Эхо рая

Глава 1

1. Побег

Попасть в Замок забвения оказалось проще, чем я думал. Царица Буруган дала нам верных людей, евнухов, которые знали каждый потайной ход в этой твердыне, стиравшей имена неугодных царей. С тех пор как объединившиеся Великие Дома свергли моего господина Кавада и заточили его сюда, прошло уже много дней. Закон гласил: имя того, кто попадает в эти стены, забывается навеки. Любой, кто осмелится произнести его вслух, должен быть предан смерти.

Но мы осмелились.

Ночь выдалась безлунной. Мы с двумя евнухами, закутанные в черные плащи, скользили вдоль северной стены. Стражники, купленные за золото, отворили нам калитку, ведущую в нижние подземелья. Евнух по имени Фаррухан, нес перед собой масляный фонарь с притушенным фитилем. Свет едва освещал ступени под нашими ногами.

— Он в самой глубокой камере, — шепнул Фаррухан, не оборачиваясь. —Той, что вырублена в скале.

Мы спускались все ниже и ниже. Сырые ступени были скользкими от влаги, то ли от просочившихся грунтовых вод, то ли от нечистот. Где-то вдалеке капала вода - мерно, неумолимо, как песок в водяных часах, отсчитывающих время угасания.

Царица, да будут благосклонны к ней Ахурамазда и все светлые духи, именно она придумала этот план. Когда Кавада схватили, она не плакала и не рвала на себе волосы, как делали прочие жены и наложницы. Нет. Она сидела молча, поджав губы, и смотрела на священный огонь. А потом повернулась ко мне и сказала:

— Сиявуш, ты клялся ему в верности. Покажи теперь, стоит ли твоя клятва той стали, из которой выкован твой меч.

Евнухи — ее тени — работали много лун. Не скажу точно, но больше чем пальцев на двух руках. Замок забвения считался неприступным, но даже самые крепкие стены имеют уши, а самые надежные темницы - трещины, в которые просачивается золото. Я не знаю, сколько монет ушло на подкуп стражников. Не мое это дело - считать монеты в царской казне.

Мы остановились перед железной дверью. Фаррухан достал из складок своего халата тяжелый ключ, который мы добыли от смотрителя темницы - человека, которого завтра же утром хватятся и найдут мертвым в его собственной постели с перерезанным горлом. Замок щелкнул, и дверь со скрипом отворилась.

Внутри было темно, хоть глаз выколи.: Фаррухан поднял фонарь выше, и я увидел его, моего царя, шахиншаха Персии, повелителя Ирана и не-Ирана. Кавад сидел на каменном полу, прислонившись спиной к стене. В его длинной, отросшей за время заточения бороде запуталась солома. Глаза были открыты, но будто ничего не видели. Так смотрят люди, которые слишком долго провели в темноте.

— Господин, — позвал я шепотом. — Мы пришли. Идем.

Он моргнул. А потом медленно, словно просыпаясь после многодневного сна, поднял на меня взгляд, в котором были только усталость и что-то похожее на надежду.

— Сиявуш, — произнес он. Голос его был хриплым и пропитанным многодневным молчанием — Я думал, вы обо мне забыли.

— Говорите тише, государь. Мы выведем вас через северный ход. Потом будет поздно - смена стражи заметит пропажу.

Он поднялся и опираясь на мою руку, двинулся к выходу. Ступал царь тяжело, колени плохо сгибались, словно тело уже начинало забывать, что такое движение. Фаррухан впереди освещал путь. Дверь за нами закрылась. Я остался последним, чтобы подпереть ее изнутри мечом - если погоня хватится нас слишком рано, лишняя секунда может стать решающей.

Но в Замке забвения стояла тишина. Не знаю, чем было вызвано молчание стражей - подлитым в кувшины с вином сонным зельем, или же оплачено звонкой монетой. Только когда мы выбрались наружу и вдохнули холодный ночной воздух, пахнущий пустыней и свободой, я позволил себе расслабиться. Наш план удался.

— Господин, — сказал я Каваду, усаживая его в седло. — Путь будет долгим. Мы направляемся к эфталитам. Там мы сможем собрать войско, чтобы вернуть вам то, что у вас отняли.

Царь посмотрел на звезды. На востоке темно, но за горизонтом серело - там земли врагов. Теперь - наше спасение.

