Ф. (1812-1813)

24 августа 1812 года. В двух верстах от села Бородино.

Сельцо Новое, подожженное прошлой ночью, сгорело начисто - лишь трубы торчали.

Сейчас уже и не разобрать было, чем мешали эти избушки плану баталии - то ли кто-то в ставке опасался, что из-за редких домишек, как из-под земли появятся вдруг неприятельские колонны и ударят прямо в стык между вторым и четвертым пехотными корпусами, то ли напротив решили расчистить дорогу для возможной атаки драгун фон Корфа, а то и просто мозолила деревенька глаза вот и запалили, чтобы в ходе сражения не отвлекала.

Три всадника: капитан Александр Ф. и поручики Борис Нагель и Илья Радожицкий перебрались вброд через неглубокую - лошади по колено - речушку и неспешно въехали на единственную улицу не существующей более деревни, насторожено озираясь по сторонам, готовые в любой момент дать шенкеля и рвануть назад за реку. Но все было тихо. Один из всадников - поручик Нагель - лишь указал рукой в сторону невысокого холма в полуверсте справа, где среди желто-зеленой растительности изучали панораму грядущего сражения неприятельские штабные. Какой-то француз, видно тоже приметил русских и помахал рукой.

— Вот же сучий потрох, - скривился Нагель - и погрозил французу кулаком.

- Экий вы неприветливый, Борис Ефимович, - усмехнулся Радожицкий, - завтра силами померимся, а сегодня у нас визит вежливости так сказать. - Он стянул с руки посеревшую от пыли перчатку и помахал в ответ французу, - Видите, мне не сложно, а им приятно.

- Им и так излишне приятно, вон уже до Москвы почти докатились. - возразил Ф.. Приветствовать французов он не стал, но и грозить понапрасну тоже, - Давайте на север, только потихоньку, чтобы лошадей зазря не утомить, если удирать придётся. Боже, что за запах мерзотный!

- Пора бы привыкнуть, - заметил Радожицкий, - мы гарью от границы дышим.

- Пора бы. Да не выходит покамест.

- У меня тоже.

Далеко ехать не пришлось. Лишь выехали из Нового как впереди, верстах в полутора, стройной колоннадой выстроилась на фоне осеннего неба цепь драгун.

- Поближе подъедем? - спросил Радожицкий?

-Подъедем, конечно, - согласился Ф. - отсюда ж не видно ни шиша. Саженей на полтораста, чтобы не достали.

Подъехали. Остановили коней.

Французские драгуны словно и не увидели гостей. Ведет стоял недвижно, всадники смотрели прямо перед собой. Лишь гнедые их лошади перебирали лениво копытами, да стальные блики вспыхивали порой на взятых на плечо палашах, а блики золотые - на шлемах.

- Как на параде, - сказал Нагель.

— Это точно, - согласился Радожицкий, - красавцы. Не хотел бы я проверять, каковы они в атаке.

- Не наша эта работа - проверять какова конница в деле - согласился Нагель, - наше дело узнать, чего она стоит против картечного залпа.

Французская цепь стояла неподвижно. Драгуны, конечно, тоже рассматривали русских, но всем видом своим показывали, что три человека для них - величина, не стоящая внимания. Впрочем и сам ведет в масштабах грядущей баталии был даже не шестеренкой в машине войны, и даже едва ли зубчиком на той шестеренке.

- Ну что, посмотрели и будет? - спросил Ф.

- Пожалуй. Пора и честь знать.

Развернули коней и поскакали назад.

Завтра на Бородинском поле останется лежать восемьдесят тысяч человек. В восьмидесяти тысячах биографий 26 августа станет последней страницей. Но эти три дерзких артиллериста счастливо переживут этот день. Один из них будет смертельно ранен в 1831 году в деле под Остроленкой, другой повоюет еще с горцами и турками, дослужится до генерал-майора, но прославится (вот она ирония судьбы!) как ботаник, а третий… Про третьего и написана эта история.

Июнь двенадцатого. Радожицкий

Это после стало очевидно, что война неизбежна. Что неверные договоры, континентальная блокада, торговые дела и династические браки. Что угроза с запада нависла над Россией. Что Бонапарт - ужас Европы, антихрист, гений войны и прочая и прочая - уже прочертил на штабной карте жирную красную стрелку с запада на восток и величайшая армия мира была полностью готова к походу.

Но не тогда.

Тогда даже в офицерских беседах французский император фигурировал чаще в абстрактных спорах - мол, случись ему с Александром Васильевичем сойтись, чья бы виктория была? Впрочем и в тех салонных спорах собственно предмета для споров-то не находилось - соглашались быстро, что наш-то Аннибал Корсиканцу рога пообломал бы на раз-два. Что еще в “Науке” своей он прямо говорил, как бить безбожных, ветреных, сумасбродных французишек, которые взяли моду воевать колоннами. Колоннами же и бить. Почему при таком раскладе наша колонна должна была победить французскую, Александр Васильевич, увы, не рассказал, но с генералиссимуса отчет не потребуешь - верили на слово.

Была, впрочем, еще одна невысказываемая в досужих разговорах мысль. Граф Суворов-Рымникский уже двенадцать лет как покоился под плитой в Александро-Невской лавре и оттуда Корсиканцу грозить никак не мог. А смена ему, если и имелась, то славой себя еще не покрыла.

Встречались, конечно и тогда меж нас уникумы, пророчествующие о Наполеоне-Антихристе, предъявлявшие аргументы из области кабалистической нумерологии, и тыча пропахшими нюхательным табаком пальцами в “Откровения Иоанна Богослова”, призывавшие Апостола в свидетели своей правоты.

О! Я написал о пальцах в табаке, и вы тут же поняли о ком я? Да, о нашем начитанном дурачке Коле Сафронове, который, начитавшись с утра вперемешку Священного писания и Ведомостей, ввечеру бежал проповедовать нам про нечестивую армию возле Варшавы, только и ждущую взмаха руки императора французов, чтобы устремиться на Россию. Или раскладывал имя Наполеона на цифры по одному ему понятным правилам и то перемножая их между собой, то складывая с другими цифрами, взятыми совсем непонятно откуда, несомненно получал 666, чтобы и вскинуть перст в потолок залы и торжественно изречь: “Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо число это человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть!”.

Да, вы можете сказать: “Илья Тимофеевич, вы вот считали, что Сафронов дурачок, а он же предсказал всё верно” и будете отчасти правы - предсказал. Что не отменяет того факта, что в апреле в Вильне, аккурат накануне смотра войск Его величеством, прапорщик Сафронов в костюме Адама (но при шпаге) вышел на площадь перед ратушей и пытался арестовать будочника, обвиняя того в шпионаже. Будочник арестовать себя не позволил, Коленьку Сафронова скрутил и сдал лично подполковнику Котлярову. Позже Сафронова отправили в Минск в дом для умалишенных и что с ним дальше сталось - бог весть. Так что, господа, если я кого дурачком и называю, то не зазря. Даже если в иных вопросах он оказывается и прав. Да и в целом сойти с ума в 1812 год - не самое глупое решение, если вдуматься. По крайней мере будешь не одиноким сумасшедшим, а за компанию со всей вселенной, что может даже послужить оправданием такого безумия. Если уж весь мир с ума сбрендил, то чтоб и тебе нагишом шпионов не ловить. Я ведь и сам их тогда ловил, и тоже история вышла такая, что гордится нечем особо.

Случилось это когда стояли мы еще в Несвиже. Шпионов там и впрямь было вдоволь. А еще больше - в нашем воображении. Сгорел на окраине сарай - ищи поджигателя, нажралась офицерская кобыла овса - дело отравителей. Того же Сафронова, не будь он при мундире, приняли бы за подстрекателя и повязали бы. Но не заметить, что в городе появилось слишком уж много всякой бродячей шушеры, от циркачей до бродячих монахов было нельзя. А самой заметной и подозрительной публикой, возникшей вдруг в округе, были землемеры-коморники. Идешь, бывало, вдоль реки Уши - стоит! Рисует в блокнот окрестности замка - от усердия чуть язык не высунул. Подойдешь, спросишь, чем это пан так занят и неужто за 200 лет никто не удосужился этот замок картографировать, так он по-польски что-то талдычит и машет бумагой с непонятными печатями. Задерживать таких нам полномочий не давали - боялись возмущения местного население, которое и так на нас искоса смотрело понятно почему. А пока до городничего с докладом доберешься - землемера и след простыл. Вот и гадай, шпион это был или нет.

И вот однажды случилось так, что назначили мне перебраться на другую квартиру, уж не помню, кому моя приглянулась, да и неважно это, нам походная жизнь привычная. У поляков жилья искать - дело долгое, связанное с жалобами на отсутствие места, семерыми по лавкам и неизменными протекциями от городских властей. Поэтому, чтобы не терять времени, направился я прямиком к евреям. Там, конечно, встретили меня ровно с теми же причитаниями, но протекций у них не имелось никаких и потому десятник жидовского кагала после недолгих раздумий отвел меня на квартиру над галантерейной лавкой.

Вот только квартира та, неожиданно оказалась занята. Постоялец - средних лет неброский коморник - застигнутый нами за работой над картой предместий выселяться отказался, сославшись на князя Радзвилла - хозяина тех мест. Я же со своей стороны предъявил десятника, как хозяина квартиры. Но этот аргумент, на постояльца не подействовал. Я и сам понимал, что настраивать князя против себя и против русских в целом князя не стоило и, вероятно что и попросил бы у жидов другое жилье, но коморник раньше моей ретирады разразился потоком польской брани. По-польски я разумею плохо, но по интонациям понял, что дескать пан никому свой угол не отдаст и что-то про песью кровь еще. Я ответил по-русски, тоже загнув так, что, вероятно еврей и коморник поняли меня по-разному - еврей сделал пару шагов назад и вдруг исчез, а коморник не прервав потока брани тоже отступил назад и очень нехорошо посмотрел на приставленную к столу трость с тяжелым литым навершием.

И тут в потоке брани я явственно услышал sac de merde прозвучавшее на самом чистом французском. Я примирительно вскинул руки, уверил лжеземлемера, что найду другое жилье и стараясь не выдавать волнения покинул квартиру. Спустился неспешно по лестнице, и лишь зайдя за угол, припустил, что было духу в штаб.

Когда мы с командиром и городничим вернулись на квартиру она оказалась пустой. Ни коморника, ни математических его инструментов; даже единого клочка бумаги после себя подлец не оставил. Но в какой бы спешке французскому шпиону не пришлось собираться, урвать минуту и справить нужду на кровать он сумел.

Вот такая вот история, как я в один день не поймал шпиона и остался без квартиры. Впрочем, мы не засиживались на месте этой весной. Наш полк то маршировал к границе, то повинуясь приказам возвращался на прежние рубежи. Мы словно слышали, как скрипят где-то в ставке Барклая перья, предписывающие нам занять наилучшую позицию для того, чтобы не опоздать встретить Француза, когда тот, наконец, двинет на нас войной.

Опоздали мы его встретить в Олькенниках. Там ожидали мы приказа на очередной марш к границе, но дождались приказа обратного - отступать к Яшунам - первого из многочисленных в то лето приказов к отступлению. 12-го июня Бонапарт перешел Неман.

15 июня. 1812 года. с. Погулянки. Ф.

Поодаль барабаны ударили зорю.

Штабс-капитан Ф. потянулся, подпел шепотом “туту-туруру-туту” въевшейся в мозг каждого солдата мелодии, жадно втянул ноздрями прохладный утренний воздух с нотками луговых трав, уксуса, мокрой кожи, мокрого сукна, сухого пороха и отхожей ямы, выкопанной вчера в стороне от позиции с расчетом, что ветер будет сносить амбре в сторону. Ветер в сторону амбре и сносил, да видимо кому-то в батальоне перновцев, назначенных оборонять батарею в случае чего, тоже пришла в голову светлая идея и смрад от их дерьма (вряд ли сильно отличавшегося от дерьма артиллерийского) сносило аккурат на расположение 11й артиллерийской бригады, занявшей позицию на левом фланге боевого порядка и особенно - на стоявшую в непосредственной близости от перновцев 2-ю легкую артиллерийскую роту Ф.

