Эдуард Бульвер-Литтон. Последний барон

Книга первая. I

I

К востоку от деревни Чаринг, и теперь еще очень красивой, находилось большое пространство, усеянное там и сям отдельными домами и старыми ивами. В начале 1467 года это место было местом игр и различных увеселений обитателей Вестминстера и Лондона.

Подобные места были довольно многочисленны в предместьях столицы. Одни любили свежие пруды Ислингтона, другие — поля без зелени Финсбери, и все — обширные равнины Майл-Энда.

Место, о котором мы говорим, было недавно только отдано жителям Вестминстера его обладателем, могущественным графом Уориком.

Возвышаясь зеленым скатом над низкими и болотистыми окрестностями Вестминстера, это поле примыкало слева к Брук-Фильду, по которому скромно скользил Тибурн. Позади показывались два брата, два зеленые холма Хампстеда и Хайгейта, и охотничий парк Мерилибона, величественный замок которого был наполовину скрыт лесом. Напротив виднелся монастырь святого Иакова, теперь обращенный во дворец. Затем налево Йорк-Хаус, ныне часть Уайтхолла; далее колокольни Вестминстерского аббатства. Вблизи высился, казалось, выходя из реки, дворец со своими укреплениями и зубцами. Как и все новое, это место увеселений привлекло многочисленную толпу. Тут были не только низшие классы, но и все знатное общество Лудгейта и Флита, и богатые горожане Чепа.

Это поле вполне соответствовало своему назначению. Правда, по краям находились пруды и болотистые места, но по средине было большое пространство, поросшее дерном, налево расстилались аллеи, из которых иные были еще недавно насажены, вправо виднелись там и сям группы деревьев, приятно разнообразившие местность и составлявшие как бы отдельные острова, посвященные каждый особенному развлечению.

Вокруг стояли экипажи и лошади, владельцы которых были заняты играми.

Палатки, павильоны, временные гостиницы, эстрады для фокусников и акробатов придавали местности вид ярмарки.

Более всего привлекало на себя внимание обширное пространство посреди поля, назначенное для стрельбы из лука.

Царствующий дом Йорка был обязан большей частью своих успехов искусству своих стрелков, и сами обитатели Лондона гордились своей репутацией на этом поприще.

В последние пятьдесят лет, во время мира, стрельба из лука была пренебрегаема, более чем этого желали главы государства. Поэтому король и его верная столица употребляли все усилия, чтобы восстановить любовь к этому благородному упражнению, к этому Божьему оружию, на которое опирались свобода и честь Англии по выражению королевского эдикта.

Королевские турниры, без сомнения, представляли глазу картину более роскошную и грандиозную, чем эта пестрая толпа людей всех классов общества, теснившаяся около стрелков, около цыган-фокусников, менестрелей и трубадуров. Но как бы то ни было, ни прежде, ни после не было видано нигде более веселья и всеобщего увлечения, господствовавшего в этой толпе, в которой, казалось, восстановилась равенство между рыцарем и вассалом, между горожанином и придворным.

Революция, доставившая трон Эдуарду IV, была действительным выражением воли народа. Не только уважение к отцу короля Ричарду, герцогу Йоркскому, и не только любовь к предводителям его партии, могущественнейшим баронам Англии были причиной ее, но и сам король ничего не упустил из виду, чтобы приобрести расположение среднего класса, начинавшего приобретать большое значение. Эдуард IV был первый король, который, не теряя своего достоинства, начал принимать участие в праздниках и увеселениях негоциантов и лавочников. Во многих торжественных случаях лорд мэр и муниципальные советы бывали приглашаемы ко двору. Во время коронации королевы король, к большому неудовольствию многих из баронов, пожаловал знаки ордена Бани четырем буржуа. Лондон и большинство городов, сильно симпатизировали веселому и прямому Эдуарду, единственным недостатком которого, была излишняя любовь к прекрасному полу. Все чувствовали, что его царствование будет большим шагом в успехах цивилизации, после монашеских добродетелей Генриха IV и суровой гордости Иностранки, как народ называл Маргариту Анжуйскую, жену Генриха. В то время как политическая ловкость юного монарха доставляла ему расположение среднего сословия, он пользовался также расположением крестьян благодаря могущественному барону, величайшему и последнему из тех старых норманнских рыцарей, который по своей гордости, могуществу и богатству, был более королем, чем сам король... одним словом Ричарду Невиллу, графу Солсбери и Уорик.

Он был в то время в полном цвете лет и обладал всем, что делает дворянина дорогим народу. С блестящей храбростью он соединял великодушие, редкое в полководцах того времени. Надменный с великими мира сего, он был добр и снисходителен с низшими. Он был страшно богат, но его щедрость равнялась богатству и заставляла любить это богатство. За его стол садилось в день тридцать тысяч человек. Он был более горд чем честолюбив и никогда не оставлял обиды безнаказанной, ему не завидовали, потому что он казался выше всякой милости.

Но возвратимся к приготовлявшемуся празднику. Собравшаяся толпа была веселее обыкновенного, ходил слух, что Эдуард хотел увеличить свое могущество, выдав сестру свою Маргариту за брата Людовика XI, и что сам граф Уорик ехал послом для исполнения этого важного поручения.

По поводу предпочтения, отданного этому претенденту перед графом Шароле, в последствии Карлу Смелому, герцогу бургундскому, в городе ходили различные толки.

— Черт возьми! — говорил один высокий буржуа лет пятидесяти, — этот французский брак мне не особенно нравится. Я лучше бы желал видеть нашего храброго графа воюющим с Францией, чем отвозящим туда подарки. Что будет с нашей торговлей Фландрией, мэтр Стоктон? Йоркский дом хороший, но торговля всегда остается торговлей.

— Ши, мэтр Хейфорд, — возразил маленький худой человечек в светло-сером кафтане. — Король любит, чтобы занимались его делами. Не надо шутить со львом. Вспомни Уильяма Уолкера, который был повешен за то, что сказал, что его сын достоин короны.

— Я помню Уолкера, — возразил мэтр Хейфорд, принадлежавший к одной из могущественнейших корпораций Лондона, — но он был просто несчастный продавец перца, тогда как я почтенный ювелир, богатый и влиятельный муж красивой женщины, которую сам король удостоил заметить, это совсем другое дело. А вот мой старший подмастерье.

— Эй! Николас Элвин, сюда. Черт возьми! Я не ожидал видеть тебя с таким громадным луком, больше тебя на пол аршина. Я тебя считал слишком благоразумным, чтобы заниматься стрельбой.

Позванный молодой человек был худ и бледен, но в то же время силен и мускулист, его физиономия была полна ума, но он говорил медленно и наставительно, с сильным провинциальным акцентом.

— Извините, мэтр Хейфорд, эдикт короля повелевает заниматься стрельбой, к тому же я убежден, что граждане Лондона с каждым годом будут приобретать все более и более влияния, и как я ни ничтожен, но стараюсь со своей стороны помогать этому.

— Э! э! мой милый! Граждане Лондона потому процветают, что у них есть кое-что в кармане, а не потому, что умеют стрелять.

— Но вы не подумали, что можно лишиться денег, если не умеешь их защищать. Чтобы у старости было золото, молодежь не должна пренебрегать железом, — отвечал Элвин, отходя прочь.

— Откуда вы выкопали этого оратора? — спросил мэтр Стоктон.

— Его предназначали для капюшона священника, но мать-вдова ему позволила переменить его на плоскую шапочку, и это лучший мастеровой, какой у меня когда-либо был, у него есть голова на плечах, мэтр Стоктон... и уши... и большие глаза, вечно высматривающие выгодное дело. О, этот не пропадет!

Между тем Элвин спокойно направился к месту стрельбы с видом человека, занятого важным делом. Вообще он существенно отличался по наружному виду от других учеников, которые, собравшись группами, громко разговаривали или бросали вокруг себя дерзкие взгляды, были одеты в грязные и разорванные платья, не чесаные, с палками в руках; вообще по манерам и наружности они походили на немецких студентов прошлого столетия. Что касается Элвина, то он был одет очень чисто, шел ровными шагами, старательно обходил лужи, чтобы не запачкать башмаков, поэтому понятно, что, проходя мимо своих товарищей, Элвин был встречен насмешками, на которые он, впрочем, не обратил внимания.

На конце места, где собрались стрелки, готовившиеся оспаривать друг у друга серебряную стрелу, многие дворяне остановили своих коней, и разговаривали между собою, пока судьи состязания устанавливали соперников.

— Кто этот красивый молодой человек, стоящий как раз перед нами? У него на шляпе герб Невиллов. Мне кажется, что я его знаю, — сказал один из сеньоров.

— Я в первый раз вижу его, милорд, — отвечал дворянин, к которому он обращался, — к тому же, честное слово, тот, кто будет знать только по внешности всех Невиллов, будет знать пол-Англии!

Лорд Монтегю, известный под этил именем в истории, как брат графа Уорика, любезно улыбнулся на это замечание, и в то же время ропот толпы дал знать, что стрелки готовились начинать. Цели были поставлены на расстоянии двухсот ярдов. Каждый раз как выходил более или менее замечательный стрелок, в толпе поднимался шум и устраивались многочисленные пари. Ни один еще стрелок не попал в небольшой белый круг в центре цели, когда на сцену выступил Николас Элвин. Его наружность была так невоинственна, он так внимательно разглядывал стрелу и старался пристроить кожаную перчатку, предназначенную для предохранения руки от удара веревки, что всеобщий хохот поднялся среди зрителей, заранее уверенных в его неудаче.

— Боже мой! — сказал Монтегю, — он держит свой лук точно аршин. Видя, как он внимательно рассматривает веревку, можно подумать, что он собирается купить ее.

— Теперь, — сказал Николас, — один удар в честь старого Уэстморленда.

В то же время стрела засвистела и попала в самую средину белого.

Всеобщее удивление выразилось между зрителями при таком неожиданном результате, но Элвин был также равнодушен к восхищению, как и к насмешкам, он обернулся в сторону аристократии и сказал выразительным голосом: мы, лондонская молодежь, мы в случае надобности сумеем защитить наши права!

— Эти негодяи делаются дерзки! Наш добрый король слишком балует их, — презрительно сказал Монтегю. — Я хотел бы, чтобы какой-нибудь благородный юноша не постыдился выстрелить во славу Невиллов, против этого ремесленника. Что вы скажете на это, сир?

И, говоря это, Монтегю обратился к молодому человеку, которого заметил носящим герб Невиллов. Лук не был обычным оружием дворян, но в молодости они упражнялись в стрельбе из него. Молодой человек, с открытой, благородной физиономией, к которому обратились таким образом, молча поклонился; затем он подошел к стрелкам и выразил желание испытать свою ловкость, прося вместе с тем дать ему лук и стрелу. Так как молодой человек был по одежде гораздо выше остальных стрелков, и кроме того, на его шляпе был вышит серебром уважаемый герб Невиллов, то Николас Элвин был забыт, и одобрительный ропот раздался в толпе, когда он отказался от предложенной ему предохранительной перчатки.

— Когда я был еще ребенком, — сказал он, — меня научили натягивать лук таким образом, чтобы веревка не могла ударить по руке, и хотя двести ярдов чисто детское расстояние, но хороший стрелок должен натягивать свой лук одинаково, как если бы надо было стрелять вдвое далее.

— Какой красивый юноша! Держу пари, что он с севера, — сказал Монтегю, пока молодой человек натягивал лук.

Всеобщее ожидание не было обмануто. Презирая белый круг, стрела искусного стрелка ударилась в небольшую черную точку в средине его, едва заметную для зрителей.

— Святой Дунстан, — прошептал Элвин, — я знаю только одного человека, способного на подобную штуку, и менее всего ожидал, чтобы он так удружил мне.

Говоря это, Николас подошел к своему счастливому сопернику.

— Э! Мэтр Мармадюк, — сказал он, — вы уже давно показывали мне эту штуку у вашего отца, но не вам бы следовало побивать своего земляка.

— Боже мой! — вскричал с радостью молодой человек. — Неужели я вижу моего товарища, моего молочного брата, Николаса Элвина! Вот счастливая встреча! Дай-ка мне хорошенько посмотреть на тебя! Как?.. Ты сделался мирным лондонским торговцем! Возможно ли это?

— Ну, мэтр Мармадюк, всякий выбирает себе место по вкусу, но об этом мы еще поговорим, если вы сделаете мне эту честь. Я полагаю, что стрельба покончится. Едва ли кто вздумает повторить ваш удар.

Действительно в эту минуту судьи стрельбы подошли к разговаривавшим, и их глава, служивший волонтером во время битвы при Таутоне, объявил, что стрельба окончена, если Николас Элвин не желает еще попытать счастия.

— Нет, — отвечал Элвин, — я нашел своего учителя, и к тому же, — равнодушно прибавил он, — серебряная стрела хорошенькая игрушка, но она слишком легка.

— Нет, сударь! — вскричал не менее великодушный Невилл, — я не могу согласиться взять приз. Мэтр Элвин попал в белый круг, к тому же эта забава предназначается именно для жителей Лондона, поэтому серебряная стрела по праву принадлежит Николасу Элвину.

— Это невозможно, — возразил судья, подавая стрелу, — она принадлежит тебе по праву, так как Элвин признает себя побежденным.

Монтегю, слышавший этот разговор, обратился к молодому Невиллу громким голосом, заставившим замолчать толпу.

— Твоя любезность, молодой человек, нравится мне столько же, сколько и твоя ловкость. Бери стрелу, ты ее выиграл, но чтобы вознаградить жителей Лондона, я даю от твоего имени пять золотых тому, кто отличится в бою на палках. Как тебя зовут, молодой человек?

— Мармадюк Невилл, милорд.

Монтегю улыбнулся. Между тем в народе поднялись крики энтузиазма, выражавшие впрочем, гораздо более уважение к имени Невиллов, чем благодарность к щедрости брата графа Уорика. Из всей толпы только один человек не присоединился ко всеобщему энтузиазму.

— Эти йоркцы, — прошептал он, — отлично умеют привязывать к себе народ.

Между тем, молодой Невилл продолжал стоять около золоченого стремени Монтегю, глядя на последнего с тем уважением и любопытством, с каким смотрит честолюбивая молодость на все, что уже приобрело себе имя.

Характер Монтегю сильно отличался от характера его могущественного брата. Хотя он не проиграл ни одной битвы, но его военная репутация стояла ниже репутации знаменитого Уорика, личные подвиги которого очаровывали толпу и напоминали подвиги старинных норманнских рыцарей. Монтегю был слишком благоразумен и предусмотрителен, он редко кидался сам в средину сечи и действовал скорее как полководец новейшего времени, что позволяло ему, сохраняя хладнокровие, вернее судить об общем ходе дела, что не всегда делал его брать при своей пылкой, увлекающейся отваге. Уорик своей популярностью был обязан своей открытой и бесстрашной натуре, щедрой до расточительности. Монтегю старался приобрести то, что Уорику давалось само собою. Общего у братьев была величественная внушительность, еще более увеличивавшаяся у Монтегю, благодаря роскоши его костюма.

— Молодой человек, — сказал Монтегю, — я очень рад, что вы носите имя Невиллов. Окажите мне, к какой ветви нашего дома вы принадлежите?

— Я принадлежу к наименее счастливой ветви знаменитой фамилии, — с некоторой нерешимостью заметил Невилл. — Мой отец был сэр Ги Невилл д’Эрсдаль Уэстморленд.

Любезная улыбка исчезла с лица лорда Монтегю.

— Мне очень жаль, что это так, — сказал он, — и конечно, знай я это раньше, мой кошелек был бы богаче на пять золотых. Человеку, осыпанному милостями Эдуарда IV, не идет покровительствовать сыну человека, хотя бы и родственника, который сражался за узурпаторов Ланкастера, поэтому я прошу тебя снять герб, верно служащий королевской йоркской фамилии. Довольно, юноша, я не хочу слушать сына Ги-Невилла... Господа, отправимтесь посмотреть на палочный бой, — прибавил он, обращаясь к окружающим, и поехал вперед, не удостоив даже взглядом молодого Невилла.

— Вы были очень жестоки к вашему родственнику, милорд, — сказал молодой дворянин, наружность которого, представляла чистейший тип нормандской расы.

— Мой милый Рауль де Фульк, — холодно возразил Монтегю, — когда тебе будет столько же лет, как и мне, то ты поймешь, что никогда могущество отдельного человека не может быть настолько велико, чтобы под сению его могли укрыться все жертвы погибшего дела.

— Ваш брат не сказал бы этого, — сказал де Фульк с презрительной улыбкой. — Бог свидетель, что всякий, носящий герб Рауля де Фулька, не найдет во мне особенного старания узнать за кого сражался его отец, за Йорка или за Ланкастера.

— Молчи, бесстрашный болтун! — с улыбкой заметил Монтегю, — что сказал бы король Эдуард, если бы до него дошли эти слова? Ты напрасно хочешь бороться с течением, и в настоящей Англии, с ее новыми людьми, феодальные принципы норманнских баронов теряют свою силу. Но это не мешает тебе быть храбрым рыцарем, хотя ты очень плохой придворный.

— Дай Бог мне всегда остаться таким! — отвечал де Фульк. Что же касается до того, чтобы предаваться обжорству или пьянству и пресмыкаться перед королевской любовницей, дрожать, если она нахмурит брови, снимать шляпу перед мужичьем или жениться из-за денег на старухе, то спаси от этого Бог Рауля де Фулька и его детей!

За этими словами, из которых каждое было злой сатирой на кого-нибудь из присутствующих, последовало тяжелое молчание.

— А когда нас оставил лорд Гастингс? — прервал наконец молчание лорд Монтегю. — Верно, погнался за каким-нибудь хорошеньким личиком.

— Он оставил нас во время стрельбы, — отвечал молодой Ловель.

В то время как рыцари разговаривали таким образом, Мармадюк Невилл следил за ними с горечью оскорбленного самолюбия.

Книга первая. II

II

Опомнившись от негодования, возбужденного полученной обидой, Мармадюк двинулся вслед за толпой, которая увлекла его к месту, где различные акробаты и скоморохи увеселяли народ.

В то время как Мармадюк, оглушенный шумом, оглядывался вокруг, взгляд его упал на молодую девушку, которая употребляла все усилия, чтобы избавиться от преследований цыганок, игравших на бубнах, они окружали бедняжку с насмешливыми жестами и громко стучали в бубны, чтобы заглушить ее крики, принимаясь танцевать вокруг нее каждый раз, как она пыталась вырваться. Бедная жертва была одета как девушки низшего сословия, но в то время когда между сословиями существовало такое резкое различие в манере выражаться, голос молодой девушки поражал тем, что казался принадлежащим девушке высшего класса, что, казалось, еще более раздражало ее преследовательниц. Наконец, в добавление не счастия, человек десять или двенадцать учеников появились среди круга отвратительных Далил и в свою очередь начали приставать к девушке, с еще более оскорбительными шутками, но в эту минуту Мармадюк бросился к ней на помощь.

— Эй! Подлые негодяи! Вы заставляете меня краснеть за моих соотечественников. Как! Вы оскорбляете беззащитную девушку! Назад! Прижмитесь ко мне, моя милая и не бойтесь ничего. Куда прикажете вас провести?

Но нападавшие не хотели так скоро отступить. Двое из них бросились вперед, потрясая палками над головами.

— О! о! — вскричал один, — какое право имеешь ты вмешиваться? Для нее должен считаться за честь поцелуй лондонского ремесленника.

Мармадюк отступил на шаг и вынул свою маленькую шпагу, которая была в то время единственным оружием дворянина. Это движение, заставив его распахнуть плащ, позволило увидеть нападающим серебряную стрелу, заткнутую за пояс. В то же время они заметили вышитый на шляпе герб. Вид стрелы и герба успокоил их пыл гораздо более, чем вид сабли.

— Невилл! — сказал один отступая.

— И знаменитый стрелок, победивший Николаса Элвина, — прибавил другой, опуская палку и снимая шляпу.

— Простите нас, благородный сэр! Мы не узнали вас, но что касается молодой девушки, то ваша любезность обманывает вас.

— Дочь колдуна! а! а! Дитя тьмы! — закричали танцовщицы с бубнами, бросая в воздух свои инструменты и снова подхватывая их на палец. — Она его очаровала заколдованным питьем! Берегись, если попадешь в ее сети! Кровь за кровь!

С большим трудом и отвращением, отчасти смешанным с суеверным опасением, причиною которого были странные слова отвратительных Далил, Мармадюк бросился из круга с преследуемой девушкой. Через несколько минут они были вне преследований, но крики танцовщиц, удалявшихся с музыкой и пением, еще раздавались у них в ушах.

— Какой неприятный случай завел вас в такую неприятную компанию, дитя мое? — кротко спросил Невилл.

— Право не знаю, сударь, — отвечала молодая девушка, мало-помалу приходя в себя. — Мой отец беден, а я слыхала, что на этих праздниках можно заработать немного денег, играя на гитаре, поэтому я тихонько ушла из дому со служанкой и уже успела заработать более, чем смела надеяться, когда эти дурные женщины остановили меня, обвиняя, что я врежу им. Затем они позвали одного из сторожей поля, который спросил мое имя и адрес. Когда я закричала, они начали звать моего отца колдуном, а сторож разбил мою бедную гитару, вот посмотрите! И она с детской печалью подняла гитару. Они разлучили меня с моей бедной, старой Мэдж и я больше ни чего не помню, что произошло до той минуты, когда вы сжалились надо мною.

— Но почему же вашего отца назвали колдуном?

— Увы, сударь, мой отец большой ученый и истратил все свои средства на изучение изобретения, которое, по его словам, должно со временем оказать большую услугу.

— Гм! — заметил Мармадюк, разделявший относительно ученых все предрассудки своего времени, но ведь нельзя же наказывать детей за ошибки родителей.

— Ошибки! — сказала молодая девушка, и в ее взгляде и словах мелькнула насмешливая гордость. Да, вы правы, мудрость есть всегда самая печальная из ошибок, затем, переменив тон, она прибавила: — Они взяли у меня деньги и гитару... Видите, в какой вид они ее привели, теперь она ни на что не годится.

— Я не могу исправить гитару, но я могу возвратить деньги, — сказал Мармадюк.

Молодая девушка покраснела.

— Нет, сударь, нет, — сказала она, — я не прошу милостыни.

Но Невилл не обратил внимания на этот ответ, так как в это время он заметил, что служил предметом всеобщего внимания. Действительно, в то время, когда различие между классами было проведено резкой чертой, прогулка дворянина с девушкой низшего класса, должна была обращать на себя всеобщее внимание и подавать повод к осуждению. Кровь бросилась ему в лицо, и вдруг, остановившись, он сухо сказал:

— Добрая девушка, мне кажется, что вы теперь в безопасности, для такой молодой и красивой девушки, не идет идти далее в обществе человека, который недостаточно стар, чтобы быть ее покровителем. Идите с Богом и вспомните обо мне, когда купите себе новую гитару!

Говоря это, он хотел всунуть в руку девушки какую-то монету. Но она оттолкнула деньги, которые упали на землю.

— Но это безумие, — сказал Мармадюк.

— Увы, сударь, — отвечала молодая девушка, — я вижу, что вы стыдитесь вашей доброты, но мой отец не нищий, и было время... Но дело не в этом.

— Что, было время? — настойчиво спрашивал Мармадюк, против воли заинтересованный манерами девушки.

— Было время, — продолжала она, выпрямляясь, — когда нищие находили приют у дверей моего отца. Он благородного происхождения и сын рыцаря.

— А что же довело его до такого положения?

— Я вам это сказала, — просто отвечала молодая девушка, — он ученый и думает о других более, чем о себе.

— Я никогда не видал, чтобы дворянин извлекал что-нибудь хорошее из этих проклятых книг, которые годятся только для монахов и попов. Тем не менее, из любви к вашему отцу... Хотя мне и совестно предлагать вам такой ничтожный дар...

— Нет, сударь, и да вознаградит вас Бог.

Она замолчала и быстро пошла прочь, опустив на лицо вуаль.

Мармадюк в ту же минуту почувствовал угрызения совести за то, что бросил девушку в то время, когда для нее еще могла быть опасность, и его взгляд следил за нею, пока она не исчезла за деревьями.

Между тем, зайдя за деревья, молодая девушка замедлила шаги и, опустившись на естественную скамью, образованную корнями старого дуба, горько заплакала. Сибилла Уорнер пришла на место игр веселая и почти счастливая, не зная жизни и будучи убеждена, что молодость и невинность достаточно защитят ее от оскорблений. Теперь сидела она под деревом горько плача, и эти слезы навсегда разлучили ее с детством.

— Кто причина твоего огорчения? — раздался над нею голос, и она почувствовала, что до ее плеча слегка дотронулась рука. Испуганная и смущенная Сибилла подняла глаза, но стоявший перед нею не мог внушать ужаса. Это был всадник, державший под уздцы богато украшенную лошадь. Его платье было сшито из иностранного сукна и обшито дорогим соболем. Рукоятка шпаги была просто из слоновой кости, но ножны были осыпаны крупным жемчугом.

Незнакомец был среднего роста, хорошо сложен и скорее ловок, чем силен. Ему было около тридцати пяти лет. Лицо его, менее красивое чем лицо Невилла, было гораздо выразительнее.

— Что тебя огорчает? Какой-нибудь неверный любовник? Ба! Любовь, в сердце девушки расцветает как весной цветок за цветком.

Сибилла молча встала и огляделась кругом. Она совершенно сбилась с дороги и с ужасом видела, как танцовщицы снова приближались.

— Или ты, может быть, боишься меня? — продолжал незнакомец, следуя за ней. — Еще раз спрашиваю тебя: что тебя огорчает? — На этот раз голос говорившего звучал повелительно, так что Сибилла невольно повиновалась.

Она рассказала свои огорчения, преследование танцовщиц, свое бегство под покровительством Невилла, способ, каким она рассталась со своим защитником, и наконец свое незнание дороги.

Незнакомец выслушал ее с интересом, это был человек, пресыщенный светскими удовольствиями, и наивная Сибилла была для него новинкой, к тому же контраст между разговором и костюмом девушки должен был возбуждать его любопытство.

— Как? — сказал он, — твой покровитель оставил тебя, не окончив своего дела! Это позорно. Но я ношу рыцарские шпоры и мой долг защищать несчастных. Я провожу тебя до дому, так как знаю все извороты этой адской бездны, которую зовут Лондоном. Назови мне только квартал, где живет твой отец.

Сибилла невольно отодвинула чепчик, скрывавший ей половину лица, и с благодарностью и удивлением взглянула на незнакомца. Ее молодость прошла при дворе, и она сразу угадала высокое положение своего собеседника, а разница между его поведением и неожиданным исчезновением Мармадюка вызвала слезы на ее глаза.

— Ах! — сказала она, дрожащим голосом, — кто вознаградит вас за вашу доброту?

Он не предложил ей руки, но, взяв лошадь за повод, пошел рядом с Сибиллой, не обращая никакого внимания на любопытные взгляды встречавшихся. Но молодая девушка заметила, что многие мужчины и женщины почтительно кланялись при их проходе, как вдруг к ним подбежала толпа цыганок, одна из которых заглянула в лицо покровителю Сибиллы.

— А! а! — вскричала она, — ты околдовал колдунью, но колдовство и смерть идут рядом, ты это может быть узнаешь со временем, прекрасный обольститель! Затем она бросилась в толпу своих спутниц и исчезла.

Это происшествие не произвело на незнакомца никакого впечатления, и он спокойно продолжал разговаривать с Сибиллой, оригинальный ум которой все более и более пленял его.

От чего зависит наша судьба! В этот день Сибилла легко могла отдать свое сердце Невиллу, он защищал и спас ее, он был гораздо красивее незнакомца и по положению гораздо ближе подходил к ней. Но он показал, что стыдится идти с ней, и этим жестоко оскорбил ее гордость. Что же сделал другой? Ничего особенного! Он только залечил эту рану своей любезностью. И он сделался для нее человеком, которого не забывают, которым восхищаются и... может быть даже более.

Они простились на пороге мрачного дома, в котором жил отец Сибиллы. Молодая девушка остановилась у дверей и незнакомец с холодным видом знатока, любующегося на прекрасное произведение искусства, взглянул на красневшую под его взглядом девушку.

— Прощайте! — сказал он, тогда как взгляд Сибиллы, казалось, говорил: неужели мы никогда более не увидимся?