— Эфталиты, — повторил он задумчиво. — Я некогда был заложником у их царя. Надеюсь, он помнит старую дружбу.

2. Дорога на Восток

Мы двигались только по ночам. Днем прятались в высохших руслах рек, под навесами скал, в заброшенных караван-сараях, где ветер гулял сквозь дырявые стены, а паутина свисала с потолка, как седые бороды древних старцев. Подземелье не прошло даром - Кавад был слаб и не мог сидеть в седле без моей поддержки. Но духом он не падал. Иногда, по ночам, у маленького костра, разведенного в таком углублении, чтобы свет не был виден издалека, он начинал говорить.

— Великие Рода всегда ненавидели меня, — сказал он однажды, глядя на тлеющие угли. — думали, что я буду послушной марионеткой, мальчиком на троне, что пляшет под их дудку. Но я не оправдал их надежд.

Я был рядом в тот день и помню каждую минуту. Это случилось на третьем году его правления. Кавад попытался ограничить могущество знатных родов — Каренов, Михранов, Суренов, всех тех, кто веками тянул жилы из персидской земли. Он приблизил к себе последователей Маздака - этих проповедников равенства, которые учили, что богатство и власть должны принадлежать всем поровну. Для знати это было хуже чумы. Маздакиты врывались в их поместья, отбирали имущество, делили между бедняками их же собственных рабов и наложниц. Знать скрежетала зубами, но молчала — у царя была армия.

А потом армия кончилась. Вернее, кончилось терпение тех, кто этой армией командовал. В ту ночь я нес службу у входа в царские покои. Было тихо. Я уже тогда почуял неладное, но не успел ничего предпринять. Сначала пришел Джамасп, царский брат. Он улыбался, говорил о каких-то пустяках, отвлекал меня разговором. А когда я понял, что это отвлекающий маневр, было уже поздно.

Внутри дворца зазвенело оружие. Я рванулся вперед, сбив Джамаспа с ног, ворвался в тронный зал и увидел, как четверо вельмож держат Кавада, а пятый - старый Гушнасп из рода Карен - заносит над ним связку цепей.

Я обнажил меч. Но их было слишком много. Меня скрутили, выбили оружие из рук и повалили на пол лицом вниз.

— Не убивайте его, — сказал Джамасп, входя следом за мной. — Он все-таки моей крови. Отправьте его в Анушбард. Там, в Хузестане, пускай забвение сделает свое дело.

Кавада увели. Меня бросили в темницу, но продержали там недолго — мой меч понадобился новому царю. Я присягнул Джамаспу, потому что меня заставили, но в душе я оставался верен прежнему господину. И когда от царицы пришла весть, что готовится побег, я не колебался ни секунды.

— Они пожалели, что не убили тебя тогда, — сказал я Каваду сейчас, отрываясь от своих мыслей.

Царь впервые за все время нашего пути усмехнулся.

— Жалость редко доводит правителей до добра. Джамасп думал, что быть царем это просто. Сидеть на троне и принимать почести. Он не знает, что такое править.

Мы двинулись дальше. Пустыня осталась позади, теперь дорога вилась среди невысоких холмов, покрытых жесткой, колючей травой. Впереди, где-то за грядой гор, лежали земли эфталитов. Там, я знал, Кавад найдет не только убежище, но и невесту - дочь местного царя, которую ему уже присмотрели в жены. И тогда, с войском белых гуннов за спиной, он вернется, чтобы забрать свое.

3. Глас народа

На пятый день пути мы вышли к селению. Вернее, к тому, что от него осталось.

Когда-то здесь, должно быть, стояло десятка два глинобитных домов. Теперь это были только обгоревшие стены с пустыми глазницами окон. Крыши провалились внутрь, уличные навесы, под которыми крестьяне хранили урожай, обрушились. В воздухе все еще пахло гарью, хотя было понятно, что пожар случился не вчера и даже не на прошлой седьмице.

— Что здесь произошло? — спросил Кавад, останавливая лошадь.

Я спешился. Прошелся между развалин. Там и тут валялись черепки глиняной посуды, обрывки грубой домотканой ткани, несколько разбитых кувшинов. В одном из домов я нашел человеческий скелет — женщина, судя по остаткам одежды, сжимавшая в руках детский череп.