Аромат не вызывал желания понежиться еще лишнюю минутку. Ф. открыл глаза и вылез из-под походного шерстяного одеяла. Окинул взглядом утренний пейзаж, пробуждающиеся с нарастающим гамом полки, свою дюжину орудий выстроенных в идеальную - хоть бечевкой проверяй - линию, дюжину орудий роты Радожицкого - тоже как на парад поставил, ан второй единорог чуть вперед выдался. Штабс-капитан понимал, конечно, что вся эта геометрия - до залпа, до отдачи, не говоря уж об ответном прилёте (чай не первая кампания за плечами - о чем и Георгий на груди свидетелем), но вот хотел Ф. первый выстрел в первом бою новой войны сделать как на учениях. Так, чтобы, случись в войсках баталист, запечатлел бы непременное его - Ф. - роту. И самого Ф., со взмахом шпаги командующего “пли!”, и сметенный залпом картечи в упор эскадрон французских драгун или улан и…

- Ваше благородие, Александр Самойлович! Каши вчерашней не изволите? - Сзади бесшумно подошел Семен Рыбин, - фейрвейкер, - Свежая пока сготовится - глядишь и неприятель подойдет.

- Неприятель говоришь? Это вряд ли. Французу же тоже нужно и поесть, и собраться. Если к обеду объявятся и то удивительно. Завтракайте, давайте. Я потом горяченькой поем, с говядиной.

- Думаете, мяса подвезут, ваше благородие?

- Подвезут. Что ж перед боем-то людей не накормить? Если сегодня француза остановим, то и войне считай конец, а если нет, то для кого говядину беречь?

Ф. понял, что сболтнул лишнего и продолжил мысль:

- Но француза мы, остановим, несомненно. Так остановим, что если за Неман не укатится, то отходить месяц будем. Сам посуди. Мы отдохнувшие, сытые, стоим на своей земле. Французов, конечно, поболе нас будет, но нападающему тяжелее, ему преимущество двукратное для атаки нужно. А нас здесь сколько знаешь? Двадцать пять тысяч. Так что если Бонапарт решит с марша на нас авангард двинуть, то зубы обломает, а начнет собирать силы в кулак - так и к нам подмога подтянется. Вот такая, братец, стратегия.

- Складно, Ваше благородие. Дозволите на батарее рассказать?

- Рассказывай. Не военная тайна. А еще скажи, что у нашей батареи позиция самая, что ни на есть наилучшая. Конницей нас через кустарник не достать, стоим на возвышении. Так что коли сегодня французы нас и порубят, то погибнем мы самыми последними.

- Типун вам на язык, Ваше благородие! То “одолеем супостата”, то “французы порубят”!

- Шучу я так Семен. В духе несмешного немецкого фатализма. В общем, про “порубят” на батарее не сказывай, но распорядись, чтобы был у каждого орудия наготове картечный заряд, которым нужно в упор по супостату вдарить, если час придёт.

- Так точно. Исполню.

- И добавь, что это распоряжение мое сей баталией не ограничивается. В любом бою - держать в запасе заряд картечи для последнего залпа. Уяснил?

- Так точно.

- Хорошо. Ступай. И отложи мне всё ж таки, братец, каши немного - аппетит разыгрался от таких разговоров.

В полдень француз не объявился на поле. Лишь на западе, верстах в 20 поднималась над дорогой пыль, да как будто можно было разглядеть в трубу всё прибывающие воинские колонны, сосредотачивающиеся под Новыми Троками.

Утреннее томящее ожидание сменилось легкой тоской. Одно дело ждать атаки к обеду, а другое совсем - томиться сначала весь день сегодняшний, потом ночь, когда понимаешь, что надо заснуть, но мысли о ближайшем будущем всё ворошатся в голове, наползая одна на другую.

Старые солдаты, привычные и причастные к смертям напротив, даже сейчас, посреди лагерного гама дремали привалившись к лафетам или прямо на земле, подложив под голову ранцы, вызывая у Ф. легкое чувство зависти. Вот поди пойми - то ли страх у них за годы чередующихся кампаний пропал то ли фантазии не хватает. А разбуди и спроси такого прямо - скажет лишь “раз уж минута выдалась, надо подремать” - и никаких тебе дворянских самокопаний.

Чтобы скрасить ожидание штабс-капитан направился в расположение 3-й роты. Там Радожицкий в кругу солдат пересказывал весьма точно приказ Его Величества по армии, в коем, правда собственно приказа не было, лишь краткий рассказ, о там как французы Его величество всячески оскорбляли, как он хоть войско и собрал, но до последнего тщился замириться, но вот раз уж такое дело, то давайте с божьей помощью и прочая и прочая.

- …напоминать полководцам и воинам нашим о долге и храбрости. Ведь течет в них славная победами кровь славян. Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог! - закончил пересказывать приказ Радожицкий и водрузил на голову снятый в знак уважения кивер.

- Я с вами, но не вполне, - хотел было добавить Ф., но, конечно, сдержался. В основном потому что Его величеству место, конечно было не в походных палатках, а в комфорте и безопасности главной квартиры. А по совести, учитывая полководческий гений Его Величества, в полной мере проявленный под Аустерлицем, то лучше бы и в комфорте и безопасности Петергофа.

- Сколько раз слышу - каждый раз за душу берет, что за слова! Что за нечеловеческая сила в них, - провозгласил вслух Ф., приложив для убедительности к сердцу руку, — Илья Тимофеевич, сделайте милость, после обедни прочтите и у меня в роте для поднятия духа?

- Несомненно, Александр Самойлович, с превеликим удовольствием. - Радожицкий кивнул Ф. и еле заметно улыбнулся, показав, что дескать меня не проведешь, вижу я вашу иронию, господин штабс-капитан.

- Благодарю, - ответил Ф. и предложил закурить. Достали трубки. Закурили.

- Александр Самойлович, вы бы хоть делали вид, что словами Его величества прониклись, солдаты же видят.

- Я и сделал.

- Нет. Вы сделали вид, что делаете вид. Да и это у вас получилось неважно.

- Скажите спасибо, что я не начал вопросы наводящие задавать для поддержания беседы.

- Какие это?

- Положим, как это так вышло, что если на нападающего Бог, то живем мы в самой большой в целом мире державе?

- А я бы ответил.

- И что бы ответили?

- Ответил бы что-нибудь. Вы бы, конечно, над ответом посмеялись про себя, но солдат бы удовлетворило… А вообще, конечно, ратник нынче умный пошёл. Порой такой вопрос поставит, что и не знаешь, как вывернуть. Вот аккурат после объявления войны пришел к нам батюшка и начал рассказывать, мол, Антихрист явился на святую Русь и…

- Простите, перебью, это не про то, как Александр Бонапарта на плоту облобызал, перекрестил и через это бес из француза вышел?

- Нет, это солдатская байка, а тут полковой священник, он до такого не опустится. Так вот. Вещает он про Антихриста, а канонир мой руку тянет и спрашивает, дескать, Батюшка, а если Наполеоний антихрист, то значит царствие его по Писанию должно длиться сорок два месяца. И, может быть, не надо с ним вот прямо сейчас воевать, а вместо того посчитать, от какого дня вести отсчет того царствия прибавить к тому дню предначертанный срок и вот тогда уже генеральную баталию и учинять.

- И что священник?

- Сказал, что соображения дельные, что донесет их до сведения Святейшего правительствующего синода, а дотоле велел держать язык за зубами и ни с кем такими мыслями не делиться.

- Разумно.

- Еще бы. Вот и вам бы, Александр Самойлович некоторые свои настроения неуместные лучше при себе держать.

- Так я и держу.

- Еще более при себе.

На батарее вдруг раздались крики и возникло хаотичное движение - вынырнувший из кустов заяц метался между пытавшимися изловить его артиллеристами - машущими руками, швыряющими в него чем попало, орущими вразнобой. В один миг косой дезертёр словно почуял верное направление и рванул было в кусты и, казалось уже, что избежал печальной участи, но на последних саженях попал под упавшего нарочно на него канонира.

Канонир замер на мгновенье, удерживая под собой несчастного, потом аккуратно сунул вниз руку и через секунду, извлек удерживаемого за уши зайца, тщетно пытающегося вырваться. Продемонстрировал трофей ликующим однополчанам и быстрым движением свернул зайцу шею.

- Коли бы ушел, беда бы случилась, - сказал он, - эдак в деле под Фридландом косой через всю батарею проскочил безнаказанно, а потом мы еле ноги от француза унесли - спасибо гренадерам, сами полегли, а нам не дали пропасть.

И перекрестился.

Зайца освежевали, изжарили насадив на палку, порубили и подали к обеду в добавку к похлебке.

- Я считаю, что дело было так, - балагурил Радожицкий, наворачивая горяченькое, - некий французский полковник, а может статься, что и бригадный генерал…

- А может дивизионный?

- Рад бы соврать, но точно не дивизионный. Так вот. Бригадный генерал встречает в окрестностях Пружан ведьму. Вы в тех Пружанах были и знаете, что ведьм там среди местных баб - каждая десятая. А он встречает, как назло, самую страшную. И та ему говорит, слушай, генерал, подарками не обижу, а ты люби меня прямо здесь и сейчас. Он на нее смотрит и говорит, нет. Не бывает таких подарков, чтобы я с тобой здесь и сейчас. Она ему, хорошо, давай по-другому. Люби меня, а я тебе - маршальский жезл. Тут наш генерал уже было потянулся снимать лосины, но нет. Нет, говорит, извини, но ты страшная как смерть, а до маршала я и сам дослужусь. Ведьма говорит, хорошо, раз считаешь, что я страшная, не обижайся, но превращаю тебя в зайца - символ трусости.

- И сейчас мы этого генерала едим? - уточнил Ф.

- Ага, - подтвердил Радожицкий и бросил в кострище обглоданную бедренную косточку.

Вечером на батарею прискакал вестовой от командира дивизии генерал-майора Бахметева с приказом к ретираде.

Ретирада к Дриссе. Фейерверкер 2 класса Рыбин. 3-я легкая артилеристская рота штабс-капитана Ф.

Г.г. офицеры охочи до боя. Отступление словно личным горем воспринимали. Оно, конечно, понять их было можно. Вот выстроил ты пушечки, на позиции разложился, нас расставил, речь сказал, что мол, не посрамите, чудо-богатыри, погибнем, а не отступим. Потом стоим на жаре день, ждём боя, а под вечер приходится говорить: «извините, братцы, но не посрамим в другой раз, а пока орудия на передки и драпаем». Нет, конечно, про «драпаем» г.г. офицеры ни в жисть бы не сказали, равно как и «извините, братцы», но если своими именами вещи называть, то от француза мы именно что драпали. Причём не героично, как Суворов через Альпы, а вполне себе поджавши хвост.

Опять же, руку на сердце положа, героично что-то делать — снова офицерская забава. Ему за подвиг — чины и слава, а нам с этого что? Штык в живот или саблей по роже. Если повезёт выжить и начальство заметит, что выжил ты не случайно, а геройски, то Егоров на грудь. А не заметит — то будь доволен, что смотришь на то, как трава растёт не со стороны корешков. Так что отступление негероическое вполне устраивало.

Ещё больше бы меня устроило, если бы ретировались мы в середине колонны, а не в арьергарде, где дожить до генеральной баталии может и не посчастливиться. Но покуда шли бодро, догнать нас пехотою француз не мог, а конные его отряды натыкались на рыскающих без устали по окрестностям лейб-казаков-черноморцев, которые, когда не жгли мосты за нашими спинами, или сёла, уже обчищенные дочиста фуражными командами, перестреливались из пистолей с не в меру прыткими вражескими фланкёрцами.