Возвратимся теперь к Мармадюку. Оставив Сибиллу, он пошел к наиболее оживленному месту поля, где к своему удовольствию встретился с Элвином, сопровождаемым целой гурьбой учеников, кричавших в честь его победы в бою палками над шестью соперниками.

Увидя Невилла, Николас распростился со своими спутниками и отправился с Невиллом в соседний ресторан, где они спросили вина и предались дружеским разговорам.

Книга первая. III

III

— Нет, мой дорогой молочный брат, я положительно не понимаю твоего выбора, — говорил Невилл. — Стоило ли заниматься науками для того, чтобы кричать стоя у дверей лавки: «Купите, купите! Не надо ли чего?» и провести всю свою молодость за прилавком. Конечно, я не скажу, что быть монахом было особенно привлекательно, но имея надежду на быстрое возвышение, это все-таки лучше, чем быть купцом.

— Погодите, мэтр Мармадюк, — сказал Элвин, — вы меня лучше поймете сейчас. Мой дядя, приор, на протекцию которого я рассчитывал, если поступлю в духовное звание, мой дядя умер... одни говорят от большой воздержанности, другие от того, что опился пивом, но это все равно... Это был человек ученый и ловкий. «Мой милый Николас, — сказал он мне умирая, — я советую тебе десять раз подумать, прежде чем идти в монахи, если в этом случае ты не руководишься одним призванием к монашеству»

«Дворяне забрали себе лучшие места, и монах из простого звания, как бы он ни был учен, не может надеяться сделаться аббатом или епископом без протекции. У короля нет денег, и он награждает местами мелкое дворянство. Но это не все, третье сословие начинает поднимать голову. Ты любишь деньги и известность... Ну, ступай в Лондон и сделайся купцом, Лондон начинает решать, кому носить корону, а лондонские купцы решают, на сторону какого короля должен стать Лондон. Итак, оставь монастырь и обратись в лавку». На другой день мой дядя умер.

— Но однако, несмотря на все, твой дядя был приором...

— Будь он сын барона, он был бы кардиналом, — перебил Николас, — но вы, верно, хотели сказать, что мои отец был честный иомен и что я мог быть тем же?

— Ты угадал, мэтр Николас.

— Но иомен родится иоменом и умирает иоменом. Я же думаю, что лучше умереть лордом мэром Лондона. Поэтому я просил благословения матери и отправился с ее позволения. Теперь я главный мастер у моего хозяина, который скоро будет лондонским шерифом.

— Как жаль! — сказал, качая головой, Невилл, — из тебя вышел бы такой славный солдат.

— Покорно благодарю, мэтр Мармадюк. Я предоставляю дворянам заниматься войной, я довольно-таки насмотрелся на ленника во время войны. Он идет пешком, таща за собой тяжелый щит и шпагу или арбалет, тогда как мессир барон едет верхом, вооруженный с головы до ног, так что стрелы отскакивают от него. Возвращаясь домой, барон получает благодарность короля не на одних словах, а латник, если его не разрубят раньше на куски, возвращаясь домой, застает одни развалины, правда, барон также благодарит его, но он не выстроит его разрушенного дома. Для человека, не имеющего права на золотые шпоры, свобода и безопасность заключаются во вступлении в корпорацию равных ему, а Лондон как раз такое место, которое подходит для человека родившегося саксонцем, как Николас Элвин.

Молодой человек только прямо высказал идеи, которые уже начали в то время пускать глубокие корни в обществе, и способствовали образованию могущественного класса между бароном и вассалом, класса признанного официально в царствование Генриха VII. Что касается Мармадюка Невилла, то он слушал рассуждения своего молочного брата с сожалением и даже может быть презрением.

— Однако, — сказал он, играя серебряной стрелой, — в тебе еще осталась порядочная доля иомена и ленника, чтобы помочь тебе выиграть эту безделушку и разбить палкой полдюжины крепких голов.

— Это правда, — отвечал Николас, — вы хотите сказать, что пока мы еще ни рыба ни мясо, полу-купцы, полу-вассалы. Но довольно обо мне, осмелюсь ли я спросить о вас, благородный сэр. Я видел, что лорд Монтегю не особенно любезно обошелся со своим родственником. Как я ни скромен, я знаю немного великих мира сего, и кроме того, собака не дурной проводник в том городе, где она толкается целые дни.

— Мой дорогой молочный брат, — сказал Невилл, — ты всегда был благоразумнее меня, это доказывает то, что ты бросил военное ремесло, поэтому я охотно воспользуюсь твоими советами. Прежде всего я должен тебе сказать, что мой отец, вместе с графом Уэстморлендом и лордом Невиллом сражался за короля Генриха...

— Ши! ши! — перебил Элвин, — за Генриха Виндзора.

— Пожалуй, за Генриха Виндзора, мне все равно, и так отец сражался за Ланкастеров, но жестокости Маргариты Анжуйской и ее генералов после сражения при Йорке, заставили его бросить эту партию и возвратиться в свой замок Эрсдаль, где он умер столько же от утомления, сколько от угрызений совести, что так поздно отступился от Ланкастеров; эта смерть избавила его от приговора произнесенного против ордена Уэстморленда и Невилла. Мой старший брат, сэр Джон принял предложенное ему королевское прощение, поклялся в верности Эдуарду и живет в неизвестности, но спокойно, в замке своего отца. Ты знаешь, друг мой, что младшему сыну предстоит плохая будущность под родительской кровлей, и я не в состоянии был помириться с такой жизнью. Мой отец на смертном одре, также как и твой дядя не советовал мне следовать его примеру. «Я вижу, сказал он мне, что король Генрих слишком слаб, чтобы сдерживать своих баронов, а Маргарита слишком горда, чтобы примириться с народом... Йоркский дом единственная надежная опора мира, поэтому я хочу, чтобы ошибки твоего отца не помешали твоим успехам, затем он продиктовал своему духовнику, так как сам не умел писать, письмо к своему знаменитому родственнику, графу Уорику, поручая меня его покровительству, и умер в тот же день. Мой брат нашел, что я был тогда еще слишком молодь, чтобы оставить его дом и продержал меня у себя до двадцати лет, когда я наконец был не в состоянии выносить долее его капризы. Тогда я продал мою крошечную часть наследства и, присоединившись к партии всадников, ехавших в Лондон, явился сюда. Сегодня утром я был у лорда Уорика, но он отправился к королю, и услышав о предстоящих здесь играх, я пришел сюда, чтобы убить время. Одно слово лорда Монтегю заставило меня вообразить, что я сделаю недурно, если немного отличусь своей ловкостью, прежде чем передать письмо знаменитому графу, но, клянусь Богом, я плохо рассчитал и, желая быстро отличиться, повредил себе.

Затем он рассказал подробности своего свидания с лордом Монтегю.

Элвин внимательно выслушал его.

— Граф Уорик великодушен, — сказал он, — он вспыльчив, но не зол, кроме тех случаев, когда подозревает нерасположение или оскорбление. Он гордится, когда на него глядят как на покровителя, в особенности те, кто принадлежит к его дому и носит его имя. Письмо вашего отца затронет его слабую струну, и вы не можете поступить лучше, как отдав ему это письмо и рассказав откровенно, в чем дело. Вы можете положиться на графа, он устроит ваше дело с братом; а теперь ответьте мне откровенно: настолько ли вы преданны йоркскому дому, что никогда, никакое обстоятельство не заставит вас стать против него?

— Откровенно говоря, — сказал Мармадюк, помолчав немного и с видимой нерешимостью, — до сих пор я мало был привязан к йоркскому дому, но мне кажется, что при мудром начальнике партии, я могу со спокойной совестью отдать себя на служение этой партии.

— Благоразумно сказано, — заметил с чуть приметной улыбкой Элвин, — я задал вам этот вопрос потому, что есть благоразумные люди, которые полагают, что узы, связывающие Уорика с королем не особенно крепки. Очень может быть, что Уорик будет более доволен вашим выражением преданности его особе, чем если вы будете распространяться насчет вашей любви к Эдуарду. У кого мало в кармане, тот должен иметь золотой язык. Еще одно слово и я кончу: вы добры и любезны, мой дорогой молочный брат, но не следует, чтобы вас снова видели в обществе подмастерья ювелира. Если я вам понадоблюсь, то пошлите за мною под вечер, к моему хозяину ювелиру Хейфорду. И, прибавил он кстати, если вы успеете при дворе, то вспомните, что нет лучшего ювелира, как мой хозяин. Ваша рекомендация может принести мне пользу, когда я устроюсь самостоятельно, что я скоро надеюсь сделать.

— Но присылать за тобою под вечер, точно я стыжусь тебя...

— Ба! Мэтр Мармадюк, — перебил Элвин, — если вы не стыдитесь меня, то я стал бы стыдиться, что меня будут видеть в обществе веселого малого, как вы. Э! э! мои знакомые стали бы говорить, что Николас Элвин идет к своему разорению. Нет, нет, всякий должен знать свое место. Итак, я в последний раз жму вам руку. Но постойте... знаете ли вы вашу дорогу?

— О, да не бойся ничего, — отвечал Мармадюк, — но отчего нам не дойти вместе до моей гостиницы?

— Нет, нам лучше расстаться. После сегодняшнего дня о нас обоих будут говорить, и мы можем встретить много людей, знающих мою длинную фигуру. Да хранит вас Бог! Дайте мне знать, если будете иметь успех.

Говоря таким образом, Николас Элвин ушел, будучи слишком деликатен, чтобы заплатить свою долю в издержках, но, сделав несколько шагов, он обернулся и снова подошел к Невиллу, надевавшему плащ.

— Вот что, мэтр Невилл, — сказал он, — я думаю, что прекрасные золотые монеты, которые я выиграл сегодня, будут чувствовать себя гораздо лучше в вашем кошельке, чем в моем... У меня верные доходы и скромные потребности, тогда как дворянин не зарабатывает ничего и должен всегда держать руку в кармане... поэтому...

— Мой милый Пик, — возразил, выпрямившись, Мармадюк, — дворянин занимает только у жидов и за большие проценты. К тому же у меня также есть свои средства, у тебя твоя мастерская, у меня — шпага. Да хранят тебя святые, будь уверен, что я услужу тебе, когда буду в состоянии.

— Должно быть черт свернул головы всем этим юным отпрыскам геральдического дерева, — прошептал Элвин удаляясь. — Как бы то ни было, деньги вещь хорошая, и здесь есть, на что купить мне цепь, в ожидании пока я стану олдерменом. Ба! Так все идет на свете. Игрушки барона делаются гербом олдермена! Что же, тем лучше!

Книга первая. IV

IV

Как все деревенские жители, Мармадюк Невилл обладал способностью запоминать навсегда раз пройденную дорогу, поэтому он нисколько не хвастался, говоря Элвину, что уверен, что найдет дорогу в свою гостиницу без посторонней помощи. Но случилось так, что погруженный в раздумье о событиях дня, столь важных для него, он совершенно забыл думать о дороге, так что, пройдя некоторое время, он вдруг остановился, удивленный и испуганный, увидя себя в лабиринте домов, совершенно не похожем на ту дорогу, по которой он шел из гостиницы на поле игр. Ночь совершенно наступила, но ее темнота несколько уменьшалась луной, по временам выглядывавшей из-за туч, предвещавших дождь. В эту эпоху фонари еще не зажигались к услугам прохожих, дома были заперты, и большая часть их обитателей уже спала.

Мармадюку показалось, что небольшие группы прохожих, попадавшихся ему на пути, вдруг исчезли, так время прошло для него незаметно. Он очутился один в незнакомом месте, преследуемый мыслью, что окраины города изобилуют шайками разбойников, которым особенно благоприятствовали гражданские войны. Само собою разумеется, что большинство этих людей принадлежало к побежденной партии. Конечно, многие Невиллы принадлежали к числу партизан Ланкастерского дома, но тем не менее на герб, который носил Невилл, привыкли смотреть как на доказательство преданности царствовавшему йоркскому дому, что еще более прибавляло опасности, которой подвергался Мармадюк. Эта мысль возбудила в нем воспоминание о предостережениях хозяина его гостиницы, который советовал ему закрыть герб капюшоном плаща. В то время как он приводил в исполнение этот совет, он не слышал, как сзади него кто-то вышел из переулка, но почувствовал на плече тяжелую руку. Он вздрогнул и, обернувшись, увидел перед собой человека, вид которого не способен был внушить доверия. В одно мгновение шпага была в руке Мармадюка.

— Что тебе от меня надо? — спросил он.

— Кошелек и шпагу! — отвечал незнакомец.

— Возьми их сам, — отвечал Невилл и, отскочив назад, приготовился защищаться.

Незнакомец медленно поднял тяжелую палку с железным шаром, усеянным иглами.

— Неужели ты будешь иметь безумие драться из-за таких пустяков? — сказал он.

— А ты разве привык встречать англичан, отдающих свое добро, не защищаясь? — возразил Мармадюк. — Иди своей дорогой, твоя дубина не пугает меня.

Незнакомец спокойно отступил и приложил к губам свисток. Невилл напал на него, но незнакомец легко отстранил своей дубиной угрожавшую ему шпагу, и прежде чем Мармадюк успел напасть вторично, на него вдруг напали сзади, ему приходилось бороться с двумя, и не прошло нескольких мгновений, как он получил страшный удар дубиной по голове, все закружилось у него в глазах, и он потерял сознание. Нападающие приготовлялись обобрать Мармадюка, как вдруг один из них вскричал с проклятием увидя серебряный герб: еще один из этих проклятых Невиллов, ну, этот петушок не будет больше петь. Говоря это, он одной рукой загнул назад голову молодого человека, а другой вынул длинный нож. Но в ту минуту, как он готовился нанести удар, кто-то схватил его за руку.

— Встань и оставь навсегда товарищество! — сказал голос третьего незнакомца, незаметно подошедшего на место происшествия. — Нам не нужно убийц.

Разбойник с испугом поднял глаза.

— Робин!.. капитан!.. вы здесь? — пробормотал он.

— Мне, как видно, надо быть везде, если бы я успевал спасти от виселицы тебя и тебе подобных!

— Как! Серебряная стрела... молодой стрелок... черт возьми!

— Один из Невиллов, — прошептал убийца, выпустивший свою жертву.

— Тем более надо сохранить ему жизнь. Разве ты не знаешь, что Ричард Уорик, знаменитый Невилл, всегда щадит простой народ? Ну, иди же!

При этих словах голос капитана стал ужасен. Разбойник встал и пошел, не говоря ни слова.

Робин наклонился над телом юноши.

— Он будет жив, — прошептал он. — Он уже начинает приходить в себя. В одном из этих домов ему дадут убежище. Ну, негодяи, идите прочь и берегитесь виселицы!

Когда через несколько мгновений Мармадюк пришел в себя, то чувствовал сильное головокружение и смертельный холод. Он пытался приподняться и наконец встал на ноги. Он сделал, шатаясь, несколько шагов и в небольшом расстоянии заметил огонь в одном из домов. Кое-как он добрался до дверей уединенного и мрачного дома, и упал у порога, зовя на помощь, но голос его скоро перешел в слабый стон и он снова потерял сознание от потери крови. Тогда человек, которого звали Робином и который явился так кстати, чтобы спасти жизнь Мармадюку, вышел из тени дома, откуда следил за юношей. Он подошел к двери дома и громко закричал: отворите, во имя Бога, отворите!

В окне показалась голова, огонь исчез из окна и через минуту дверь отворилась, а Робин исчез во мраке.

Много времени спустя молодой человек пришел в себя, но глаза его невольно закрылись снова от яркого света свечи, которую держали перед ним.

— Он приходит в себя, отец, он будет жить! — вскричал нежный голос.

— Да, он будет жить, дитя мое, — отвечал другой голос, более мужественный.

Комната, в которой лежал больной, показывая бедность ее владельца, в то же время указывала на то, что он знавал лучшие дни. Потолок и стены были прежде разрисованы, но в это время живопись почти уже стерлась; постель, на которой лежал раненный, была замечательной работы, в изголовье была выточена статуя св. Девы, а на занавесах были нарисованы сцены из священной истории, но герои были одеты в костюмы, какие носили при Ричарде II. Царь Соломон был в остроконечных башмаках, а Голиаф, в латах крестоносца, делал ужасную гримасу перед больным. У изголовья стоял мужчина, едва перешедший зрелый возраст, но его бледное лицо с глубокими морщинами и длинной бородой, делало его на вид гораздо старее. Вместе с тем в наружности этого человека было что-то странное и поражающее. Лоб был очень высок, а затылок несоразмерно мал, можно было сказать, что разумная часть слишком сильно преобладала над животной, чтобы не вредить силе характера и успехам в свете. Глаза были черные и блестящие, но взгляд задумчивый и неопределенный. В молодости он должен был быть красив, но с годами лицо его вытянулось, а щеки провалились. Он был одет в костюм дворянина, но платье было очень старо и покрыто множеством пятен. Глядя на него, так и казалось, что видишь перед собою философа или поэта.

С другой стороны постели стояла молодая, шестнадцати летняя девушка, очаровательной наружности. Несмотря на разницу лет, сейчас же было видно, что это отец и дочь, до такой степени было поразительно их сходство, тот же рот, лоб, темно-синие глаза с длинными черными ресницами, а общее в эту минуту, выражение сострадания к раненному, делало сходство еще разительнее.

— Отец, — сказала молодая девушка, — он снова теряет сознание.

— Сибилла, — отвечал старик, указывая на манускрипт, который держал в руке, — по правилам, если раненный потерял много крови, то надо как можно крепче перевязывать раненное место. Но у нас здесь нет ничего, что надо для этого.

— Вот, отец, — сказала, краснея, девушка, — это сгодится, чтобы перевязать руку!

Говоря это, она сняла с шеи белую бумажную косынку.

— Но книга не говорит, как надо наложить перевязку, — снова сказал старик, казавшийся в большом смятении, — это легко говорить: сделай то, сделай другое, но для того чтобы сделать это хорошо, надо иметь практику.

К счастью для Мармадюка, в эту минуту в комнату вошла единственная служанка в доме, которая во время войны выучилась на опыте самым простым средствам излечивать раненные руки и пробитые головы. Она презрительно отвергла ученый авторитет своего хозяина и перевязала руку и голову, отвечая за скорое выздоровление, затем она настояла, чтобы отец и дочь ушли, и осталась одна с больным.

Книга первая. V

V

Много времени прошло, прежде чем Мармадюк стал поправляться от удара по голове, который мог бы убить быка нашего вырождающегося века. Крепкая натура больного наконец восторжествовала, и однажды утром Мармадюк проснулся в полном сознании. Он был в это время один и с любопытством стал рассматривать незнакомую комнату. Первым его движением было вскочить с постели, но он с удивлением убедился, что только с трудом может подняться, тогда он стал искать вокруг себя свое платье и нашел все, кроме плаща, шпаги, кошелька и шляпы. Отыскивая эти вещи, он нечаянно увидел себя в тусклое, металлическое зеркало и громко вскрикнул, до такой степени он переменился: затем, несмотря на слабость, ему удалось одеться и в ту минуту, как он кончал свой туалет, дверь скрипнула и на пороге появилась прелестная девушка, образ которой, он помнил, появлялся ему в бреду.

Молодая девушка вскрикнула от испуга и удивления, увидя больного одетым и хотела бежать, когда Невилл подошел к ней и почтительно взял ее за руку.

— Прелестная девушка, — сказал он, — если, как я думаю, я обязан тебе моим выздоровлением, то не беги от моей благодарности. Да благословит и наградит тебя Матерь Божия!

— Сударь, — отвечала Сибилла, тихонько отнимая свою руку, — наши слабые усилия имели очень мало влияния на ваше выздоровление.

— Боже мой! Где была моя голова! Я теперь вспоминаю твое лицо, и, может быть, я вполне заслужил случившееся со мной несчастие, так нелюбезно оставив тебя. Едва ты успела удалиться, как мое сердце уже стало упрекать меня.

Краска выступила на лице молодой девушки и в то же время она улыбнулась, как бы от приятного воспоминания; кроме того, ей было приятно слышать эти слова Мармадюка, сказанные с непринужденностью хорошо воспитанного человека.

Несколько мгновений она молчала, потом отвечала, опустив глаза:

— Нет, сударь, — сказала она, — вы достаточно оказали мне ваше покровительство, и мне нечего было более бояться; но я пойду позвать вашу сиделку, вы обязаны выздоровлением гораздо более нашей старой служанке, чем нам, она посмотрит ваши раны и скажет, что надо делать.

— По правде сказать, прелестная девушка, меня теперь более всего мучит голод и по моей слабости мне кажется, что у меня целую неделю не было во рту ни крошки.

— Я очень счастлива слышать, что вы так говорите, — отвечала Сибилла, — погодите немного, я посоветуюсь с вашим доктором.

Сказав это, она закрыла дверь и медленно сошла по лестнице в помещение, похожее скорее на погреб, чем на жилую комнату, где нашла свою единственную служанку. Лицо старой Мэдж было худо и морщинисто, с сухим выражением, тем не менее, заметив в темноте прелестную фигуру своей молодой хозяйки, старуха улыбнулась.

— Ах, Мэдж, — со вздохом сказала Сибилла, — как печально быть бедной.

— Да, конечно, для людей вашего класса, барышня, потому что для таких людей, как я, это ничего не значит. Но у меня сердце разрывается, глядя на вас, как вы ходите в этом старом платье, вы, внучка барона, которая играла в детстве у подножия трона, и могла бы быть так счастлива, если бы барин более думал о делах этого света. Но терпение должно быть вознаграждно. И я уверена, что когда барин окончит свою работу, то король щедро вознаградит его, но не оставайтесь здесь долго, барышня, здешний воздух вреден для вас. Чего вы хотите от старой Мэдж?

— Незнакомец вылечился и...

— А! Уверяю вас, что я вылечивала больных более опасных, чем он. Ему надо несколько ложек бульона... Я об этом подумала. Мне не хотелось обедать, видите ли... разве старые люди нуждаются в обеде? Поэтому я отложила для него кусок мяса. У него будет отличный бульон!

— Бедная Мэдж. Да вознаградит тебя Бог за то, что ты делаешь для нас. Но мне кажется, что больному хорошо бы было выпить вина, — прибавила Сибилла, опуская глаза.

— Э! Боже мой! Конечно хорошо, но где его взять? Вина! Винный торговец не поверит нам ни на грош...

— О, Мэдж, — перебила девушка, я об этом и не думала! Но мы еще можем продать мою гитару, оденься скорее, пока я принесу ее.

— Но, барышня, ведь это ваше единственное развлечение, когда вы остаетесь одна в длинные, летние вечера.

— Мне будет более удовольствия вспоминать, что она послужила для удовлетворения нужд гостя моего отца.

Затем Сибилла побежала на верх и вернулась с разбитой гитарой, говоря, чтобы Мэдж купила вместо нее как можно лучшего вина. После этого она поднялась на верх по разрушенной лестнице в убежище своего отца.

В этой комнате не было ровно никакой мебели, одни голые каменные стены, она освещалась маленьким окошечком на улицу, правда, со стеклами, что было далеко не во всех окнах в доме. В комнате была большая печь и грубая лаборатория. Там и сям были разбросаны различные инструменты странной наружности, манускрипты, дубовые дощечки, а в углу деревянный ящик с углем. Деньги, которые шли на одно топливо в этой комнате, могли бы содержать в довольстве всех обитателей дома. Но ни Сибилле, ни Мэдж никогда не приходило в голову жаловаться на эту расточительность, предназначенную служить опытам, которые сделались необходимостью для этого человека, создавшего себе особый мир. Первой необходимостью считалось удовлетворение требований науки, и уже потом требований голода.

Адам Уорнер был, действительно, гениальный человек в тот век, когда гений не умели ценить, когда он был проклятием. Не будучи вполне свободен от фантазий, которые заставляли ученых этого невежественного времени отыскивать философский камень и эликсир вечной жизни, он тем не менее не занимался этим потому, что у него не было достаточно материальных средств для приобретения дорогих материалов. В молодости, еще имея наследованные от предков средства, он стал заниматься математикой, которая открыла ему обширное поле полезных и высоких открытий. Мало-помалу он стал совершенно чужд внешнему миру. Он нежно любил жену, но быстрая потеря состояния, употребленного на покупку инструментов и книг, страшно дорогих в то время, и малое значение, придаваемое им обстоятельствам, разрушили здоровье бедной женщины и заставили ее умереть с горя. К счастью Уорнер заметил, что она умирает, только в самую минуту ее смерти и к счастью также не заподозрил ее причины, так как их души составляли одну. Жена любила и уважала его и ни разу не высказала ему ни одного упрека. Ее сердце было мучеником гения ее мужа. Может быть она поступала бы иначе, если бы предвидела судьбу дочери. Она могла бы сделать отцу те замечания, которых не делала мужу. Но она рассчитывала на одно обстоятельство. Француженка по происхождению, она провела свою молодость на службе у Маргариты Анжуйской, которая, на свадьбе своей фрейлины, дала обещание не оставить ее детей. Лет за восемь до описываемых нами событий и за два года до сражения при Таутоне, давшем трон Эдуарду, Сибилла, которой тогда было около восьми лет, была принята в число фрейлин королевы. Бедная мать умерла раньше, чем Маргарита принуждена была возвратить Сибиллу отцу. Несчастная умерла, надеясь, что ее дочь по крайней мере не будет ни в чем нуждаться. К тому же она надеялась, что изобретения мужа доставят ему наконец милость короля. Жена Уорнера знала, что пока на троне Ланкастер, труды ее мужа будут уважаемы и ему нечего бояться диких предрассудков невежественной толпы, она знала, что ему не дадут умереть с голоду... В этих надеждах бедная женщина умерла.

Сибилла получила образование редкое для того времени, она умела читать и писать, кроме того, ее учили музыке, рисованию и женским рукоделиям, так что это давало ей даже возможность, время от времени, зарабатывать деньги для ее маленького семейства.

Но за несколько недель до начала нашего рассказа, эти последние ресурсы изменили ей. С того времени, как мир дал соседям более свободного времени мешаться в чужие дела, таинственные слухи относительно отца Сибиллы снова стали распространяться. Имя Уорнера сделалось предметом ужаса.

Постоянно светившееся окно ученого, дым, выходивший даже летом из его трубы, все это скандализовало близких и дальних соседей. Видя, что король и духовенство не защищали их от колдуна, и не имея никакого повода выразить против него какую-нибудь жалобу, они решились взять голодом тех, кого не могли сжечь. К чему покупать дьявольские работы дочери колдуна? Это могло только принести несчастие. Рисунок, сделанный ею, или вышивка могли иметь такое же действие, как служебник, прочитанный наоборот, и, однажды утром, когда Сибилла отправилась продавать свою работу, ее отовсюду прогнали с оскорблениями и проклятиями.

Хотя Сибилла была очень кротка, но в ее душе не было недостатка в твердости. Не понимая всей важности занятий отца, она тем не менее рассчитывала на успех его трудов, и эта надежда утешала ее во всех жертвах. Предрассудки и невежественная жестокость людей по отношению к ним глубоко печалили ее, но к этой печали примешивалась доля презрения к притеснителям.

Но голод все более угрожал им, а между тем, отец приближался к окончанию своих работ. Тогда-то, в одну из тех минут, когда гордость, презирая приличия, способна на все, Сибилла отправилась из дому на площадь игр. Читатель уже знает результат этого. А теперь возвратимся к хозяину дома.

Уорнер с любовью глядел на модель машины, которую он составлял много лет и которую надеялся скоро вполне усовершенствовать. Лицо и руки его закоптели от дыму, какое-то внутреннее волнение пожирало его.

— Да, да, — шептал он, — меня будут благословлять за это открытие. Я исполню то, что Роджер Бэкон только подозревал. Это изобретение изменит весь свет! Какое сокровище для будущих веков.

— Отец, раздался голос Сибиллы, бедный отец, у тебя сегодня еще не было во рту ни крошки хлеба.

Уорнер обернулся, и лицо его приняло выражение неописанной нежности при виде дочери.

— Дитя мое, — сказал он, указывая на машину, — скоро настанет время, когда она оживет. Терпение, терпение!

— О, у кого не найдется терпения с тобой и для тебя, отец! — отвечала Сибилла с энтузиазмом. Что такое мужество солдата, перед твоим мужеством, ты переносишь все...

— Да, все, чтобы сделать Англию могущественной!

— Увы! Заслуживает ли Англия подобного самоотвержения? Грубый народ только и жаждет костров и виселицы для тех, кто старается просветить его.