— Воины, — сказал я, возвращаясь к царю. — Или разбойники. Трудно сказать. Времена такие, что одних от других не отличишь.

Мы поехали дальше, но в тот день нам встретилось еще два таких же пепелища. И еще одно уже на следующее утро. Земля горела под ногами. Чувствовалось, что люди здесь доведены до предела.

На восьмой день мы увидели живое селение. Оно стояло в низине, у подножия невысоких гор, окруженное чахлыми полями, на которых крестьяне все еще пытались что-то вырастить. Кавад хотел объехать его стороной - нечего нам, беглецам, попадаться на глаза лишним свидетелям, - но проклятая судьба распорядилась иначе.

С запада подул сильный ветер. Он принес с собой клубы пыли, затмившие солнце. На дороге стало темно, как в сумерках, и мы сбились с пути. Пришлось искать убежище в селении.

Нас встретил старик. Он стоял у входа в свою лачугу, опираясь на кривую палку, и смотрел на нас без всякого выражения. В его глазах не было ни страха, ни любопытства, только пустота. Он выглядел человеком, повидавшим на своем веку уже столько бед, что ничто новое не способно его удивить.

— Мир вашему дому, почтенный, — сказал я, слезая с лошади. — Мы путники из далеких краев. Можно ли у вас переночевать?

— Переночевать можно, — ответил старик беззвучно. — Только платить вам нечем. А если есть чем — то и не надо. Все равно заберут. Как забрали все остальное.

Царь тем временем тоже спешился. Он смотрел на скудное убранство крестьянского подворья — тощую козу, привязанную к колышку; горшок с какой-то похлебкой, оставленный на остывших углях; бадью для воды, в которой плавали листья. Ничего лишнего. Такого, что можно было бы продать или обменять.

— Кто забрал? — спросил Кавад.

Старик усмехнулся — криво, беззубым ртом.

— А кто ж их разберет. Сначала пришли сборщики налогов. Сказали: царь нуждается в средствах на войну с ромеями. Отдали последнее. Потом воины пришли - уже другие. Сказали: знать собирает ополчение. Забрали молодых парней. А за ними - разбойники. Те уж брали без спроса, что приглянулось.

Он замолчал, переводя дух.

— А в прошлом месяце пришли посланники Маздака. Сказали: мы делим все поровну. А делить-то уже нечего. Вот и поделили — каждому пустые руки.

Кавад нахмурился. Я видел, как его лицо, которое за дни пути успело покрыться загаром и дорожной пылью, стало вдруг жестким. Он не сказал старику, кто он на самом деле. Не сказал, что налоги, разорившие это селение, собирали в его пользу. Не сказал, что его реформы, направленные против знати, обернулись для простого люда новыми поборами и повинностями.

Он только спросил:

— А сам-то ты чего ждешь?

Старик посмотрел на небо. Ветер стихал, пыль оседала, и в разрывах туч проглядывало солнце — бледное, холодное, безрадостное.

— А я уже ничего не жду, — сказал он. — Просто живу, пока могу.

Мы ушли на рассвете, оставив старику немного хлеба и горсть серебряных монет.

4. Маздакиты

На следующий день мы наткнулись на живое воплощение того, о чем говорил старик.

Мы как раз пересекали неглубокую долину, когда услышали крики. Сначала я подумал, что это погоня и схватился за оружие, готовый либо сражаться, либо бежать. Но голосов было много, и они звучали странно — как пьяный, полный злости вой толпы.

Мы замерли за большим валуном и выглянули.

Внизу, на дороге, стоял караван. Четыре богато украшенных повозки, навьюченные тюками. Вокруг них суетились вооруженные всадники — охрана, человек десять, в блестящих шлемах и кольчужных рубахах. Но их было недостаточно.

Толпа, напавшая на караван, насчитывала не меньше сотни. Это были крестьяне — в рваных халатах, с засученными рукавами, с самодельными дубинами, косами и вилами. Впрочем, у некоторых были и мечи — видимо, отнятые у предыдущих жертв.

Они уже разогнали охрану. Трое всадников лежали на земле — двое неподвижно, третий стонал, зажимая рукой рассеченное бедро. Остальные бежали, бросив повозки на произвол судьбы.

«Маздакиты», — тихо сказал Кавад.