Так и шли от пожара до пожара по родной земле.

К вечеру вставали лагерем, выслушивали заново напутствие про последний картечный заряд и выстраивали пушечки жерлами на закат, куда его благородие прикажет.

И так день за днём. Версты становились длиннее, пушки в боевой порядок разворачивались уже не ровными линиями, как в ожидании первого боя, а лишь бы начальство не придралось. Командир 3-й роты г. Радожицкий больше не пересказывал нам, прижав к сердцу руку в белой перчатке, речь Его Величества. И даже когда на марше показал нам наш Ф. на непримечательный ничем среди других в той местности городок, в который нам только предстояло войти — белые домики, ветхий костёл — и сказал, что вот тут сейчас ставка Его Величества, мы известием не воодушевились. «Ура» наше не грянуло и не раскатилось, а прозвучало так нестройно, что случись оно на смотре — шкуру бы содрали.

— Небось раз сам Государь здесь, провианту нам подкинут, — переговаривались мы меж собой. Непонятно почему, но казалось, что само присутствие Его вдруг может переломить обычный порядок, когда арьергард довольствуется остатками. Тем, что не успели оприходовать впереди идущие роты, батальоны, полки, дивизии и корпуса. Умножь такую несправедливость на приказ жечь в окрестностях все запасы, что могут достаться неприятелю — что получишь? Дулю с маслом. А в нашем случае и просто дулю. Потому, видать, и запретил батальонный командир даже на биваках варить обычную нашу кашицу, но обходиться сухарями. Вот мы и мочили сухари и посматривали с завистью на егерей, чьё начальство рационы по какой-то причине не ограничивало.

Надо ли рассказывать, что по прибытии в город никто нас с хлебом и солью не встретил, спать на перины пуховые не уложил, в баньке не попарил и провиантом не обеспечил?

А потому что присутствие Государя в город с непроизносимым басурманским названием Свенцяны порядка не принесло. Разграбили город дочиста. Ни один магазин, ни одна лавка, ни один винный погреб не избежал сей участи. Фуражиры постарались на славу. И не они одни. Получив приказ обеспечить себя провиантом, воины наши живо сочли за провиант и лошадей, уводимых у местных панов и их экипажи. А чтоб экипажи те не гнать порожними, заполняли их любым возможным скарбом, который мог пригодиться в походе: коврами, одеялами и всем, что попадало под руку. Что тут сказать: после нас неприятелю в Свенцянах поживиться было нечем.

Встали мы в ту ночь на ночлег на дворе какого-то зажиточного поляка. Александр Самойлович в отсутствии начальства самолично отменил запрет на готовку. Мы натащили из панской поленницы дров и принялись кашеварить, засыпая в котлы последние запасы круп.

На огонёк заглянул на наше подворье пьяный в дымину лазорево-алый гусар. Шатаясь подошёл к штабс-капитану с намерением то ли свести знакомство, то ли, напротив, затеять ссору, начал вещать ему про «умный в артиллерии, красивый в кавалерии». Затем видно сообразил сам, что вирши были ни к месту и ни в его пользу — сказал «пардон», развернулся и удалился, пошатываясь. Штабс-капитан и возразить ему не успел ничего.

После ужина его благородие провёл ревизию наших скудных запасов, посовещался недолго с г.г. Радожицким и Нагелем и ушёл с ними в город выбивать наш законный паёк.

Вернулись они довольные уже затемно, пригнав подводу, запряжённую тощей рыжей кобылой.

— Разбери что к чему, Семён, — велел мне штабс-капитан. Тут нашей батарее на неделю должно хватить. Я ответил: «так точно» и пошёл разбирать.

На подводе под рогожей обнаружились три мешка жита, мешок сарацинской крупы, мешок картошки, два бочонка сивухи, а ещё свернутый гусарский ментик и гусарская ташка с вензелем Государя.

Бочонки я убрал поглубже, а ташку с ментиком штабс-капитан забрал и спрятал в дровянике.

Утром корпус покинул Свенцяны. В арьергарде нас сменили и теперь шагали мы, не опасаясь внезапного налёта. А за нашими спинами разгоралась перестрелка. Верно казаки не давали скучать входящим в город передовым частям французов.

С того утра звуки стрельбы непрестанно сопровождали наше отступление и становились всё ближе, не докатываясь, впрочем, до основной колонны. Мы о тех стычках только на привалах узнавали подробности — как казаки или гусары на очередной переправе сталкивались с неприятелем, палили друг в друга из пистолей, а потом рубились с ними с переменным успехом на саблях. Однажды после такой стычки ликующие казаки провезли мимо нашей позиции в повозке пленного малинового гусара, в порванном доломане без кивера — видимо, сбили с лошади; тогда и потерял. Смотрел он не со смирением и даже не с гневом. Глядел он на нас как на покойников, до которых товарищи его просто покамест добраться не успели. Неприятный был взгляд у француза. Я отвернулся и сделал вид, что занят чем-то очень важным.

А вот командир наш напротив тележку с пленным притормозил, что-то гусару сказал и протянул даже ему пол-ковриги хлеба, которую француз к удивлению нашему принял. Даже вроде бы поблагодарил Александра Самойловича по-своему.

За ужином мы поговорили о пленном с ребятами. Кто-то говорил, что уж он бы вызнал у муссьё все военные тайны, кто-то — мол, не дело, когда пленные несвязанные едут. Но даже коли и имелись у нас разногласия по поводу пленника, в отношении себя мы в настроениях сошлись. Злобы к пленному французу у нас не наблюдалось. Одно дело в сражении садить из пушки по нему, когда или мы их порешим, или они нас, а другое дело — этот отвоевавшийся.

Милость к пленным давалась легко, в том числе и потому что прямого урона от неприятеля у нас пока не случалось. Урон нам сами по себе переходы наносили. Отцы-командиры внушали, что супостаты — нежные французишки и итальянцы — к тяготам походной жизни непривычны, а немчура, которую в наполеоново войско из-под палки загнали, только и ждёт момента, чтобы дёру дать. Мы командирам кивали, но разумели про себя, что от Франции до России маршами дотопать — это не к теще на блины прогуляться. Если и были иные супостаты к переходам непривычны, то во Франции ещё околели. А коли не околели, то наши переходы от их тягот легче не становились.

Ни ветра, ни тени. Ранец тянет к земле, словно картечью набит; под кивером мозг запекается, в манерке — ни капли. И как тут не свернуть из строя к придорожной канаве, где застоялая, мутная, болотная, но вода. Кто помоложе, сворачивали. Пили и, конечно, не напивались. Потом, пытаясь догнать своих, из сил выбивались. Садились у дерева, а то и на обочине, чтоб отдохнуть чутка, а уж потом хода прибавить и хоть к вечеру догнать.

Когда мы шли арьергардом, множество таких отставших встречали. В обязанность нам вменялось их подбирать, но начальство предполагает, а Бог располагает. Попервой пытались мы поднять и увлечь с собой обессилевших, но все даром. Мало кто из них не свернул снова в сторону, пробредя с нами три-четыре версты. И не увещевания, ни палка тут уже не помогали. Сотни отставших оставили мы на милость француза. И вряд ли нынешний арьергард больше нашего преуспел. Вот и выходило, что вышел из строя солдатик попить водички и сам ещё не понял, а уже и не жилец больше.

Нам, артиллерии, попроще в переходах было — не всё на себе тащить, — но вид оставляемых товарищей угнетал. Потому шагали мы больше молча. То по дымящейся пыльной дороге, то по мокрой траве, ежели слякоть. Потому как в дождь сапоги, колёса и копыта превращали дорогу в месиво. На раскисшую дорогу мы выходили лишь по надобности толкать на подъём пушки. Или растаскивать в топких местах с дороги палых обозных кляч, которые валялись порой в одном месте по три-четыре за раз.

В пище недостатка не было: провиант, добытый нашим командиром в Свенцянах, мы расходовали аккуратно, а снующие по оставленным жителями деревням фуражиры и маркитанты удовлетворяли не только потребности наши, но порой и офицерские прихоти. Наши команды тоже наведывались за дровами и соломой на хутора изменников-поляков. В результате таких набегов биваки превращались в подобия барских хором, пусть и под открытым небом.

В одну из ночей лежали мы в шалашах, устланных трофейными коврами. Вдруг вызвали меня к штабс-капитану Ф. Тот сидел за трофейным же столом, заставленным фарфором, и мундштук трубки своей жевал. Не раскурив даже, сказал:

— Ну что, Семён, разжились добром?

— Так точно, ваше благородие! — ответил я, потому что и вправду разжились, вот оно на виду лежит.

— Вот что я тебе поведаю, а ты уж передай дальше. Лагерь у нас, конечно, сейчас на зависть любому, вышел, но в Полоцком полку переплюнули нас.

— Куда уж боле? — отвечаю. — Неужто перины добыли?

— Это тоже. Но речь не о них. Вытащили они из фольварка картины с нимфами да амазонками — это женщины такие античные, голые. И развесили на биваке для красоты, пущего уюта, а больше из ухарства. И проезжал тут мимо их бивака ни много ни мало, а сам Барклай.

— Михаил Богданович, — спросил я с ужасом, понимая, что дальше в рассказе полетят головы и, возможно, что в самом прямом смысле.

— Будь другой, не стал бы я тебя вызывать, — поморщился его благородие.

— Так вот. Вызывает Михаил Богданович командира полка и говорит, что мародёрства в войсках не потерпит и если на следующем биваке обнаружит в расположении хоть чертову кружку, которой на этом биваке быть не должно, виновного прикажет расстрелять, командира полка понизит до поручика, а командира батальона до унтера. И тот же час издал приказ об этом по всей Первой Западной. Поэтому, Семён, чтобы в завтрашнем лагере ничего из хабара вашего не было.

— Так точно, ваше благородие. Точь в точь донесу.

— Уж сделай милость. И перед маршем сам проверь ранцы. Если кто дурной хочет от своих пулю получить, я возражать не буду. Но мне мои эполеты не даром достались и тому, кто дуростью своей решит мне карьеру испортить, я сам пулю в лоб пущу и на дороге брошу.

Утром мы в огонь мебель свалили, поверх ковры накидали, занавесы и прочие тряпки. И зашагали. Костёр сперва притух без воздуха, лишь поле белым дымом заливал. Потом полыхнуло, конечно.

Вскоре настигла нашу роту команда егерей с офицером. Стрелки выстроились в стороне от дороги перед товарищем своим, раздетым до исподнего.

— Целься! — приказал офицер и, не дав почти времени прицелиться, — «пли!» Громыхнуло, и несчастный упал.

— Кругом! Шагом марш! —

И стрелки догонять свой батальон поспешили. От нас они глаза прятали да и друг на друга не смотрели.

Егерский командир своим званием не меньше, чем наш, дорожил. На белой сорочке расстрелянного расплывались алые пятна. Накрапывал дождь, скрипели колёса.

На десятый день отступления открылась перед нами, наконец, картина, ради которой заманивали мы неприятеля. Посреди большого поля ждала нас укреплённая позиция, загодя построенная. Возвышались над полем грозные редуты, перед ними окопы, поодаль — следующий ряд укреплений. За ними многочисленные бивачные костры. Красота да и только.

— Ну что, братцы! Есть где разгуляться! — радовался окончанию нашего путешествия один из моих канониров. Намеченная баталия казалась ему меньшей бедой. Ему вторили и остальные. Подлетел на добром коне разряженный конный и махнул рукой, объясняя, куда дальше двигать — на привычный нашему корпусу левый фланг.

Батарее нашлось место в зелёном ещё ржаном поле. Там, по задумке, должны мы были скрытые колосьями выжидать неприятеля, ежели тот вознамерится обойти крайний редут. Невидимые для противника, мы и сами не разглядели бы. Но передовые дозоры должны были подать сигнал, если вдруг враг двинется в обход непролазного леса в трёхстах саженях перед позициями. Тогда нам надлежало вдарить вслепую картечью, проредить муссьё вместе с житом, а дальше — как Бог пошлёт, и командир прикажет.

