Емшан

Глава 1

Ему ты песен наших спой, - Когда ж на песнь не отзовется, Свяжи в пучок емшан степной И дай ему — и он вернется. (Аполлон Майков. Емшан) Этот запах часто снился ему по ночам, как и биение ветра в лицо, тягучий напев родного языка, топот копыт, плавный ход жеребца. Он сидит впереди отца, держась еще маленькими ручонками за поводья. По земле еще некрепко несут его ноги, а на лошади уже и без отца ездит. — Темир, сынок, иди к своей «ана», — нежный голос заставляет сладко сжаться сердце, — золотыми серьгами украшу твои ушки, жертвой стану за тебя, мой Темир! Голос матери слаще мёда. Руки матери нежнее шелка. И он идет, вытянув руки, покачиваясь, ступая обутыми в мягкие сафьяновые чирки. Теряет равновесие, но руки матери вовремя ловят. Ему снится то время, когда он был свободным. Не посланным заложником, не пленником князя, а сыном степи. Так мал он был, что еще трех лет не исполнилось ему, когда вместе со старшим братом Тугаем был он отправлен из Орды ко двору великого князя. При дворе и вырос, и возмужал, и на девок уже поглядывать стал. Все бы хорошо, кабы не вернулись прежние времена во снах. И однажды он почуял аромат травы. Горький, белесый, словно меч, пронзающий грудь. Кинулся искать — оказалось, в тюках с одеждами привез старый мурза, выехавший из Орды с красавицами-дочерьми. Поклонился мурзе, с почтением приветствовав его, как старшего, на татарском, которому обучил брат. Попросил одну лишь веточку емшана. Не отказал старик, остро глянул на отрока с огненными глазами, и кивнул. — Бери, сын мой, сколько захочешь. Ты, верно, аманат княжеский? — Да, дядюшка. Пожалуйте, будьте гостем дорогим! Мой род от мурзы Сарыташа идет, и знак наш — черная ласточка. Старик с любопытством взглянул на него и медленно, с важным достоинством кивнул. — Добрый род. И родня нашему через ханский. Принимаю твое приглашение, сын мой. Две наложницы старшего брата споро собирали на стол, Темир усадил старика на красное место, сам же сел пониже, со вниманием слушая его речи. Имя старика было Екмес, из рода Бугра, и прибыл он по просьбе своего хана для переговоров и заключения союза с князем русичей. Вернувшийся из города Тугай удивился и обрадовался гостю, поклонился, приветствовав его, как полагалось по закону Орды. Затем сел рядом с братом, вступив в беседу. Темир отвечал на вопросы, но мысли его занимало иное: странные, тяжкие и сладкие воспоминания, пробужденные ароматом степной травы. К трапезе пришел молодой русский боярин Злат, лучший друг и побратим Тургая. Темир служил за столом ему, тогда как старший брат — старому мурзе. Пообедав, они предались беседе, Злат с любопытством слушал старика. Дети Степи не были ему чужими, его мать была половчанкой, взятой в битве и полюбившей своего пленителя. В беседах и размышлениях прошел день, наступил вечер. Мурза Екмес ушел, и с ним братья отправили мальчишку, несшего подарки от хозяев. Темир проводил брата и его побратима, ушедших по своим надобностям, и поднялся к себе. Маленький пучок степной травы горько благоухал за пазухой, пробуждая думы и желания. Задумавшись, Темир сел на лавку у окна и уставился вдаль. Терем их стоял на самой окраине, и дальше были только ворота и степь. Небо пылало закатным огнем, и от горького аромата степной травы казалось юноше, что сердце его пылает. И в этом огне родилась, вспомнилась песня, старая песня из раннего детства, что пела его «ана». Над землею лети белым соколом, Пусть ветер Степи сердце ведет, С ароматом емшана, с топотом копыт, Сердце батыра, сына Умай, Сына Тенгри, Отца Небесного. Темир пел, чувствуя, как что-то огромное поднимается из сердца. Огромное, как само великое Небо. По щекам покатились слезы. Солнце, садясь, выкрасило небо в кровь и золото, и от этой красы небесной еще пуще заныло сердце. Шли дни. Старый Екмес был частым гостем в доме братьев, которые принимали его с уважением и любовью. Приглянулся ему молодой Темир, и как-то раз явился он в сопровождении старой половчанки в богато убранном наряде. То была его сестра Гумюш. Оба брата почтительно приветствовали женщину, поручив её заботам Тугаевых наложниц. Но скоро Екмес велел ей сесть у его ног и говорить от его имени. Мужчины не говорили о сватовстве, поручая это дело старшим женщинам. Устами Гумюш Екмес предложил братьям в жены своих дочерей. Темир увидел, как вспыхнули, загоревшись, глаза Тугая. Старшая из сестер, Алтын, приглянулась ему, Темир знал это, случайно услышав беседу между Тугаем и его побратимом. И потому сватовство он был готов принять с открытым и радостным сердцем. Темир подумал о младшей сестре, хрупкой и нежной Айсу. Он всего пару раз видел эту девушку, бывая гостем в доме её отца. Она всегда входила, опустив голову, и косы её спадали до