Раньше я видел маздакитов только при дворе.Те были проповедниками — гладкими, речистыми, с масляными глазами и навязчивыми улыбками. Эти, в поле, были совсем другие.

Они выволакивали из повозок тюки, разрывали их, разбрасывали содержимое — шелк, парчу, золотую парфюмерную утварь, амфоры с маслом. Пряности сыпались на землю, смешиваясь с пылью и кровью. Кто-то из мужиков сдирал с мертвого охранника кольчугу, не обращая внимания на то, что она залита кровью. Двое молодых парней, пьяных от внезапной легкости добычи, катались по земле в ворохе шелка, хохоча как безумные.

А потом они нашли хозяина каравана. Тот прятался в последней повозке, забившись между тюками с товаром. Его вытащили за ноги, поставили на колени. Это был дехканин — мелкий землевладелец, судя по одежде, из тех, кто еще недавно считал себя выше черни. Теперь он дрожал как осиновый лист и молил о пощаде, но его не слушали.

«Отдай, что нажил неправедным трудом!» — кричал ему в лицо здоровенный детина с черной бородой, вероятный предводитель шайки. «Имущество должно быть общим! Так учит пророк Маздак! Женщины — общие, дети — общие, все — общее!»

Другие подхватили крик. Хозяина каравана повалили на землю и принялись срывать с него одежду — добротный шерстяной кафтан, расшитый пояс, сапоги из мягкой кожи. Он плакал, закрывая лицо руками, но удары сыпались градом.

— Если бы у нас было время, — задумчиво сказал Кавад, глядя на происходящее сверху вниз, — я бы мог этим воспользоваться.

— И как же, государь? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Натравить их на знать. Сделать из них оружие против тех, кто лишил меня трона. И когда цель будет достигнута… — он не договорил. Взмахнул рукой в воздухе, как будто стряхивая с пальцев невидимую пыль.

Маздакиты — хорошее оружие, пока оно направлено против врага. Но как только враг повержен, такое оружие нужно либо прятать в ножны, либо ломать. Иначе оно поразит своего же хозяина.

Внизу толпа уже заканчивала грабеж. Повозки опрокинули, лошадей отвязали, часть разбежалась, часть увели с собой. Хозяин каравана лежал на обочине голый и без чувств. Его людей - погонщиков и слуг — маздакиты не тронули. Им вообще не было дела до тех, кто был так же беден, как они сами. Их ненависть была направлена только на богачей.

— Поехали, — сказал Кавад, отворачиваясь. Мы увидели достаточно.

Мы объехали долину стороной, прячась в перелесках. Я думал о том, что видел. И еще я думал о том, что когда мой царь вернет себе трон, эти же самые люди, которые сейчас грабят и убивают во имя равенства, рано или поздно придут и к нему. За его дворцом. За его казной. За его женщинами — потому что у пророка Маздака и женщины должны быть общими.

Кавад понимал это не хуже меня. Но он нуждался в них. Пока нуждался. А что будет потом — никто не знал.

5. Возвращение Силы

Мы достигли земель эфталитов через две седьмицы. Изнуренные, грязные, голодные — мы напоминали скорее разбойников, чем изгнанного царя и его верного воина. Но эфталиты приняли нас. Их царь, чье имя я сейчас не произнесу из уважения к его потомкам, помнил Кавада. Помнил дни, когда молодой принц жил при его дворе заложником, и ценил нашу дружбу.

— Ты можешь оставаться здесь сколько угодно, — сказал эфталитский царь, сидя на своем троне в окружении двенадцати жен и полусотни детей. — Но я знаю тебя, Кавад. Ты пришел не за убежищем. Ты пришел за войском.

— И за невестой», — ответил Кавад, кланяясь. — Если ты позволишь.

Гунн рассмеялся — гулко, так, что задребезжали золотые чаши на столе. Он был огромным человеком, с могучими плечами и руками, способными переломить хребет быку. И он уважал смелость.

— Бери любую из моих дочерей, — сказал он. — Та, что постарше, уже давно засматривается на тебя. А в придачу я дам тебе десять тысяч всадников. Хороших всадников, Кавад. Таких, от которых ромеи бегут, даже не оборачиваясь.

Свадьбу сыграли на третий день. Царицу звали Невандухт — дочь эфталитского владыки, молодая женщина с темными глазами и решительным ртом. Кавад, казалось, был доволен выбором. Я не берусь судить — в сердечных делах я не советчик. Мое дело меч, а не любовь.