— Вспомни смерть Болинброка. Его обвинили в колдовстве за такие же занятия, как и твои.

Адам, которого эти слова заставили вздрогнуть, с несвойственным ему вниманием взглянул на дочь.

— Дитя, с упреком сказал он, ты заставляешь меня сказать тебе: о, маловерная! Никогда не бывает героев без мучеников.

— Не брани меня, отец, — печально сказала Сибилла, — пусть свет будет ко мне суров, но не ты. Это правда, ты кончишь тем, что восторжествуешь!

Затем она приняла кроткий и ласковый вид.

— Теперь, — прибавила она, — пойдем со мною, отец! Ты довольно работал, теперь можно немного и отдохнуть, мы приготовили тебе маленькое угощение. Незнакомец вылечился. Он горит нетерпением видеть тебя и благодарить.

— Хорошо, хорошо, иду, — сказал ученый, бросая взгляд сожаления на свою машину и медленно выходя с дочерью из комнаты.

— Но, отец, вы не должны идти в таком костюме. О, нет! Вы знаете, что ваша Сибилла гордится вами.

Говоря таким образом, она незаметно провела его в соседнюю комнату, служившую спальней ученому.

В настоящее время нам трудно себе представить до какой степени, в описываемую нами эпоху, были незначительны те удобства, тот комфорт, которые могли себе доставить мелкие дворяне. Вся роскошь, какую они себе дозволяли, относилась по большей части к одежде и столу. Это было главное, чем поддерживалось достоинство. Что касается мебели, то ее почти не было. Даже в больших жилищах редко бывало более трех постелей, о которых упоминалось в завещаниях, как о предметах большой ценности.

После всего сказанного читатель не будет удивлен, что во всем доме Уорнера была собственно одна постель, та, которую занимал Невилл. Что касается до ложа, на котором спал хозяин дома, то оно состояло из плохого матраса, положенного прямо на пол, вместо одеяла служил кусок грубой шерстяной ткани. Постель Сибиллы была также не лучше, везде были одни голые стены, во всем доме был всего один стул, в комнате Мармадюка, в остальных же комнатах стояли только грубые дубовые скамьи и табуреты.

Комната, в которую Сибилла привела отца, походила более на тюрьму. Придя туда, она осторожно вынула из старого ящика платье из темно-серого бархата, завещанное Уорнеру его отцом, оно было, правда, потерто, но человек низшего класса не имел права надеть такое. Затем Сибилла с трогательной заботливостью подала отцу кувшин с водой и тот, с послушанием ребенка, вымыл руки и лицо от покрывавшей их сажи.

Когда наконец Адам причесался и надел бархатное платье, Сибилла, гордясь отцом, повела его в комнату Мармадюка. Особенно она была в восторге, когда заметила движение удивления Мармадюка при виде своего хозяина и почтительный тон, с которым он обратился к нему. Даже его обращение с Сибиллой изменилось, он сделался менее развязан, но зато более сдержан и вежлив, а когда Мэдж пришла сказать, что кушать подано, то Мармадюк, может быть краснея за свое поведение относительно бедной артистки на гитаре, подал Сибилле руку, чтоб вести ее к столу.

Столовая, в которую они вошли, была единственная приемная комната в доме, она была низка и узка, посредине стоял узкий дубовый стол, но достаточно длинный, чтобы на нем можно было накрыть тридцать приборов. Три дубовых табурета были поставлены перед столом, и Мармадюк подвел Сибиллу к одному из них, храня молчание, которое было не в его привычках.

— Вы извините нас за недостатки стола, — сказал Уорнер, снова приобретя, при виде небывалой для них роскоши в кушаньях, свои любезные манеры прежних дней и забывая стесненные обстоятельства, которые должны бы были заставить его напротив удивляться. Сибилла еще очень молодая хозяйка, а я сам ученый, у которого очень мало нужд.

— Напротив, — возразил Мармадюк, делая нападение на пирог, — мне кажется, что самый взыскательный человек должен быть доволен тем, что теперь подано. Надеюсь, прелестная мисс Сибилла, что вы не откажетесь принять восхищение вашего покорного слуги. Я пью за ваше здоровье, сударь! Положительно, ничто так не возбуждает аппетита, как лежанье в постели. Но, кстати, скажите, пожалуйста, сколько времени пользуюсь я вашим гостеприимством, сколько времени прошло со времени моей встречи с ворами?

— Так это воры напали на вас таким образом? — сказала Сибилла.

— Разве я вам не говорил этого? Кто же мог быть больше? И как я уже заметил вашему много уважаемому отцу, я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, несколько часов, дней, месяцев или лет...

Уорнер улыбнулся, видя, что от него ждут ответа.

— Положительно, молодой человек, — сказал он, — я боюсь, что у меня такая же плохая память, как и у вас. Это было ни вчера, ни третьего дня, или... Сибилла, сколько времени молодой человек у нас?

— Пять дней, — отвечала Сибилла.

— Так давно! Прошу вас, сударь, скажите мне, что нового. Лорд Уорик еще в Лондоне, а король в Тауэре?

При этом вопросе бедный Адам, уже утоливший свой слабый аппетит и начавший думать о машине, почувствовал беспокойство.

— Король, да хранит Бог его почтенную главу, король, я полагаю, все еще в Тауэре, со времени своего печального плена, но ему все равно, он даже не думает об этом. Его душа не здесь.

Сибилла слегка вскрикнула, испуганная опасной нескромностью своего отца, и подойдя к Невиллу, она дотронулась до его руки.

— Вы не повторите этого! — сказала она. — Мой отец вполне погружен в свои занятия и всегда знал только одного короля.

Мармадюк повернул к девушке свое открытое лицо и сказал ей также тихо:

— Разве порядочный человек может выдать своего хозяина?

Наступило минутное молчание, затем Мармадюк встал.

— Я боюсь, — сказал он, — что принужден оставить вас сейчас. Пока еще светло, я найду дорогу.

Эти слова вырвали ученого из задумчивости.

— Нет, молодой человек, — сказал он, — вы еще не оставите нас. Вы еще не вполне вне опасности. Усталость может снова вызвать лихорадку. Надо покориться участи и остаться у нас еще два, три дня.

— Можете вы мне сказать, — продолжал нерешительно Невилл, — на каком мы расстоянии от Темпл-Гейта.

— По меньшей мере в двух милях, — отвечала Сибилла.

— Две мили! А у меня нет приличного платья, так как негодяи отняли у меня и платье и кошелек, поэтому я был бы очень благодарен, если бы вы позволили одному из ваших людей сходить к некоему Хейфорду, ювелиру, чтобы попросить придти сюда его старшего мастера. Я поручу ему сходить за моими вещами, оставленными в гостинице, и узнать то, что мне надо знать.

— Конечно, Сибилла, — отвечал ученый, — прикажи Симону или Джону исполнить приказание нашего гостя.

Симону или Джону! Бедный Адам совершенно забыл, что эти слуги уже шесть лет как были отпущены.

Сибилла, вздыхая и улыбаясь, пошла посоветоваться со своей Мэдж о средствах исполнить желание гостя, а также и о том, что можно подать на ужин. Но чтобы помочь этим двум бедам, ее ожидал неожиданно счастливый сюрприз. Мэдж очень выгодно продала гитару, так как музыкальные инструменты ценились в то время дорого, к тому же гитара Сибиллы была подарена королевой. На деньги, полученные от продажи, можно было прожить несколько дней, и в восторге от этого Мэдж сейчас же согласилась сходить исполнить поручение Мармадюка.

Когда Сибилла с облегченным сердцем возвратилась в залу, она не очень удивилась, найдя своего гостя одного. После ее ухода отец сделался сильно озабочен. Он отвечал на вопросы Невилла односложными словами и наконец, видя, что гость погрузился в рассматривание висевшего на стенах старого оружия, он потихоньку ускользнул из комнаты и прямо отправился к своей машине.

Мармадюк не заметил ухода своего хозяина и хотел, в качестве военного, сделать несколько полезных замечаний относительно оружия.

— Конечно, — заговорил он, — эта каска, вероятно не употреблявшаяся лет сто, имеет свои преимущества, так как забрало ее более защищает от стрел, но зато эта кольчуга...

В эту минуту он обернулся и вместо Уорнера увидел за собою лукавое личико Сибиллы.

— Извините меня за рассеянность, — сказал он, немного смущенный, — но я думал, что говорю с вашим отцом, который сию минуту был здесь.

— Его время так занято, — отвечала Сибилла, — что он просит вас извинить его за нелюбезность, но если вы, может быть, хотите подышать немного свежим воздухом, то у нас за домом есть небольшой садик.

Тогда она провела его в небольшой, запущенный сад, окруженный высокой стеной, в конце которого была небольшая терраса, отделенная от сада невысокой стеной, на которой сидел павлин.

При виде вошедших птица бросилась им навстречу, распуская свой великолепный хвост. Сибилла бросила ему хлеба, нарочно для него взятого, но, хотя павлин был голоден, он не раньше стал есть, как убедившись, что на него достаточно налюбовались.

— Несчастный гордец, — сказала Сибилла, как бы про себя, — твои перья противостоят всем превратностям.

— Как имя храброго рыцаря, — заметил Мармадюк, слышавший, что она сказала.

— Вы хотите быть военным?

— Конечно! Ведь я Невилл.

— Разве нет другой славы, кроме военной?

— Я не знаю другой, да и не хочу знать, мисс Сибилла.

— Неужели вы думаете, что ничего не значит быть менестрелем, чтобы услаждать слух, или ученым, чтобы рассеивать мрак.

— Ученье! Я уважаю нашу святую мать, церковь, которая может рассеивать мрак и делать подобное чудо без опасности для нашей души, но только при посредстве своих прелатов. Что касается менестрелей, то я люблю их и стану сражаться за них, в случае надобности отдам им последний грош, но лучше совершать подвиги самому, чем воспевать их!

Сибилла улыбнулась, и ее улыбка смутила юношу, почти не понравилась ему, но мало-помалу их разговор сделался веселее и принял более непринужденный оборот. Мармадюк, как множество молодых людей, был доволен собою. Он рассказал своей юной слушательнице всю свою историю, свои надежды и опасения и взамен этого узнал, по ответам на свои вопросы, почти все прошедшее и настоящее Сибиллы, стесненные обстоятельства ее отца, вследствие издержек на его занятия, ее короткое пребывание при дворе и одиночество, чтобы не сказать тяжелую борьбу, в которой проходила ее молодость, но хотя Сибилла и находила себе сочувствие в молодом Невилле, она все-таки не могла не сравнить его невольно с другой особой, голос которой звучал у нее в ушах, и образованный ум молодой девушки находил большие недостатки в воспитании Невилла.

Что касается Мармадюка, то как ни велико было его восхищение Сибиллой, к нему примешивалось удивление, доходившее почти до боязни. Эта молодая девушка, с детским личиком и речами полными мудрости, была для него чем-то совершенно новым. Ее язык был выше всего, что он до сих пор слышал, выражения более утонченны, обороты более легки. Он не знал, следовало ли это приписать ее пребыванию при дворе или учености ее отца.

— Итак, — сказал он, после небольшой паузы, наступившей в их разговоре, — ваш отец большой ученый? Я думаю, он знает по-латыни так же хорошо, как и по-английски.

— Многие знают латынь, — отвечала улыбаясь Сибилла, — но мой отец принадлежит к числу шести человек, знающих по-гречески и по-еврейски.

— Боже мой! — вскричал крестясь Невилл, — это, действительно, ужасно. И он, без сомнения, выучил вас этим языкам?

— Нет, я умею только по-французски и по-английски. Моя мать была уроженка Франции.

— Да будет благословенна Матерь Божия! — сказал Мармадюк, который, казалось, вздохнул свободно. Я слышал от отца и дяди, что французский язык приличен для дворян и рыцарей, в особенности для тех, кто, как Невиллы, происхождения норманнского. Эта Маргарита Анжуйская... вы ее очень любили, мисс Сибилла?

— Нет, — отвечала Сибилла, — Маргарита внушала уважение, но она не позволяла низшим питать к ней более нежные чувства, она иногда, когда хотела, выражала любезность, но делала это только относительно тех, кого хотела пленить. Если человек не мог быть ей полезен, то она ни мало не заботилась о его привязанности. Но кто может упрекнуть в этом бедную королеву? Ее характер ожесточили. И когда я впоследствии узнала как многие из тех, кому она доверяла, обратились против нее, то стала досадовать на себя, что...

— Что вы не около нее! — прибавил Невилл, заметив ее нерешительность.

— Нет, я не совсем это хотела сказать. Я упрекала себя, что роптала на ее высокомерие и гордость. Быть около нее, говорите вы, увы! У меня есть здесь более священная обязанность, мой отец все, что у меня осталось в свете. Вы не можете себе представить, мэтр Невилл, какое счастие для слабого существа, если оно может покровительствовать кому-нибудь. Но довольно обо мне. Вы желаете пойти к благородному графу. Вы хотите явиться ко двору, чтобы заслужить ваши золотые шпоры, сражаться с мечом в руке и предоставить другим работать головой.

«Вот она предсказывает мне будущее, — подумал Мармадюк, снова крестясь. — Золотые шпоры! Благодарю, мисс Сибилла! Где же меня сделают рыцарем, на поле битвы? И кто?»

Сибилла взглянула на своего собеседника и, видя его серьезность, засмеялась.

— Как, мэтр Невилл, — сказала она, — неужели вы думаете, что я могу объяснить все эти тайны без решета и ножниц?

— Так они необходимы? — наивно сказал Невилл. — А я думал, что вы, ученые девушки, можете, изучая линии руки или... но чему вы смеетесь?

— Нет, — отвечала Сибилла, принимая серьезный вид, — я имею право сердиться. Хотя вы и принимаете меня за колдунью, но я могу сказать о вашем будущем только то, что могу заключить по вашему прошедшему. Вы отважны и великодушны, откровенны и благородны. Эти качества заставляют любить и уважать их обладателя, если только он не имеет несчастной способности, которая превращает все в горечь, которая превращает любовь и уважение в ненависть и преследования.

— А что это за способность?

— Это способность, которою наделен мой отец, — печально отвечала молодая девушка.

Разговор тянулся до тех пор, пока наконец Мармадюк, более, чем он предполагал, ослабленный потерею крови, не ушел к себе в комнату отдохнуть.

Книга первая. VI

VI

Проспав несколько часов, Мармадюк сошел вниз, ища своего хозяина или его прелестную дочь; не найдя никого, он начал смотреть в сад на павлина, как вдруг в комнату вошел Николас Элвин, в сопровождении Мэдж.

— Ну, мэтр Невилл, — вскричал будущий лорд-мэр, — что с вами такое случилось? У вас рука на перевязи! Волосы острижены! Лицо бледно! Ну, кажется, ваша уэстморлендская кровь слишком горяча для здешних мест.

— О, если это так, то здесь найдется достаточно кровопускателей, — отвечал Мармадюк и вкратце рассказал, что с ним случилось.

Когда он кончил, честный работник стал упрекать себя, что отпустил Мармадюка одного.

— Предместья кишат этими негодяями, — сказал он, — ночью у лондонских застав опаснее, чем в уединенных долинах Шервуда. Если я сделаюсь когда-нибудь лордом-мэром, то я уничтожу этот позор для города. Но наши гражданские войны приучают людей не дорожить человеческой жизнью, а наши лорды мало заботятся о крови бедных путешественников. Но если война делает воров, то мир должен уничтожать их! Погодите, пока я возьмусь за дело.

— Спасибо, Николас, — отвечал Невилл, — но едва ли я когда-нибудь прибегну к защите шерифа или лорда-мэра! Тот, кто не в состоянии сам защищать своей жизни, тот стоить только того, чтобы потерять ее. И, со своей стороны, я буду дурного мнения о времени, когда англичане для защиты своей безопасности станут прибегать к защите законов более, чем к своей шпаге. Но оставим это. Скажи мне, что лорд Уорик все еще в Лондоне?

— Да, потому что все гостиницы забиты его вассалами. Это позор для государства иметь столь могущественного подданного и это не обещает ничего хорошего для сохранения мира. Граф приготовляет великолепное посольство во Францию, хотя лучше бы он шел куда-нибудь в другое место, так как французские интересы не имеют ничего общего с нашими. Но вам надо пробыть здесь еще какое-то время, потому что не следует являться с такой наружностью перед человеком, который более всего ценит физическую силу. Кроме того, вам надо заказать себе костюм по моде. Для вас было бы очень хорошо, если бы вы попали в свиту графа. А так как вас здесь любезно приняли, то останьтесь здесь еще на какое-то время, я пришлю вам, чтобы убить время, суконщика и портного, а так как это народ жадный, мой дорогой Невилл, то позвольте мне спросить, не оскорбляя вас, в каком состоянии ваш кошелек.

— Что касается этого, то у меня остались деньги в гостинице, и ты сделаешь мне удовольствие, прислав мои чемоданы, что же касается остального, то я последую твоим советам.

— Хорошо, — отвечал Николас, — но мне кажется, что вы попали в бедное семейство, держу пари, что это какой-нибудь разорившийся дворянин.

— Это еще не самое худшее, — отвечал торжественным тоном Мармадюк и шепотом передал Николасу происшествие на площади игр, предостережение цыганок, наконец «ужасную» ученость и странные занятия своего хозяина. Что касается Сибиллы, то видно было, что он хотел приписать какому-нибудь заколдованному питью восхищение, которое она внушала ему против воли. — Потому что, — прибавил он, — хотя я и признаю красоту этой девушки, но я видел много лучше ее!

Сначала Николас слушал своего друга с насмешливым выражением, отличавшим его умное лицо, но при окончании рассказа Мармадюка, он сделался серьезнее.

— Ну, — сказал он, — не всегда еще нравятся самые красивые девушки, и я советовал бы вам быть осторожнее, потому что вам надо думать о том, как бы улучшить свое положение, а не портить его своими любовными делами. Храните свое сердце для какой-нибудь богатой красавицы, которую граф найдет для вас. Что касается вашего хозяина, то я слышал его имя от моего друга, мэтра Какстона, бакалейщика. О нем говорили, как о человеке, имеющем замечательные сведения в математике. Я буду очень рад увидеть его и, с вашего позволения, останусь ужинать, если меня пригласят. Но что это такое? Говоря это, Николас открыл один из раскрашенных служебников, которые Сибилла приготовила на продажу. Клянусь Богом, это великолепно сделано.

Книга была еще у него в руках, когда в комнату вошла Сибилла. Николас поглядел на нее с удивлением и смущенно поклонился.

«Вот первое женское лицо, — подумал он, — которое носит выражение мужского ума, и что за улыбка!»

— Это ваш друг, мэтр Невилл, — сказала Сибилла, глядя на ювелира, — я очень рада его видеть, но разве это любезно, что мэтр...

— Элвин, к вашим услугам, — перебил ее Николас. — Имя очень простое, но чисто саксонское.

— Итак, мэтр Элвин, разве это любезно с вашей стороны рассматривать без позволения мою работу?

— Вашу работу? — вскричал с изумлением Николас, не обращая внимания на выговор. — Но это образцовое произведение! В коллекции графа Ворчестера нет лучше!

— Полноте! Я прощаю вам вашу ошибку за лесть, и прошу, от имени моего отца, остаться ужинать с вашим другом.

Николас низко поклонился, не спуская глаз с книги, на которую глядел с таким восторгом, что Мармадюк нашел нужным сказать несколько слов в извинение его рассеянности.

Но восхищение Элвина невольно подняло энергию Сибиллы, которая сделалась весела и обворожительна, что не особенно часто встречается между английскими девушками и чему, может быть, Сибилла была обязана тем, что в ее жилах текла французская кровь.

Николас Элвин не мог не сказать себе, что никогда не видел более очаровательного существа.

Между тем, Мэдж накрыла ужинать, и пришла сказать об этом, после чего Сибилла сейчас же пошла за отцом.

— Надеюсь, что он не заставит себя долго ждать, потому что у меня в желудке пусто, — прошептал Мармадюк. — Ну, что ты думаешь о девушке?

— Я сожалею и восхищаюсь ею, — задумчиво отвечал Николас. — Ее ума хватило бы на двадцать придворных красавиц, но чтобы быть честной девушкой довольно бы было и гораздо меньшего.

— Это как раз то, что я думаю, — сказал Мармадюк.

Затем, до прихода Сибиллы с отцом, молодые люди молчали.

К крайнему удивлению Мармадюка, Николас Элвин, забавлявший его своей неловкостью, сумел извлечь хозяина дома из его равнодушия и приковать к себе все внимание Сибиллы. Его удивление еще более увеличилось, когда он увидел, что его друг не совсем был несведущ в отвлеченных и таинственных науках, занимавших Адама.

— Как! Адам говорил, вы знаете моего ученого и достойного друга, мэтра Какстона. Он видел за границей много замечательных вещей...

— Таких вещей, которые, если ему верить, сильно уменьшат цену манускриптов, которые прелестная мисс Сибилла украшает с таким талантом. Он надеется в скором времени показать англичанам, как сделать пятьдесят, сто... даже пятьсот экземпляров самой драгоценной книги в меньший промежуток времени, чем тот, который нужен самому искусному переписчику, чтобы написать пятьдесят или шестьдесят страниц одной копии.

— Ну, — сказал с сострадательной улыбкой Мармадюк, — у бедняги должно быть голова не совсем в порядке, так как я убежден, что вся цена этих вещей заключается в их редкости. Кому понадобится книга, если у пяти сот человек будут такие же? Допустив даже, что в хвастовстве твоего друга есть доля правды, то едва ли во всей Англии найдется пятьсот безумцев, способных тратить деньги на покупку этой дряни, в особенности когда луки и кольчуги так дороги.

— Молодой человек! — сказал с упреком Адам, — мне кажется, что ты клевещешь на наш век и страну, которым, если мир продолжится, суждено быть свидетелями великих открытий. Конечно, мэтр Элвин, — прибавил он, оборачиваясь к ювелиру, — то, что вы говорите, может осуществиться, но думаете ли вы, чтобы люди, стоящие во главе государства, имели желание поощрять подобные изобретения?

— Мой хозяин работает на лорда Гастингса, камергера короля, — сказал Элвин, — и лорд часто разговаривает со мной, так что, зная его любовь к наукам и искусствам, я осмелюсь сказать, что все, что может сделать людей более сведущими, должно рассчитывать на его поддержку и милость, которой он пользуется у короля.

— Браво! — вскричал Адам, потирая руки. — Мое изобретение не умрет.

— И это изобретение...

— Умножит книги без помощи рук, будет работать без рабочих, заставит двигаться экипажи без лошадей, корабли без парусов, оно... Но, увы!, оно еще не окончено и за недостатком средств, может быть, никогда не будет окончено.

Сибилла, с оживленным лицом, не спускала глаз с Элвина, ум которого она уже открыла: она была восхищена вниманием, с которым он слушал ее отца. Но когда взгляд ее перенесся с лица Элвина на красивое лицо Невилла, она была до того поражена контрастом между этими двумя головами, что не могла не расхохотаться и, несмотря на это, через мгновение, сердце у нее сжалось от боли. Мармадюк подносил стакан ко рту, как вдруг остановился, закрыл рот и вытаращил глаза, лицо его приняло выражение ужаса, а услыша громкий смех Сибиллы он отодвинулся от нее как можно дальше, глядя на нее с боязнью и состраданием.

— Увы, я убеждена, что вы теперь считаете колдуном моего бедного отца?

— Но, — отвечал Невилл, — разве он сам не сказал этого? Не говорил ли он об экипажах без лошадей, о кораблях без парусов? Разве не это же рассказывают менестрели про волшебника Мерлина? Прелестная мисс, — прибавил он, приближаясь к ней с важным видом и говоря таинственно и с наивным волнением, — вы молоды, и я многим обязан вам. Берегитесь! Вещи столь необычайные и смелые слишком серьезны, чтобы над ними можно было смеяться.

— А! — отвечала Сибилла, — я боюсь, что над ними станут только смеяться. Как могу я надеяться, что народ будет благоразумнее вас, и при своей грубости будет более благосклонен в своем суждении, чем вы, при вашем благородном сердце?

Кроткий и печальный тон, каким были сказаны эти слова, прошел прямо в сердце Мармадюка. Он встал и пошел за Сибиллой в маленькую комнату, из которой был выход в сад, тогда как Адам и ювелир продолжали разговаривать, что не помешало Элвину проводить взглядом юную хозяйку. Что касается Адама, то он даже не заметил их ухода, но Николас постарался вскоре увести хозяина в маленькую комнату.

Когда наконец Элвин стал прощаться, он подошел к Сибилле и отвел ее в сторону.

— Извините меня за мою неожиданную откровенность, — сказал он, — но бывают случаи, когда и знатные люди могут нуждаться в услугах человека моего класса, поэтому я просил бы вас, если вы хотите продавать разрисованные вами манускрипты, дать их мне, я продам их за хорошую цену лорду Гастингсу, и кроме того я могу найти хорошего покровителя для вашего отца, что ему необходимо.

— Мэтр Элвин, — сказала Сибилла со слезами на глазах, — я работала для отца. Мы бедны и не имеем друзей. Возьмите манускрипты, продайте за что хотите, и да вознаградит вас за это Бог!

— Ваш отец великий человек, — сказал Элвин, помолчав немного.

— Да, но если он выйдет на улицу, его забросают каменьями, с горечью сказала Сибилла.

В эту минуту к ним подошел Невилл.

— Дорогой Николас, — сказал он, — неужели у тебя нет другого оружия кроме палки. Я боюсь за твою безопасность.

— Не бойтесь, воры редко нападают на рабочих, к тому же я лучше вас знаю дорогу. Я найду лодку у Йорк-Хауса. Итак, желаю вам покойной ночи и скорого выздоровления, завтра я пришлю вам портного и других поставщиков.

— Вместе с этим, — прибавил шепотом Мармадюк, — пришли мне также молитвенник. Этот старый демон леденит мне кровь в жилах. Кроме того, купи мне хорошую гитару для хозяйки. Она слишком горда, чтобы взять деньги!

Книга первая. VII

VII

На следующее утро, когда Мармадюк вышел из своей комнаты, к нему подошла Мэдж, говоря, что мисс Сибилла не совсем здорова и не выходит, а мэтра Уорнера никогда нельзя видеть ранее полудня, поэтому она просит его завтракать одного. Но одиночество было нестерпимо для Мармадюка, и он решился поболтать с Мэдж, чему та была очень рада, тем более что он заговорил о Уорнере и Сибилле, самой интересной для нее теме для разговора.

Таким образом Мармадюк скоро узнал все о своих хозяевах, их бедность и даже жертву, принесенную Сибиллой продажею гитары.

По окончании завтрака Мармадюк ушел к себе в комнату, но его преследовала мысль помочь Уорнеру как-нибудь так, чтобы не оскорбить его гордости.

В этих мыслях он разложил перед собою на столе свои деньги и, сосчитав их, отложил ту часть, которую предполагал предложить Уорнеру.

В то время как он думал обо всем этом, дверь тихонько отворилась, и в комнату вошел сам Уорнер, погруженный в размышления: вид золота вдруг поразил философа и вывел его из задумчивости. Сколько драгоценных инструментов и ученых манускриптов можно было приобрести. Он подошел к столу и положил руку на одну из кучек, тогда как Мармадюк с изумлением глядел на него.

— Молодой человек, что вы хотите делать с этими деньгами? С оттенком упрека сказал он. Возьмите их и никогда не показывайте — это может соблазнить.

Сказав это, ученый повернулся и быстро пошел к дверям.

Мармадюк встал и загородил ему дорогу.

— Вы спрашивали меня, на что мне это золото, — сказал он. — Если вы хотите, не оскорбляясь... если вы согласитесь! Хм! Я хочу сказать... Ну, я, кажется, никогда этого не скажу... Мне кажется, что мой отец должен был вашему четыре марки... и просил меня заплатить. Вот они, сударь!

Ученый взял деньги и вдруг засмеялся странным, неестественным смехом.

— Я беру это не для себя, но для нее! — вскричал он, — да, для нее и верну вам с процентами. Приходите за ними через год. О, тогда весь свет изменится, и Адам Уорнер будет... Ха! ха! ха!

Затем он быстро повернулся и через несколько минут был уже на улице.

Наскучив быть один, Мармадюк, от нечего делать стал смотреть в окно на улицу. Сначала это занятие принесло ему мало развлечения, так как улица была пуста, но вдруг с одной стороны послышались крики, и он увидел человека, который приближался к дому с мешком в одной руке и свертком книг в другой. Вслед за ним, бежала толпа мальчишек с криками: колдун! колдун!