Это в плане манёвра, который нам должно было знать. В плане стратегии поручик Радожицкий нам зачитал приказ Его Величества — о том, как в этот день Пётр Алексеевич шведов под Полтавой посрамил, и что и мы сейчас сюда не просто так отступили, но чтобы со Второй Западной соединиться, совместно Бонапарту отвагу показать, и награду за понесённые труды приобрести, кто жив останется. Илья Тимофеевич приказы читать умел — заслушаешься. Видно было, что если не в генералы, то в полковники выйдет. Этим от нашего Ф. отличался. Ф., если даже приказывал, то голоса не повышал сверх надобности, разве что прислушиваться не приходилось. Но одновременно смотрел он на тебя так, что не расслышать его приказа было страшно. А ещё не улыбался он никогда, но это мы уже потом приметили.

Прослушав с нами приказ Императора, Ф. ушёл в лагерь и половину дня на батарее его не было. А как вернулся, уединились они с поручиком Радожицким над картой и долго что-то обсуждали. Одну фразу я услышал доподлинно: «Вот теперь нам точно пиздец».

Дрисский лагерь. Штабс-капитан Ф.

- Теперь-то, брат, нам погибели не миновать, - резюмировал Ф., раскатывая перед Радожицким карту. - Нашли большое поле, построили редут? Это и есть весь план кампании? А что забыли?

- Поведайте.

- Извольте. Забыли вдоль дороги указателей поставить с извещением. Дескать “Les troupes russes vous attendent pour la bataille de 10 lieues. Pas d'embuscade, biscuits gratuits[1]”. Если бы указатели были, то Наполеон, конечно бы их прочитал и прямо на нас по дороге и двинул. А без указателей может и не догадаться. А то и просто заблудиться и мимо нас пройти.

- На Питер?

- На Питер, на Багратиона, на Смоленск. Я мысли Бонапарта не читаю. Но есть у меня предположение, что даже если он указатель наш прочитает, то на печенье не польстится. А если всё же и полезет на нас, то точно не в лоб на редуты.

- С флангов пойдёт, - согласился Радожицкий, - Хорошо если на нас в обход леса. Если не повезёт - конницей вброд через Двину. Придется на две стороны биться.

- Да. И стоять насмерть. Потому что имеется у меня и что про ретираду из нашего лагеря сказать. Правда вы, Илья Тимофеевич так душевно недавно канонирам рассказывали, что русское отступление это просто отшаг перед ударом штыком, что я сдержусь пожалуй.

- Вы тут где канониров видите? - демонстративно огляделся вокруг Радожицкий, - Давайте без обиняков.

- А если без обиняков, то отступать нам некуда. Мосты вроде и навели, вроде и крепкие, а вот спуски к ним - дрянь. Орудия с такой кручи иначе как на руках не довести. Да и охотников перебраться вперед нас столько будет, что не втиснемся. Ну и на тет-де-поны[2] надежды мало. Если в основой линии редуты падут, то и здесь француза надолго не задержать. Рад бы ошибиться в своей оценке, конечно. Может вы как-то по иному ситуацию видите?

Радожицкий не ответил сразу. Противопоставить доводам Ф. было нечего. Разве что сказать, что там, сверху, небось, картина полнее чем с земли видна. Вот только загвоздка сейчас была не в том, что снизу чего-то было не разглядеть. А как раз в тех очевидных фактах которые стояли перед глазами.

- Одна надежда у нас Александр Самойлович, - ответил Ф. Радожицкий, - что не мы одни в нашем войске такие умные. Что в штабе тоже не дураки сидят.

- На то и штаб, - согласился Ф. - засим предлагаю о планиде не задумываться, а отведать по кружке того вина, что вы везете аж из самой Вильны. Потому как про планиду мы вскорости всё и так узнаем, а вот останется ли в ней еще место для кружек - бог весть.

- Тогда, верно и канонирам стоит по чарочке поставить из наших запасов?

- Стоит.

Ф. кликнул фейерверкера и распорядился раскупорить бочонок сивухи. За стойкость в переходах и сохранение имущества. Радожицкий выбил пробку из винной бутылки. Разлили. Вино оказалось посредственным: тащить его триста верст в мирное время определенно бы не стоило. Но то в мирное. Сейчас в кругу солдат посреди лагерного гама такое вино идеально соответствовало обстоятельствам. И помятой медной кружке с нацарапанными инициалами и сваренным вкрутую яйцам, употребляемым на закуску.

Канониры меж собой обсуждали геройские дела казаков Матвея Ивановича[3] - вихрь атамана, благодарственные молебны о победах которого под Миром[4] сегодня звучали в лагере.

- Вот один молодец, который еще бьет Французов по-Русски! - разошелся один из канониров Радожицкого, - а мы? Виданное ли дело? Эх…

Он глянул ожидая поддержки своим бунтарским мыслям на Ф., потом перевел взгляд на Радожицкого. Уразумел, что в командирах у него отнюдь не русаки. На его лице отразился сложный мыслительный процесс, как бы ввернуть в тираду эффектное окончание, что мол и вы - немцы да поляки - не сплошь предатели. Хотя, конечно, Матвею свет Ивановичу не чета.

Ф. к сожалению своему развития мысли не дождался и осмелевшему от вина солдатику не напомнил, что командующий армией у нас не просто Барклай, а Барклай де Толли, и он отнюдь русский и даже не малоросс. Но раз разговор заглох разговор, то и ладно. Ф. налил себе в кружку еще вина и поднял тост за атамана Платова, за его победы прошлые и будущие. И за будущие победы 11-й полевой артиллерийской бригады, чтобы дважды не вставать.

- За скорые победы, - поправил Радожицкий и тоже выпил.

Слышанные уже в десятый раз солдатские анекдоты о былых баталиях надоели Ф., и ради разнообразия он направился к костру егерей. Их палатки стояли на южной окраине слободы, отчерченной теперь неглубоким ложементом[5].

Надеялся застать там их майора, перекинуться словом, выведать его мнение о лагере. Штабс-капитану хотелось, чтобы кто-то, обладающий отеческой мудростью, которая должна бы выдаваться вместе с выслугой, развеял бы его сомнения. С улыбкой сказал бы, что план баталии видел, что на любой вражеский манёвр у нас ответ готов, — и добавил бы: «Отставить уныние, господин штабс-капитан!»

С этими мыслями Ф. подошел к биваку. Промеж занятых работой егерей выделил подпоручика, с неожиданной в этой местности внешностью итальянца, каких Ф. навидался в свое время, будучи вМилане с англо-русской экспедицией. Подпоручик, не обращая внимания ни на Ф., ни на лагерный шум, усердно чистил не положенный ему вообще-то по чину штуцер. Ф. откашлялся, привлекая внимание, и спросил, где командир.

- Его высокоблагородие в Дриссе квартирует, - разочаровал Ф. “итальянец”. Он заглянул в ствол и, удовлетворившись, видимо, результатом своих трудов, загнал в гнездо шомпол,

- Подпоручик Колычев, к вашим услугам.

- Штабс-капитан Ф. Третья легкая.

- О! Соседи стало быть. Вы нас в этом деле прикрывать будете? Рад знакомство свести.

- Да там поди угадай, кто кого прикрывать будет, - пожал плечами Ф.

- И то верно. А какое у вас дело до нашего майора?

Ф. пожал плечами и объяснил, что дела как такового нет. Просто пообщаться, познакомиться, поделиться соображениями насчет предстоящего сражения. Поинтересовался заодно, как подпоручик перспективы видит.

- А никак я их не вижу, - спокойно отвечал Колычев, - потому как и не смотрю, в первую очередь. От предвидений моих всё одно ничего не зависит, а мне потом с ними не спать пол-ночи. Так что свою задачу я знаю и довольно. Будет баталия, будем сражаться. А пока… Посмотрите на небо господин Ф! Что вы видите?

- Облака.

- На горы похожи, не правда ли? А еще солнышко пригревает, скоро обедать будем. Потом, опять же тащиться колонной незнамо куда не нужно. Благодать. А начнешь о будущем думать, и добро пожаловать, многая печали.

- Любопытная у вас позиция. Завидую.

- Пустое. Я за собой ее не столбил. Перенимайте - от меня не убудет.

Ф. пообещал подумать, но соврал. Его кипучая жажда деятельности никак не вязалась с подобным modus vivendi. Даже в минуты самых пессимистичных его размышлений, думал он не о том, найдут ли его тело на поле, а о том, что он сможет в последние минуты свои такое совершить, чтобы о гибели его потом солдаты на биваках рассказывали.

Одно расстраивало: у артиллерии пока дела идут, как должно, славе места не находилось. Для артиллериста слава связана чаще не с добросовестной службой, когда и по врагу отстрелялся и орудия с людьми сберег. Чин за это, конечно получить можно. Да и крест - вполне. Но вот, чтобы прославиться, другое требуется. Чтобы по чьему-то недосмотру пришлось отбиваться на батарее от налетевших вдруг улан, например. Тогда ты герой, не оспоришь. Правда крест за такое скорее не на грудь повесят, а в изголовье поставят - с этим Ф. всячески намеревался погодить.

Говорят, молодым умирать легко. Дескать романтизм и юношеская дурость вскружили им головы. Но то до первого серьезного дела, до первого сражения, до первой дуэли. Или до драки в генуэзском портовом кабаке, как в случае с самим Ф. Тогда пьяный голландец, пошел на него со здоровенным ножом. После такого - если выживешь - голова проясняется самым чудесным образом и воображаемые подвиги ведут не к приспущенным флагам над телом главного героя, а к его рассказу в кругу семьи про дела давно минувших дней. Звучащим, желательно в поместье под Псковом с видом на озеро. И чтобы жена - Ольга - деланно пугаясь, просила не рассказывать такое на ночь, иначе мальчики заснуть не смогут.

Ф., впрочем, понимал: подобные мысли лучше при себе держать. Что сомневаться в стратегическом гении штабных это нормально, а вот с мировоззрением неправильным бед не оберешься. Так что дискутировать с Колычевым Ф. не стал. Спросил вместо этого о насущном:

- Штуцер-то вам как будто и не положен?

- Это как посмотреть, - ответил Колычев, - с одной стороны штуцер и вправду игрушка не офицерская , а с другой - их по двенадцать на батальон выдают. Для лучших стрелков. А от такой чести отказываться глупо. Почти так же, как и в окопе со шпагой лежать.

- Резонно, - кивнул Ф., - Мне верно тоже надо Что-то в дополнение к шпаге справить. Что порекомендуете?

- Вы ведь на батарее? Тогда пушку лишнюю, конечно. - Колычев усмехнулся и лихо подкрутил усы, жидковатые впрочем для того, чтоб подкрутиться, - Вам, богам войны, хоть шпагу на тесак смени, хоть ружье у лафета брось, что изменится-то? Почитай, что ничего. Воюйте чем положено, господин Ф., не усложняйте.

- А вам, значит, можно?

- Так мы ж не боги. Нам мелкие вольности позволены. Quod licet bovi[6], и всё такое.

Посмеялись над шуткой. Ф. пригласил Колычева заглянуть с ответным визитом вечерком и отправился осматривать лагерь дальше.

Изначально вознамерился он пройти всю линию редутов с юга на север, но добрался лишь до шестого редута. Путь и так занял час, а линия тянулась ещё верст на пять — день потеряешь, пока обернёшься. Вряд ли правый фланг сильно отличался от левого - разве что у нас лес да комары, а у них болото да колонна в ознаменование польской конституции, которую не иначе как в насмешку оставили стоять после того как конституции польской конец пришёл.