Через месяц мы выступили. Десять тысяч конных воинов, закованных в железо, с длинными копьями и тяжелыми луками. За нами шел обоз с продовольствием и фуражом. Впереди ехал сам Кавад на вороном жеребце, в доспехах, подаренных эфталитами, и рядом с ним — его новая царица, которая решила сопровождать мужа в походе. Я ехал справа, чуть позади, держа руку на рукояти меча.

В первом же персидском городе, который мы достигли, нас встретили не стрелами, а выражением покорности. Наместники узурпатора бежали. Кавад приказал не трогать жителей и не грабить имущество.

— Я пришел вернуть свое царство, а не разорять страну, — сказал он. — Те, кто присягнут мне, будут жить в мире. Те, кто воспротивится, разделят участь узурпатора.

Слово о милосердии царя разнеслось быстрее ветра. В следующем городе ворота открылись сами. Еще через два дня к нам присоединились три тысячи персидских всадников — те, кто не принял власть Джамаспа и ждал удобного случая. А когда мы подошли к столице, навстречу выехали знатные вельможи с дарами и заверениями в вечной преданности.

Перед решающим штурмом Ктесифона Кавад устроил совет. Мы стояли в шатре — я, несколько эфталитских военачальников и те из персидских вельмож, кто успел перебежать к нам первыми.

— Завтра мы входим в город, — сказал Кавад, разворачивая карту столицы. — Мой брат, должно быть, уже знает о нашем приближении. Он будет защищаться. Но у него нет ни войска, ни воли к сопротивлению.

— Государь, — сказал я, выступая вперед. — Позволь мне и моим людям войти в город ночью. Северные ворота охраняются не слишком надежно. Если мы захватим их и удержим до рассвета, твое войско войдет в столицу без боя.

Кавад посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

—Делай, что должен, Сиявуш. Только возвращайся живым.

Я поклонился и вышел из шатра. Я поклонился и вышел из шатра. В моей груди билось сердце, готовое выскочить наружу от предвкушения. Наконец-то, после всех этих скитаний мы вернулись, чтобы забрать свое.

6. Резня в Ктесифоне

Ночь перед штурмом была безлунной — такая же, как в тот раз, когда мы уводили Кавада из Анушбарда. Только теперь мы шли не из темницы, а в самое сердце вражеской крепости.

Нас было тридцать человек — моих самых верных воинов, тех, кто служил мне еще с тех пор, как я получил свой первый воинский пояс. Мы сняли доспехи, чтобы не звенеть, и надели темные халаты, какие носят городские бедняки. Оружие спрятали под одеждой.

Северные ворота, как я и предполагал, охранялись плохо. Джамасп стянул все силы к южной стене, ожидая главного удара оттуда. Здесь же стояло всего десять стражников — сонных, нерадивых, пьяных от дешевого вина.

Мы прошли мимо них тенью. Я не стал убивать часовых — они даже не заметили, как мы скользнули внутрь. Чем меньше шума, тем лучше.

Великий Ктесифон спал. Огромный город на обоих берегах Тигра, дремал в темноте, не подозревая, что завтра здесь все изменится. Мы двигались по узким улочкам, держась ближе к стенам, обходя сторожевые посты. Время от времени приходилось сворачивать в переулки, чтобы пропустить ночной патруль — но мы шли бесшумно, и нас не замечали.

К рассвету мы были у дворца. Белый дворец Аташкаде, резиденция шахов, возвышался в центре столицы, окруженный садами и высокими стенами. Ворота были заперты. За ними — еще один отряд охраны, но уже в несколько десятков человек.

—Ждем, — прошептал я своим людям.

Через час небо на востоке начало сереть. И тогда — внизу, где стояло основное войско Кавада, заиграли трубы. Штурм начался.

Джамасп, как я и думал, бросил все силы к южным воротам. Оттуда доносился шум битвы — лязг оружия, крики, ржание лошадей. А мы остались незамеченными.

— Пора, — сказал я, выхватывая меч.

Мы перелезли через стену северного сада — невысокую, с коваными решетками, которые легко поддались нашим рукам. Внутренний двор был пуст — всю стражу увели на юг. Мы ворвались во дворец через боковую дверь, которую я знал еще со времен службы при Каваде.