Лицо человека, которого преследовали этими криками, было страшно бледно, но он ничего не говорил. Дети, видя его близко дома, сделались еще более дерзкими, они загораживали ему дорогу, некоторые даже хотели схватить его за бороду.

— Что это значит, дети? — сказал он наконец. — Какое зло я вам сделал?

— Колдун! Колдун! — кричала в ответ толпа.

Тогда Адам пожал плечами и так быстро пошел вперед, что сбил с ног одного мальчишку, тогда он снова остановился и, подняв ребенка на руки, хотел утешить его, как вдруг вся шайка принялась неистово кричать:

— Он околдует бедняжку Тима!

Между тем на шум начали выглядывать из соседних домов.

— Мое дитя! Мой маленький Тим! — закричала одна женщина, высовываясь из окошка. — Оставишь ли ты мне моего ребенка.

Со своей стороны мальчик кричал во все горло и что было силы вырывался из рук колдуна.

В это время на Уорнера стал сыпаться целый град камней, грязи, палок. Один камень даже ударил его в плечо. Молния гнева сверкнула в глазах ученого, и, поставив ребенка на землю, он быстро пошел к дверям дома, где его уже ждала Сибилла, слышавшая шум, и поспешно заперла дверь за вошедшим.

Мармадюк следил из окна за всем происходившим, и хотя был раздражен грубостью преследователей, однако находил ее очень естественной, но когда он увидел, что к мальчишкам присоединились большие, когда услышал угрозы поджечь дом, то в нем пробудились рыцарские чувства: не без труда открыл он заржавленное окно и закричал: — Как вам не стыдно, друзья мои, беспокоить таким образом мирное жилище? Вы называете моего хозяина колдуном! Но вот что я могу сказать вам про него. Несколько дней тому назад меня ранили и ограбили в вашем квартале, и я нашел убежище только в этом доме!

В первую минуту мужественное лицо Мармадюка Невилла и его звучный голос, произвели на толпу впечатление, но вскоре один из нападающих, здоровый булочник, закричал:

— Не слушайте его, это оборотень, колдуну это так же легко сделать, как мне испечь булку!

Эти слова изменили настроение толпы, в эту минуту сквозь толпу пробился отец околдованного Тима, держа в руках факел и сопровождаемый плачущей женой. Со всех сторон раздались крики:

— Поджигайте дверь! Поджигайте дверь.

Гибель была неизбежна, перед дверью уже начали собирать солому, как вдруг в толпе показался высокий мужчина, одетый в костюм деревенского иомена и вооруженный тяжелой дубиной, скоро он был перед дверью дома и, размахивая своим ужасным оружием, вскричал:

— Черт возьми! Вы, кажется, сами суетесь на виселицу? Или вы думаете, что король Эдуард позволит вам безнаказанно жечь дома? Вы, может быть, правы, но клянусь св. Фомой, что разобью голову тому, кто подойдет первым... хотя бы для того чтобы спасти головы остальных.

— Робин! Робин! — раздалось несколько голосов. — Это наш добрый друг Робин! Слушайте Робина, он всегда прав.

— Конечно, я прав, и если бы от меня зависело, я перевернул бы верх дном весь этот народ, но я хочу, чтобы закон уважали, потому что закон теперь силен. И было бы очень жаль, если бы пятидесяти честным малым пришлось поплатиться головой из-за одного старого колдуна. А теперь, друзья мои, отправимтесь в кабачок Санкрофта, чтобы выпить кружку пива и поговорить о наших делах, потому что, разгорячившись таким образом, вы едва ли будете в состоянии сегодня работать.

Это предложение было встречено всеобщим одобрением. Отец околдованного мальчишки погасил ногой факел, а булочник стал бросать вверх свой колпак, тогда как мальчишки неистово кричали: «Робин! Робин!»

Менее чем через две минуты улица снова опустела.

Теперь, когда опасность прошла, Мармадюк отправился разыскивать хозяев дома, он нашел их на площадке лестницы второго этажа, Адам стоял, скрестив руки и прислонясь спиною к стене, Сибилла, обняв отца за шею, всячески старалась утешить его.

— Дитя мое, — говорил старик, качая головою, — у меня никогда не достанет мужества продолжать занятия, после всего происшедшего, нет никогда! Гнев короля я могу презреть, я чувствую сострадание к зависти духовенства, но видеть этих детей, это молодое поколение для которого я ввергнул в нищету тебя, себя, видеть их столь... столь...

Голос его прервался, и крупные слезы покатились по щекам.

— Мэтр Невилл! — вскричала Сибилла, — прошу вас, утешьте моего отца, скажите ему, что тот, кто стоит выше толпы, будь он рыцарь или ученый, должен презирать неодобрение, преследующее достоинство. Отец, ты не первый, кого не признает дикая чернь.

— Достойный хозяин, — сказал тогда Мармадюк, — я не скажу, чтобы дворянину шло прогуливаться по улице с книгами под мышкой, но что касается этой подлой черни, этого сборища негодяев, которые свищут сегодня тому, кому завтра будут аплодировать, то всякий благородный человек должен презирать их, как грязь на подошвах своих сапог. Будь это дворяне, вы могли бы краснеть, но то, что случилось с вами, не заслуживает ничего кроме презрения.

Эти размышления относительно различия между оскорблением от дворянина и мужика, не произвели того действия, на какое рассчитывал Невилл, но все-таки Адам улыбнулся.

— Я справедливо наказан, молодой человек! — сказал он. — С моей стороны было очень дурно взять ваши гинеи! Но вы не знаете, что овладевает человеком, когда он знает, что при помощи золота может сделать великие вещи! К тому же я надеялся щедро возвратить их вам. Но теперь энтузиазм исчез и я, считавший себя час тому назад могущественным ученым, я опустился теперь в своих глазах на степень несчастного, ослепленного безумца. Дитя мое, я чувствую себя очень слабым и пойду лягу, чтобы немного оправиться.

Сказав это, бедный философ пошел к себе в комнату, опираясь на руку дочери.

Какое-то время спустя Сибилла сошла вниз к Мармадюку и сказала, что отец лег отдохнуть.

— Это очень жестоко, — сказала она, с печальной улыбкой, — когда толпа проклинает только за то, что человек желал знать более других.

— Какое счастие, — отвечал Невилл, — что ваш пол не дозволяет вам следовать по стопам отца, а то я сказал бы, что его участь должна служить вам уроком.

Сибилла слегка улыбнулась, потом отвечала краснея.

— Вы были щедры к моему отцу, не судите о нем дурно. Он отдал бы последнюю копейку нищему. Но когда им овладевает его страсть к изобретениям, вы сочтете его хуже чем скупым, в эту минуту он покажется алчным!

— Нет, — отвечал Мармадюк, тронутый печальным тоном девушки, — я не стану осуждать вашего отца, к тому же вы забываете, чем я обязан гостеприимству мэтра Уорнера.

Наступило продолжительное молчание, которое наконец прервала Сибилла, начав расспрашивать Мармадюка о его планах на будущее, и это участие в соединении с задумчивым и мечтательным выражением лица Сибиллы заставило сильнее забиться сердце Невилла.

Проведя целый час в обществе Мармадюка, Сибилла оставила его, чтобы идти в комнату отца. Когда она вошла, Адам был уже на ногах и поспешно повернулся к ней.

— Поди сюда, дитя мое, — сказал он, — я взял четыре марки у этого молодого человека, потому что мне нужны были книги и инструменты, но из них осталось еще две... возьми... отдай их назад.

— Отец, он не возьмет их. Не беспокойтесь, со временем вы их возвратите ему.

— Возьми их, говорю тебе, и если молодой человек не согласится их взять, то купи себе что-нибудь, или будем на них пить, есть, веселиться. Жизнь только для этого и дана нам. Ха! ха! Смейся же, смейся!

Было что-то в высшей степени трогательное в этих словах отца к дочери и в его веселости. Ужасна была эта борьба человека с его веком! Для пользы потомства Адам Уорнер вел жизнь мученика, а дети на улицах бросали в него каменьями!

— Нет, отец, нет, — вскричала Сибилла, отталкивая деньги, — умрем лучше оба с голоду, но не предавайтесь отчаянию. Бог и люди отдадут вам справедливость.

— Ах! — с отчаянием сказал ученый, — вся моя душа истерзана. Мне кажется, что я не могу более любить человечество. Иди, оставь меня, иди, говорю я тебе!

И всегда кроткий ученый в бессильном гневе топнул ногой.

Сибилла, вся в слезах оставила его.

Адам Уорнер продолжал ходить по комнате, наконец он остановился перед своей машиной, изобретением поистине чудесным, плодом знания, в котором не было ничего безумного или химерического; это открытие нового Прометея, ставило преграду между средними веками и новейшим временем и было предназначено играть роль во всех механических машинах, оживлять все работы, давать обширное применение человеческой силе. Он остановился перед этой машиной и обратился к ней со словами, как точно она могла слышать и понимать.

— Мои волосы были еще черны, походка еще тверда, говорил он, когда однажды ночью, одна идея возродилась у меня в голове. И ты, дочь этой идеи все еще не совсем родилась после двадцатипятилетних трудов. В то время мои сундуки были полны, мое имя уважаемо, меня почитал богач и любил бедняк. Или ты демон, соблазнивший меня, чтобы привести к разорению, или Бог, желавший поднять меня над землею? Я состарился раньше времени, мои волосы побелели, стан согнулся, богатство исчезло, мое имя опозорено. И все это для тебя немой идол из железа и воды! Ты для меня была дороже всего, а теперь!.. Старик вдруг остановился, взгляд его упал на железный молоток, употреблявшийся им при работах. Он вдруг схватил этот молоток и замахнулся. Один удар и труды многих лет разлетелись бы в прах, один удар... но тут мужество изменило ему, и он уронил молоток на пол.

— Ты уничтожила все, — сказал он, — что же будет, если я уничтожу тебя? Убить человека преступление, но еще большее преступление убить идею, оживляющую жизнь всех людей!

Весь день и всю ночь ученый работал у себя в комнате, и на другой день из его памяти изгладилось всякое воспоминание о перенесенных оскорблениях. Машина начинала двигаться, и мученик науки забыл все, даже свет для которого он трудился.

Книга первая. VIII

VIII

В продолжение двух или трех дней Мармадюк и Сибилла поневоле были много раз вдвоем, понятно, что вследствие этого между ними установилась фамильярность, редко существовавшая в то время между мужчинами и молодыми девушками. Сибилла, не будучи совершенством, вместе с тем имела в себе много привлекательного, а восхищение, которое она внушала Мармадюку, доставляла ей удовольствие, хотя она сама не подозревала, что в ее чувствах к Невиллу не было ничего, сколько-нибудь похожего на любовь.

На площадке лестницы, около комнаты Невилла, была дверь, выходившая на грубый, каменный балкон, на котором Мармадюк любил проводить то время, когда Сибилла оставляла его, так как с балкона представлялся довольно красивый вид на Лондон.

В одно утро Мармадюк был по обыкновению на балконе, когда к нему пришла Сибилла.

— Этот дом, в котором вы живете, — заговорил Невилл, должен был быть в свое время прекрасным зданием. Я вижу, что теперь уцелела только одна сторона четырехугольника, хотя очень легко угадать место, где находились три другие.

— Камни, из которых они были построены, вы можете видеть в домах мясника и булочника, — отвечала Сибилла.

— Да, — сказал Невилл, — остатки благосостояния дворян начинают составлять богатство лакеев.

— Мы глядели бы на это без сожаления, — возразила Сибилла, — если бы лакеи вели себя как дворяне относительно бедности, но они презирают скромные остатки, на которых воздвигают свое величие, рабы богача, они в то же время тираны бедняка.

Эти слова были сказаны таким печальным тоном, что Невилл почувствовал слезы на глазах. Скромный наряд девушки, печальные развалины старинного дворянского дома, воспоминание о происшествии на площади игр, оскорбления черни, разбитая гитара, все это вместе возбуждало сострадание и давало свободный ход более нежным чувствам.

— А! — сказал он вдруг, — дай Бог, прелестная Сибилла, чтобы мне удалось заслужить золотые шпоры! Если я прошу у Бога этой милости, то не для себя, а для того чтобы положить ее к твоим ногам вместе с верным сердцем и незапятнанным именем моих отцов. О, Сибилла, клянусь душою моего отца, я люблю тебя! Разве я не говорил уже этого тебе? Ну, так слушай теперь, я люблю тебя!

Говоря это, он сжал руку девушки в своих.

Сибилла не сразу отняла ее; потом взгляд ее черных глаз устремился на Мармадюка с выражением печали.

— Благодарю вас за честь, которую вы мне оказываете, — сказала она, — я вам отвечу также откровенно, как вы говорили со мной, мне было бы очень приятно, в моей жизни, исполненной горечи, иметь такого брата как вы, потому что я могу любить вас как брата Мармадюк, но не просите у меня более, у меня есть планы, которые запрещают мне всякую другую любовь.

— Неужели ты отвергаешь молодого человека, желающего заслужить золотые шпоры!

— Дело не в этом; выслушайте меня. Я гляжу на моего отца, как на существо, о котором я должна заботиться более всего на свете. Я работаю для него, я обожаю его, что касается остального, то у меня есть мысли, которых вы не можете знать и честолюбие, которого вы не можете испытывать. И к тому же, — прибавила она с улыбкой, которою разогнала морщины, собравшиеся на ее лбу от печальных мыслей, — что сказал бы ваш благоразумный друг, Николас Элвин, если бы он узнал, что вы ухаживаете за дочерью колдуна?

— Клянусь честью, — вскричал Мармадюк, — ты точно погода в апреле! В одно мгновение у тебя на лице печаль сменяется улыбкой. Если ты презираешь меня за то, что я ничего не понимаю в науках, то клянусь Богоматерью, я сделаюсь для тебя ученым и...

Он снова взял руку Сибиллы, не отчаиваясь после первого отказа, как вдруг пронзительные крики и дикий смех, сопровождаемый безалаберной музыкой, раздались на улице и заставили вздрогнуть молодых людей, взглянув вниз, они увидели танцовщиц с бубнами, танцующих свои нескромные танцы, размахивая над головами голыми руками с бубнами.

— А! а! — вскричала предводительница шайки, — видите колдунью и ее любовника! Питье произвело свое действие! Ад примет их.

Но эти существа, о бесстыдном разврате которых упоминают хроникеры того времени, редко являлись одни. Они были всюду, где были праздники и удовольствия, они вносили порок и нищету в среду праздников и светских развлечений.

На этот раз они точно так же предшествовали целой кавалькаде дам и джентльменов, которые отправлялись на соколиную охоту. Достоинство, с которым подвигалась эта кавалькада, представляло поразительный контраст с дикими движениями и беспорядочной веселостью танцовщиц. Они прыгали вокруг всадников, поднимая кверху свои инструменты, прося денег и отвечая насмешливым смехом на презрительные взгляды и слова, встречавшие их просьбы.

Вдруг Сибилла вскрикнула и выдернула свою руку из рук Невилла. Взгляд молодой девушки остановился на одном из последних всадников, который вел, казалось, серьезный разговор с дамой, красота которой превосходила всех других, хотя она была и не первой молодости. В то же время всадник взглянул на Сибиллу, которая изменилась в лице. Затем всадник мельком взглянул на Невилла, и полуулыбка мелькнула на его губах, он приподнял свою шляпу с пером и поклонился Сибилле, потом обернулся, чтобы ответить на вопрос своей спутницы, который по всей вероятности относился к причине его поклона, потому что дама подняла свой гордый взгляд на Сибиллу.

Танцовщицы видели все это и их предводительница, положив руку на шею лошади, закричала всаднику резким и настолько громким голосом, чтобы ее можно было слышать с балкона.

— Подайте! Благородный лорд, подайте из любви к даме, которую вы больше любите.

Красавица при этих словах отвернулась, дворянин поглядел на нее одно мгновение и бросил в бубны несколько монет.

— А! а! — закричала цыганка, протягивая к Сибилле свою длинную руку, затем запела нескромную песню.

Но не дожидаясь пения, Сибилла оставила свое место, а кавалькада исчезла, тогда танцовщицы, не удостоив Мармадюка ни малейшим вниманием, бросились в другом направлении.

— Спаси нас Христос! — прошептал, набожно крестясь Мармадюк. — Эти блуждающие огни положительно оледенили мне кровь в жилах. Что такое они предсказывают, своими дьявольскими речами. Они заставили Сибиллу бежать от страха, но я не сержусь на это, после всего происшедшего я плохо бы разыграл роль влюбленного!

Его соображения были прерваны неожиданным появлением Николаса Элвина верхом, в сопровождении грума ведшего под уздцы богато украшенную лошадь. Через минуту Мармадюк был внизу и отворял дверь Элвину.

Книга первая. IX

IX

— Я очень рад, — сказал Николас, — что нахожу вас настолько поправившимся, потому что привез хорошие новости. Случилось так, что я носил вчера графу Уорику некоторые драгоценные безделки, которые он хочет отвезти, как подарки и образчики нашего уменья. Все эти вещи были великолепно сделаны в особенности одна брошка...

— Избавь меня, пожалуйста, от всех этих подробностей твоего ремесла и перейдем к делу, — с нетерпением сказал Мармадюк.

— Извините, мэтр Невилл, но я никогда не перебиваю вас, когда вы говорите о пиках и шпагах, каждому свое! Но перейдемте, как вы говорите, к делу. Храбрый граф, рассматривая мою работу, так как брошь была моей работы, похвалил меня за мое искусство стрелять из лука, о котором он слышал. Затем он перешел к вам, так как лорд Монтегю успел уже ему наговорить про вас. Тогда я рассказал то, что знал о вас и о ваших чувствах. Когда я сказал ему про ваше желание служить ему и про письмо вашего отца, его черные брови разгладились, он принял любезный вид и просил меня передать вам, чтобы вы пришли к нему сегодня после полудня, чтобы он мог судить о вас собственными глазами; поэтому я приказал портному отнести ваше платье в гостиницу и нанял слугу и лошадей, чтобы у вас был приличный вид. Скорее! Время и великие мира сего не ждут.

— А гитара для молодой девушки?

— Я исполнил ваше поручение! — Сказав это, Николас взял из рук лакея ящик, в котором лежала великолепная гитара.

— Я купил ее у поставщика герцога Глочестерского, а герцог, несмотря на молодость, знаток в этого рода вещах, но теперь поспешите и едем!

Мармадюк отправился к себе в комнату, Николас же, разыскав Мэдж, просил ее сходить за Сибиллой.

Сибилла прислала сказать, что она больна и не может принять Элвина. Николас был, видимо, раздосадован этим ответом, но вынув из кармана кошелек, он поручил Мэдж передать его своей молодой госпоже, сказав, что это результат получения, данного ему Сибиллой.

— Странное дело, — говорил он сам себе, расхаживая по комнате, — странное дело, эта девушка заинтересовала меня. Во всяком случае это была бы печальная жена для такого простого человека, как я. Но в то же время, что могло бы быть приятнее, как работать для нее и успевать в торговле с подобной женой... В Сити много молодых девушек, но они так глупы, что лучше жениться на кукле... Сибилла... но я, кажется, с ума схожу? Положительно, я сумасшедший! Какое мне теперь дело до молодых девушек и до женитьбы? Хм! Все равно я хотел бы знать, что о ней думает Мармадюк и она о нем.

Между тем Невилл поспешно оделся и взял с собою все свои деньги, затем он подарил денег Мэдж и просил ее провести его к Уорнеру, с которым хотел проститься.

Старуха, рассыпаясь в благодарностях, проводила его до двери. Мармадюк постучался с некоторым страхом, но ответа не было.

— Ах, сударь, вы можете войти, — сказала Мэдж, — в него можно выпалить из пушки, он и то не услышит. — И присоединяя к слову дело, она открыла дверь и снова заперла ее, когда Мармадюк вошел.

Комната была полна дыму, и в этой тяжелой атмосфере сверкал, точно глаз циклопа, огонь от угля. Глухой и тяжелый, но правильный шум, поразил слух молодого человека, но когда его глаза привыкли к дыму, он все-таки не мог увидать, откуда происходит этот шум.

Адам Уорнер стоял посреди комнаты, скрестив руки и глядя на предмет, которого Мармадюк не мог хорошенько разглядеть, наконец он собрался с мужеством и подошел.

— Мой достойный хозяин, — сказал он, — благодарю вас за ваше гостеприимство и за вашу доброту. Простите, что я побеспокоил вас среди ваших заклина... хм! нет, среди ваших занятий, но я хотел проститься с вами. Адам повернулся с рассеянным и смущенным видом, как бы не узнавая Мармадюка, но наконец память мало-помалу возвратилась к нему, и он любезно улыбнулся.

— Молодой человек, — сказал он, — я очень счастлив, что мог сделать для вас что-нибудь, но может быть настанет день, когда гости Адама Уорнера будут находить у него не такой скудный стол и лучшее помещение, потому что, — вскричал он, вдруг воодушевляясь, — со времени вашего пребывания в моем доме одна из моих великих целей почти достигнута, что е говорю почти — она совсем достигнута. Подойдите сюда.

Говоря это, он увлек удивленного Мармадюка к своей машине, тогда Невилл заметил, что шум, заставивший его вздрогнуть, выходил из этой машины. На его взгляд, она была груба и отвратительна. Из пасти железной змеи, охватывавшей своими кольцами машину, быстро выходил дым. Железный цилиндр, вставленный посредине, правильно двигался взад и вперед, так что весь механизм казался оживленным шумом и движением.

— Архимед желал только одну точку опоры вне земли, чтобы повернуть весь свет, — сказал Адам. — Я не оставляю земного шара, но в один прекрасный день эта машина заставит двигаться весь свет.

— Пресвятая Богородица, — прошептал Мармадюк. — Умоляю вас сударь, подумайте немного, прежде чем приводить в движение землю, сохранение которой интересует всех людей. Подумайте, что может случиться, если, подвинув свет, вы сделаете какую-нибудь ошибку...

— Теперь стойте и смотрите, — продолжал Уорнер, не слышавший ни одного слова Мармадюка.

— Извините меня, сударь, — вскричал Невилл, с испугом бросаясь к двери, — но я слышал, что духи не любят непосвященных, а я ровно ничего не понимаю в этих вещах! Желаю вам великого успеха и нижайше кланяюсь вам. Затем он прибавил тихо: и да сжалится падь вами создатель. Аминь.

После этого Мармадюк поспешно оставил комнату.

Он вздохнул свободно только тогда, когда сошел с лестницы.

— Ну, говорил он сам себе, скорее чем я назову этого старого колдуна отцом, а его дочь моей женой, скорее все оборотни и духи, которых он мучит в этой ужасной маленькой тюрьме, пропляшут на мне адскую пляску. Клянусь Св. Дунстаном, танцовщицы явились вовремя. Они правы, говоря, что у колдунов всегда красивые дочери, но любовь их приносит только проклятие.

В эту же самую минуту дверь комнаты Сибиллы отворилась и она сама появилась на пороге; она была бледна, и видно было, что она плакала.

Оба молчали. Наконец Сибилла заговорила первая.

— Мэдж говорит, что вы нас оставляете, — сказала она.

— Да я... или лучше сказать... лорд Уорик приглашает меня. Я желаю вам всякого благополучия и... если когда-нибудь от меня будет зависеть оказать вам услугу или помочь чем-нибудь, то... да... я не могу выразить всего... но мое сердце... Прощайте! Да сохранит вас Бог и все святые!

После этого странного и бессвязного прощания Мармадюк оставил молодую девушку на пороге ее бедной комнаты. Затем он поспешно спустился вниз и, поручив Мэдж передать ее госпоже гитару, весело вскочил на лошадь.

Мало-помалу, по мере того, как он удалялся от дома Уорнера, образ Сибиллы и ее отца изглаживался из его головы, как дурной сон.

Книга вторая. I

КНИГА ВТОРАЯ

I

Приехав в гостиницу, Мармадюк уже застал ожидавших его там портного и сапожника, и в одно мгновение его скромный деревенский костюм был заменен другим, вполне достойным родственника великого министра при дворе, которому со времени Вильгельма Рыжаго не было равного по великолепию. Его камзол был из тонкого сукна, вышитого мелким жемчугом, рубашка батистовая, обшитая золотым галуном, шелковая тюника была обшита бахромой. Шляпа бархатная с приподнятыми с одной стороны полями, панталоны были из белого сукна, а на ногах башмаки с острыми и загнутыми кверху носками, шпага прикреплялась к боку небольшой цепочкой, а на поясе висел большой, кожаный, позолоченный кошелек.

Одевшись в этот костюм, Мармадюк чувствовал себя очень стесненным, когда, простившись с Элвином, сел на лошадь и поехал на Уорик-лэйн, где жил граф.

После довольно долгого странствования по узким и грязным улицам тогдашнего Лондона Мармадюк доехал наконец до жилища графа Уорика.

Сойдя с лошади и отдав ее слуге, нанятому Николасом, Мармадюк на мгновение остановился, пораженный, при виде великолепного здания.

Уорик-Хаус был построен из темно-серого камня и имел вид укрепленного места. Узкие и редкие окна, выходившие на улицу, были защищены железными решетками. Ворота были между двумя круглыми башнями. На третьей башне, более узкой и высокой развевалось знамя с гербом Уориков «белым медведем и сучковатой палкой». Человек гигантского роста, исполнявший должность привратника, подошел к Мармадюку, спрашивая у молодого человека его имя и причину посещения. Услыша имя, он поклонялся и ввел Мармадюка во двор. Две стороны здания, выходившие на двор направо и налево, были предназначены для офицеров и вассалов, число которых во время посещения столицы последним бароном, доходило до шести сот, не считая прислуги. В то время нарочно выставляли на вид громадное количество зданий, предназначенных для прислуги.

Весь двор был наполнен слугами.

Но все это громадное сборище, видимо, подчинялось строгой дисциплине, не было ни шума, ни пьяных. Невилл был введен в громадную приемную залу, при входе в которую привратник передал его камергеру графа, который медленно повел его дальше.

Пройдя через приемную, они вошли в небольшую комнату, где человек двадцать пажей, сыновей рыцарей или баронов, собрались вокруг старого воина, заменявшего им гувернера, чтобы посвятить их во все обязанности рыцаря. Там, сделав знак одному из пажей, камергер сказал ему, низко кланяясь:

— Не угодно ли вам будет, милорд, проводить вашего кузена Мармадюка Невилла к графу?

Юный паж смерил Мармадюка презрительным взглядом.

— Ну, — сказал он с живостью, — если бы северным жителям приходилось кормить всех своих кузенов, то у них скоро был бы такой же длинный хвост, как у моего дяди, храброго графа. Пожалуйте сюда, кузен!

И не останавливаясь, чтобы сказать Невиллу свое имя, паж, единственный сын лорда Монтегю и единственный мужской потомок всей этой могущественной фамилии, прошел впереди Мармадюка, с такой дерзостью, что последний дал бы ему пощечину, будь они в Уэстморленде. Он поднял портьеру в глубине комнаты и тихонько постучался.

— Войдите! — раздался ясный и громкий голос, и минуту спустя Мармадюк увидел перед собою знаменитого делателя королей.

Граф Уорик сидел перед дверью, выходившей в сад. Мебели в комнате стояло немного, но зато она отличалась богатством. Всего четыре стула с низкими спинками были с инкрустацией из слоновой кости и бархатными подушками с массивной, золотой бахромой. На небольшой этажерке стояли редкости и посуда, украшенная драгоценными каменьями. Рядом со всем этим странный контраст представлял простой, готический стол на котором лежали каска, железные перчатки и боевой топор графа. Уорик сидел и писал, но медленно и с очевидным трудом, когда Мармадюк вошел он поднял палец, чтобы предупредить молодого человека, что желает окончить занятие, по всей вероятности приходившееся ему не очень по вкусу. Мармадюк был очень доволен этой остановкой, дававшей ему время оправиться и разглядеть графа.

Уорик был в полном цвете лет. Его черные волосы были коротко острижены вопреки моде того времени. Цвет лица, сильно загорелый от солнца, доказывал крепкое здоровье. Борода была тщательно выбрита. Черты лица были резки и правильны, нос с горбом, как у всех, у кого текла в жилах норманнская кровь. Он был немного худ, но грудь отличалась шириной.