Ф. решил пройтись только до следующего редута, где корпусу Тучкова 1-го надлежало принять главный удар французов. Плана баталии, конечно, Ф. не видел, но раскинувшаяся эспланада подразумевала. Опять же и редуты здесь насыпали повыше, и окопы вырыли поглубже. Да и наличие второй линии укреплений, и раскинувшиеся еще поодаль балаганы лейб-гвардейцев Великого князя Константина тоже наводили на мысль, что именно здесь случится самое жаркое дело.

До цели Ф. не добрался: прямо по дороге в трех сотнях саженей до пятого редута золотилось эполетами совещание. Русоволосый красавец-генерал с неожиданно юношеским лицом, активно жестикулируя, объяснял задачи своим офицерам. Каждый взмах его полной перстней руки взрывался в солнечном свете рубиново-бриллиантовыми бликами. Ф. даже залюбовался на вырисовывающееся перед ним батальное полотно, выгодно дополненное налетевшим от десятков лагерных костров дымом. Генерал обратил внимание тоже на дым. Указал на фольварк в полуверсте от передовых позиций и приказал в случае, если ветер с реки будет, в видимости неприятеля строения поджечь, дабы тому пришлось через чад наступать.

- А если ветер пойти от врага, Ваше превосходительство? - на ломаном русском задал вопрос один из офицеров, - тогда враг зажечь дома?

- Тогда нам меньше работы, Андрей Карлович, - успокоил генерал, и кивнул на стоявшего чуть в стороне артиллерийского майора - у нас вон Фёдор Григорьевич парой залпов тумана так напустит, будто пять фольварков спалили.

Долго мозолить глаза чужому начальству, да ещё и объяснять, зачем он забрёл так далеко от своей позиции, Ф. не хотелось и потому, свернув с дороги, штабс-капитан направился в сторону братьев-артиллеристов, где совершенно кстати откупоривались сейчас доставленные маркитантами вина. Гостя, конечно, пригласили к столу, налили полную кружку и подняли тост за Императора.

Стояла солнечная теплая погода. Вино, французское ли немецкое, сейчас это было неважно, разливалось теплом по телу. Пахло дымком и вареным мясом. Вкруг костра звучали тосты и глухо бились друг в друга медные кружки. В этот момент даже Ф. забыл вдруг про утренниесомнения.

Редуты Дрисского лагеря показались ему не просто редутами, а надёжными, правильными, построенными по всем законам инженерной науки крепостями. И пусть Бонапарт, завидев нашу армию, двинет свои корпуса и дивизии, тщась превосходящей силой раздавить русскую оборону. Тогда под раскатистое “ура” ударят из окопов по наступающим галлам винтовальные ружья егерей, затем угостят их уральским чугуном пушки и единороги. А если доберутся всё же поредевшие шеренги до редутов, то, дав последний залп в упор, ударит в штыки лучшая в мире русская пехота.

И вот два часа сражения: наша тяжелая кавалерия по флангам загоняет вражескую в болота, гусары преследуют в панике бегущих французских ратников! Еще час - и уж склонившийся в полупоклоне Наполеон протягивает, признавая поражение, украшенную алмазами шпагу графу Остерману!

- А представьте, господа, каково сейчас французам приходится, - словно поддерживая Ф., рассуждал круглолицый поручик, то ли раскрасневшийся от вина, то ли от рождения такой краснолицый. Он активно жестикулировал и расплескивал даже содержимое своей кружки к неудовольствию своих товарищей.

- Мы же ничего за собой не оставляем! Ни-че-го! Вы, господа, оглядывались назад? Пустыня за нами! Ни посевов! Ни деревень! Что не забрали, то сгорело! Добро пожаловать в Россию! Вы были в Египте, мсье? Значит к пустыне привычны и Россия для вас - что? Пустыня! Огромная, холодная, болотистая пустыня. Как Мамай прошёл!

- Вы бы поручик, нашу армию с басурманами не равняли, попытался было урезонить оратора сослуживец, но безуспешно.

- Как Мамай прошёл! - Повторил поручик свой тезис, но потом решил немного смягчить его - Но не татарский, а наш Мамай - православный! И Если и разоряет он Землю русскую, если и бегут от него крестьяне, как от чумы, то все это для чего? Для блага Отечества!

На этих словах Ф. закрыл ладонью лицо, дабы скрыть гримасу, за какую в мирные времена можно и картель получить.

- Вы, господа, небось предполагаете, что хозяйства, нами разоряемые, вскорости разорятся?

- Несомненно: мы же их для того и разоряем, - ответил кто-то на вопрос, предполагаемый риторическим.

- Отнюдь! Хозяйства восстановятся и будут что? Лучше прежнего! Почему? Потому что сейчас они были хуже некуда! Все эти плотины, посевы, фольварки - это ж, если вглядеться - семнадцатый век! А сейчас у нас что?

- Девятнадцатый?

- Тысяча восемьсот двенадцатый! И надо Всё по науке перестраивать. А для того надо сперва что? Сжечь всё к чертям!

Возможно поручик и больше наговорил, но батарейный капитан приказал ему досужие разговоры отставить, найти землемерную сажень [7]и замерить расстояние вот от этого костра и до Кошкевичей.

- Будет исполнено, - ответил поручик и отправился за саженью.

- Семь сотен, - прикинул на глаз расстояние тот артиллерист, что недавно возмущался сравнением с Мамаем.

- Не будет здесь семи сотен, - усомнился другой, - край шестьсот пятьдесят.

- Пари?

- По рукам! Ставлю три целковых!

- Принимаю!

- А меня в спор примете? - спросил капитан, - До углового дома восемьсот двадцать саженей. Плюс-минус сорок.

Ставить против командирского опыта артиллеристам не хотелось, но как тут откажешься.

- Принято. Победитель получает всё. Ставки сделаны, ставок больше нет. Полагаю, через три часа узнаем, кто выиграл. Раньше Тушин не обернется.

- Конечно не обернется, - усмехнулся капитан, - вот только я утром расстояние это триангулировал и погрешности посчитал. А вы пока с саженями бегать будете, так поручиками и останетесь. Вот вам мой урок. За такой и три целковых отдать не жалко.

К костру, вернулся с саженью на плече резонёр-поручик.

- А еще рассказывают… - начал он.

- Сперва приказ будьте любезны исполнить - потом поведаете. Если нового не возникнет. У нас расстояний, требующих точного измерения, еще на две недели найдётся.

И поручик отправился в сторону Кошкевичей, постукивая по земле ножками своего деревянного циркуля.

Тушин не блистал умом, но, вероятно, был прилежен - училище ведь окончил. Но Ф., таких глупых ободряющих разговоров наслушался и на марше и в лагерях, и среди рядовых бомбардиров и в офицерском кругу. Все обстоятельства интерпретировались в пользу русской армии. И в продовольствии француза уже терпел недостаток, и слякоть задерживала колонны на маршах и жара не способствовала продвижению. Ударь сейчас морозы, а даже и дождь серный и огненный, не смолкли бы голоса, вещающие, что Русский солдат ко всему приспособится, а французу с такого немедленный карачун.

А с другой стороны — что случилось бы, если на биваках заговорили о наших невзгодах? О том, что со Второй Западной соединиться то ли удастся, то ли нет. Что потери армии на марше, превышают боевые. Что бригадный лазарет достался неприятелю как есть с больными, лекарями и коновалом. Что… Начнешь думать об этом что и жить не захочется не то что воевать.

Потому, вернувшись в свою роту, собрал он канониров, и рассказал услышанную во время прогулки по лагерю историю. О том что казаки Матвея Ивановича не только на саблях рубиться молодцы, но и подбросили на вражеские посты прокламацию - письмо подметное. И объяснили там французам, на самом натуральном французском языке, что они сами того не осознают, а воюют не за милую свою Францию, как достойные enfants de la Patrie, а служат оружием тирана и честолюбца.

И отдельную прокламацию немцам адресовали. Мол Бонапарт вас захватил, а вы почему-то за него воюете. И зачем вам это нужно?

- А что супостаты на то письмо ответили, Ваше благородие?

- Ничего не ответили, - сказал Ф. - потому как Наполеон сейчас на коне. В сиянии чертовой славы. И как его в письмах не хули, не поверят.

- Так там же правда всё?

- А это неважно. Даже если он перед строем младенца съест, - на этих словах Ф. некоторые бомбардиры перекрестились, - то слава его такова, что решат французишки, мол младенец тот был какой-то неправильный, а для блага страны и дюжины не жалко. Да Императору и виднее, чем завтракать. Но то сейчас! А вот когда мы ему чуть гонор собьем, тогда эти письма-то и припомнятся. А пока какая у нас задача, а Рыбин?

- Стоять насмерть и держать картечный заряд для последнего залпа!, - отчеканил Рыбин.

- Верно. И уразумейте для себя: этот залп не последний наш парад обозначает, а может смешать неприятеля и дать время подмоге подойти. Тем же егерям, например.

***

Первая Западная отдыхала в Двинском лагере неделю. Войска приободрились, ожили, почувствовав, наконец, заботу правительства, выраженную в исправно подвозимом провианте и удвоенных винных порциях. Веселое боевое товарищество, какое может существовать только “вкруг костров под шалашами” отвлекало от мыслей о надвигающейся на Родину грозе. Словно и не война сейчас была, а обычные маневры.

Ясные дни сменялись прохладными ночами и звездным небом, перечеркнутым Млечным путем. О движении неприятеля вестей не доносилось и в войсках уже шли речи, что француз ослаб, сравнялся с нами в силах и не дерзнет полезть на укрепления. Что сейчас подойдет Багратион и тогда уже французам придется драпать до Парижа от нашей совместной силы.

Однако с каждым днём всё чаще Ф видел, как съезжались верхами на передовых позициях генералы со свитой, спорили между собой, указывая то на лес, то на поля, то на роты, копошащиеся у редутов. С виду - обычные полевые совещания, но в воздухе витало что-то такое, от чего мороз шёл по коже.

И вот второго июля подполковник Котляров, донес до сведения офицеров 11-й полевой артиллерийской бригады, то, к чему Ф. в душе уже был уже готов. Колонны Наполеона движутся в обход Двинского лагеря на Полоцк, а потому войскам надлежит оставить укрепления и немедленно выдвигаться на Витебск.

[1] Русские войска ждут вас на битву в десяти лье. Никакой засады, бесплатное печенье.

[2] Предмостные укрепления

[3] Матвей Иванович Платов. атаман Донского казачьего войска, генерал от кавалерии

[4] Поселок на территории современной Беларуси

[5] Неглубокий окоп для стрельбы лежа или с колена

[6] Что позволено быку

[7] Инструмент для измерения расстояния наподобие большого циркуля

Островно 13 июля 1812г.

— Ну что, ваше высокоблагородие! Ждали боя? Вот он за грехи наши! — Остен-Сакен, адъютант гр. Остермана, рвался по молодости лет в сражение, приписывая те же устремления и другим. Даже и конь его, гнедой донец[1], плясал под седоком, перенимая возбужденное состояние юного барона.

— Корпусу приказано в четыре по полуночи[2] выдвинуться на восток, занять позицию в версте от Островно и дать французу арьергардный бой.

Приказ прозвучал чересчур лаконично. Впрочем, это унтерам надо пояснять, что и как с точностью до сажени. А командиру 11-й артиллерийской бригады подполковнику Котлярову и такого достаточно оказалось. Он лишь зажмурился на секунду, припоминая, что там за пейзаж вчера у местечка вырисовывался. Слева — лес, справа — озёра, ещё дальше — Двина. Запах тины, чахлые березы… Пока выдвинемся, пока прибудем, там и определят куда вставать. Наше дело прибыть, а дальше пусть Остерман думает.

А если графу будет не до нас, то по всему выгоднее будет, не мудрствуя лукаво, выкатить орудия прямо поперек Витебской дороги и лупить всех, кто рискнет сунуться. Свою батарейную роту[3] по центру, лёгкие по флангам. Никаких стратегем тут не родишь, сколь не тужься.

