людей из других общин. Постепенно, с ростом приезжих рос и Эйзенвальд, который за один век разросся до полноценного малого города.

Однако в 1713 году спокойная жизнь Эйзенвальда была нарушена неизвестной болезнью, которая быстро распространялась как в городе, так и за его пределами. Болезнь охватывала людей, скот, растения, и даже деревья в домах начинали гнить и рушиться. Люди жили в страхе и, не имея другого выхода, они шли в ближайшие церкви и монастыри. В самом начале эпидемии священники твердили, что болезнь была Божьим наказанием за отступление от веры, но к третьему году после начала вспышки этой заразы большая часть священников была мертва. Церкви были закрыты, а выжившие священнослужители отсиживались в домах, хотя некоторые помогали чистить улицы от трупов. В 1717 году вспышка болезни утихла. К этому моменту выжило около полутора тысяч человек и практически ни одного священника. Суеверные жители, осознав, что даже Господь не уберег верных ему людей, были уверены, что в случившемся были виновны демоны и нечисть.

Когда остальной части кантона дошло известие об исчезновении болезни, к Эйзенвальду отправили новых людей, включая священников. Однако местные жители твердили, что единственный способ избежать подобной участи во второй раз, необходимо отыскать и покарать виновных. И в том же году, в котором закончился Мор, начался набор в Инквизицию. Кандидатами могли стать все, кто был готов принести Божью клятву и посвятить себя поиску и уничтожению нечисти. Однако перед вступлением каждый из них должен был пройти отбор. В первую очередь проверяли веру в Бога и их верность Церковным законам. Не менее важной была и репутация среди местных жителей, ибо для инквизиции было недопустимо нанять в свои ряды вора или, не дай Бог, убийцу. Человек, поступивший в инквизицию, должен был безотказно подчиняться начальству и не разглашать никаких сведений о расследованиях. Желательным, но необязательным было умение читать и писать.

Поначалу, после своего формирования, Инквизиция не обладала большой властью и широкими возможностями. В ее главную обязанность входил поиск виновных в распространении ведьминой проказы. Расследование продолжалось около четырех месяцев, после чего Инквизиция отыскала Анну Штейнер и ее трех дочерей, взяв их под стражу. Во время расследования выяснилось, что Анна была вдовой, а ее муж бесследно исчез примерно за год до начала ведьминой проказы. Несколько жителей утверждали, что незадолго до его исчезновения видели Анну вместе с ним в лесу, а после начала болезни она неоднократно посещала места, которые другие жители старались избегать. Кроме того, при обыске ее дома были найдены несколько необычных предметов, происхождение которых Анна не смогла объяснить. Сама Штейнер утверждала, что ее муж пропал во время работы в лесу, а найденные вещи принадлежали ему. Она и ее дочери отрицали какую-либо связь с нечистью. Однако для Инквизиции совокупность этих обстоятельств стала достаточным основанием считать Анну связанной с дьяволом. После допросов и рассмотрения собранных свидетельств Анну Штейнер и ее трех дочерей признали виновными и приговорили к сожжению. Их сожгли на главной площади, и практически все жители пришли на их казнь.

И многие жители были в восторге, ибо они больше не чувствовали себя в огромной опасности. Но некоторых не покидали вопросы: «А Дьявол ушел с ними? Может ли это произойти снова? Точно ли стало безопаснее?». Людей пугала нечисть и то, на что она способна. Нечисть была тесно связана с ересью, потому Инквизиция начала искать людей, которые отвергали учения церкви, нарушали религиозные нормы или распространяли еретические взгляды. И местная церковь никак не мешала действиям инквизиции, а наоборот, когда человека, связанного с инквизицией, обвиняли в проникновении в чужой дом или подобных действиях, суд отказывался рассматривать это дело, аргументируя это тем, что это было их работой.

Со временем полномочия и власть у инквизиции росли. Все церкви Эйзенвальда и часть монастырей в близлежащих областях принадлежали Инквизиции. Для ее членов были выделены отдельные здания. Церковный суд стал Инквизиционным, а внутри Инквизиции появились отдельные должности. Наивысшей должностью является Викарий, или же Глава Инквизиции. Он обладал высшей судебной и исполнительной властью на территории Эйзенвальда, а также мог лично вмешиваться в наиболее важные следствия по делам о колдовстве и ереси. У Инквизиционного суда были свои судьи и члены городского совета, которые занимались допросами обвиняемого и выносили приговоры в зависимости от результата и решения совета. Судебные приставы занимались поиском и проверкой людей, на которых доносили местные жители. Они могли входить в чужие дома на основании распоряжения Инквизиции или суда в поисках странных вещей (травы, странные мази, куклы или книги на непонятных языках), а также они отвечали за то, чтобы обвиняемый не покончил с собой в камере, что считалось происками дьявола, и не сбежал.

Писари занимали одну из низших должностей в Инквизиции, однако именно через них проходила большая часть ее документации. Они присутствовали на всех допросах, включая допросы под пытками в подземельях. Их главной обязанностью было фиксировать не только слова, но и обстоятельства, из-за которых обвиняемый попал под суд. Они записывали вопросы судей и ответы подсудимого, а также делали пометки о состоянии и поведении. Поскольку большинство простых швейцарских крестьян были неграмотными, они не могли принести готовое заявление. Писарь принимал устные доносы от соседей и переводил их на строгий юридический язык. Писарь нес личную и строгую ответственность за сохранность документов. Он подшивал все листы дела, запечатывал их и прятал в архив ратуши. Поскольку процессы часто затрагивали репутацию известных семей, писарь давал клятву о неразглашении. Утечка информации из его архива каралась огромными штрафами или тюрьмой.

Важной личностью при исполнении наказания был палач. Фактически Инквизиции он не принадлежал, однако практически всегда именно он проводил казнь еретиков, ведьм и другой нечисти. Долгое время, с самого основания Инквизиции в Эйзенвальде палачом выступал один единственный человек Эрвин Вайсс. Однако осенью 1782 года он жестоко убил фермера, который жил на окраине. На месте убийства были найдены инструменты Эрвина, а сам он утверждал, что не помнил, что делал в момент убийства. Приставы были уверены: Эрвин был под влиянием нечистой силы, потому его приговорили к казни через повешение.