Окончив свое занятие, граф встал и указал Мармадюку на стул рядом с собой. Высокий рост Уорика, когда он встал, поразил Мармадюка, который сам был не маленького роста, но граф был выше его на целую голову. Но более всего в нем поражало редкое соединение силы с ловкостью, но опять-таки еще более было его влияние на низших, его простые, мягкие манеры и его геройский вид.

Невилл, очень чувствительный к внешним впечатлениям, был еще более очарован первыми словами графа.

— Добро пожаловать! — сказал Уорик.

Тогда восхищенный Невилл упал на колени и вскричал, целуя протянутую ему руку:

— О, мой благородный родственник, позвольте мне жить и умереть, служа вам!

Если бы Невилл был самым ловким придворным, то он не мог ничем лучше заслужить расположение графа, как этим быстрым порывом неожиданного и наивного волнения, так как Уорик был крайне чувствителен к восхищению, которое он внушал. Благодарный как ребенок, за расположение, которое ему показывали, он был неумолим, как женщина, за малейшее оскорбление, невнимание или презрение.

— У тебя горячее сердце и быстрая решительность твоего отца, Мармадюк, — сказал Уорик, поднимая Невилла. — А теперь, когда он наверху, где все грехи ему прощены, ты не можешь найти себе лучшего друга, чем Ричард Невилл. Ну, дай-ка я на тебя погляжу немного. Да, ты две капли воды Ги, может быть даже еще красивее на взгляд женщин, потому что недостает рубцов от ран. Но не красней, ты еще успеешь их заслужить. Итак, ты привез мне письмо твоего отца?

— Вот оно, милорд.

— А почему ты так долго не передавал его мне? Но, впрочем, для чего об этом спрашивать? Несчастное время, в которое мы живем, вполне оправдывает это замедление, взаимным недоверием между семействами. Вот и подпись сэра Ги, я узнаю ее. Храбрый старик! Я люблю его тем более, что его смелая рука, также как и моя, лучше обращалась со шпагой, чем с пером.

Здесь Уорик остановился и начал медленно разбирать строки, продиктованные священнику умирающим. Окончив, он положил письмо на стол и, наклонив голову, прошептал что-то вроде молитвы за усопшего.

— Да, — сказал он наконец, — надо сознаться, что в наших войнах твой отец держал сторону плохой партии. Какой норманн мог преклонять колено перед этим призраком короля, каким был Генрих Виндзор? Что же касается его кровожадной супруги, то она столько же знала об английской отваге и гордости, сколько я знаю стихи ее отца. Ги Невилл! Добрый Ги! Сколько раз, в детстве, он учил меня бросать копье и направлять шпагу в отверстия лат. Твой достойный отец отлично владел оружием, но я всегда был плохим учеником и еще теперь более рассчитываю на свою силу, чем на ловкость.

— Я слышал, граф, что самая сильная рука едва в состоянии приподнять ваш боевой топор.

— Это сказки! — сказал, улыбаясь, Уорик. — Вот он, подними его.

Мармадюк подошел к столу и, сделав усилие, поднял грозное оружие и потряс им.

— Отлично, кузен! — вскричал граф. — Для того чтобы управляться с ним, нужна не сила, а практика. Молодой Ричард Глочестер, который будет тебе по плечо, успел, упражняясь ежедневно, приучиться очень легко справляться с моим топором. А! Поверь мне, Мармадюк, йоркский дом — настоящий царский дом, и если мы, бароны, должны признавать короля, то не станем выбирать их из выродившейся расы. Но возвратимся к тебе, Мармадюк, чего ты желаешь?

— Я хотел бы принадлежать к вашей свите.

— Благодарю и соглашаюсь, но ты знаешь, без сомнения, что я скоро уезжаю из Англии, а в это время, оставшись без руководителя, ты подвергнешься многим опасностям. Граф немного помолчал, потом продолжал: Мой брат, Монтегю, холодно принял тебя, но одно мое слово доставит тебе его прощение и милость. Что ты на это скажешь, хочешь принадлежать к его свите? Если согласен, то я скажу тебе, какие качества надо иметь для этого: скромность, проницательность, одеваться по последней моде, петь любовные песни, играть на гитаре, хорошо ездить верхом и...

— Из всех этих качеств, я умею только ездить верхом, и если вы не хотите взять меня к себе, то я не стану стеснять собою лорда Монтегю Нортумберленда.

— Горяч и неосторожен. О, нет, Джон Монтегю не подходит тебе, а ты еще более не подходишь ему. Но я положительно не знаю, куда тебя поместить до моего возвращения.

— А разве я не могу надеяться принять участие в вашем посольстве, граф?

Уорик нахмурился и с удивлением взглянул на юношу.

— Моего посольства! Вот какие у тебя претензии! Но это не удивляет меня в сыне Невилла. Я не порицаю тебя, но не могу взять к себе в свиту, не сделав тебе сотни врагов. Разве ты не знаешь, что последний из молодых дворян, сопровождающих меня, не менее как сын пэра. Да и то я причинил немало неудовольствия моими отказами. Но погоди! У меня еще есть брат, архиепископ Йоркский... Знаешь ты по латыни?

— Боже мой, милорд! — вскричал Невилл, — мне кажется, что я хорошо сделаю, возвратившись сейчас же в Уэстморленд. Я также неспособен служить архиепископу, как и лорду Монтегю.

— Ну, в таком случае, сухо сказал граф, так как ты не занимаешь достаточно высокого положения, чтобы принадлежать к моей свите, недостаточно придворный для Нортумберленда и недостаточно умен и образован для архиепископа, то, мой милый мальчик, я не могу сделать для тебя ничего больше, как назначить в свиту короля. Это не такое место, чтобы скоро подвинуться, как ты мог бы это сделать у меня или у братьев, но зато тебе будут менее завидовать. Который теперь час? О! У меня здесь есть часы Николаса Элвина, который уверил меня, что скоро англичане будут в этом отношении соперничать с голландцами. Тем хуже! Потому что наши здоровые крестьяне бледнеют теперь за этими работами. Через полчаса мы найдем короля в саду, ты поедешь со мной.

Затем граф стал расспрашивать Мармадюка о нем самом. Молодой человек рассказал, как прошло его детство, в какой зависимости он находился от своего брата; потом он рассказал свое приключение на стрельбе, нападение воров и свое пребывание у Уорнера, не промолвив, однако, ни слова о существовании Сибиллы. Граф в это время ходил по комнате, останавливаясь иногда, чтобы посмеяться над безыскусственной откровенностью юноши или сделать какое-нибудь замечание.

Мармадюк оканчивал свой рассказ, как вдруг в комнату весело вбежали две девушки и, не замечая чужого, бросились в объятия графа.

— Ах, отец! — сказала старшая, — вы обещали покатать нас в вашей лодке, а теперь уже поздно.

— В этом виноват ваш кузен Мармадюк, — сказал граф, оборачиваясь к молодому человеку. — Вот моя старшая дочь Изабелла, а эта молодая девушка с кроткими глазами и бледными щеками — леди Анна.

При виде незнакомого человека обе девушки приняли сдержанный вид, но эта сдержанность далеко не так смутила Мармадюка, как переходы от веселости к печали Сибиллы, он сказал им, что скорее согласился бы потерять милость случай получить Уорика, чем оставить в их сердце неприятное впечатление, помешав их развлечению, и в отчаянии, что не знал этого раньше.

Гордая улыбка мелькнула на лице Изабеллы. Анна более скромная, покраснела и спряталась за сестру.

Эти молодые девушки, рожденные, казалось, для счастия и предназначенные судьбою для самых печальных событий, были в то время в полном цвете юности, но уже и тогда видна была разница их характеров. Изабелла была высокого роста и имела некоторое сходство с отцом. Красота Анны менее поражала, но она была не менее прелестна, она была ниже и стройнее сестры, во всей ее наружности было трогательное выражение кротости и задумчивости, которое должно было возбуждать сочувствие, тогда как Изабелла внушала только восхищение.

Уорик притянул к себе младшую дочь, тогда как старшая подошла к столу с оружием и стала играть пером от каски.

— Ну, — сказал граф, — ты достаточно видел неспособность Ланкастера, чтобы быть верным Йорку. Я хотел бы иметь возможность сказать то же самое о короле, который наполняет свой двор любимцами Елизаветы Грей, рожденной Вудвилл и теперь королевы Англии. А, моя гордая Изабелла, ты лучше бы занимала трон, воздвигнутый твоим отцом.

При этих словах в глазах графа сверкнул луч гордости и выдал даже для Мармадюка тайну, может быть, его первых ссор с Эдуардом IV.

Изабелла сделала гримаску, но не сказала ничего.

— Что касается тебя, Анна, — продолжал граф, — то жаль, что монахи не могут жениться, ты лучше бы годилась для священника, чем для рыцаря, закованного в железо. Я не попросил бы тебя поправить мне щит, когда моя лошадь ржет, тогда как Изабелле я поверил бы моего коня.

— О, отец! — возразила Анна, — если бы вы шли навстречу опасности, я сделалась бы отважна, чтобы защитить вас.

— Хорошо сказано! Обними меня, дочь моя! Как ты в эту минуту похожа на свою мать! О, да! Ты похожа на нее, и я не стану бранить тебя первый раз, как услышу, что ты изменяешь моей партии из сострадания к Генриху Виндзору.

— Разве он не достоин сожаления? Он потерял все, корону, жену, сына и храбрую руку графа Уорика!

— Нет, вдруг сказала Изабелла, нет, дорогая Анна, тебе бы следовало краснеть того, что ты говоришь. Он потерял все, потому что у него не было ни руки рыцаря, ни сердца человека. И к тому же Маргарита Анжуйская и ее палачи казнили отца нашего отца.

— Пусть сам Бог отвернется от меня, если я забуду когда-нибудь эти седые волосы, покрытые кровью! — вскричал граф и начал с волнением ходить по комнате. — И однако, — сказал он наконец, — Эдуард, сын Ричарда Йоркского, павшего около меня, забывает и прощает! Любимцы Ланкастера равны теперь Ричарду Уорику!

При этом неожиданном обороте разговора, понятно, неприятном для сына человека, сражавшегося за Ланкастеров, Мармадюк почувствовал себя неловко, тогда он повернулся к леди Анне с выражением оскорбленного самолюбия.

— Я более обязан вашему отцу, чем думал, — сказал он, — какую жертву должен он был принести, чтобы...

— Нет, нет, — перебил Уорик, угадавший его мысль, — ты ошибаешься. Твой отец сам был приведен в негодование этими жестокостями и бросил это проклятое знамя, твой отец был столь же старинного и благородного рода, как мой. Но эти Вудвиллы... гнев увлекает меня. Пойдем к королю, теперь пора.

Уорик позвонил и приказал приготовить лодку, и, простившись с дочерями, вышел в сад в сопровождении Мармадюка.

— Анна, — сказала Изабелла, когда молодые девушки остались одни, — ты огорчила отца, и это должно было случиться. Кто жалеет Ланкастеров, тот обвиняет графа Уорика.

— Как ты жестока, — возразила Анна, заливаясь слезами, — я могу сожалеть несчастных, не порицая тех, кто причинил несчастие, повинуясь тяжелому долгу.

— Ну, что до меня касается, то я не могу этого! Твоя сострадательность скоро дойдет до того, что ты не будешь делать различия между другом и врагом, между почетом и оскорблением. Я же могу только любить или ненавидеть, как мой благородный отец.

— О, я очень хорошо знаю причину твоей преданности Белой Розе, — сказала Анна, немного обиженная, — ты знаешь, что живейшим желанием отца было видеть тебя невестой короля Эдуарда. Разве ты не платишь добром за зло, не находя ничего хорошего вне йоркского дома?

— Злая, — отвечала с полуулыбкой Изабелла. Твои стрелы не могут достать меня, так как я была еще у кормилицы, когда король Эдуард выбирал себе жену. Но если бы я и была затронута, то на кого могла бы я за это сердиться. Конечно не на короля, это она очаровала его.

Изабелла огляделась кругом, потом шепотом прибавила:

— Ты не знаешь, сестра, был сегодня у отца герцог Кларенс.

— Ах! Изабелла! Изабелла!

— Ах, сестра! Сестра! Неужели ты хочешь знать мои тайны прежде, чем я их сама узнаю?

Говоря это, Изабелла зажала, смеясь, сестре рот рукой.

Между тем, Уорик, пройдя какое-то время молча, повернулся к Мармадюку.

— Извини мне, кузен, мое нелюбезное замечание про партию твоего отца, но ты скоро увидишь при дворе, в чем заключается зло. Конечно, я люблю короля, как короля и как сына. Да и кто может не любить его? Храбрый, любезный, обольстительный, прекрасный как весенний день, он к тому же обязан троном мне, я уважаю в нем себя!

Казалось, что Уорик вырос, говоря эти слова. Затем он продолжал со своей обычной откровенностью:

— Бог не дал мне сына, Изабелла Уорик была бы достойной подругой для Вильгельма Норманнского, но Богу было угодно решить иначе. Пусть будет так. Я забыл мои законные притязания... Я забыл мою кровь и советовал королю укрепить свой трон союзом с Людовиком XII. Он отказался от руки принцессы Бонны Савойской, для того, чтобы жениться на Елизавете Грей! Я забыл презрение моих советов; и по его просьбе присоединился к кортежу королевы и заставил наших гордых баронов молчать и повиноваться. Невилл теперь должен склоняться перед одной из Вудвиллов! И ведь это не могущественные бароны, которых Эдуард, как хороший политик должен был стараться привязать к себе, это не Эксетер, ни Соммерсет... нет, награды и почести сыпятся на лакеев, на грубую солдатчину, на людей, которые в одно и то же время изменяли и Генриху и Эдуарду! Я вижу, что я горячусь, но Ричард Невилл не умеет лгать и притворяться. Да и, наконец, я говорю с родственником, не так ли? Ты понимаешь? Ты ничего не расскажешь?

— Нет, милорд, скорее я вырву мой язык.

— Хорошо, — сказал с благосклонной улыбкой Уорик. — По возвращении из Франции я скажу тебе больше. А пока будь вежлив со всеми, но не унижайся ни перед кем. Теперь пойдем к королю.

Книга вторая. II

II

Лондонский Тауэр, напоминающий мрачные и кровавые события, был, однако, в царствование Эдуарда IV резиденцией веселого и роскошного двора.

Его залы и старинные башенки были театром многочисленных шумных и блестящих собраний.

Когда галера графа Уорика приблизилась к высоким стенам замка, на многочисленных судах, стоявших у берега, послышались громкие крики:

— Уорик! Уорик! Храбрый граф! Да хранит его Бог!

Граф наклонением головы ответил на это шумное приветствие и вышел на берег в сопровождении Мармадюка.

Машинально подняв глаза на знамя Эдуарда, развевавшееся на вершине башни, Уорик нечаянно увидел окна комнаты, где был заключен его бывший повелитель и король Англии Генрих. Лицо графа приняло мрачное выражение, и он поспешил пройти мимо Белой Башни.

В приемной зале дворца он оставил своего спутника среди группы сквайров и дворян, которым он представил его, как своего друга и родственника. Затем в сопровождении камергера Уорик вошел в сад короля, где обыкновенно Эдуард проводил все послеобеденное время до ужина, во время которого молодой король предавался излишествам, с тем пылом, который он вносил во все свои удовольствия, погубившие красивейшего и умнейшего человека своего времени.

Сад вместо цветов был наполнен красавицами. На одной из площадок граф остановился перед группою дам, игравших в кегли из слоновой кости. Одна из леди только что сшибла кеглю, называемую королем. Эта дама была никто иная, как Елизавета, королева английская, которой был тогда тридцать шестой год. Она была десятью годами старше мужа, но ее замечательная красота и нежный цвет лица сохранили еще всю свежесть молодости. Ее длинные, золотистые волосы падали длинными косами почти до земли. Голубая с золотыми полосами тюника указывала на ее королевский сан. Ее мантия была также голубая, обшитая соболем. Черты лица ее были правильны, и несмотря на это их выражение можно бы было назвать глупым, если бы в лице ее не светилась хитрость. Ее круглые брови и красивый рот, углы которого были немного наклонены вниз, придавали ее лицу что-то надменное и презрительное, но не величественное.

— Милорд Уорик, — сказала Елизавета, указывая на сбитую кеглю, — что сказали бы мои враги, если бы услыхали, что я сбила короля?

— Они удовольствовались бы тем, что спросили бы кого из ваших братьев ваше величество поставите на его место, смело отвечал граф, не будучи в состоянии удержать этой насмешки.

Королева покраснела, она оглядела всех дам, не глядя никому в лицо, чему, вероятно, больше всего обязана своей репутацией фальшивости и эгоистической недоверчивости. Ее неудовольствие еще более увеличилось, когда она увидела на их лицах невольные улыбки, вызванные насмешливым ответом графа.

— Нет, милорд, — отвечала она после непродолжительного молчания, — мы слишком высоко ценим мир нашего государства, чтобы иметь подобные претензии. Сделай мы одного из наших братьев королем даже кеглей, мы и то рискуем обмануть надежды какого-нибудь Невилла.

Граф не пожелал продолжать эту войну словами и холодно отвечал:

— Невиллы гораздо более известны оказываемой им неблагодарностью, чем просьбами о милостях. Я оставляю ваше величество предаваться вашей забаве.

Потом он повернулся и пошел в противоположную сторону сада, где был король. Он сидел небрежно развалясь на скамье около дамы, которой говорил, по-видимому, хорошо принимаемые любезности, потому что лицо дамы было скромно опущено и покрыто ярким румянцем.

— Черт возьми! — прошептал Уорик, никогда не разделявший вкуса современников к любовным развлечениям. — Черт возьми! Если бы за час до битвы при Таутоне, какой-нибудь колдун показал мне то, что теперь здесь делается, я не потерял бы моего доброго коня, чтобы победить или умереть на службе Эдуарда.

— Посмотрите, — сказала дама, отворачиваясь от влюбленных взглядов короля, — вот идет неумолимый граф упрекать вас в неверности к королеве, которую он так любит!

— Ну! — сказал раздосадованным голосом король, — я хотел бы иметь с Уориком дело только во время войны. Я лучше попытался бы поцеловаться через забрало, чем слушать, как он говорит о славе и о Таутоне, о короле Джоне и о несчастном Эдуарде II. Иди, оставь нас, мы одни встретим медведя.

Дама наклонила голову и, встав, медленно удалилась в сторону противоположную той, откуда шел Уорик, и затем присоединилась к группе, окружавшей королеву. Елизавета всегда делала вид, что нисколько не ревнует, и это было главной причиной того влияния, которое она имела на Эдуарда.

Когда Уорик подошел, король встал, и наружность этих двух великих людей представляла между собой странный контраст. Уорик хотя и был богато и даже роскошно одет, но презирал все тонкости моды, которые по костюму приближали мужчину к женщине.

Что касается Эдуарда, то он имел страсть наряжаться, и не только возобновил моду времен Вильгельма Рыжаго, но даже прибавил к ней все, что только могло придавать более восточный характер старому норманнскому костюму. Волосы Эдуарда прекрасного золотистого оттенка, были распущены по плечам, а его прозрачный цвет лица мог бы поспорить с цветом лица любой придворной дамы. Но в то же время, несмотря на эту женственную наружность. Эдуард не казался изнеженным. Он был почти такого же роста, как Уорик, и отличался громадной силой, грудь его была широка, а черты лица, хотя очень красивые, были в то же время вполне мужественны и дышали рыцарской отвагой лучшего полководца своего времени.

— Добро пожаловать, дорогой Уорик, — сказал Эдуард, тогда как гордый Уорик слегка преклонил колено перед своим королем. — Твой брат, лорд Монтегю, только что оставил нас. Я был бы очень счастлив, если бы наш двор был для тебя также привлекателен, как для него.

— Дорогой и возлюбленный властелин, — отвечал Уорик с улыбкой, не будучи в состоянии противиться любезности Эдуарда, — если бы я мог служить вам при дворе также как в народе, то вы не жаловались бы, что Джон Монтегю лучший придворный, чем Ричард Уорик, но каждому свое. Завтра я отправляюсь в Калэ, а оттуда ко двору короля Людовика, и конечно, никогда еще посланник не мог льстить себя надеждой иметь лучший прием, чем тот, кто отправляется заключить союз принца, которой, как я надеюсь, заслуживает чести быть супругом сестры самого храброго из властителей Европы.

— Ну, полно, без лести, кузен, хотя я должен сознаться, что сам напросился на нее, жалуясь, что ты пренебрегаешь моим двором. Но знаешь что, Уорик, этот французский союз очень не нравится моим добрым лондонским купцам?

— Черт возьми! — быстро возразил Уорик, — что им за дело до брака королевской сестры? Разве их дело совать свои грязные морды в союзы Бурбонов и Плантагенетов? Вы их избаловали своей снисходительностью. Генрих IV не унижался до совещаний с мэром своей столицы. Генрих V давал орден Бани героям Азенкура, а не торговцам сукнами.

— Ах, мои бедные кавалеры Бани, — сказал смеясь Эдуард, — неужели ты никогда не оставишь их в покое? Разве у них нет своих достоинств?

— Я не знаю, каковы их достоинства, — отвечал граф, — разве только те, что у них молоденькие и хорошенькие жены.

— Ты дурно судишь обо мне, Уорик, беззаботно сказал король. Мистрис Кук была хромая, мистрис Филипс старуха, мистрис Жоселин беззубая, но разве ты забыл причину этих милостей, разве это не было политично заставить народ принять участие в радостях по случаю коронации королевы? Впрочем, — продолжал король решительным тоном, я и мой дом, мы многим обязаны Лондону. Когда все пэры, кроме тебя и твоих друзей оставили меня, Лондон остался верен мне. Разве ты не видишь, что эти буржуа возвышаются с каждым днем на развалинах высших классов? Если шпага умеет защищать права монарха, то монарх должен помнить, что развитие ремесел есть его щит во время мира. Это политика... да, политика и Людовик XII повторит тебе то же самое, как бы эти истины не были неприятны для слуха воина.

Граф наклонил голову.

— Это ваше дело управлять, как вы желаете, а мое — защищать ценою крови даже то, чего мой ум не в состоянии одобрить. Если вы сомневаетесь в благоразумии этого союза, то еще есть время. Я распущу свиту и не поеду. Если вы не одобряете предлагаемого мною союза, то нет ничего легче, как расстроить его.

— Нет, — отвечал нерешительным тоном Эдуард, — в великих государственных вопросах ты опытнее меня. Но говорят, что граф Шароле очень могуществен, и что союз с Бургундией был бы очень выгоден для торговли и промышленности.

— В таком случае надо заключить его, поспешно сказал граф, но с таким мрачным блеском в глазах, что наблюдавший за ним Эдуард, изменился в лице. Только, государь, не требуйте, чтобы я вмешивался в это дело. Граф Шароле знает, что я его враг, для меня было бы позорно скрывать мою любовь или ненависть. Этот мужик оскорбил меня однажды при дворе своего отца и мое живейшее желание отмстить за оскорбление с оружием в руках. Отдайте вашу сестру за наследника Бургундии, и позвольте мне удалиться в мой замок Мидлхем.

Оскорбленный живостью этого ответа, Эдуард хотел ответить, как подобало королю, но Уорик продолжал более спокойно.

— Подумайте хорошенько, Генрих Виндзор ваш пленник, но его дело еще живет в Маргарите и ее сыне. Только одно государство в Европе может угрожать вам, поддерживая Ланкастерскую партию, это Франция. Сделайте Людовика своим союзником и другом, и вы обеспечите себе мир; сделайте из него врага, и пойдут постоянные заговоры, измены, волнения. Вы уже потеряли один случай приобрести союз этого государя, самого хитрого и беспокойного из всех, отказавшись от руки принцессы Бонны. К счастию вы можете все исправить. Но союз с Бургундией, это война с Францией, война на смерть, даже по тому самому, что Людовик не станет вести ее открыто, война интриг и измены. Людовик ни чем не пренебрежет, пока какое-нибудь пустое недоразумение не заставит выйти на ваш берег молодого Эдуарда Ланкастера под знаменем Алой Розы, с целой армией французских солдат и недовольных англичан. Разве вы тогда потребуете помощи от Бургундии? Ей будет достаточно дела, чтобы защитить свои собственные границы от когтей Людовика. О, Эдуард, мой воспитанник на бранном поле, мой возлюбленный и уважаемый властелин, простите Ричарду Невиллу его откровенность, и пусть его недостатки не вредят его советам.

— Ты прав как всегда, благородная опора моего трона, — сказал тогда король, сжимая руку Уорика, — поезжай во Францию и делай что хочешь.

Уорик низко поклонился и поцеловал руку своего государя.

— А после моего отъезда, — сказал он с печальной улыбкой, — мой властелин не станет раскаиваться и не доверять мне, не станет слушать моих врагов и не позволить ни купцам, ни мэрам заставить его вздыхать о фландрских ремесленниках?

— По твоему мнению Уорик, твой король очень печальный король.

— Нет, нет, но я боюсь за вашу снисходительность, так легко подчиняющуюся советам. Еще одно слово: я далек от того, чтобы становиться поперек вашим желаниям и вашей воле, но не забывайте, что английские бароны горды, не отдаляйте от себя пэров слишком заметной забывчивостью их прошлых услуг и большой щедростью к новым людям.

— Ты намекаешь на семейство Елизаветы, перебил король, выпуская руку Уорика, но говорю тебе раз навсегда, что я предпочел бы снова стать графом ла Маршем, с правом уважать тех, кого я люблю, чем носить скипетр и не пользоваться свободой облагородить семейство той, которую я счел достойной разделить со мною трон. Что касается баронов, гнев которых может по твоим словам сделаться угрожающим, то я их не изгоняю. Если им самим нравится держаться в тени, вдали от моего двора, то пусть себе дуются на свободе.

— Эдуард, печально возразил Уорик, доказанные заслуги не заслуживают такого презрения. Я не потому сожалею о милостях, розданных новым людям, что они родные королевы, но меня печалит то, что вы предпочитаете их людям, рисковавшим для вас жизнию. Оглянитесь вокруг. Где бойцы кровавой йоркской битвы и победы при Таутоне? Они удалились в свои замки, окруженные вассалами и ленниками. И вы, наследник йоркского дома, стоите почти один среди любимцев Ланкастера. Не опасно ли показывать всему свету, что оказанные вам услуги не признаются, тогда как те, кто сражался против вас, получают милости и награды!

— Довольно, кузен, — сказал король, делая усилие, чтобы остаться спокойным. — В этом отношении мы никогда с тобой не сойдемся: оставь мне мое право давать и прощать. А теперь пойдем ужинать с нами, дамы уже вероятно утомились нашей продолжительной конференцией.

— Нет, ваше величество, у меня еще много дела. Я оставляю вас для более нежных советов, чем мои.

Говоря таким образом, он поцеловал руку короля и хотел идти, как вдруг вспомнил своего родственника, забытого для предметов более важных.

— Осмелюсь ли я, так как вы столь милостивы к партии Ланкастеров, — сказал он, — осмелюсь ли я просить милости для одного моего родственника, Невилла, сына сэра Ги д’Эрсдаля?

— А! — сказал с хитрою улыбкою король, — я очень рад, что твое сердце гораздо мягче на деле, чем в теории.

— Вы ошибаетесь на мой счет, сир. Я не прошу, чтобы Мармадюк Невилл обогнал старших его, я не прошу, чтобы его сделали бароном или пэром, я прошу только, чтобы этот юноша, не принимавший никакого участия в войнах и отец которого раскаялся в своих заблуждениях, увеличил вашу свиту одним старинным именем и верным слугой, но я должен бы был вспомнить, что имя Невиллов годится только для того, чтобы его подвергали насмешкам.

— Видали ли когда-нибудь такой ворчливый характер! — вскричал Эдуард. — Вы не хотите понимать шуток, Уорик. Я беру на себя устроить судьбу вашего родственника и назначаю его моим камергером.

Эти слова были сказаны с таким великодушием, что граф был положительно тронут.

— Эдуард, — вскричал он, — я никогда так не люблю вас, как в то время, когда мое усердие заставляет меня сердиться на вас.

Затем он удалился и, проходя мимо королевы, поклонился ей ниже, чем в первый раз.

Эдуард задумчиво проводил его взглядом.

— Он любит меня... — прошептал он, — да... но он не позволяет никому другому любить меня. Это должно кончиться рано или поздно.