А потому вызвал подполковник в свою палатку Малеева и Тимофеева — командиров третьей и четвёртой лёгких рот — и донёс до них приказ, не распыляясь на очевидные мелочи. С Тимофеевым он уже почти год служил, а Малеев, хоть и прибыл в бригаду незадолго до начала боевых действий из Молдавской армии[4], притащив с собой этого остзейца[5] Ф., но дело свое Малеев знал — грех жаловаться.

Потому напоследок Котляров лишь посоветовал г.г. офицерам поспать хоть немного перед завтрашним делом. Но был этот совет из разряда тех, которым сам не следуешь. Александр Федорович перед боем сам никогда не спал. По молодости, глядя на храпящих подле орудий товарищей, завидовал их спокойствию, пытался расслабить мысли о предстоящем деле чаркой водки, считал овец, но тщетно. Позже свыкся и не пытался больше, свернувшись под буркой[6], притвориться спящим. Стойкость свою в битвах он доказал, а что накануне бодрствовал всю ночь, так это уже никого не касается.

Лагерь притих — только где-то потрескивал костёр да перекрикивались между собой часовые. Подполковник долго сидел при коптящей свече, писал жене письмо. Не задавалось. Он перечитывал текст, кривился, черкал слова, потом снова скрипел пером. Свеча оплыла на одну сторону; по краю подсвечника застыл длинный сальный потёк. Котляров его сковырнул, помял между пальцами и опять взялся за перо.

Долго не мог придумать, как закончить, чтоб не прощаться. Наконец написал, что сейчас пока прерываюсь, после битвы, если Бог даст, допишу. А если нет, то нет. Потом тщательно замазал последнее предложение, сложил листок вчетверо и сунул в чемодан. Побрился, умывшись из медного таза холодной водой, почистил кивер. Выпил-таки чарку, и уж на востоке зарозовел горизонт, а там и зорю ударили.

С рассветом бригада вслед за пехотными корпусами выдвинулась на позиции. Орудийные колёса шли по наезженным колеям, поскрипывали ступицы; на ухабах железо коротко гремело, и этот грохот пробегал вдоль всей колонны. Над потными лошадиными спинами ещё держался пар, а под колёсами уже начинала куриться пыль. Впереди погрохатывали первые пушечные выстрелы — видимо, авангард вступил в соприкосновение с неприятелем.

Вскоре на дороге появились и первые свидетели разгорающегося сражения. Лейб-гусары[7], ало-лазоревые прежде, теперь все в бурой пыли, возвращались в тыл перевести дух после стычки.

— Как оно там? — спросил Котляров у одного из всадников — безусого корнета[8] с рукой, наскоро замотанной тряпкой.

— Жарко, ваше благородие! — констатировал очевидное корнет, но потом всё же расщедрился на подробности: — Пикет[9] опрокинули, а потом погоней увлеклись, и вот… — Он показал на перевязанную руку. Тряпка на сгибе уже промокла, и локоть корнет держал оттопыренным, стараясь не замарать мундир. — У нас человек пятьдесят побили, батарея, что за нами шла, вовсе пропала…

— Лихо…

— Не то слово. Но и мы задали жару по мере сил! Шассеров[10] порубили, пленных взяли — вон ведут.

На дороге нежинцы[11] гнали в тыл шестерых пленных французов. Без мундиров сложно было понять, что за вояк взяли, но по толстым пучкам с плетешками на затылке и могучему телосложению можно было предположить кирасиров[12] или драгун. Усталые пленные шагали медленно, порой спотыкаясь. По запыленным их лицам тянулись светлые полосы пота, а у иных и крови из рассеченных щек. Один не слишком успешно зажимал сочащуюся кровью рубленую рану на ключице. Другой, шагая, бормотал что-то про себя — будто считал шаги, чтобы не упасть, но, прислушавшись, Котляров понял, что француз, превозмогая боль, шепчет странную песенку про короля Генриха, который всего только и имел талантов, что пить и сражаться. Проходя мимо подполковника, француз поднял на него глаза и гордо пропел свое «Vive la France! Vive le roi Henri»[13]. Знал, видать, сучий потрох, какую цену за его пленение русские заплатили.

— Будет и на нашей улице праздник, — проворчал Котляров. Он дал шенкеля кобыле и поскакал в голову бригадной колонны, навстречу пушечному грому.

За версту до поля колонна остановилась, изготавливаясь к бою. Зазвенели шомполами пехотинцы, канониры наполняли зарядные сумки[14], офицеры проверяли не пойми зачем шпаги. Все эти звуки странным образом гармонировали с тоникой грохочущего в отдалении пушечного огня. Казалось, что и сам пейзаж подыгрывает этому мрачному оркестру: неподвижные полосы тумана тянулись над перелесками, овраги клубились сизым дымом, солнце едва пробивалось сквозь марево. Всё вокруг напоминало не действительность, а сцену, приготовленную для какого-то величественного представления.

По дороге меж тем в обе стороны шли люди: свежие полки по аллее большой Витебской дороги на запад, навстречу — по обочинам — раненые. Вид окровавленных раненых, для которых бой, а может, и сама служба были закончены, удручал. Плюс к тому ныла рука, пробитая пять лет назад гранатным осколком. «У иных раны на погоду болят, — подумал в очередной раз по этому поводу подполковник, — а и тут не повезло. Не настроили прибор, вечно выходит, что завтра дождю быть». Он потер в задумчивости второе, менее раздражающее напоминание о том деле — золотой крест с надписью «Побѣда при Прейш-Ейлау[15]». Пиррову победу — прямо скажем.

Котляров прошелся, пользуясь выдавшейся минутой среди своих воинов, приободряя канониров где словом, без суворовской нарочитой народности, а где и просто присутствием. Он останавливался то у одного расчета, то у другого. Шутя пожурил Малеева за то, что тот слишком громко раздавал указания, будто уже под огнём стоял.

— Горло берегите, подполковник, вам еще весь день канонаду перекрикивать.

Похлопал по плечу поручика Радожицкого, сидящего с потухшей трубкой в зубах на пушечном лафете:

— Отдыхай, брат, скоро начнется работа.

Отправил в лазарет командира роты конной артиллерии, разбитой в утренней схватке. Тот, встретив артиллеристов, просился принять бой вместе с ними, чтоб отплатить за утреннее унижение, говорил, что половину орудий сберечь сумел, что раз уж один раз смерти миновал, то и дальше сегодня карта пойдёт. Так горячо и убедительно говорил, что Котляров чуть было и не поддался, но всё же отправил раненого в тыл. Пусть там Остерман решает, что с его орудиями и с ним самим делать. Раненый разочарованно выругался и бросил об землю в сердцах безнадежно попорченную саблей каску, сорвав при том наложенную на рану повязку. Каска стукнулась о камень и покатилась, блеснув вмятиной. Раненый вздохнул, поднял её и зашагал, не оглядываясь, по дороге, оставляя на траве цепочку алых капель.

— Хватит и на него французов, — одобрил решение Котлярова Малеев, ставший свидетелем сцены.

— Да и нам он такой нервный сейчас малополезен, — кивнул Котляров.

— Кстати, вы петлицы его золотые видели? Франтовство или знак отличия какой-то?

— Бог весть, Александр Семенович, — пожал плечами Котляров, — догоните и узнайте, если интересно.

— Не настолько, Александр Федорович.

Прискакал Остен-Сакен, ещё более деятельный, чем давеча, разве что шпагой не размахивал, передавая приказ Остермана. Выдвигаться тотчас на позиции и перекрыть дорогу ровно там, где Котляров и предполагал.

11-ю артиллерийскую бригаду Котлярова втиснули меж Кексгольмским и Перновским полками одиннадцатой дивизии. За батареей тянулась 2-я бригада той же дивизии — Елецкий и Полоцкий полки, а за ними уже подтягивалась и двадцать третья дивизия. На дороге стало тесно: колёса едва не задевали пехотинцев, ездовые оглядывались, покрикивая на тех, кто жался к упряжкам.

— Меж двух тезок поставили, — пошутил Малеев, имея в виду командиров дивизий, 1-го и 2-го Бахметьевых. — Впору желание загадывать.

Ответить на шутку Котляров не успел. Первое ядро просвистело над колонной, врезалось в землю и визжащим рикошетом ударило в полоцев, вырвав целый ряд из строя.

Крики раненых смешались с одновременным «Ах…» двух бригад. Через секунду в зарождающемся хаосе зазвучали первые команды. Впереди кричал ускорить шаг командир бригады, вокруг слышались вторящие ему «марш-марш!», «шире шаг!», «егеря, вперёд!»

— Рысью, черти! — рявкнул Котляров и, хлестнув плёткой кобылу, рванул вперёд, на назначенную позицию. — Малеев, роту направо от дороги! Тимофеев — налево!

Подполковник соскочил с лошади, чтобы обозначить центральную позицию, предназначенную его собственной батарейной роте, но в этот миг шестифунтовое ядро[16] ударило его ровно в середину груди.

***

— Убили! Командира убили! — завопили поодаль, и Ф. повернулся, чтобы понять, кого именно. Плохо дело остаться без ротного командира, а без бригадного — совсем грустно. От расчета к расчету покатилась было волна тревоги, но не успела она выплеснуться во что-то большее, как на буланой кобыле возник вдруг посреди батареи блистательный Малеев.

— Принимаю команду над бригадой! — выкрикнул он и сверкнул над головой шпагой. — Штабс-капитан Ф.! 3-я рота за вами! Последнее орудие стой, прочие налево стройся!

Десять орудий 3-й лёгкой роты, сегодня внезапно ставшей ротой Ф., разом развернулись на обочине, осыпаемые ядрами с трёх сторон. Колёса с хрустом подминали придорожный кустарник, люди налегали на лафеты, стараясь выровнять орудия. Ядра прыгали по земле — чаще мимо, но порой и находя цель — вырывали ряды из построившейся за пушками пехоты, сбивали орудия. В разверзшейся вокруг геене был лишь один знакомый любому бывалому артиллеристу способ не дрогнуть. Сосредоточиться на своей задаче.

— Рота, шаржируй[17]! С картузом[18] без команды! Заряжай! На пушки у развилки наводи! — словно на учениях выкрикнул Ф. Теперь он избавлен был от обязанности командовать отдельными орудиями, но все же по привычке одними губами повторял раз за разом намертво впечатанные в мозг команды.

— Картуз в дуло!

Не долетев до батареи саженей пятьдесят, в воздухе разрывается французская граната[19], осыпав осколками засевших в кустах стрелков — вроде бы напрасно.

— Заряд прибей!

Вражеское ядро бьет в землю в сотне саженей впереди, взмывает ввысь рикошетом и, просвистев над головами, уходит в лес, снося чахлые березы.

— Наводи! Трубку ставь[20]!

Ядро бьет в бок унтер-офицера, отшвыривая его к лафету. Унтер пытается еще подняться, опершись о хобот орудия[21], но тщетно. Нога подламывается, он хватается за колесо и падает. Канониры бросаются его оттаскивать, чтобы не мешался. Сперва пытаются аккуратно приподнять на руки, но тут же понимают, что унтеру уже не больно. Они отволакивают его буквально саженей на пять, чтоб не мешал и спешат на места, вновь подхватывая брошенные принадлежности. От унтера остается только фамилия, начертанная белой краской на оси орудия. «Шалыгин».

— Пали!

Гремит выстрел. Отдача откатывает единорог. Ядро как будто бы неспешно превращается в черную точку, летящую по направлению к вражеской батарее и взрывает землю перелетом. Но через секунду неприятельская пушка грузно заваливается набок, подбитая одной из пушек Радожицкого. Гремит «Ура». Первое настоящее «Ура», услышанное Ф. в эту кампанию.

— Бань пушку[22]!

— Отставить перестрелку! — На позиции вновь возникает Малеев. — Штабс-капитан, у вас зарядов излишек? Увлекаетесь, как мальчишка!