Внутри было темно и тихо. Мы прошли через кухни, через кладовые, через пустые залы, где на стенах еще висели гобелены, изображавшие подвиги древних царей. Наконец, мы оказались у тронного зала.

Джамасп был там. Он сидел на троне — на том самом троне, который когда-то принадлежал его брату. Вокруг него суетились несколько прислужников и два телохранителя. Больше никого.

— Джамасп, — сказал я, входя в зал с мечом наголо. — Встань. Твое время вышло.

Он вздрогнул. Его лицо, всегда такое спокойное и самоуверенное, исказилось от ужаса. Он смотрел на меня так, как будто увидел призрака.

— Сиявуш? Как ты здесь…

— Неважно. У тебя есть выбор: сдаться и ждать милости от брата — или умереть здесь и сейчас.

Телохранители бросились на меня — но мои люди уже были рядом. Короткая схватка, и оба стражника лежат на полу, заливая мраморные плиты кровью. Прислужники разбежались, побросав свои подносы с вином.

Джамасп остался один на троне. Он попытался было выхватить меч — но руки дрожали так сильно, что оружие выпало из пальцев и с лязгом покатилось по ступеням.

— Не убивай меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Я отдам все. Я уйду в изгнание. Я…

— Это не мне решать, — сказал я. — Забирайте его.

К полудню битва у южных ворот закончилась. Войско Кавада ворвалось в город, и к вечеру весь Ктесифон был в наших руках. Джамаспа заковали в цепи и посадили в ту самую темницу, где недавно томился его брат. Справедливость — иногда она все-таки торжествует.

Кавад въехал во дворец на коне, в полном боевом облачении. Я встретил его у ворот, опустившись на одно колено.

— Государь, дворец ваш. Город ваш. Трон ваш. Я сделал все, как ты велел.

Он спешился. Подошел ко мне, положил руку на плечо.

— Без тебя я бы не вернулся, Сиявуш. Отныне ты будешь носить титул артештаран-салар — глава всего войска Персии.

Я поклонился. В душе моей не было гордости — только усталость. И тихая радость от того, что все закончилось. По крайней мере, так казалось тогда.

7. Эхо Рая

Первые годы после возвращения прошли под знаком Маздака. Кавад не забыл, кто помогал ему ослаблять влияние знати, и кто теперь мог служить ему опорой против вельмож, которые снова начали поднимать головы. Он вновь приблизил к себе Маздака и его последователей, и те развернули свою деятельность с новой силой.

По всей Парсе запылали костры переделов. В поместья знати врывались вооруженные отряды крестьян, отбирали скот, зерно, оружие. Рабов объявляли свободными. Женщин из богатых домов уводили в общины — «чтобы все имели равные права», как говорили проповедники. Никто не был защищен. Никто не мог сказать: «Это мое». Ибо пророк Маздак учил, что земля, вода и огонь должны принадлежать всем поровну, как солнце светит всем одинаково.

Какое-то время это работало на Кавада. Знать, ослабленная и запуганная, затаилась. Налоги собирались бесперебойно. Армия, которую я возглавлял, пополнялась новыми рекрутами из числа тех же маздакитов — отчаянных людей, готовых умереть за общее дело.

Но со временем чаша весов начала склоняться в другую сторону. Маздакиты перестали быть оружием против знати. Они стали наводнением, сметающим все на своем пути. Их проповедь о равенстве стала опасна уже для самой царской власти. Их учение о том, что все блага должны быть общими, привело к тому, что никто не хотел работать не только на полях вельмож, но и на царских. Люди не видели между ними разницы.

Крестьяне, которые поначалу ликовали, теперь смотрели на своих вождей с опаской. Я видел это своими глазами. Во время объезда гарнизонов в восточных провинциях мне пришлось усмирять бунт в одном из маздакитских селений — они перессорились между собой из-за дележа захваченной добычи и принялись резать друг друга.

— Вот тебе и равенство, — сказал я Каваду по возвращении. — Волки не могут жить в одной стае, потому что каждый хочет быть вожаком.

— Сын мой Хосров, — сказал он наконец. — Ты знаешь, что он думает об этих людях.