Затем он направился к дамам и, хотя молча, но не без удовольствия слушал насмешки королевы над человеком, которому был обязан троном.

Книга вторая. III

III

Выходя из сада Уорик, столкнулся с молодым человеком, судя по костюму, родственником короля, и кроме того, взглянув на его наружность, сейчас же было видно его сходство с Эдуардом, хотя он и не отличался величием короля. Хотя костюм этого человека был менее женствен, чем костюм Эдуарда, но зато он сам казался гораздо более женственным, может быть по причине своей менее сильной конструкции или крайней молодости. Георг, герцог Кларенс, несмотря на свои восемнадцать лет был посвящен во все придворные интриги.

— Одну минуту, Уорик, — сказал он, кладя руку на плечо графа.

Граф, после Эдуарда, более всех из королевского семейства любил Кларенса, поэтому он охотно последовал за ним в амбразуру одного из окон дворцовой передней, наполненной придворными.

В то время как они разговаривали, не один взгляд ненависти и боязни направился на Уорика, так как эти придворные главным образом состояли из родных и друзей королевы. Впрочем, надо сказать правду, что между ними было небольшое число людей более знатных фамилий, старинных друзей знаменитого отца короля, которые надменно держались в стороне, оказывая Уорику почти такое же почтение и восхищение, каким он пользовался среди иоменов и крестьян, так как в этой борьбе с буржуазией высшие классы соединились в своих симпатиях с низшими.

Несмотря на это надо признаться, что возвышение родственников Елизаветы ввело ко двору более образованных и развитых людей.

Между противниками графа, вполне способными стать во главе нового движения находился в это время Антоний Вудвилл, сделавшийся лордом Скейлсом благодаря своей женитьбе на богатой наследнице.

— Ну, — говорил он, — соединение медведя и львенка не предвещает ничего хорошего, и я очень бы хотел знать на этот счет мнение какого-нибудь астролога. Говорят, заметил один из придворных, что герцог Кларенс сильно занимается землями и особой леди Изабеллы.

— Довольно красивая девушка! — продолжал Антоний, — хотя черты ее лица может быть чересчур резки и горды, также как едва ли она умеет читать и писать.

— Послушайте, что он говорит, — прошептал лорд Сент-Джон, одному из своих товарищей, с которым вместе стоял, облокотясь о стену, и слушая насмешки Антония и других придворных, бравших его себе за образец. — Неужели наш век до того дошел, что какой-нибудь мэтр Антоний Вудвилл, позволяет себе спокойно издеваться над наследницей Уорика и Солсбери?

Между тем, в это самое время, не подозревая о том внимании, которое они возбуждали Уорик и Кларенс вели между собою серьезный разговор.

— Нет, Георг, нет, говорил граф, в качестве родственника позволявший себе наедине фамильярность с членами королевского семейства, нет Георг, из любви к брату и к Англии ты должен умерить свою неприязнь. Я, также как и ты, негодую, что королева простирает даже на тебя свое неудовольствие, но во всем этом замешано колдовство. Рано или поздно очарование рассеется, и Эдуард откроет глаза.

— Колдовство! — сказал Кларенс. — Ты думаешь, что Жакелина околдовала короля? Знаешь, что довольно было бы одного твоего слова, чтобы ее обвинили в колдовстве.

— Нет, — равнодушно сказал граф, — я предоставляю эти вопросы священникам: колдовство, про которое я говорил — это очарование хорошенького личика на нежное сердце короля, а Эдуард не настолько постоянен, чтобы никогда не утомиться этой любовью.

— Что меня удивляет, кузен, это то, что ты оставляешь Англию в такое время и королева стоит за союз с Бургундией. Лондон ненавидит Францию, и когда тебя не будет, я боюсь, что короля принудят отдать сестру за графа Шароле.

В эту минуту Уорик так громко вскрикнул, что все присутствующие задрожали. Заметив это, он понизил голос и стал шептать на ухо Кларенсу.

— О! — прошептал он, — если Эдуард опозорит мое посольство, если он обманет меня и насмеется над моим доверием, я думаю, что... Я оставлю его жене и фаворитам, из которых он может сделать пэров, но не людей, я оставлю им заботу о защите его трона против внука Генриха V. Но, нет, твоя любовь ко мне увлекает тебя, и ты напрасно сомневаешься в рыцарском благородстве Эдуарда. Я уезжаю с твердой уверенностью, что закрою Ланкастерскому дому все пути к трону Англии.

— Но не следует ли тебе повидаться с моей сестрой Маргаритой, спросить ее согласия и поговорить ей о достоинствах ее будущего супруга?

— Как! Неужели девушки йоркского дома до того уже испорчены? Неужели принцессе мало того, что она упрочит этим союзом мир для всей Англии и выйдет замуж за сына короля, потомка Карла Великого и Людовика Святого? Неужели я должен идти к ней и клясться, что локоны ее жениха так же длинны, как локоны Эдуарда и, что он кланяется с такой же грацией как мэтр Антоний Вудвилл? Возьмите это на себя, если хотите Кларенс.

Кларенс с минуту колебался, затем заговорил слегка покраснев:

— Если рука девушки может быть отдана родителями без ее согласия, то получу ли я ваше одобрение, когда леди Изабелла...

— Георг, перебил его Уорик, когда мы спасем Англию, то сын Ричарда Йорка может надеяться на все от Уорика. Увы! — прибавил он печально, — ваш отец и мой пали под одними ударами и мне кажется, что они будут счастливы на небе видя, как более счастливое поколение увенчает браком этот кровавый союз.

Затем, не дожидаясь ответа, граф надвинул на голову шляпу и большими шагами удалился через группы шептавшихся придворных, которые почтительно расступались перед ним, но когда он удалился, не замедлили разразиться гневными восклицаниями или насмешками над его нелюбезными манерами.

В то время как все это происходило, Мармадюк уже успел приобрести себе друзей, когда к нему подошел Уорик. Граф, так мало любимый придворными наиболее близкими к особе короля, был любимцем низших придворных, но надо прибавить, что его манеры с ними были далеко иные.

Книга третья. I

КНИГА ТРЕТЬЯ

I

В течение первых дней после отъезда Мармадюка из дома Уорнера, ничто не нарушало спокойствия отца и дочери. Кроме того, Сибилла могла хотя бы некоторое время отдохнуть нравственно, не заботясь о том, чем будут они жить завтрашний день, так как денег, полученных от Николаса Элвина, должно было хватить на несколько месяцев.

Что касается самого Николаса Элвина, то он несколько раз посещал их под тем предлогом, что желает воспользоваться математическими познаниями Уорнера, но сам Уорнер, погруженный в свою машину, которая близилась к завершению, мало обращал внимания на гостя. Тем не менее Элвин был доволен, так как видел Сибиллу, которая все более и более очаровывала его, сама того не замечая, потому что в обращении с нею Николас был всегда крайне сдержан и неловок, ничем не выказывая своих чувств.

Между тем Уорнер, усовершенствуя все более свое изобретение, которое должно было произвести переворот в свете и действительно было плодом гениального ума, в то же время был далеко не чужд всех предрассудков ученых того времени, которые для всяких опытов нуждались непременно в благородных металлах и драгоценных камнях, так точно и Уорнеру для окончательного усовершенствования его машины нужно было колесо, ось которого должна была быть из бриллианта, который предварительно надо было выставить на несколько часов на лунный свет и затем вымыть в эликсире, в состав которого главным образом входило чистейшее золото. День и ночь, во сне и наяву этот бриллиант представлялся его глазам.

В это-то время, ища повсюду средств для приобретения этого алмаза, он вдруг вспомнил, что в последнее время его удобства как будто увеличились, и понял, что деньги откуда-то появились в их доме.

Однажды ночью Сибилла была неожиданно разбужена.

— Проснись, дитя, проснись, — говорил громким голосом отец, — где золото, которое ты от меня спрятала? Проснись... сознайся...

В первую минуту при взгляде на отца Сибилла думала, что он действует во сне, но настойчивость, с которой он тряс ее за руку, убедила ее, что отцом овладел припадок той болезни, которая составляла его силу и слабость.

— Бедный отец, — сказала она, — вы не хотите оставить средства поддержать в вас силу, необходимую для успеха ваших надежд. Ах, отец! Я для вас откладывала эти ничтожные деньги.

— Золото! — машинально повторил Адам. — Дай мне все, что у тебя есть!

Сибилла молча встала и, подойдя к старой шкатулке, вынула из нее кошелек.

— Если вы этого непременно хотите, отец, то пусть будет по-вашему! Дай Бог, чтобы эти деньги принесли вам пользу.

Но прежде чем Адам успел взять кошелек, тяжелая рука легла ему на плечо, и полуодетая, старая Мэдж стала между отцом и дочерью.

— Э, сударь, — сказала она, — я слышала, как вы пришли сюда, и сам Бог дал мне способность угадать причину вашего посещения. Я служила у вас до сих пор несмотря на то, что приходилось терпеть и холод и голод, потому что считала вас человеком добрым, хотя помешанным или около того. Но обкрадывать таким образом ваше собственное дитя — это ужасно! Посмотрите кругом себя, до чего вы и так довели ее. Я помню этот дом, когда только что поступила к вам. Стены были обиты коврами, постель покрыта шелковыми одеялами. А теперь посмотрите, до чего вы довели вашу дочь!

— Полно, Мэдж, успокойся! — вскричала Сибилла, тогда как Уорнер, смущенный вмешательством служанки, оглядывался, вздыхая, кругом.

— Нет, я не стану больше молчать, — продолжала старуха. — Теперь, когда бы вам надо было подумать о том, чтобы скопить приданое барышне, вы отнимаете у нее даже те пустяки, которые она приобрела своим трудом!.. О, какой позор! А все для чего? для чего? Для того чтобы соседи подожгли ваш дом, а уличные мальчишки...

— Остановись! — вскричал Уорнер громовым голосом, — оставь нас.

Говоря это, он сделал такой величественный жест, что Мэдж невольно повиновалась, бросив на Сибиллу взгляд сострадания.

Несколько мгновений Адам не шевелился, но когда он почувствовал, что дочь обнимает его, и услышал ее умоляющий голос, просивший взять деньги и не обращать внимания на Мэдж, лед растаял в его сердце, и, сжав Сибиллу в объятиях, он стал целовать ей лицо, руки, губы.

— Нет! Прости твоего жестокого отца! Прости его! Мои занятия свели меня с ума... да! Бедное дитя! Бедная Сибилла, ты бледна, и живешь в этой комнате! В таком одиночестве... О, моя жизнь была для тебя проклятием, тогда как я мечтал облагодетельствовать всех.

— Отец, дорогой отец, не говорите так, вы мне разбиваете сердце... Возьмите это золото, или лучше, чтобы не подвергаться снова оскорблениям, позвольте мне купить вам все, что вам надо...

— Нет, — вскричал Адам с энергией человека, желающего победить самого себя. — Нет, я не хочу брать на совесть этого пятна! Истрать эти деньги на себя, омеблируй твою комнату... купи платья... все, что тебе надо, я этого хочу, я приказываю, и, выслушай меня хорошенько: если ты заработаешь что-нибудь, то прячь от меня хорошенько, человеческие желания — страшные соблазнители! Я никогда не поверил бы, что, отыскивая истину, приобрету пороки. Я пробуждаюсь скупым и вором.

Говоря это, он поспешно выбежал из комнаты дочери и заперся у себя.

Книга третья. II

II

При виде того впечатления, которое произвели на отца слова Мэдж, Сибилла начала поспешно одеваться, чтобы пойти и утешить его, горько упрекая себя, что скрывала до сих пор от отца свое маленькое сокровище; но не успела еще она одеться, как вдруг услышала, что Мэдж разговаривает с кем-то внизу и затем поднимается в комнату отца, с человеком, которого Сибилла сейчас же узнала, так как это был тот самый, который спас их дом от нападения черни. Сибилла поспешно спряталась, когда он проходил мимо двери; удивленная и немного испуганная этим посещением, она ждала, когда Мэдж сойдет вниз.

Между тем, старуха-служанка с трудом могла заставить своего барина открыть и затем поспешно пришла к своей молодой госпоже.

— Слава Богу, — вскричала она, — я думаю, что для нас скоро настанут лучшие дни, потому что достойный человек, которого я сейчас впустила, пришел сообщить хозяину новость, которая доставит ему выгоду. О, этот Робин странный человек! Вы видели, как он помешал сжечь наш дом.

— Как, Мэдж, ты знаешь этого человека? Кто же он?

— Я сама не в состоянии сказать вам этого, но я знаю, что он много помогает бедным и все уважают его.

Между тем, в это самое время, незнакомец входил в комнату Уорнера.

— Последний раз, когда мы виделись, Адам Уорнер, — сказал он, помолчав немного, — мы оба были еще мальчишками и бегали в школу! Посмотри-ка на меня хорошенько!

— Честное слово, — печально сказал Уорнер, под влиянием только что происшедшей сцены, — я с трудом могу поверить, чтобы мы учились вместе, я уже сед и меня зовут стариком, тогда как вы в полном цвете лет.

— Но несмотря на это между нами не более двух лет разницы, — возразил незнакомец. — Неужели ты не помнишь, что в то время как ты занимался уроками, в школе был вместе с тобой негодяй по имени Роберт Гильярд, который вечно бунтовал всю школу и кончил тем, что был изгнан из школы, как позднее, из общества, за то, что возбуждал слабых сопротивляться сильным.

— А! — вскричал Адам, на лице которого выразилась радость. — Это ты, Роберт Гильярд? Ха! ха! ха! Это было хорошее время, когда мы с тобой учились, я больше не живал так хорошо!

Два старых товарища дружески пожали друг другу руки.

— Боюсь, что свет не особенно благоприятно обошелся с тобой, бедный Адам, то есть с твоим кошельком, тебе нет еще и пятидесяти лет, а ты выглядишь шестидесятилетним и все это благодаря твоим ученым трудам, тогда как я, боровшийся всю жизнь, часто по целым дням голодавший, я силен и ловок так же, как и тогда, когда в первый раз убил козу в королевском лесу и в придачу поцеловал хорошенькую дочку лесничего. А между тем, если правда, что я слышал о тебе, то мы трудимся для одной цели... ты для того, чтобы сделать свет не таким, каков он теперь, я...

— Как? Ты также занялся философией... ты, Робин?

— Я не знаю, называется ли это философией, но Эдуард IV наверно назвал бы мои занятия мятежом. В сущности это одно и тоже, потому что и ты и я, мы оба боремся против установившегося порядка!

Затем, помолчав немного, он положил руку на плечо Адама и продолжал:

— Ты беден, Адам?

— Да, беден, очень беден!..

— А твоя философия презирает деньги?

— Что может сделать философия без золота? Философия — это голодная гидра, настоящая пища которой золото.

— Согласен ли ты подвергнуться опасности?.. Я помню, что, разгорячившись, ты ничего не боялся, хотя от природы был кроток... Согласен ли ты подвергнуться опасности за щедрое вознаграждение?

— Я добровольно подвергаюсь презрению людей, мукам голода и если надо, то не побоялся бы и костра. Даже солдат не подвергается таким опасностям, как ученый в век невежества.

— Благодарю! Говоря это, у тебя настоящий вид героя! Слушай же! Ты привык говорить о науках с Генрихом Виндзором, когда он был королем Англии. В настоящее время он заключен в Тауэре, но его тюремщики, позволяют ему видеться с монахами и безобидными учеными. Я прошу тебя посетить его, и за это посещение мне поручено дать тебе двадцать золотых экю.

— Двадцать экю! Мне! Но ведь это целое богатство! — вне себя от радости вскричал Адам. — Двадцать экю! О, добрый друг, наконец-то мое изобретение увидит свет.

— Но погоди радоваться. Адам, так как я не хочу обманывать тебя: это посещение имеет свои опасности. Прежде всего ты должен убедиться, что король Генрих здоров и в полном рассудке, так как ты знаешь, что на него находит временное помешательство, и если он в здравом уме, как надеются его друзья, то ты передашь ему некоторые бумаги, которые принесешь мне обратно после того, как он их подпишет. Знай, что в случае успеха ты можешь возвратить трон Ланкастерскому дому, и тогда твоим занятиям будут покровительствовать принцы, одним словом, если ты успеешь, то твое состояние будет составлено, но берегись быть открытым, потому что Эдуард Йорк никогда не милует. В этом случае ты не получишь другого вознаграждения кроме виселицы.

— Роберт, — сказал Адам, слушавший своего собеседника с небывалым вниманием, — ты говоришь со мною откровенно, как следует мужчине с мужчиной. Я никогда не прибегал к хитростям и не мешался в политику, но у меня есть свой король, трон которого в моем сердце, и, увы!, он налагает на меня тяжелые обязанности.

— Я понимаю, — сказал посетитель, оглядываясь вокруг себя. — Я понимаю... у тебя нет денег на покупку книг и инструментов, и эта печальная страсть к наукам властвует над тобою. Хочешь попытать счастья?

— Да, хочу, — отвечал Адам, — я лучше бы пошел один в пещеру льва, чтобы взять там, что мне надо, чем сделать то, что чуть не сделал сегодня.

— Какое преступление собирался ты совершить, бедный ученый? — сказал, улыбаясь, Робин.

— Моя дочь работала, чтобы прокормить себя и доставить мне излишек, а я хотел обокрасть ее, старый товарищ! А что значит виселица для человека, которому являются такие искушения?

Слезы навернулись на глазах гостя.

— Ах, Адам! — сказал он. — Только в нищете человек может прочесть в своем сердце, но ты, несчастный раб науки, ты имеешь те же нужды, как и бедняк, обрабатывающий свою землю, но не думай, чтобы я был рабом сильных, хотя одно странное обстоятельство и сделало меня эмиссаром Маргариты.

Гильярд замолчал на минуту, потом продолжал так:

— Ты знаешь, что Гильярды происходят от старинного саксонского рода, бывшего в Англии задолго до завоевания ее норманнами. Правда, нам и до сих пор сохранено дворянство, но, с тех пор как я стал мужчиной, я всегда чувствовал себя более саксонцем, чем дворянином. Мой отец был также ученый, как и ты и, опасаясь за свою жизнь в Англии, он оставил ее и отправился в Италию вместе со мною. Там я понял, что такое свобода, и как она может быть приобретена и сохраняема. Я понял, что все наши коммуны ничто в сравнении с той свободой и теми правами, которыми пользуется флорентийская буржуазия. После смерти отца я переселился в Англию, и хотя все наши земли перешли к старшей ветви и дали титул рыцаря сэру Роберту Гильярду, который погиб в Таутонской битве, сражаясь за Ланкастеров, но у меня было достаточно денег, и я купил себе землю на севере Англии, недалеко от Мидлхема, принадлежащего графу Уорику.

Когда началась война между Йорком и Ланкастером, граф стал собирать своих ленников, к числу которых принадлежал и я, но я прямо пошел к графу и объявил ему, что нахожу эту войну, войною честолюбивых лордов, в которой коммунам не предстоит никакой выгоды, и поэтому не хочу принимать в ней участия. Граф удостоил меня спорить со мною, потом, видя, что меня не убедить, предоставил мне свободу действовать, как я хочу. Тем не менее, несмотря на это позволение, я счел неудобным оставаться на земле графа и поселился недалеко от города Йорка. Да, Адам, беспокойный Робин спокойно жил с женой и ребенком, в то время как в Англии свирепствовала борьба двух партий, я жил спокойно, потому что моя жена и ребенок были мне дороги, но несмотря на это я был по-прежнему пылок и деятелен; моими словами я возбуждал рабочих и, несмотря на их слабое развитие, многие из них разделяли мои идеи. Однажды, в этот день я уехал в Йорк продавать хлеб, в деревню явился молодой предводитель, лучше сказать мальчик, несмотря на свой титул начальника, Эдуард граф де Ла-Марш, собиравший рекрутов. Ну. Адам, крестьяне отказались идти за ним и на обещания славы и вознаграждений отвечали: «Робин Гильярд говорил нам, что нам нечего получить на войне, кроме ударов. Оставьте нас обрабатывать землю». Тогда, Адам, этот маленький мальчик, теперь король Эдуард, сказал: «Этот Робин Гильярд ловкий человек, покажите мне его дом». И когда это было сделано, то через несколько минут все было охвачено пламенем. «Скажите этому негодяю, когда он возвратится, сказал Эдуард, что граф Ла-Марш, великодушный к друзьям, награждает таким образом негодяев, которые отстраняют йоркширцев от их начальника». И при свете пожара он продолжал свой путь к битвам и к трону.

Гильярд остановился, страшное отчаяние выразилось на его лице.

— Когда я вернулся, то нашел только кучу пепла, жену сошедшей с ума, а мой ребенок, мой маленький мальчик, Боже великий!.. испугавшись солдат, он побежал спрятаться... его нигде не могли найти, как вдруг... но было уже поздно, его пронзительные крики смешались с треском падающих стен, и достигли до слуха матери!.. бедняжка! Создатель мой! Его обожженный и обезображенный труп лежал на груди матери.

Адам поднялся, его лицо преобразилось, это был не сгорбленный ученый, а потомок рыцарей. Он поднес руку к боку, как будто носил шпагу, произнося громкое проклятие.

— Мать несчастного ребенка также скоро умерла! — продолжал срывающимся голосом Гильярд. — И вот я остался один, разоренный, без жены и ребенка, врагом целого света. Я бросился в леса и сделался предводителем разбойников, никогда не щадя ни одного йоркца, ни одного рыцаря, ни одного лорда. Но бедняки, мои соотечественники саксонцы, никогда не страдали от меня.

Однажды вечером мне на пути попалась знатная дама, преследуемая врагами. С ней был ребенок годом или двумя моложе моего умершего сына. «Друг мой, сказала мне эта женщина, спаси сына твоего короля! Я Маргарита, королева Английская». Я спас их обоих и с этой минуты предводитель разбойников сделался другом королевы, потому что таким образом мне представлялось средство отмстить. Этот король, жаждущий крови среди своих оргий и любовниц, оскорбляет своим существованием трудолюбивых людей. В гражданских войнах, требующих помощи народа, народ сумеет возвратить свои права.

— Я иду, — сказал Адам, делая шаг к двери.

Гильярд схватил его за руку.

— Но у тебя нет бумаг, и как думаешь ты пробраться в тюрьму? Выслушай меня, или лучше дай мне переговорить с твоей дочерью. Адам! Адам, ты бредишь.

Он сильно потряс ученого за руку.

— Я вас слушаю, — кротко сказал Уорнер.

— Прежде всего, — продолжал Гильярд, — тебе надо получить позволение видеть короля Генриха. Этого разрешения надо просить или у лорда Ворчестера, начальника Тауэра, человека жестокого, очень способного отказать, или у лорда Гастингса, камергера Эдуарда, человека гуманного, который без труда даст это разрешение. Не говори дочери о настоящей причине твоего посещения, но пусть она попросит для тебя позволения у лорда Гастингса, предлогом можно выставить твое желание показать машину, которую ты изобрел. Ты меня понимаешь, Адам?

— А! Король Генрих увидит мою модель, и когда он будет на троне...

— Он окажет покровительство ученому, перебил Гильярд, но погоди. Я хочу переговорить с твоей дочерью.

Он тихонько оттолкнул Адама и, выйдя из комнаты, нашел Сибиллу на том самом балконе, где она вместе с Мармадюком слышала мрачные предсказания танцовщиц.

Ее беспокойство по поводу посещения незнакомца сейчас же рассеялось, когда она узнала, что он школьный товарищ ее отца и желает быть его другом.

Гильярд очень скоро успел возбудить симпатию Сибиллы к Маргарите и ее семейству.

— В настоящее время, — прибавил он, — представляется случай узнать о состоянии здоровья несчастного пленника. Он слышал о работах вашего отца и желает его видеть, так как ему дозволяют видеться с учеными. Согласны ли вы помочь этому, попросив у лорда Гастингса нужное разрешение. Я потому прошу вас это сделать, что ваш отец, при своей рассеянности, способен забыть, что Генрих Виндзор более не король и дать ему этот титул при Гастингсе, что сочтут за измену.

— Конечно, — поспешно отвечала Сибилла, — если мой отец желает видеть несчастного пленника, то я с удовольствием попрошу об этом лорда Гастингса. Но, сударь, именем вашей дружбы, и будущего спасения, заклинаю вас, не подвергайте какой-либо опасности такого невинного человека, как мой отец.

Гильярд отвернулся и поспешно перебил молодую девушку:

— Если вы получите разрешение, то не будет никакой опасности, и скажу более, ожидающее вашего отца вознаграждение не только избавит его от бедности, но и спасет ему жизнь.

— Жизнь?!

— Да, разве вы не видите, что Адам Уорнер умирает не от физического голода, а от нравственного. Он жаждет золота для окончания своих занятий, и если золота не будет, то это сведет его в могилу.

— Увы, это, к сожалению, совершенная истина.

— А теперь он честно заработает это золото и это еще не все. Вы увидите лорда Гастингса, он человек без предрассудков и его легко будет заинтересовать в участи вашего отца.

— Ваш голос внушает мне доверие, — отвечала Сибилла. — Когда я должна идти к этому лорду?

— Сегодня, если хотите. Он живет в Тауэре, и, как говорят, принимает всех, кто только нуждается в нем.

— Хорошо, сегодня! — спокойно отвечала Сибилла.

Гильярд внимательно поглядел на нее.

— Да благословит вас Бог! — сказал он. — Мы увидимся завтра.

Он сошел с лестницы и оставил дом с не совсем спокойной душой.

«Если с этим бедняком случится несчастие, то оно тяжело ляжет мне на совесть!» — подумал он.

Между тем Сибилла пошла к отцу. Он снова вернулся к своей машине и поспешно работал. Хотя многие части благодаря недостатку в бриллианте, не были еще окончательно готовы, но даже и в таком виде машина заслуживала большего внимания.

Несмотря на свое возбуждение, Адам сумел скрыть от дочери, что подвергается опасности или, может быть, он совершенно забыл о ней. Таким образом Сибилла ничего не подозревала и, одевшись по праздничному, отправилась в сопровождении Мэдж по дороге к Лондонскому Тауэру.

Книга третья. III

III

Лорд Вильям Гастингс был одним из наиболее замечательных людей своего века. Сын рыцаря старинного происхождения, но очень не богатого, он возвысился, несмотря на свою молодость, до такого высокого положения, что был, может быть, самым влиятельным человеком после Невиллов. Как лорд Монтегю он умел соединить в себе способности полководца и придворного, но как государственный человек, Монтегю, несмотря на всю свою ловкость, стоял ниже Гастингса. В этом отношении с Гастингсом могли сравниться только два человека: младший из Невиллов — архиепископ Йоркский и совсем молодой человек, ум которого, правда, еще не совсем развился, но в котором можно уже было угадать всесторонний гений. Этот молодой человек был граф Ричард Глочестер.

Несмотря на недавнее возвышение Гастингса, самые гордые, старинные фамилии не завидовали ему, потому что он был настолько же скромен, как и умен. Но в эту эпоху для полного успеха необходима была известная доля порочности, и Гастингс также как и другие не был совершенством. Королева даже утверждала, что он был много виноват в той разгульной жизни, которую вел Эдуард. Но неправильная жизнь, которую вел сам Гастингс, имела то извинение, что в молодости он потерпел сильное разочарование в любви и вследствие этого бросился в разгульную жизнь с увлечением сильного характера. Но это не было единственным пороком Гастингса: для удовлетворения своего честолюбия он не пренебрегал никакими средствами, и тем не менее свет испортил его не совершенно, и очень часто он уступал первому движению сердца, которое всегда было великодушно. Женщины были без ума от него, одним словом, чтобы дать полное понятие о Гастингсе, достаточно сказать, что он был единственным человеком, который, казалось, пользовался расположением Ричарда III в то время, когда тот был еще герцогом Глочестером, и единственным, которого последний боялся, когда задумал сделаться королем Англии.

Гастингс был один, когда паж с особенной улыбкой доложил ему, что пришла какая-то молодая девушка, отказывающаяся сказать о причине своего посещения.

Гастингс с досадой поднял глаза от лежавшего перед ним манускрипта и приказал ввести просительницу.

Дверь отворилась, и молодая девушка вошла в комнату.

— Не бойся, — сказал Гастингс, тронутый при виде опущенной головы посетительницы, что тебе надо?

Звук этого голоса заставил вздрогнуть Сибиллу Уорнер, она слабо вскрикнула и сделала движение, как бы желая уйти — она узнала в Гастингсе незнакомца, оказавшего ей покровительство.