самого пола из-под накидки. — Мы принимаем твое сватовство, отец наш, — ответил Тугай, почтительно поклонившись старику и его сестре, — я и сам желал его, но не знал, как начать этот разговор. Ты оказал нам честь, ведь род Бугра славен по всей Степи своим богатством и знатностью. — Род Сарыташ славен не меньше, — с улыбкой ответил старый мурза, — я пойду, дети мои, предстоит много дел. Дни исчезали в круговороте, состоялась свадьба и Темир стал мужем юной Айсу, пугливой и нежной, точно лань. И первой же ночью понял, что судьба подарила ему эту девушку. — О чем тоскуешь ты, о чем думаешь, горлинка моя? — спросил он, касаясь губами щеки, на которой еще не высохла соль слез. Маленькая ладонь коснулась его бока. — О доме думаю я, — тихо, робко ответила Айсу, — о Степи бескрайней, тоскую я по ней, душно здесь, в городе русичей. В смятении чувств обнял её Темир. Своими словами его жена высказала то, что было на его сердце. Его тоску и любовь по миру, который он потерял, будучи совсем ребенком, но который жил в его сердце. — Мы вернемся в Степь, обещаю тебе, — прошептал он, прижав губы к её ушку, — и сын наш родится там, под вольным небом. Но он знал, что нелегко будет выполнить эту клятву. Он был заложником, пленником, не имевшим свободы выбора. Лишь милость князя могла освободить его, вернуть ему жизнь. Тугай расспрашивал своего друга Злата о выкупе и условии освобождения, но не для себя, сам он был вполне счастлив в городе, здесь у него были друзья и побратим, которого он любил всем сердцем. И не терзала его жажда полета, свободы, аромат степной травы, кипящий в жилах. Зато хорошо понимал Темира его тесть Екмес, впитавший в собственное сердце аромат Степи. Видел он, как тяжело его молодому зятю, и душой понимал его. И между ними установилось молчаливое согласие, приязнь, какая связывает родные души. — Не могу дать тебе слово, но постараюсь сделать, что сумею, чтобы забрать тебя в Степь, — вздохнул старик, когда однажды сидели они за вечерней трапезой, — не дал мне Тенгри Всевластный сына, но обрел я его в твоем лице. Прошла зима и наступила теплая, радостная весна. Мир оживал после лютых холодов, каждая птаха лесная и степная пела на свой лад, радуясь Солнцу и теплу. И Айсу несла под сердцем дитя, оставался лишь месяц до рождения. Темир же затосковал еще сильнее. Все преследовали его мысли, что сын его родится пленником города, что не сдержал он слова, данного жене. Чтобы развеять тоску, решил он прогуляться к рыночной площади, где начались весенние игрища, плясали скоморохи, и молодежь соревновалась в ловкости и силе. Айсу осталась дома, под присмотром старухи Гумюш. У самой площади Темира окликнул высокий рыжий богатырь. То был друг Тугая, Никита, спокойный и добродушный. Темир любил его за эти сдержанность и доброту. Тех половцев и половчанок, что жили в стенах города, местные чаще ненавидели, хотя и боялись задевать. Но Никита и Тугай выросли вместе, дружили с младых лет. — Братец твой передать просил, что мурза Екмес сегодня будет о тебе говорить с князем, — толковал Никита, шагая рядом, — постарается выпросить или выкупить твою жизнь у него. У Темира замерло сердце, но тут же он отогнал вспыхнувшую, было, надежду. Нельзя. Так уже случилось раз, когда несбывшееся причинило ему больше боли, чем выщербленная стрела. — Что и говорить, я бы тебе желал того, чего твое сердце хочет, — Никита сочувственно коснулся плеча, – но как знать… сердце княжье изменчиво. Откуда-то издалека слышались испуганные вопли и топот копыт. Темир вскинулся, глядя на людей, разбегавшихся с криками по обе стороны улицы. А потом время словно растянулось, и перед его взором возник огромный черный конь, на спине которого сидел, вцепившись в гриву, мальчишка зим десяти на вид. В голубых глазах ужас, но губы сжаты плотно, чтобы ни звука не упустить. Темир не помнил, как оказался на пути у коня, ухватившись за гриву и взлетев на спину позади мальчишки. Сжал ногами круп, подался вперед, пластая паренька по лошадиной спине, похлопывая коня по шее, успокаивая. И смирился страшный зверь, хотя и ржал еще тревожно, грозно, но остановил бег свой и позволил сойти на землю и снять со спины бледного как смерть мальчишку. Паренек сразу отстранился, отступил, остро глядя на Темира. Большая рука Никиты легла на плечо, голос едва заметно дрожал: — Ну и скор ты, братец! Я и шевельнуться не успел, а ты уже оседлал! Набежали дядьки и слуги, набросили на плечи спасенного чей-то теплый кафтан и увели. Темир присел на скамью у какого-то терема, пытаясь перевести дыхание. Как всегда в моменты наивысшего напряжения он действовал, не раздумывая, но после было ему худо и смурно. Никита сидел рядом, тихо что-то говоря, но Темир не слышал слов. Мир снова зазвучал