Я знал. Младший царевич ненавидел маздакитов. Говорили, что Маздак однажды потребовал от Кавада поделиться с ним женой — матерью Хосрова — потому что женщины тоже должны быть общими. Царевич тогда пришел в ярость и поклялся, что отомстит.

— Хосров прав, — продолжал Кавад. — Маздакиты стали слишком сильны. Они угрожают самому существованию государства. Если мы не остановим их сейчас — через год будет поздно.

— Что ты задумал, государь?

Царь улыбнулся, и от его улыбки у меня по спине пробежал холодок. — Скоро узнаешь.

Спустя седьмицу по столице разнеслась весть: шаханшах Кавад приглашает всех вождей маздакитов на пир во дворец. В честь того, что вместе они победили знать, и теперь настало время праздновать.

Люди пророка пришли. Человек пятьдесят — самые влиятельные, самые верные Маздаку. Они входили во дворец с гордо поднятыми головами, уверенные в своей силе и в расположении царя.

Они не знали, что это их последний пир.

8. Лес из ног

Пир начался с возлияний и песен. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, слуги сновали между гостями с кувшинами и подносами. Маздакиты пили и хохотали, похваляясь своими подвигами и тем, как скоро весь мир станет общим.

Я не пил. Стоял у стены, скрестив руки на груди, и наблюдал. Кавад тоже почти не прикасался к чаше — сидел во главе стола с благостным выражением лица, улыбался гостям и то и дело поднимал тост за их здоровье.

Ближе к полуночи гости начали клевать носами. Вино было крепким, и стражи, приставленные подавать его, не скупились.

Тогда Кавад подал знак. Мы вышли из зала. Следом за нами бесшумно скользнули воины, которых я отобрал для этого дела. Маздакитов подхватывали с мест, пока они еще не поняли, что происходит и уносили в дворцовый сад, где для них уже были выкопаны ямы.

К утру весь сад был изрыт свежими могилами. Кавад приказал закапывать их живьем, вниз головами. Это было жестоко. Я это знал. Но я видел, что творили маздакиты с богачами, знал, какая участь ждала бы нас самих, если бы победа досталась им. И я молча выполнял приказ.

К полудню следующего дня Кавад послал за Маздаком.

Пророк пришел во дворец без страха — уверенный в своей правоте и в том, что царь не посмеет поднять руку на посланника Ахурамазды. Он был высок, худ, с горящими глазами и длинной седой бородой. Одет в белое — цвет чистоты и истины.

— Ты звал меня, о царь царей? — спросил он, входя в тронный зал.

Кавад кивнул. Поднялся с трона. Подошел к окну, выходящему в сад.

— Маздак, — сказал он. — Ты долго учил меня справедливости и равенству. Ты говорил, что все блага должны быть общими. Ты говорил, что никто не должен владеть большим, чем его сосед.

Маздак молчал, ожидая продолжения.

— Я хочу показать тебе сад, — сказал Кавад. — Новый сад. Его недавно разбили по твоему учению. Пойдем, взгляни.

Царь вышел на террасу. Маздак последовал за ним. Я — за ними обоими, держа руку на мече.

И тогда Маздак увидел.

Во дворцовом саду, прямо на клумбах, где еще недавно цвели розы и жасмин, из земли торчали ноги. Много ног. Десятки ног. Они торчали вниз головами закопанных людей — тех самых вождей маздакитов, что веселились на пиру прошлой ночью. Ноги были голыми — сапоги и штаны сняли, чтобы было лучше видно.

Маздак побелел. Его горящие глаза погасли. Уста, готовившиеся произнести очередную пламенную речь, раскрылись в беззвучном крике.

— Это твои ученики, Маздак, — спокойно сказал Кавад. — Твои верные последователи. Теперь они все равны. У каждого есть одинаковый клочок земли. И больше ни у кого нет ничего».

Пророк рухнул на колени. Из горла его вырвался звук — не то стон, не то рыдание.

— Ты… ты не мог…

— Мог, — сказал Кавад. — Я царь. Я могу все.

Он махнул рукой страже. Те подхватили Маздака под руки и поволокли через сад — мимо леса из человеческих ног — на главную площадь Ктесифона.

Там, перед тысячами сбежавшихся зевак, казнили Маздака. Я не видел этого своими глазами — остался во дворце, приводил в порядок свои дела, — но потом мне рассказывали. Его повесили на городских воротах, а тело оставили на съедение птицам. Чтобы все видели, что бывает с теми, кто осмеливается угрожать власти шаханшаха.