— А выстрел первосортный, — добавил он и, хлестнув лошадь, унёсся куда-то на другой фланг.

«Отставить перестрелку». Это не просто приказ беречь заряды. Это приказ стоять под огнем и, не имея возможности ответить, ожидать прилета предназначенного тебе ядра. Молиться о том, чтобы неприятельские пехотные колонны двинулись на наши позиции, разрываемые уральским чугуном. А навстречу им выдвинулись, разворачиваясь в линии, наши полки, принимая на себя французские ядра.

И молитвы были услышаны. Синяя французская колонна, колыхаясь в такт шагам, двинулась по большой дороге. Залп единорогов 3-й лёгкой почти слился с грохотом батарейной роты Малеева. Ядра взрезали колонну практически в одно мгновение. Малеевские — прямым попаданием во фронт, Ф. — наискось рикошетами, но пехота, сомкнув ряды, прошла по расчерченной кровавыми пунктирами земле, переступая через трупы товарищей.

Навстречу второму залпу.

Второго залпа французы уже не выдержали. На мгновение колонна скрылась за взметнувшейся землёй и пороховым дымом. А когда дым рассеялся, никакой колонны уже не было. На дороге толпились люди: одни пятились назад, другие ещё пытались идти вперёд, третьи стояли на месте, словно не понимая, что им теперь делать. Задние шеренги напирали на передних, передние отступали на задних. Офицер размахивал шпагой, пытаясь восстановить порядок, но крики его были тщетны.

Потом кто-то побежал. За ним ещё несколько человек. И вот уже беспорядочная толпа хлынула обратно по дороге, оставляя позади убитых и раненых.

Один лишь чудом выживший знаменосец замешкался было, но и его сомнение продлилось недолго — побежал и он.

Но пара десятков ядер не могла закончить бой. Другие колонны спешили на смену рассеянной, французские пушки затеяли контрбатарейную игру[23], осыпая ядрами и гранатами позиции бригады. Впереди пролетели через кустарник красные гусары и кружили вкруг ощетинившихся штыками егерей, тщась достать их саблями. На помощь стрелкам спешили тамбовцы. Ротные офицеры приказывали наводить уже не по назначенной свыше, а по любой доступной цели. Невесть откуда возникавшие майоры требовали орудия, чтобы прикрыть наиважнейшие, по их мнению, направления. Батарея несла потери, размазывалась по фронту и уже не могла сконцентрировать огонь на одной точке. Настал тот момент сражения, когда замыслы уступали место стойкости и решительности.

Тот, про который кто-то из товарищей Ф. по турецкой компании метко выразился, дескать: «все мы делаем одно разное дело». И дело Ф. сейчас было самое очевидное — зарядов на батарее оставалось на час такого боя, а перед фронтом батареи разворачивались уже полки легкой пехоты, выходя на дистанцию ружейного залпа. «Картечь готовь!» зазвучало на батарее, но до картечи не дошло. Три батальона нашей второй линии колоннами выдвинулись навстречу французам прямо через артиллерийские позиции.

Красиво. Стройно. С развернутыми знаменами. Перекрыв собой линию огня.

И тогда через чахлый картечный залп трех левых пушек на батарею с улюлюканьем влетели уланы. Блики весело вспыхивали на клинках, лошадиные копыта взметали землю. Первый десяток всадников пронёсся между орудиями, рубя направо и налево. Не успевшему нырнуть под передок канониру пика вошла в затылок, другой попытался защититься банником, но кривая легкокавалерийская сабля 9-го года скользнула по колодке и начисто снесла пальцы. Второй удар канонир отбить уже не смог.

Успех первого натиска, однако, дела не решил.

Потеряв скорость, уланы лишились своего основного преимущества. Им бы пролететь насквозь и назад, выжидая нового шанса для атаки или еще раз насквозь через батарею, но только поди прорвись на скорости через пушки, передки, зарядные ящики. Да и прислугу в таких условиях поди достань — канониры ныряли за лафеты, прятались под орудиями, откуда норовили подрубить тесаком ноги лошади.

Один из уланов — черноусый богатырь, которому и в тяжелой кавалерии бы рады были, разогнал лошадку и попытался сходу ткнуть убегающего пушкаря. Промахнулся, но для атаки повторной не развернулся, скорость не сбавил, а, подхватив пику под мышку, понесся прямо на Ф., целясь острием согласно предписаниям ровно в середину груди.

Штабс-капитан прыгнул в сторону, уворачиваясь от жала, и ткнул что есть силы шпагой в ногу всадника. В ногу не попал — шпага до середины клинка вонзилась в бок истошно закричавшей лошади и вырвалась из руки.

Инерция швырнула Ф. на землю, едва не приложив головой об угол зарядного ящика. Он выдернул из кобуры пистолет и уложил бы, наверное, ближайшего француза, который, увлёкшись, пытался достать пикой спрятавшегося под орудием канонира, но пистолет дал осечку, поперхнувшись лишь мелким облачком дыма. Улана, впрочем, это не спасло. Фейерверкер Максимов со всей своей молодецкой силы приложил француза по голове прибойником[24], сбив с лошади, после чего навалился сверху и принялся лупить по лицу кулаками, приговаривая «А вот так вот! А вот так!«

А потом трубач сыграл к отступлению и уланы унеслись с батареи, не желая отведать штыков спешащего на помощь Кексгольмского полка.

Ф. поднялся, покачиваясь, на ноги и оглядел батарею. Во рту хрустела земля. Он сплюнул, вытер губы тыльной стороной ладони и только тогда заметил, что запястье сочится кровью, подобрал отлетевшую шпагу. Там и тут лежали тела. Один из единорогов стоял развернутый с продетыми в дельфины[25] верёвками — видно, увезти пытались. И увезли бы, верно, если бы знали, что надо к лафетным крюкам вязаться, а не так.

Оценил навскидку потери. Человек тридцать выбито: кто-то наповал, кого-то несли в лазарет. Подбежал Радожицкий. Сообщил, что французы утащили в плен поручика и крепко порубили еще двух ротных офицеров. Что командовал уланами паскуда Радзивилл, у которого полк столовался в Несвиже и что вроде как картечью князя зацепили в ногу.

Ф. такими деталями не заинтересовался. Оставил Радожицкого разбираться с последствиями налёта, а сам отправился к Малееву за зарядами. Заодно хотел плененного Максимовым француза сдать начальству, но оказалось, что фейерверкер переусердствовал и из француза дух вышиб подчистую. Что может и к лучшему — мороки меньше.

Малеев встретил штабс-капитана уже не героем батального полотна, как в начале боя. Пыль въелась в мокрые складки мундира, на лбу под краем кивера тянулась чёрная полоса.

— Жив еще? — искренне удивился подполковник, мазнув по Ф. взглядом.

— Как видите. Жив, готов сражаться. Только зарядов нужно и пушку бы хотя бы одну — у нас выбито четыре.

— Ишь чего, братец, — усмехнулся Малеев. — Нет у меня пушек. Рота почитай что разбита. Горяинова взяли в плен, Шлиппенбаху и Брайко ноги отбили. Сейчас к Остерману направимся. Узнаем, как дальше быть.

Граф Остерман-Толстой стоял, прислонившись спиной к березе, окруженный свитой. Стекла очков его блестели на солнце, взгляд был задумчив и даже рассеян. В руке граф держал массивную золотую табакерку с нюхательным табаком и порой неспешно брал понюшку табаку, заслушивая доклады.

Малеев начал было докладывать, что в роте десятки выбитых канониров. Что многие пушки повреждены и действовать не могут, зарядов осталось чуть, но Его Сиятельство, не отрывая взгляда от горизонта, лишь махнул рукой:

— Стреляйте из того, что осталось.

Следом какой-то пехотный полковник попытался получить разрешение отодвинуться, потому как ядрами выбивают выстроенный на фланге в каре[26] полк. Получил в ответ: «Стоять и умирать».

Услышав лаконичные распоряжения графа, кто-то из ожидавших своей очереди для доклада развернулся на каблуках и молча удалился.

— Значит так, братец, — сказал наконец Малеев, — у нас с прислугой совсем беда. Пушки Шлиппенбаха я тебе отдам, и к ним зарядов. Прислуга же у тебя найдется?

— Найдется.

— Ну вот и порешили. Повреждённые орудия надо оттаскивать, это я организую. А ты делай, что должно. Стой насмерть, где поставили.

— Исполню.

— Давай уже. Даст Бог — свидимся.

Ф. вернулся в расположение роты.

На батарее пока затихло. Прислуга, воспользовавшись минутой покоя, растаскивала убитых, подвозила к орудиям заряды. Даже колесо одной из подбитых пушек умудрились заменить. Прибыли обещанные батарейные пушки, Ф. передал их вместе с сопровождающим прапорщиком Радожицкому.

Но рассчитывать на долгую передышку не приходилось. Заряды у французов не иссякли. Просто сейчас они перенесли огонь с наших батарей на фланговые пехотные батальоны, выстроившиеся в каре и оттого особенно уязвимые для пушечного огня.

Одной надеждой пехотинцев была теперь конная атака неприятеля. Тогда французским пушкам придётся хотя бы на время прекратить стрельбу, чтобы не побить собственных кавалеристов. А с кавалерией-то как-нибудь справимся. Каре прорвать — дело почти невозможное, если, конечно, прежде то каре не искромсать чугуном.

А второй надеждой была русская артиллерия.

И Ф. приказал бить по французским батареям. Не столько надеясь подавить их огонь, сколько рассчитывая, что у аллонзанфанов[27] не выдержат нервы и они вновь предпочтут артиллерийскую перестрелку безответному истреблению русской пехоты.

Нервы аллонзанфанов не выдержали после дюжины залпов. Первое ядро, не долетев до позиции Ф. буквально саженей двадцать, ударило в землю и, по счастью, не дало рикошета. Второе не долетело еще больше. Но вскоре французы пристрелялись.

Чугун пушечных ядер проделал долгий путь: добытый на уральских рудниках, переплавленный на Билимбаевском заводе графа Строганова в ядра, он был спущен на барках по весенней Чусовой и после многомесячного путешествия на подводах доставлен в распоряжение 1-й Западной армии. Теперь 11-я артиллерийская бригада — последнее звено в цепочке — исправно доставляла его непосредственно неприятелю.

И столь же исправно принимала фунты французского чугуна с не менее, должно быть, сложной логистической историей.

Обходя в очередной раз роту, Ф. не обнаружил у орудий Радожицкого. Вместо него распоряжался незнакомый прапорщик, которого прежде штабс-капитан не видел.

— Илья Тимофеевич где? — спросил Ф.

— Ранили его, ваше благородие, ядром в ногу сшибло, унесли.

— Тяжело?

— Нога на месте — почитай, контузия. Велел, чтоб мы стрельбу не прекращали.

Ф. посмотрел на прапорщика. Тот стоял у лафета с таким видом, будто всегда здесь командовал, и ни малейшего затруднения от отсутствия Радожицкого, по-видимому, не испытывал.

— А вы, стало быть, теперь за поручика?

— Так точно.

— Ну и отлично. Продолжайте.

Ф. успел уже привыкнуть к Радожицкому и мысль о том, что, может, виделись они сегодня в последний раз, чуть резнула штабс-капитана. А потом вдруг понял он, что не Илье Тимофеевичу, а ему самому скорее суждено сегодня остаться на поле. И вот эта мысль никакой болью не отдалась. Вообще никакой.

***

В четвертом часу[28] крики канониров известили о грядущей кавалерийской атаке. Уланский эскадрон Радзивилла, направлявшийся будто бы во фланг для обхвата, вдруг развернулся из колонны в боевой порядок и, переходя на рысь, устремился во фронт батареи.

— Картечь к бою! — заорал, перекрикивая грохот, штабс-капитан.