и стал цветным. Спустя несколько дней Темира позвали в княжеские палаты. Понимая, что решаться будет его судьба, он омылся чистой водой и надел лучшие одежды, тщательно расчесал волосы и заплел в косу. Почему-то ему не было страшно, но он знал, что страх придет позже. Тугай и Злат ждали его внизу, тоже разряженные и парадно убранные. Темир шел следом за ними, чувствуя себя слишком маленьким и жалким по сравнению с могучими богатырями, русским и половецким. Мимо пробежала стайка мальчишек, гоня перед собой берестяное колесо, у колодца молодки болтали и смеялись, ожидая своей очереди. Темир прижал под одеждой к груди веточку емшана, степной травы — словно талисман, что мог дать ему дорогу домой. В княжеских палатах был он впервые с тех давних пор, как ребенком его привезли в город. Взгляд его скользил по рядам бояр, служивых людей, богатырей, среди которых он увидел Никиту. Рыжий великан приветливо улыбнулся, и от этой улыбки стало чуть теплее на сердце. Князь показался ему величественным и красивым в роскошном одеянии и с горделивым выражением лица. Тугай ткнул в бок, и Темир низко поклонился, уткнувшись взглядом в носки своих сапог. Его вдруг обняла дрожь, и он стоял, ни жив ни мертв от страха. А князь смотрел на него молча и холодно. — Мурза Екмес просил за тебя, — наконец произнес правитель, нахмурившись, — но я не внял его просьбе. Темир покачнулся, молясь в душе лишь о том, чтобы не рухнуть без памяти. Если уж просьбы его тестя не возымели действия, то было ли в мире что-то, что могло вернуть его туда, где билось его сердце? — Но судьба дала мне знак, что я должен принять его мольбу, — князь неожиданно едва заметно улыбнулся, взгляд его потеплел, — ибо три дня назад сын мой старший был тобой спасен от верной смерти. Жизнь за жизнь, так гласит закон Небесный. Посему я дарую тебе свободу, юноша. Иди, и помни, что было время, когда ты ел мою соль. Темир вынужден был ухватиться за брата. Свободен! Он свободен! Волен идти туда, куда пожелает! Подался вперед, опустившись на колено перед князем и склонив голову. — Будь благословен ты, господин мой, в своем потомстве, и да будет всегда удача и счастье на твоей стороне, — произнес он, стараясь говорить спокойно, — я же даю слово, что не подниму меча и топора на тех, кто под сенью твоего величия. Поклонившись еще раз, он отступил от трона и позволил Тугаю вывести себя на улицу. Спустя три седмицы, Темир выехал за ворота города, а за ним ехало несколько телег с имуществом и крытая повозка, в которой сидела его жена, старуха Гумюш и две маленькие служанки, подаренные ей в приданое отцом. Их сопровождали несколько вооруженных слуг, так же подаренных мурзой Екмесом. Темир вдохнул полной грудью ветер и тронул коня каблуками сапог. В глубине его сердца рождалась ослепительная, сияющая буря, радость, какой доселе он не испытывал никогда. Над землею лети белым соколом, Пусть ветер Степи сердце ведет, С ароматом емшана, с топотом копыт, Сердце батыра, сына Умай, Сына Тенгри, Отца Небесного. Он мчался, теперь свободный, вольный, как ветер, навстречу благоуханию емшана и крику беркута в небе. И пел, позволяя сердцу открыться, чувствуя на щеках капли дождя… или то были его собственные слезы? Он гнал коня, пока не одолел холмы, не оказался у речки, за которой была Степь. Спешившись, отдал поводья слуге, ехавшему следом, и вброд перешел речку. А по другую сторону опустился на колени и спрятал лицо в маленьком белесом кустике, источавшем горький аромат. Сорвал пару листков, утершись ими, умывшись ароматом Дома. Проехав вглубь страны, они поставили свой шатер вблизи небольшой речки, прозрачной, точно слезы. Сгустилась ночь. Но эту ночь с радостью принял Темир, свободный человек. Под утро в женской части шатра раздался громкий вопль, знаменовавший рождение новой жизни. Дитя торопилось явиться на свет. Гумюш гоняла служанок, точно ястреб голубей, и к полудню к стонам матери присоединился громкий, требовательный крик младенца. Гумюш вышла из шатра, неся в руках сверток, из которого доносился рев. Темир бросился навстречу. Из свертка на него смотрели раскосые, серые, как у него самого, глаза. — Сын у тебя, дитя мое! — старуха протянула младенца. — Назови его добрым именем! — А мать? Как его мать? — тревога билась внутри испуганной птицей. — Мать его шлет тебе привет и поклон, она будет больна еще сорок дней и запретна для тебя. Но здоровье к ней скоро вернется. Темир взял сверток, чувствуя, как солнце разгорается в груди. Улыбнулся. Порывом ветра принесло лепесток степной травы, уложив на лобик младенца. — Емшан, — прошептал Темир, глядя на сына, — так зовись же и ты Емшаном, сын мой! И поднял дитя навстречу солнцу, смеясь и крича от неизбывного счастья, распиравшего грудь.