В тот же день воины Хосрова, младшего царевича, прошли по всем провинциям, вырезая остатки маздакитского движения. Старший сын Кавада, Кавус, который воспитывался в учении Маздака и считался его сторонником, был казнен одним из первых.

Кровь лилась рекой. Но кровь эта принесла мир. Страна устала от разбоев и переделов. Народ устал от того, что отнимают последнее — даже то, что нажито собственным горбом.

Кавад укрепил свою власть. Я получил новые награды — земли, золото, титулы. Но в душе у меня не было покоя.

Слишком много смертей. Слишком много боли. И все это — во имя того, чтобы один человек сидел на троне, а другие — под его ногами.

Я утешал себя тем, что так было нужно. Что без твердой руки наступит хаос. Что маздакиты сами выбрали свою судьбу. Может быть, это было правдой. А может быть, я просто искал оправдание для своего безмолвия и малодушия.

9. Черное знамя

Триумф Кавада не знал границ. В тот день, когда на площади Ктесифона вешали Маздака, во дворце был устроен праздничный пир. Тронный зал украсили цветами, слуги разносили лучшие вина из царских погребов. Вельможи, которые еще месяц назад боялись показываться на улице без охраны из-за маздакитских отрядов, теперь громко смеялись и поднимали чаши, поздравляя друг друга с победой.

Царь сидел на возвышении, и в его глазах светилось удовлетворение. План, который он вынашивал долгие годы, наконец осуществился. Знать была ослаблена и запугана, маздакиты разгромлены и рассеяны. Власть его стала абсолютной. Никто больше не мог бросить вызов шаханшаху Персии.

Я стоял у входа в зал, как было положено по статусу. Меч на поясе. Рука на рукояти — этот старый привычный жест, успокаивал и давал уверенность. Сегодня я не ожидал опасности. Враг был повержен, внутренние распри улажены, впереди — мир и процветание.

Я ошибался.

В разгар пира, когда воздух уже дрожал от гула голосов и звона чаш, в зал вбежал человек. Один из гонцов, выставленных на западных границах. Он был весь в пыли, одежда разорвана, на лице — такая смесь ужаса и неверия, что музыка смолкла сама собой, даже без приказа.

Гонец упал на колени перед троном. Кавад поднял руку, призывая всех к тишине.

— Говори, — сказал царь.

Человек поднял голову. Голос его дрожал.

— Великий шаханшах, повелитель Ирана и не-Ирана… с запада… границу перешли…

— Кто перешел? Ромеи?

— Нет, государь. С запада идет большое войско.

Я шагнул вперед.

— Какое войско? Кто предводитель?

Гонец перевел взгляд на меня.

— Они называют себя лучшими из людей. И требуют поклонения своему пророку по имени Мухаммад.

В зале повисла тишина. Кочевники из пустыни, которых мы с презрением называли «пожирателями ящериц», которые не имели ни городов, ни письменности, ни единого царя.

— Ты пришел тревожить нас из-за них? – переспросил Кавад.

— Государь, — гонец почти плакал. — Они идут под черными знаменами. А на знаменах — письмена. Я не знаю этого языка. Но их воины… их воины не боятся смерти. Они идут с криками, от которых стынет кровь. Их так много, что тьма кажется светом по сравнению с ними.

Черные знамена. Слово «шахада» — я услышал его только сейчас, в тот самый миг, когда гонец его произнес — повисло в воздухе, тяжелое и чужое.

Кавад медленно поднялся с трона. Его лицо, еще мгновение назад сиявшее радостью победы, стало суровым. Он перевел взгляд на меня. Кажется, он понял то же, что и я. Мы усмирили знать, разгромили маздакитов, укрепили власть и навели порядок в стране. Думали, что теперь Персия будет процветать вечно. Но судьба, должно быть, смеялась над нами.

Потому что когда мы заканчивали одну войну, на горизонте уже вставала другая. Кавад посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Музыка оборвалась. Даже чаши перестали звенеть. В тронном зале наступила такая тишина, какой я не помнил за все годы службы.

Все, что произошло до этого, оказалось лишь началом. Впереди была лавина. И мы стояли у нее на пути.