Любопытство благородного лорда было возбуждено, он встал и, подойдя к Сибилле, положил ей руку на плечо.

— Я узнаю тебя, — сказал он, — чего хотела ты просить от меня, отвечай!

— До сих пор я не знала, что так обязана лорду Гастингсу, — сказала наконец Сибилла, преодолевая свое смущение. — Я пришла сюда ради моего отца, Адама Уорнера, который просит позволения видеть лорда Генриха Виндзора, который был в прежние времена очень милостив к нему, он хочет усладить заключение принца, показав ему машину своего изобретения.

— Без сомнения, я всегда рад сделать все, что можно, и король не найдет тут ничего дурного, чтобы усладить жизнь несчастного лорда, которого мы принуждены, для спокойствия Англии, держать в заключении. Я слышал о твоем отце, это человек честный и простой, в котором мы не боимся видеть заговорщика. Я также слышал и об его дочери!

— Обо мне, сэр!

— О тебе, — сказал, улыбаясь, Гастингс и, подвинув Сибилле кресло, взял со стола раскрашенный манускрипт. — Я очень благодарен твоему другу мэтру Элвину, что он доставил мне это сокровище.

— Как милорд, проговорила Сибилла это вы... вы...

— Да, это я был тем счастливым смертным, которого Элвин обогатил за такую ничтожную плату, но не завидуй моему счастию, потому что, как кажется, у тебя есть лучшие сокровища, которые ты отдаешь другому!

— Как, милорд?

— Я не хочу смущать тебя, впрочем, у молодого человека красивая наружность, дай Бог, чтобы она не была обманчива!

Эти слова привели Сибиллу в восторг, они были произнесены тоном оскорбленной ревности, и лицо ее приняло такое прелестное выражение скрытой радости, что в Гастингсе невольно пробудились более нежные чувства, чем простая чувственность.

«Да, — сказал он сам себе, — было бы грехом разбить эту прелестную игрушку для минутного развлечения и затем бросить».

Он подошел к столу и, написав позволение посетить пленного Виндзора в его тюрьме, подал бумагу Сибилле.

— Я знаю, что твой юный обожатель теперь при дворе, — сказал он, — это опасное испытание для человека, которому имя Невилла может открыть дорогу к почестям. Мужчины при дворе очень скоро научаются забывать Купидона, для Плутона и теперь нет недостатка в богатых лордах, которые с радостью отдадут руку дочери самому бедному дворянину из фамилии графа Солсбери и Уорик.

— Я желаю всякого благополучия гостю моего отца, — спокойно отвечала Сибилла, — так как, кажется, у него благородное сердце.

— Ты очень великодушна, — сказал Гастингс, удивленный ее беззаботным тоном, — но действительно ли ты так равнодушна к нему? Я видел, что твоя рука лежала в его.

Сибилла ничего не отвечала, только на лице ее появилась такая улыбка, что Гастингс не мог скрыть своего непритворного восхищения.

— Прощай, — вдруг сказал он, — я не желал бы видеть тебя часто, не имея возможности видеть всегда.

Говоря это, он с рыцарской любезностью поднес к губам руку молодой девушки, затем, отворив дверь, приказал пажу проводить молодую девушку до дверей.

Сибилла была более польщена таким неожиданным прощанием, чем если бы Гастингс на коленях стал просить ее остаться. Весь мир казался ей иным, когда она возвратилась домой.

Книга третья. IV

IV

На следующий день Гильярд вернулся к Уорнеру с письмами для Генриха. За ночь Адам прибавил к машине самое остроумное усовершенствование для лучшего ее хода; все это прибавление состояло из множества пустот и отверстий, которые, казалось, нарочно были предназначены, чтобы спрятать в них бумаги. Тут они могли спастись от самых тщательных поисков, только сам изобретатель или его поверенный могли выдать их.

Снова повторив свои советы быть осторожнее, Гильярд позвал в комнату ученого здорового малого, которого привел вместе с мулом, чтобы отвезти машину в башню, и кроме того, в случае надобности, защитить ученого от нападений черни.

— Я пойду с отцом, — сказала Сибилла, когда стали выносить машину, — это будет вернее, мэтр Гильярд, — прибавила она на ухо последнему, — если, что часто случается, на отца найдет припадок его рассеянности.

— Вы правы, идите с ним хоть до ворот Тауэра. Около него живет одна почтенная женщина, которую знает Хью, носильщик, вы можете подождать у нее возвращения Уорнера. Молодой девушке было бы неприлично ждать на дворе, среди пажей и солдат.

Несчастного Генриха караулили достаточно хорошо, чтобы он не мог бежать, но вместе с тем его плен не был обставлен бесполезными жестокостями. Не только с ним обращались с уважением и доставляли всякие удобства, но даже позволяли видеться с учеными и монахами.

С другой стороны, всякая попытка на сношения его с Маргаритой, строго преследовалась и многие, пытавшиеся устроить ее, поплатились жизнью; но ничто не останавливало усердия Маргариты и ее сторонников.

Забывая или презирая опасность, которой подвергался, ученый прибыл наконец к Тауэру со своими молчаливыми спутниками.

Хью сейчас же постучался у одного дома приличной наружности. Дверь отворил старый слуга, который шепотом объяснил Сибилле, что хозяйка верная сторонница Ланкастеров и просит Сибиллу остаться с ней до возвращения отца.

Сибилла простилась с отцом без всякого опасения, убежденная, что он не подвергается никакой опасности, и последовала за Хью в красивую комнату, где сидела пожилая дама, занимаясь вышиваньем, тогда как ученый, в сопровождении комиссионера с машиной на муле, продолжал путь к Тауэру. У входа их остановили, и после осмотра позволения Адам был проведен к знатному пленнику.

Один из низших офицеров обратился к несшему машину с вопросом, что это такое.

— По правде сказать, — отвечал Хью, — я и сам хорошенько не знаю, что это такое, вероятно театр марионеток или другое какое-нибудь изобретение в этом роде мэтра Уорнера, человека, как говорят, очень ловкого и изобретательного.

— Театр марионеток, — сказал офицер с очень естественным любопытством. — Клянусь Богом, это должно быть очень забавно. Покажи-ка мне.

— Я не смею этого сделать, — отвечал Хью, — я должен повиноваться приказаниям, которые мне дают.

— Хорошо, так слушайся моих приказаний! Покажи, что у тебя!

И офицер поднял шпагою покрышку корзины, но он с досадой отступил.

— Матерь Божия! — вскричал он, — это скорее похоже на орудие пытки.

— На колени! — раздался в эту минуту голос одного из зевак, которыми были постоянно наполнены портики и дворы дворца.

Офицер оглянулся и увидел молодого человека невысокого роста в сопровождении трех или четырех дворян. Они медленно приближались к портику, и все шляпы снимались у них по пути, все колени преклонялись перед ними.

Взгляд молодого человека уже остановился на муле неподвижно стоявшем у Векфилдской башни. Когда он перевел взгляд с мула на его проводника, то последний смутился и побледнел под проницательным взглядом, который, казалось, проникал в самые сокровенные тайники души.

— Кто этот молодой лорд? — спросил он у офицера.

— Это принц Ричард, герцог Глочестер, — отвечали ему.

— Конечно, — сказал принц останавливаясь, — этот мул не привез провизию для лорда Генриха Виндзора, а то это было бы очень неуважительно относительно него употреблять на службу ему людей, не носящих королевской ливреи.

— Милорд, — отвечал караульный офицер, — некто мэтр Адам Уорнер вошел сейчас к лорду Генриху, и на муле привезли какую-то безобразную вещь для его развлечения.

Герцог Глочестер славился в то время своей крайней любезностью и мягкостью тона и эту репутацию он сохранял до тех ужасных обстоятельств, которые сопровождали его вступление на трон под кровавым именем Ричарда III, только тогда все поняли, что то, что считалось до того времени добродетелью, было только лицемерным притворством.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Хью Вайтерс, милорд герцог, к вашим услугам!

— Хм! Ты с севера, я это вижу по твоему произношению. Ты служишь у мэтра Уорнера?

— Нет, милорд, он только нанял у меня мула, чтобы отвезти...

— А! Конечно, чтобы отвезти то, что у тебя в корзине. Открой ее! Вот странная игрушка. Этот Адам Уорнер... если не ошибаюсь, то я слышал о нем... он ученый... Хм! Посмотрим на пропуск. Он в порядке. Это подпись лорда Гастингса.

Несмотря на это Ричард продолжал недоверчиво смотреть на машину. В эту минуту один из слуг Генриха пришел сказать, чтобы машину внесли в башню.

Ричард подумал несколько мгновений, потом повернулся к офицеру, не знавшему, дать ли позволение нести машину или нет, и сказал ему: конечно, все, что может развлечь лорда Генриха, должно быть невинным времяпровождением, а его любовь к развлечениям опровергает взводимые на нас обвинения в суровом обращении с пленником. Да, этот пропуск совершенно в порядке.

Принц отдал офицеру пропуск и медленно пошел по мрачной галерее, находящейся под той самой комнатой, где дети Эдуарда IV испустили последний вздох, но уходя, он все продолжал оглядываться на Хью.

— Ловель, — сказал он одному из свиты, — этот человек с севера.

— Так что же милорд?

— Север всегда стоял за Ланкастеров. Мэтра Уорнера обвиняли в колдовстве. Сказать по правде, мне очень любопытно посмотреть самому эту машину... Хм!.. мэтр Катсби, поди сюда, вернись назад, и когда мэтр Уорнер будет возвращаться, то приведи его с машиной в комнату короля. Ты понимаешь... мы также хотим видеть его изобретение. Не теряй из виду ни человека, ни машины, потому что у изменников множество разных изобретений!

Катсби поклонился, и Ричард направился к королевским покоям, расположенным по ту сторону Белой Башни, к реке. В настоящее время эта часть уже давно разрушена.

Между тем машина была снесена в комнату пленника, который ходил по комнате, в то время как Адам с жаром описывал свое изобретение.

Комната, в которой держали пленника, была довольно большая и хорошо меблированная. Ее можно видеть и в настоящее время, хотя теперь в ней только голые стены. За одним из столов сидел молодой человек, его фамилия Элдертон, один из трех дворян, приставленных к особе Генриха, которым Эдуард дал раз навсегда позволение входить и которые, в действительности жили в других комнатах Векфилдской башни и почти разделяли заключение Генриха.

На полу лежала собака, которая начала громко лаять, когда внесли машину, в это же самое время сидевший в клетке скворец принялся кричать: «Злые люди! Злой свет! Бедный Генрих!»

— Теперь, — сказал Адам, спеша помочь поставить машину, — теперь я объясню вам изобретение, стоившее мне стольких лет труда, прежде чем оно приняло свой настоящий вид.

— Но мне кажется, — сказал Аллертон, — что сначала надо дать уйти этим людям! Обыкновенно изобретатели не любят, чтобы посторонние раньше времени видели тайну их изобретения.

— Конечно, конечно, — сказал Адам, закрывая машину полами своего платья.

Лакей поклонился и ушел. Хью последовал за ним, предварительно обменявшись взглядом с Аллертоном.

Как только они ушли, Аллертон подошел к Адаму.

— Скорее, сударь, — сказал он ему на ухо, — нас долго не оставляют одних!

— Действительно, — отвечал Адам, уже забывший и королей, и заговоры, и заговорщиков и вполне погрузившийся в свое изобретение, — действительно, молодой человек, я только что начал. Итак, милорд, — продолжал он, обращаясь к Генриху, задумчиво смотревшему на машину, — знайте, что еще за сто лет до Рождества Христова некто Герон Александрийский открыл силу паров воды. Эта сила была также известна ученым древности, что доказывается изобретением языческих оракулов, которых иначе невозможно объяснить, но наш великий соотечественник. Роджер Бэкон, первый дошел до мысли, употребить пар, как двигатель, то есть иметь экипажи без лошадей, корабли...

— Ну, сударь, — с нетерпеливым жестом сказал Аллертон, — вы, по всей вероятности, не для того рисковали жизнью, чтобы рассказывать нам эти сказки. Время дорого. Меня предупредили, что у вас есть письма к королю Генриху. Давайте их скорее.

При первых словах Аллертона гнев овладел Адамом, но конец фразы напомнил ему его поручение.

— Горячий юноша, — с достоинством сказал он, — будущие века произнесут иной приговор над тем, что вы называете сказками, и высоко вознесут это открытие, тогда как споры Йорка и Ланкастера будут давно забыты.

— Выслушаем его, — сказал с кроткой улыбкой Генрих, кладя руку на плечо молодого человека, который уже хотел дать презрительный ответ, — разве я не говорил тебе сто раз того же? Вы правы, сударь, презирая наши бесполезные и кровавые споры, но поверьте мне, что и вы напрасно гордитесь той суетной славой, которую вам может доставить ваш ум и труды, наша душа только тогда достигает истинного величия, когда, освободившись от земных оков, поднимается к престолу Создателя.

— Государь, — сказал Аллертон со слезами на глазах, — ваше презрение к вашим правам делает вас еще более достойным их. Но если не для себя, то думайте о них хоть для вашего сына. Вспомните, что узурпатор сидит на троне победителя д’Азенкура. Дайте письма, господин ученый.

Адам, желая поправить свою первую ошибку, поспешно вынул бумаги из лабиринта, где они были спрятаны. Генрих вскрикнул от радости, когда узнал их почерк.

— Маргарита! Моя жена! — вскричал он побледнев. — Да хранят ее святые! Она здесь, в Лондоне.

— Маргарита, наша королева-героиня отличается мужской храбростью! В таком случае... Он остановился и, схватив за руку Адама, отвел его в сторону. Мэтр Уорнер, мы можем положиться на тебя, ты из наших, не так ли? Тебя прислал сюда Робин Редесдейл?

— Молодой человек, — отвечал ученый, — надежды и опасения власти не принадлежат к числу страстей ученого. Я только взялся принести сюда бумаги и унести те, которые мне дадут.

— Но ты сделал это из любви к нашему делу, из любви к истине и справедливости?

— Я сделал это отчасти потому, что Гильярд рассказал мне о совершенных с ним несправедливостях, но отчасти также из-за денег, — наивно отвечал Адам, но его благородное лицо представляло такой контраст с низостью последнего сознания, что Аллертон с удивлением поглядел на него, не находя, что сказать.

Между тем, Генрих окончил чтение и громко вздохнул.

— Боже мой! Боже мой! — прошептал он, — опять волнения, опасности... и кровопролитие!..

Затем он отошел к окну с Аллертоном.

— Аллертон, — сказал он, — ты меня любишь, но ты также любишь и Бога. Ты не принадлежишь к числу воинов с железным сердцем, посоветуй мне. Маргарита требует моей подписи на этих бумагах. В одной заключается мое согласие на поднятие оружия в Северных графствах, в другой — обещание полной амнистии всем кто оставит Эдуарда; третья мне кажется более странной и менее достойной короля, чем другие, в ней уничтожаются все налоги и законы, неблагоприятные для коммун, и наконец скажи мне, хорошее ли это дело, в ней дозволяется производство следствий по поводу преследований, совершаемых отцами нашей святой церкви.

— Сир, — сказал молодой человек, поспешно пробежав письмо, — моя уважаемая государыня представляет вам достаточные причины для подписи по крайней мере двух из бумаг. Вот имена пятидесяти дворян, готовых взяться за оружие в вашу пользу, если они получат на это позволение, подписанное вами. Жители Севера недовольны узурпатором, но они не тронутся без вашего приказания. Само собою разумеется, что подобные документы будут употреблены в дело осторожно, и не подвергнут опасности ваше величество.

— Я думаю не о моей безопасности, — возразил Генрих. — Если у меня нет мужества нападать, то есть мужество страдать. Но через три месяца, если эти бумаги будут подписаны, сколько мужественных сердец перестанут биться. Маргарита! Маргарита! Для чего искушать меня? Разве ты была так счастлива, будучи королевой?

Пленник оставил Аллертона и в сильной нерешительности начал ходить взад и вперед по комнате, в эту минуту он представлял поразительный контраст с Уорнером, с которым между тем у них было много общего в характере. Сам Генрих был наконец поражен этим контрастом. Он вдруг остановился и с восхищением начал смотреть на изобретателя. Адам забавлялся своей моделью, как ребенок любимой игрушкой, он то открывал, то закрывал дверцы машины, потом вытирал рукавом, севшую на нее пыль, наконец отойдя на несколько шагов, любовался строгой симметрией целого.

— О, дорогой Аллертон, — вскричал Генрих, — посмотри, королевство, которое человек сам создал своим умом, есть единственное которым приятно управлять! Посмотри, все в нем делается по его желанию.

— Ваше величество! — торжественным тоном возразил Аллертон, — Бог всякому назначил нести свой крест. Кто дал вам право располагать правами вашего сына? А что станется с этими правами, если вы предпочтете для него изгнание, а для себя тюрьму в ту самую минуту, когда одно усилие может возвратить вам трон?

Генрих был поражен этими словами. Он посмотрел несколько мгновений на молодого человека, потом вдруг, подойдя к столу, подписал бумаги и отдал их Адаму, который снова машинально положил их на старое место.

— Теперь уходите, сударь, — прошептал Аллертон Уорнеру, боясь, чтобы Генрих не передумал.

— Значит, король не будет рассматривать машины? — спросил Уорнер почти умоляющим голосом.

— Нет, не сегодня. Вы видите, что он уже удалился в свою молельню.

И, направившись к двери, Аллертон позвал слуг, дожидавшихся, чтобы унести машину.

— Хорошо! Хорошо! Терпение, настанет и твоя очередь, — прошептал Адам, уходя и не спуская глаз с презренного детища его гения.

Книга третья. V

V

У наружных ворот Тауэру философа остановил Катсби. Этот человек, по примеру своего господина, скрывал под наружной кротостью необузданное честолюбие и инстинктивную жестокость.

— Сударь, — сказал он, низко кланяясь, тогда как на губах его играла насмешливая улыбка, — король и его высочество, герцог Глочестер, слыша о вашей чудесной изобретательности, приказали мне проводить вас к ним. Следуйте за мною, а вы, отнесите эту странную машину в королевские покои.

И не ожидая ответа, Катсби пошел вперед. Лицо Хью вытянулось, он побледнел и, не думая, чтобы за ним наблюдали, хотел бежать. Но Катсби, у которого казалось, были глаза в затылке, позвал его.

— Помогите, мой милый, нести машину, вы может быть также понадобитесь.

— Черт возьми! Если бы я только знал, что это значит — ступить в королевский дворец, — проворчал Хью, — эти прогулки хороши для дворян, а не для мужиков.

Говоря таким образом, он представлялся веселым, помогая нести машину.

Что касается Уорнера, то он был в восторге, что его требуют к королю, убежденный, что слава о нем дошла до Эдуарда, и оскорбленный невниманием Генриха.

Пройдя через двор в сопровождении Катсби, они поднялись по узкой лестнице в третий этаж одной из башен и вошли в большую комнату, прилегавшую с одной стороны к кабинету Эдуарда, и через минуту Адам был в присутствии короля. Эдуард сидел перед столом, на который поставили его машину. Направо от него сидела Жакелина, герцогиня Бедфорд, мать королевы, налево — принц Ричард.

Герцогиня, на лице которой сохранились еще следы красоты, имела холодный и надменный вид. Ее репутация, как колдуньи увеличивалась со дня на день и была очень кстати для баронов, недовольных возвышением ее сыновей.

— Подойдите сюда, мэтр... Как его зовут, Ричард?

— Адам Уорнер, — отвечал кроткий голос герцога Глочестера.

— Подойдите сюда, сударь и покажите нам ваше замечательное изобретение.

— Это мое величайшее желание, государь, с уверенностью сказал Адам. Но прежде прикажите дать мне немного топлива. Огонь, жизнь всего света, как говорит один философ древности, есть также жизнь моей машины.

— Может быть, — прошептала герцогиня, — колдун хочет нас сжечь.

— Вероятнее то, — возразил тем же тоном Ричард, — что он хочет сжечь то, что в его машине есть подозрительного.

— Это возможно, — сказал Эдуард, потом он продолжал вслух: — Мэтр Уорнер, заставь свою машину двигаться... без огня, таково наше желание.

— Это невозможно, — отвечал с кроткою улыбкой Уорнер. — Наука и природа могущественнее королевского слова.

— Не повторяй этого публично, — сухо сказал Эдуард, — а не то нам придется тебя повесить. Я не хочу, чтобы мои подданные слышали подобные шутки. Но чтобы у тебя не осталось никакого оправдания, ты получишь то, чего желаешь.

— Только не в нашем присутствии, — вскричала герцогиня. — Это может быть какая-нибудь выдумка Ланкастеров на нашу погибель.

— Как вам угодно, — сказал Эдуард, затем обратился к юноше, стоявшему за его стулом и внимательно глядевшему на ученого: — Мэтр Невилл, дайте этому ученому все, что ему надо... Подойдите, я вам скажу на ухо. Смотрите также, чтобы он не вынул чего-нибудь изнутри машины, и внимательно следите за всем, что он будет делать.

Мармадюк низко поклонился, чтобы скрыть, как изменилось его лицо, и, пройдя вперед, сделал Адаму знак следовать за ним.

— Поди также за ним, Катсби, — сказал Ричард своему фавориту, также стоявшему за его стулом.

Едва три члена королевского семейства остались одни, как Эдуард потянулся и зевнул.

— У этого человека вид совсем не похож на заговорщика, брат Ричард, хотя его замечание относительно науки с природой и не отличалось уважением к своему государю.

— Государь и брат, — возразил Ричард, — главные деятели часто обманывают тех, кто служит им орудием. Вспомните, что есть причины подозревать присутствие в Лондоне Маргариты. Кроме того, в предместьях появилась с некоторого времени эта таинственная личность, все действия которой покрыты тайной, но враждебность которой к нам вполне известна, Робин Редесдейл. Жители Севера расположены к восстанию, один из них сопровождает этого мнимого колдуна, который сам в прежнее время пользовался милостями Генриха Виндзора. Такими вещами не следует пренебрегать в нашем положении.

— Это очень хорошо сказано, но вот уже полдня прошло, которые мы могли бы употребить на прогулку! — возразил беспечный Эдуард. — Клянусь Богом! Твое платье отлично, только слишком много отделки на плечах.

В черных глазах Ричарда сверкнула молния, и прежде чем отвечать он закусил губу.

— Бог не дал мне сложения моих братьев, — сказал он наконец.

— Полно, мой милый, — возразил Эдуард, — тебе нечего завидовать нашим широким плечам и высокому росту, твой язык очаровывает женщин, а ум одерживает верх над мужчинами.

Ричард наклонил голову, почти столь же красивую, как голова его брата, хотя с совершенно иными чертами лица. Лицо Эдуарда было продолговато с прекрасными, белокурыми волосами, великолепным цветом лица и правильными чертами его матери. Ричард был, напротив, брюнет со смуглым цветом лица своего отца, на которого он походил один из всех братьев, но черты его лица были так правильны, черные, глубокие глаза так сверкали умом, а рот выражал такую твердую волю, что ему не оставалось желать ничего более. Но когда он встал, чтобы последовать за герцогиней в амбразуру окна, то недостаток его роста, возведенный ужасной трагедией Шекспира в карикатуру, недостаток его роста сделался очевиден. Он не был ни кривобок, ни горбать, потому что иначе не мог бы обладать той громадной силой, которая всем известна, но, во всяком случае, его рост был ниже среднего и этот недостаток был еще заметнее рядом с его высокими братьями. Спина его была пряма, только одно плечо поднималось несколько выше другого, и этот недостаток был бы еще менее заметен, если бы Ричард не так старался скрыть его великолепием своего костюма, но в тот воинственный век, когда физическая сторона ставилась выше всего, этот недостаток, конечно, не мог быть выкуплен красотою лица и умом, как это было бы в наше время. Прибавьте к этому, что при короткой шее, Ричард еще имел привычку постоянно наклонять голову вперед, что заставляло его казаться еще ниже.

— Итак, принц, — сказала герцогиня, — этот новый придворный, кажется, опять Невилл. Когда же Эдуард свергнет с себя это ненавистное иго?

Ричард вздохнул и покачал головою. Герцогиня, ободренная этим молчаливым знаком сочувствия, продолжала.

— Ваш брат Кларенс должно быть очень презирает нас, если решается так ползать перед гордым графом. Но вы...

— Я не ухаживаю за леди Изабеллой, Кларенс расточителен, а Изабелла хороша собой и у нее королевское приданое.

— Я хотела бы умереть прежде, чем дочь Уорика сядет рядом с матерью королевы. Принц, я хотела бы переговорить с вами, мы составили план, чтобы унизить и изгнать гордого графа. Если вы присоединитесь к нам, то успех будет несомненен. Граф Шароле...

— Дорогая герцогиня, перебил Ричард, не говорите мне ни о проектах, ни о заговорах, я слишком молод, чтобы заниматься политикой, а лорд Уорик всегда был для нашего семейства верным и благородным другом.

Герцогиня прикусила губы.

— Однако, — заметила она, — я слышала, как вы говорили Эдуарду, что подданный может быть слишком могуществен.

— Никогда, герцогиня, никогда вы не слыхали, чтобы я ему говорил это.

— В таком случае Эдуард повторил это Елизавете.

— А! — сказал, улыбаясь, Ричард, — я вижу, что королевские тайны хорошо хранятся. Извините меня, но Эдуард может удивиться продолжительности нашего разговора, а, да вот и дверь отворяется.

Говоря это, герцог медленно направился к столу и занял свое прежнее место.

Напрасно старался Мармадюк как-нибудь шепнуть предостережение Адаму, Катсби слишком хорошо наблюдал за ними; что же касается Уорнера, то он совершенно не узнал Невилла в его нарядном, придворном костюме.

В свою очередь Катсби также не мог добиться ничего, напрасно следил он за Адамом, тот ничего не вынимал из машины, впрочем, Адам совершенно забыл о существовании бумаг, которые могли погубить его. Он забыл и Генриха и Эдуарда, и даже самого себя. Божественный в своем забвении всего он стоял между тигром и пантерой, между Эдуардом и Ричардом, как чистая идея, как наука без страха перед жестокостью, тиранией, хитростью и властью.

В действительности, находясь совершенно в своей сфере, в которой он был королем, Адам смотрел на этих людей одетых в шелк и бархат, как на невежественных дикарей, которых он допускал на границы своего королевства, и его лицо сияло таким величием, которого за ним не подозревал никто из присутствующих, даже сам Эдуард был поражен.

— Клянусь Богом, — сказал он, — у этого человека благородный вид.

— Я готов, государь, с достоинством сказал Адам, я могу доказать королю и его двору, что в уединении и предаваясь наукам, часто живут в неизвестности люди, которыми короли могут гордиться, как подданными. Не угодно ли вам подойти сюда? И он указал жестом на машину. В эту минуту машина была на полном ходу, густой дым выходил из трубы и слышался глухой шум внутренней работы.

— А какую выгоду думаете вы извлечь из всего этого для вас и для моего государства, мэтр Адам? — спросил Эдуард.

— Я хочу сделать из природы работницу человека, — отвечал Уорнер. — Я был восьмилетним ребенком, когда заметил, что подвергнутая огню вода превращается в пар. Двенадцать лет спустя, мне было тогда двадцать, я заметил, что, испытав это превращение, она приобретает большую механическую силу. В двадцать пять лет, продолжая думать, я сказал себе: Почему не подчинить эту силу гению человека? Тогда я начал мою первую, грубую машину. Я увидел, что пар эластичен, то есть, стараясь вырваться, он давит на препятствия, удерживающие его, и получает тогда силу, которую можно приложить ко всем работам, для которых необходима рука человека. Продолжая изучать мой предмет, я заметил, что употребленный таким образом пар, может снова превратиться в воду, сильно уменьшившись при этом в объеме и оставляя пустоту. Но природа ненавидит пустоту: сделайте пустоту, и все окружающие ее тела бросятся в нее. Таким образом пар, возвращаясь к своей прежней форме, приобретает новую силу. В то время, как все эти истины являлись у меня в мозгу, я старался усовершенствовать их материальную форму, которая должна была сделать мои открытия полезными людям, так что наконец из соединения их вышло изобретение, которое вы видите перед собой.

— Ну, — сказал Эдуард, — я положительно не понимаю, что общего между твоими идеями о воде и паре и этаким отвратительным железным чудовищем, но оставь твои разговоры и покажи нам твои марионетки.