Орудия в последний раз выплюнули ядра, пролетевшие в большинстве своем мимо. Наводчики судорожно опускали стволы, заряжающие торопливо забивали в жерла мешочки картечи. Справа ударила во фланг уланам батарейная рота, но тоже мимо — лишь взметнулись фонтаны земли уже за спиной эскадрона.

Пушки Ф. дали залп за мгновения до того, как уланы влетели на батарею. И то успели не все. Где-то не успели зарядиться, на одной прислуга не выдержала вида летящей конницы, оскалившейся клинками и побежала, на одном из свежеприбывших орудий не сработала запальная трубка. Рои картечных пуль хлестнули в упор по эскадрону, пробивая человеческие и конские тела, разрывая, пронзая и разбрызгивая. На батальном полотне появился еще кровавый мазок.Но недостаточно кровавый, чтобы остановить несущуюся массу кавалеристов. Через секунду эскадрон влетел на батарею.

На сей раз уланы даже не пытались задержаться возле штабс-капитана, а пронеслись мимо, туда, где возле зарядных ящиков столпились ездовые с лошадьми. Видимо, наученные утренним опытом, неприятели решили, что рубить канониров, бегающих между пушками, дело хлопотное, а вот пустить под саблю лошадь куда как проще.

Лошади рвали постромки[29] и шарахались прочь, валились наземь, запутавшись в упряжи. Вскоре за батареей поднялась такая пыль, что понять, где неприятель, где свои, стало невозможно. Зато превосходно было слышно, что там происходит. Ржание, крики, треск ломающегося дерева, звон стали и отчаянные, неразборчивые, но определенно матерные крики.

Ф. попытался было собрать прислугу у ближайших орудий, но обнаружил, что собирать почти некого. Кто успел, укрылся за лафетами, другие бросились к пехоте, третьи лежали там, где их настигли пики и сабли. У одного единорога ещё стоял с банником в руках бомбардир и, вытаращив глаза, выжидал, не повернёт ли к нему какой всадник, чтобы встретить его ударом.

А уланы всё более увлекались. Один молотил саблей, словно цепом, тщась достать спрятавшегося артиллериста, попадал по лафету, по стволу, да так, что в результате сабля его не выдержала и с хрустом разлетелась у самой рукояти.

Возле другой пушки двое улан настигли все же какого-то канонира. Тот успел укрыться за колесом, но всадники принялись объезжать орудие с двух сторон, и всякий раз, когда несчастный перебегал от одного колеса к другому, над его головой мелькали сабли. Спасаясь от одной, он едва не угодил под другую. Наконец нырнул под лафет, где и остался, прижавшись к земле, а неприятели все кружили вокруг, пытаясь достать его клинками. Ф. вытащил пистолет, взвёл курок и, тщательно прицелившись, выстрелил одному из всадников в спину. В этот раз пистолет не подвёл. Француз охнул и, безуспешно попытавшись достать до раны под лопаткой, дал лошади шенкеля и направил ее подальше от боя. Второй же улан оставил в покое канонира и очень нехорошо вперил взгляд в стоящего в дуэльной позе с дымящимся стволом в руках Ф.

Штабс-капитан перехватил пистолет за ствол и потянул из ножен шпагу. Клинок выползал неохотно — видать погнулся в утреннем деле. Ф. медленно, не сводя глаз с противника, прикидывая, куда ловчее будет отпрыгнуть, как понесётся, отшагнул за пушку, готовясь к схватке.

Но атаки не последовало. Позади раздалась батальонная ружейная пальба. Ф. и француз, намеревавшийся насадить его на пику, не сговариваясь повернули головы и увидели спешащий на помощь батарее Кексгольмский пехотный полк.

Спешащий ровно настолько, чтобы не сломать каре. Пехота не бежала, не бросалась в штыки, но двигалась с мучительной неторопливостью: 50 шагов и три выстрела в минуту.

Ф. никогда прежде не подозревал, что способен так ненавидеть исправно исполняемое воинское упражнение.

— Да скорее же вы, черти! — заорал он, хотя прекрасно понимал, что именно этого кексгольмцам делать никак не следовало.

Зато уланы понемногу начали понимать, что время работает против них.

До сих пор всякий всадник мог выбирать себе противника по вкусу. Теперь приходилось выбирать между возможностью повеселиться ещё на батарее и перспективой через минуту оказаться, потеряв преимущество в скорости, в непосредственной близости от пехотного каре. А когда кому и удавалось проломить каре, об этом потом в книгах писали.

Один француз попробовал пролететь в непосредственной близости от ощетинившейся штыками коробки и даже успел пальнуть из пистолета в середину строя, но через мгновенье вылетел из седла, поймав сразу полдюжины пуль.

И тогда командир эскадрона скомандовал к отступлению.

Кто-то ещё продолжал, увлекшись, рубить канониров, но большинство уже искало выхода из батарейной свалки. Между пушками метались лошади без седоков.

Ф. увидел старого фейерверкера Осипова, который, сидя на земле, пытался отползти за лафет. Правая нога у него волочилась, перебитая пулей. Штабс-капитан шагнул было к нему, но Осипов махнул рукой:

— Не извольте, ваше благородие! Я сам!

И пополз куда-то вбок, оставляя за собой на пыльной земле тёмную полосу.

Первые всадники выскочили из расположения роты на дорогу и понеслись к своим. За ними потянулись остальные. Один попытался увезти раненого товарища, но тот никак не мог вскарабкаться на лошадь, и пришлось оставить его между передками. Другой, лишившийся пики, на прощание рубанул саблей по пушечному стволу, отчего звон раздался совершенно колокольный.

Наконец неприятель исчез в пыли.

Ф. огляделся.

В нескольких десятках шагов от батареи остановились в безупречном каре кексгольмцы. Их майор махнул Ф. рукой и скомандовал отходить на прежнюю позицию — оставаться вблизи батареи значило представлять для противника ещё большую мишень, чем само по себе пехотное каре.

Орудия стояли почти на прежних местах. Ни одного неприятелю увезти не удалось. С прислугой дело обстояло хуже.

Возле одного единорога не было ни души. У другого сидели трое раненых, из которых один ещё пытался перевязать товарищу руку. За передками лежали убитые ездовые, а лошади — кто мёртвые, кто раненые — валялись вперемешку с ними.

И ещё неизвестно было, сколько людей разбежалось, а сколько погибло.

Ф. приказал уцелевшим офицерам собирать прислугу. Затем только понял, что стоит, всё ещё сжимая в побелевших пальцах не пригодившуюся в этот раз шпагу. Попытался вставить ее обратно в ножны, но острие цепляло где-то дерево и никак не хотело проскользнуть внутрь. Выругавшись, Ф. отбросил шпагу в сторону, подошел к трупу улана, который так самонадеяно выскочил на строй и отстегнул от перевязи его блестящие мутным металлом ножны. Вытянул саблю — как по маслу выскользнула. Вставил назад, прицепил на место своей шпаги.

Сейчас чужая сабля показалась штабс-капитану более надёжным оружием, чем вверенная ему утром и практически небоеспособная сейчас рота. Он понимал, что еще одной атаки им уже не выдержать — рота и эту, считай, не выдержала.

Третьей атаки не последовало. Но французы продолжали изматывать батарею перестрелкой. Уцелевшие пушки теперь обслуживались неполными расчетами — где четверо канониров от одного орудия, где трое от другого, а где и вовсе два человека, которым теперь приходилось работать за шестерых. Даже ротные офицеры, оставшиеся не у дел по причине отсутствия исправных орудий, наводили теперь орудия, а порой и таскали заряды, помогали накатывать после выстрела[30].

Потрепанная бригада продолжала держаться. Французы то выдвигали колонны, то отводили их, осыпали русские позиции ядрами, но приблизиться для решительной атаки не могли. Пушки бригады продолжали стрелять не смотря ни на что. Скупо, но непрестанно. И этого оказалось достаточно. К вечеру французские полки не эволюционировали[31] уже в виду русских, да и артиллерийская канонада сменилась редкими беспокоящими выстрелами.

А уже затемно прискакал Малеев с приказом отходить, уступая позиции дивизии Коновницына. Приказ этот был встречен без особенного восторга, но с облегчением — сил держаться уже не было. Корпус Остермана победы не одержал, но поставленную задачу “стоять и умирать” выполнил в достаточной мере.

[1] Донец — конь донской породы, известной выносливостью и пригодностью для долгих походов.

[2] Устаревшее обозначение времени: в четыре часа утра.

[3] Батарейная рота в русской пешей артиллерии имела более тяжёлые орудия, чем лёгкая: в том числе 12-фунтовые пушки и полупудовые единороги.

[4] Молдавская, или Дунайская, армия — русское войско, действовавшее против Османской империи в войну 1806–1812 годов.

[5] Остзеец — выходец из прибалтийских губерний Российской империи; обычно так называли балтийских немцев.

[6] Бурка — просторный безрукавный плащ из плотного валяного войлока, защищавший от непогоды.

[7] Лейб-гусары — военнослужащие Лейб-гвардии Гусарского полка, кавалерийской части русской императорской гвардии.

[8] Корнет — младший офицерский чин в кавалерии, соответствовавший прапорщику в пехоте.

[9] Пикет — небольшой передовой сторожевой пост или отряд, выставленный для наблюдения за неприятелем.

[10] Шассеры (фр. chasseurs) — здесь французские конные егеря, разновидность лёгкой кавалерии.

[11] Нежинцы — военнослужащие Нежинского драгунского полка, участвовавшего вместе с лейб-гусарами в авангардном бою у Островно.

[12] Кирасиры — тяжёлая кавалерия; их характерным снаряжением была кираса — металлическая защита груди и спины.

[13] Фр. «Да здравствует Франция! Да здравствует король Генрих!» — слова французской песни «Vive Henri IV» («Да здравствует Генрих IV»).

[14] Зарядная сума — сумка канонира для переноски к орудию порохового заряда и снаряда.

[15] Золотой офицерский крест в память битвы при Прейсиш-Эйлау 26–27 января (7–8 февраля) 1807 года. Полная надпись на обороте включала дату: «Побѣда при Прейш-Ейлау. 27 ген. 1807 г.».

[16] Шестифунтовым называли ядро пушки, калибр которой определяли по весу сплошного снаряда: около 2,5–3 кг в зависимости от системы мер.

[17] «Шаржируй!» — команда к заряжанию орудия, от французского charger — «заряжать».

[18] Картуз — заранее приготовленный пороховой заряд в мешочке из ткани или бумаги.

[19] Артиллерийская граната начала XIX века — полый разрывной снаряд, начинённый порохом и снабжённый взрывательной трубкой.

[20] Скорострельную запальную трубку с пороховым составом вставляли в запальное отверстие орудия, чтобы воспламенить заряд при выстреле.

[21] Хобот лафета — его длинная задняя часть; за неё, в частности, поворачивали орудие при наведении.

[22] «Банить» пушку — прочищать её ствол смоченным банником после выстрела, гася тлеющие остатки заряда перед новым заряжанием.

[23] Контрбатарейный огонь — стрельба по неприятельским орудиям и их позициям с целью ослабить или подавить их огонь.

[24] Прибойник — деревянный цилиндр на древке, которым досылали и уплотняли заряд в стволе; обычно находился на другом конце древка банника.

[25] Дельфины — литые скобы на верхней части бронзового орудийного ствола, предназначенные прежде всего для его подъёма канатами или цепями, а не для буксировки.

[26] Каре — сомкнутый четырёхугольный строй пехоты, выставлявшей штыки наружу для отражения кавалерийских атак.

[27] Ироническое прозвище французов по начальным словам «Марсельезы»: «Allons, enfants de la Patrie» — «Вперёд, дети Отечества!»

[28] То есть между тремя и четырьмя часами пополудни.

[29] Постромки — ремни или верёвки упряжи, соединяющие лошадь с повозкой или орудийным передком.

[30] Накатывать орудие — возвращать его на прежнее место после отката при выстреле.

[31] В военном языке того времени — маневрировали, производили перестроения и перемещения боевых порядков.