Адам с удивлением взглянул на короля, как человек, видящий, что не в состоянии заставить понять себя, потом вздохнул и приготовился начать.

— Заметьте, — сказал он, — что здесь нет никаких фокусов, ничего сверхъестественного. Я положу сюда маленький кусочек меди, и теперь смотрите, какие изменения испытывает метал, подвергнутый только действию пара. Смотрите!

Он положил в отверстие кусок меди, который мгновенно исчез, как по волшебству. Тогда, следя за движениями машины, он начал открывать отверстие за отверстием, чтобы показать удивленным зрителям быстрые изменения, которые испытывал метал.

Вдруг среди своего торжества он остановился — вспомнил о роковых бумагах. Они были спрятаны за дверцей, которую он хотел открыть. Изменение его лица не исчезло от Ричарда, и он заметил, что Адам пропустил одну дверцу, перейдя к следующей, в которой метал должен был появиться через мгновение.

— Открой эту дверцу, — сказал Ричард.

— Нет! Берегитесь, вы подвергаетесь опасности, берегитесь! — вскричал Адам.

— Опасность предстоит только для твоей шеи, негодяй, — вскричал герцог и хотел сам отворить дверцу, как вдруг раздался громкий треск и произошел взрыв. Увы! Адам еще не придумал того, что мы называем предохранительным клапаном. Давление пара дошло до слишком высокой степени и произвело взрыв. В своем увлечении Адам не мог заметить признаков увеличения давления, и результат этого понятен.

Ничто не в состоянии передать ужаса присутствовавших при этом неожиданном сюрпризе, один герцог остался неподвижен, нахмурив лоб, тогда как все бросились, толкаясь, к дверям. Эдуард первый оправился, и страшная ярость овладела им.

— Изменник, — вскричал он, — так вот для чего ты нас обманывал? Схватите его, и прикажите сейчас же повесить.

Никто не пошевелился. Даже Катсби скорее согласился бы войти в клетку голодного льва, чем наложить руку на бедного механика, который думал только о своей изуродованной машине.

— Мэтр Невилл, — строго сказал король, — вы слышали?

— Я боялся того, что случилось, — сказал, медленно подходя, Невилл, — но поднять руку на человека, оказавшего мне гостеприимство, я не в состоянии, будь он двадцать раз колдуном... О, государь, простите меня. Этот человек оказал мне помощь, когда меня чуть не убили ланкастерские разбойники, он дал мне приют и ухаживал за мной. О, не принуждайте меня помогать отнять жизнь у человека, спасшего мою.

— Отнять его жизнь! — вскричала герцогиня Бедфорд, — жизнь такого известного человека! О, ваше величество, вы не можете этого желать!

— Э, вот еще другая! — вскричал Эдуард, гнев которого также быстро проходил, как и вспыхивал, и которого вмешательство тещи удивляло и забавляло. — Если вы думаете, что испугать нас есть дело такое замечательное, то я не стану оспаривать ваш вкус. Встаньте, мэтр Невилл, ваша смелость не лишит вас нашего уважения, человек, оказавший гостеприимство должен быть священен для дворянина и христианина. Мэтр Уорнер свободен идти куда хочет.

Уорнер застонал так отчаянно, что все присутствующие вздрогнули.

— Двадцать пять лет трудиться и не предвидеть такой развязки! — вскричал он. — Двадцать пять лет — и все погибло! Как исправить это несчастие? О, роковой день!

— Что он говорит, что он хочет сказать? — спросила Жакелина.

— Идите домой, идите, — сказал тогда Мармадюк, подходя к философу, за жизнь которого боялся. — Но Адам оттолкнул его и принялся дрожащими руками разбирать машину; потом, не видя никакого средства предупредить опасность, которая, как он отлично понимал, отнимала у его машины всякую возможность практического применения, он нетвердыми шагами дошел до кресла и, опустившись в него, закрыл лицо руками.

— Он, кажется, очень огорчен, что мы все остались целы! — прошептал Эдуард. — И почему, дорогая герцогиня, хотите вы покровительствовать этому чудаку?

— Как! — возразила герцогиня, — разве вы не видите, что человек, способный на подобные изобретения, может оказать вам большие услуги против наших врагов?

— Нет... не вижу. Как так?

— Как? Но если для того только, чтобы показать свое неудовольствие, на слишком любопытное вмешательство нашего Ричарда он мог, благодаря этой странной машине, потрясти стены и принудить ее уничтожить самое себя, подумайте, что он мог бы сделать, если бы отдал в наше распоряжение свое могущество и изобретательность? Я не много знаю этих людей...

— Я хотел бы, чтобы вы их меньше знали, потому что коммуны уже ропщут на то расположение, которое вы оказываете этому народу. Но ваше желание будет исполнено. А теперь пусть нам седлают лошадей.

— Вы забываете, государь, — сказал Ричард, молча наблюдавший за всеми, — причину, по которой мы призвали сюда этого достойного человека. Хотите теперь открыть эту дверцу?

— Нет, нет! — вскричал поспешно король, — я не хочу больше оскорблять духа. Заговорщик он или нет, но с меня довольно будет Уорнера. Я совсем почернел от дыму. Дорогая теща, возьмите ученого под ваше покровительство, а ты, Ричард, иди со мной.

Говоря таким образом, король взял под руку Глочестера, который против воли пошел за ним. Тогда герцогиня велела остальным также удалиться и осталась одна со смущенным философом.

Книга третья. VI

VI

Адам, совершенно равнодушный или, лучше сказать, даже не слыхавший спора и того, что счастливо избег виселицы, с трудом поднял голову, когда герцогиня положила ему руку на плечо.

— Не принимай меня за тех людей, которые по глупости или невежеству презирают тайны, в которых ты очевидно большой знаток, — сказала она. — Когда я слышала, как ты говорил о покорении природы человеку, я сейчас же поняла тебя, и мне было совестно за глупость моих родных.

— А, так вы изучали математику? Увы, удар, полученный мною, ужасен, но он не доказывает, что недостаток машины неисправим. Я убежден, что этому можно помочь, но Боже мой, сколько для этого понадобится времени, соображений и золота!

— Отдай мне твое время, твои гениальные идеи, и в золоте не будет недостатка.

— Сударыня, — вскричал, поспешно вскакивая, Адам. — Хорошо ли я слышал? Неужели вы будете той покровительницей, о которой я так долго мечтал? Неужели ваше сердце будет способно помогать научным изысканиям?

— Да, и я имею власть покровительствовать ученым! Я герцогиня Бедфорд, которую народ обвиняет в колдовстве, как и тебя самого. Из жены ничтожного дворянина я поднялась до звания матери королевы. Я окружена при дворе врагами, я жажду золота, чтобы подкупать их, науки, чтобы обманывать их, и средства уничтожить их, и всего этого я ищу у таких людей, как ты.

Адам поглядел на нее, ничего не отвечая.

— Мне сказали, — продолжала герцогиня, — что Генрих Виндзор употреблял ученых на изменение в золото самых грубых металлов. Не был ли ты одним из этих людей?

— Нет.

— Ты знаешь это искусство?

— Я изучал его в молодости, но материалы для опытов были слишком дороги.

— Со мною тебе не будет в них недостатка. Ты, верно, знаешь также, как читать по звездам, ты можешь предсказать мне планы моих врагов и минуты, когда надо действовать или быть на стороже?

— Я изучал астрономию, но это также было в молодости, астрономия есть основание математических наук, приведших меня к этому изобретению...

— Оставь твое изобретение, каково бы оно ни было, не думай о нем более. Оно достигло своей цели, показав твое могущество вредить. Но теперь тебе представляются большие выгоды. Хочешь поступить ко мне? Хочешь сделаться одним из моих алхимиков или астрологов? У тебя будет и время, и почет, и денег сколько понадобится.

— Денег? — с живостью вскричал Адам, бросая взгляд на разбитую машину. — Хорошо! Я согласен... Я буду чем вы хотите... алхимиком, астрологом, колдуном, всем чем угодно. Моя машина будет вся исправлена... я понимаю... да... я вижу средство... Если сделать трубку, по которой излишек пара мог бы... Да, да, это так! так! — И он потирал руки.

Жакелина была поражена его энтузиазмом.

— Положительно, — сказала она, — эта машина имеет свойства, которых ты не объяснил нам, мэтр Уорнер. Поверь мне эту тайну, может ли она изменять железо в золото?

— Нет... но...

— Может ли она предсказывать будущее?

— Нет... но...

— Может ли она продолжить жизнь?

— Нет... но...

— В таком случае не станем терять времени, занимаясь ею, — с нетерпением сказала герцогиня. — Теперь твои знания принадлежат мне. Эй! Подите сюда кто-нибудь! Мой паж проводит тебя в твои комнаты; ты будешь жить рядом с братом Банджи, который будет тебе достойным собратом по науке. Нет ли у тебя каких-нибудь родных или друзей, которым бы ты хотел сообщить о происшедшей с тобой перемене?

— Ах, да простит меня Бог! У меня есть дочь, мое единственное дитя, Сибилла, я не могу оставить ее одну, и...

— Хорошо. Никакие заботы не должны отвлекать тебя от занятий. Я пошлю за твоей дочерью и дам ей место моей фрейлины. Будь здоров, мэтр Уорнер. Сегодня вечером я пришлю за тобою и скажу, чего хочу от тебя.

Говоря таким образом, герцогиня ушла, оставив Уорнера в задумчивости перед его машиной.

Но бедному философу не суждено было долго оставаться в покое.

Герцог Глочестер отличался той особенностью, что раз забрав себе что-нибудь в голову, никогда не оставлял своего плана. Сначала он пускал в дело хитрость, но если она не удавалась, то в гневе на неудачу он как лев бросался на врага. Вполне убежденный, что машина Адама служила средством для корреспонденции с царственным пленником, Глочестер оставил брата, который охотно дал ему позволение расследовать это дело.

Ричард прежде всего послал за человеком, привезшим машину, но этот предполагаемый сообщник исчез. Шум взрыва сильно испугал стражу, стоявшую под окнами, и, бросив пленника, она обратилась в бегство, тогда Хью воспользовался представившимся случаем, чтобы бежать. Мул спокойно стоял у ворот, но его проводник исчез. Еще более убедившись в справедливости своих подозрений, Ричард отдал несколько предварительных приказаний Катсби и вернулся в комнату, где все еще находился философ и его машина.

Войдя, он запер за собою дверь и с мрачным и угрожающим видом подошел к философу, погруженному в размышления.

Но возвратимся к Сибилле.

Книга третья. VII

VII

Старуха подняла глаза со своей работы, тогда как Сибилла задумчиво села перед нею на табурете, и внимательно стала рассматривать молодую девушку.

— Прекрасная девушка, — нарушила она наконец молчание, мне — кажется, что я где-то видела ваше лицо. Не были ли вы когда-нибудь при дворе Маргариты?

— В детстве, да, сударыня.

— Не помните ли вы меня, леди Лонгвиль?

Сибилла сделала движение удивления и долго всматривалась в лицо хозяйки, прежде чем узнать ее, так как во время пребывания Сибиллы при дворе, леди Лонгвиль славилась своею красотой и происшедшая с ней перемена не объяснялась коротким промежутком времени, прошедшим с тех пор.

Леди печально улыбнулась.

— Да, — снова заговорила она, — вы удивляетесь происшедшей со мною перемене, так знайте, что я потеряла моего мужа в сражении при Сент-Албане и всех троих сыновей на полях Таутона. Мое имущество было конфисковано, чтобы обогатить новых людей, и одному из них... одному из врагов единственного короля, которого может признать Алиса Лонгвиль, она обязана куском хлеба и кровлей, под которой она живет. Удивляетесь ли вы теперь, что я так изменилась?

Сибилла встала и поцеловала руку старухи, а горячая слеза, упавшая на эту руку была единственным ответом.

— Я узнала, — продолжала леди Лонгвиль, — что ваш отец получил от лорда Гастингса позволение видеть короля Генриха. Надеюсь, что по возвращении он зайдет сюда и скажет мне, как святой монарх переносит огорчения. Ваш отец часто видит лорда Гастингса?

— Мне кажется, что он его никогда не видел, — отвечала, краснея, Сибилла. — Позволение было дано потому, что его дают всем ученым.

— Но кому же оно было дано?

— Мне! — отвечала Сибилла, взволнованным тоном. Леди Лонгвиль улыбнулась.

— Конечно, Гастингс не мог отказать такой прелестной просительнице, — сказала она. — Но я не могу сказать про него ничего дурного, всем, что у меня теперь есть, я обязана ему. Странно, что его до сих пор еще нет, обыкновенно он по этим дням приходит навестить бедную вдову.

Довольная, что нашла благосклонную слушательницу, леди Лонгвиль продолжала говорить о Гастингсе с горячей благодарностью. Она рассказала Сибилле, что ее муж в начале междоусобной войны взял в плен Гастингса, но тронутый его молодостью, помог пленнику бежать и тем спас его от смерти; как после битвы при Таутоне, Гастингс принял в подарок один из замков Лонгвилей с тем, чтобы возвратить его вдове павшего лорда и как, не довольствовавшись этим, пользовался всяким случаем помочь ей.

Привязанность леди Лонгвиль к Генриху была безгранична, она нарочно наняла дом в соседстве с Тауэром, чтобы видеть изредка хотя бы тень заключенного короля, который утром и вечером подходил к окну полюбоваться на восход и закат солнца.

Пока восхищенная Сибилла слушала похвалы Гастингсу, в дверь раздался легкий стук, и сам Гастингс показался на пороге.

Он так низко поклонился бедной вдове, обязанной ему куском хлеба, как никогда не кланялся самой королеве.

— Как здоровье леди Лонгвиль? — сказал он. — Впрочем, ваш оживленный вид говорит сам за себя. А, кого я вижу! Мисс Уорнер здесь!

— Мисс Уорнер мой старый друг, — отвечала леди, — она воспитывалась при дворе королевы Маргариты.

— В самом деле! — вскричал Гастингс, потом прибавил взволнованным голосом: — Впрочем, я должен был догадаться, что столько достоинств не могли быть делом одной природы. Ваш отец отправился навестить лорда Генриха, и вы ждете его возвращения. Ах, леди, хорошо, если бы вы всегда принимали таких невинных ланкастерцев.

Затем Гастингс начал рассказывать различные придворные анекдоты, которые все еще интересовали леди Лонгвиль, привыкшую к жизни при дворе и по временам обращался к Сибилле, вызывая с ее стороны ответы полные ума, удивлявшие ее самое, так как она сама еще не знала всех своих качеств.

— Что же вы нам ничего не говорите, — насмешливо сказала леди Лонгвиль, — про обручение брата Елизаветы, двадцатилетнего юноши, с герцогиней Норфолк, которой скоро будет восемьдесят. Впрочем, этому не станешь удивляться при виде Эдуарда, который хотя и незаконный король, но все-таки Плантагенет, целующего руку какой-то Елизаветы Вудвилл, семейство которой едва принадлежало к дворянству.

— В этом отношении, — возразил Гастингс, — позвольте мне заступиться за королеву, хотя она и не принадлежит к числу моих друзей; женщина, отвергшая оскорбительные для ее чести предложения самого красивого принца, сделалась через это достойна тех почестей, которыми осыпал ее супруг. Не только Елизавета Вудвилл вступила на трон, но вместе с нею была увенчана женская добродетель вообще.

— Как, вы не находите ничего унизительного в союзе Плантагенета с какой-нибудь Вудвилл, в союзе принца с женщиной, вышедшей из грязи?

— Вы забываете, миледи, что вдова Генриха V, Екатерина Валуа, вышла замуж за Оуэна Тюдора, гэльского солдата. Вы забываете, что Англия кишит потомками подобных браков, и так миледи, позвольте мне на этот раз не согласиться с вами, всякая женщина, прекрасная и непорочная достойна трона в глазах Вильяма Гастингса.

— Вы, может быть, хотите сказать, — заметила с легкой улыбкой леди Лонгвиль, — что всякий молодой человек, храбрый и хорошо воспитанный, должен быть равен...

— А, миледи! — поспешно перебил Гастингс, — я не в состоянии спорить с вами и предоставлю ответ нашей прелестной собеседнице, потому что эта часть вопроса относится более до ее пола.

— Ну, что вы на этот счет думаете, мисс Уорнер? — сказала леди. — Предположим, что руку богатой и знатной наследницы хочет получить дворянин бедный и не имеющий положения, но с благородным сердцем, способным на великие дела, не унизится ли она, приняв его расположение?

— Молодая девушка, — отвечала Сибилла с прелестной нерешительностью, — не может любить искренно, если предмет ее любви не достоин этой любви. Если же человек, которого она любит, достоин ее любви, то она любит в нем не богатство и не знатность.

— Но ее родные могут думать иначе, не заставляет ли тогда ее любовь возмутиться против их тирании? — спросил Гастингс.

— Нет, милорд, нет, — отвечала Сибилла, качая головой. — Если человек любит искренно, то он никогда не заставит молодую девушку подвергнуться проклятию родителей за свое непослушание.

— Отлично сказано, — вскричала леди Лонгвиль.

— В таком случае она откажется от бедного дворянина, если родители прикажут ей выйти за богатого лорда?.. А, вы колеблетесь!.. Это потому что женское честолюбие любит находить себе извинение в подчиненности девушки.

Гастингс произнес эти слова с такой горечью, как будто дело касалось его лично, хотя по своему положению он казался равным самой высокой знати.

— Если девушка сделает подобный выбор, — заметила леди Лонгвиль, — то, мне кажется, оставленному любовнику легко забыть ее.

Гастингс не отвечал, но на лице его выразилась задумчивость, часто находившая на него среди самых оживленных празднеств и дававшая повод ко множеству мрачных предсказаний на его счет.

В эту минуту дверь приотворилась, и на пороге показался Роберт Гильярд в костюме монаха, лицо его было закрыто капюшоном, но он слегка приподнял его и, сделав леди знак следовать за ним, снова закрыл дверь.

Леди Лонгвиль сейчас же встала и, извинившись перед гостями, сказала, что должна ненадолго оставить их.

Едва леди Лонгвиль вошла в комнату, где ее ждал Гильярд, как он поспешно подошел к ней.

— Я боюсь миледи, — прошептал он, — что все откроется. Адам и железный ящик, заключавший в себе драгоценные бумаги, отправлены к Эдуарду. Сильный взрыв, по всей вероятности происшедший от машины привел стражу в смятение, так что Хью удалось бежать. Я стоял у ворот переодетый, как теперь, и видел, как туда прошел палач; Глочестер также там.

— О, Маргарита! — вскричала леди Лонгвиль. — Эти бумаги откроют ее местопребывание.

— Нет, она не подвергается никакой опасности, — отвечал Гильярд, — но я трепещу за бедного ученого и предводителей, названных в бумагах.

— Что же делать?.. Ах! Лорд Гастингс здесь, он добр и великодушен... не довериться ли ему?

Молния радости мелькнула в глазах Гильярда.

— Да, да, — сказал он, — дайте только мне переговорить с лордом, я буду ждать его здесь... скорее!

Леди поспешно вернулась и нашла Гастингса тихо разговаривавшим с Сибиллой. Сказав ему на ухо несколько слов, леди Лонгвиль отвела его к Гильярду и оставила их вдвоем.

— Лорд Гастингс, — поспешно сказал Робин, — вы подвергаетесь опасности лишиться милости короля. Вы дали пропуск к бывшему королю некоему Уорнеру. Его обманули, так как сам он невинен, и заставили пронести к Генриху секретную корреспонденцию дворян, еще оставшихся верными Ланкастерам. Так как пропуск подписан вами, то королева и Вудвиллы не замедлят воспользоваться этим, чтобы очернить вас в глазах Эдуарда. Спешите в Тауэр, милорд, может быть дело еще можно поправить. Верьте мне, не хмурьтесь так презрительно... Эта корреспонденция указывает вас в числе тех, кто получил золото графа Шароле и которых, следовательно, Людовик может также купить, заплатив дороже. Подумайте о себе!

Гастингс слегка покраснел, но отвечал твердым голосом:

— Монах ты или нет, знай, что бургундское золото было предложено мне как подарок, а не как подкуп. Но чтобы спасти невинного, для меня не нужно угроз. Я иду, скажи дочери ученого, чтобы она следовала за мною в Тауэр.

Книга третья. VIII

VIII

Герцог Глочестер подошел к Адаму, погруженному в созерцание обломков машины, и слегка дотронулся до его руки.

— Старик, — сказал он, — отвечай мне, о чем ты говорил с Генрихом Виндзором и кто тебе поручил идти к нему? Говори правду, потому что я узнаю ложь и за дверью стоит палач.

Оторванный неожиданно от своих мыслей Уорнер почувствовал, что в нем пробудилось все его врожденное благородство.

— Сударь, — отвечал он спокойным тоном, — я не для того виделся с этим несчастным, чтобы служить шпионом или доносчиком. Меня просил посетить короля один мой старый друг, который старался быть мне полезным, доставив деньги, необходимые для моих занятий.

— Полно, — сказал с нетерпением Ричард, — ты только ухудшает свое положение уклончивыми ответами. Я убежден, что в этой машине находятся бумаги, открытие которых поведет за собою твою смерть! Сознайся, и ты будешь помилован.

— Если ваше высочество, — отвечал Адам, — предполагаете, что я имел тайный разговор с пленником, то не оскорбляйте меня, предположив, что я боюсь более смерти, чем бесчестия, потому что мне или есть в чем сознаться или нет. Если есть...

— Собака! — с гневом перебил Ричард. — Ты, кажется, смеешь шутить со мной. Смотри!

Говоря это, он топнул ногой, и в ту же минуту на пороге показался палач, лицо которого было закрыто отвратительной маской.

— Раскаиваешься ли ты в своем упрямстве? — спросил тогда Ричард. — Еще минута — и я передам твой допрос другому.

— Милорд, — сказал тогда Уорнер, выпрямившись, с таким бесстрашием, что сам Ричард был поражен, — милорд, мои предки не боялись смерти, сражаясь за трон Англии, потому что защищали не интересы какого-нибудь отдельного лица, а честь, которая никогда не погибает, и хотя их сын только бедный ученый, но он также сумеет без страха взглянуть в лицо смерти.

Ричард был изумлен, слыша, как этот человек, в котором он подозревал негодяя и обманщика, заговорил языком героя.

Несколько мгновений он молчал, потом в голове его мелькнула мысль, лицо его прояснилось, он улыбнулся и, сделав палачу знак, прошептал ему на ухо несколько слов, после чего тот вышел, низко поклонившись.

— Мэтр Уорнер, — сказал тогда принц своим обычным нежным голосом, — было бы достойно жалости, если бы такой храбрый дворянин погиб из-за дела, которое никогда не восторжествует. Потому что хотя Маргарита теперь в Лондоне, стараясь поднять знамя гражданской войны, но вы, вероятно, не знаете, что она продала Людовику XII Калэ, позор ей! Маргарите нет равной в жестокости и подлости, также как ее мужу в слабости и подлости.

— Увы, сударь, я не могу судить об этих важных государственных вопросах, — печально отвечал Адам. — Я живу только для науки, и вы видите, что мой царство разбито и уничтожено.

— Да, ты любишь эту машину, я понимаю это. Одни любят науку, другие знание, третьи славу, четвертые могущество, ты, старик, ты отдал свою любовь этой машине; сколько лет употребил ты на то, чтобы выдумать ее?

— Двадцать пять, и она все еще не окончена.

— Хм! — сказал улыбаясь Ричард. — Ты знаешь, Адам, суд Соломона... Помнишь, как мудрый король открыл истину, приказав убить ребенка?

— Да, — сказал Адам, не подозревавший, к чему Ричард говорил это, — да, это была очень мудрая и счастливая мысль.

— Я очень рад, что вы одобряете, ее, мэтр Уорнер, — сказал принц, и в это самое время палач снова вошел в сопровождении кузнеца, несшего свои инструменты.

— Кузнец, — сказал тогда Ричард, — разбей на куски эту машину.

Невозможно описать ужас, отчаяние и ярость, овладевшие Уорнером при этом приказании, когда он увидел, что кузнец замахнулся на машину своим тяжелым молотом.

— О, лучше убейте меня! — вскричал он, кидаясь между машиной и разрушителем. — Убейте меня! Но не убивайте моей мысли.

— Соломон был прав, он был действительно мудрый монарх, — сказал герцог. — Теперь ты мой, Адам. Сознайся в истине, чтобы спасти это отвратительное дитя твоей мысли.

Тогда в душе Уорнера началась страшная борьба. Действительно, что были для него Генрих или Эдуард, Ланкастер или Йорк? Ничто! Но несмотря на это, его врожденное, инстинктивное благородство взяло верх. Он вдруг спокойно выпрямился и отошел от машины.

— Принц! — сказал он. — Ты еще ребенок! Ну, что же, пусть голос ребенка уничтожит произведение, которое оказало бы услугу целым поколениям!

Ричард сделал знак. Раздался страшный удар, так что только искры посыпались в стороны, а Уорнер упал, как будто этот удар поразил его в сердце.

Не обращая внимания на свою жертву, Глочестер подошел к машине и стал рассматривать ее внутренность, раскрывшуюся от удара, но то, что должно было погубить Адама, спасло его. Удар молотка попал как раз на то место, где были спрятаны документы, и похоронил их под обломками железа. Верная машина сохранила тайну своего господина.

Принц нетерпеливо рассматривал все отверстия, раскрывшиеся от удара, но после нескольких минут напрасных поисков уже хотел дать кузнецу приказание окончить дело разрушения, как вдруг дверь отворилась, и вошел лорд Гастингс. Он сразу понял все и, остановив уже поднятую руку кузнеца, бесстрашно подошел к Глочестеру.

— Милорд, милорд, — сказал он почтительно, но взгляд его выражал упрек, — вы очень суровы к бедному ученому.

— Можешь ли ты ручаться за его верность? — мрачно сказал герцог.

Гастингс отвел принца в сторону.

— За его верность я не могу ручаться, но за невинность отвечаю. Выслушайте меня, принц, я знаю, что вы имеете причины желать остаться в хороших отношениях с графом Уориком, вы поверили мне ваши надежды относительно леди Анны. Молодой Невилл, помещенный в свиту короля пользуется большим расположением графа, а молодой Невилл в свою очередь любит дочь ученого, таким образом этот Мармадюк Невилл может рассказать своей прелестной родственнице, что принц Глочестер не щадит старости. Если в сердце ученого или в его изуродованной машине кроется какая-нибудь измена, то дайте мне произвести следствие.

Герцог пристально взглянул на Гастингса, который не опустил глаз перед его проницательным взглядом.

— Мне кажется, что твои причины слишком тонки и условны, чтобы быть истинными, — сказал улыбаясь Ричард, — но для меня достаточно, что Гастингс покровительствует человеку, будь он даже шпион.

Гастингс молча поцеловал руку принца и, выйдя на минуту, возвратился вместе с Сибиллой. Увидя отца, она с раздирающим душу криком бросилась к нему.

— Она недурна, — сухо сказал Ричард, — и я весьма сочувствую влюбленному Невиллу, завидуя милорду Гастингсу, покровителю.

Гастингс засмеялся, довольный, что подозрения герцога обратились в эту сторону.

— Теперь, — сказал он, — я думаю, что мэтр Невилл и паж герцогини Бедфорд могут войти. Они пришли за мэтром Уорнером от имени матери королевы.

— Войдите, мэтр Невилл и вы мессир паж, что вам надо?

— Герцогиня, — сказал паж, — поручила мне проводить мэтра Уорнера в покои, назначенные для него, как алхимика и математика ее высочества.

— Как? — сказал принц, старавшийся быть в хороших отношениях с семейством королевы, — герцогиня взяла этого дворянина к себе на службу? Почему же, мэтр Уорнер, вы не сказали мне этого раньше, это избавило бы вас от всяких допросов! Теперь, Гастингс я вам благодарен за ваше вмешательство.

Гастингс, вместо ответа, указал на Мармадюка, помогавшего Сибилле поддерживать Уорнера.

В это время, оттолкнув от себя Сибиллу и Мармадюка, Уорнер подошел к остаткам своей изувеченной машины.

— Кончили ли вы со мною? — сказал он наконец. — Могу ли я с бедной машиной оставить этот дворец? Я вижу, что ни я, ни она не годимся для королей.

— Не говори таким образом, — сказал Ричард, — мы теперь убедились, что ошибались. Прости меня, мэтр Уорнер, за мою суровость. Что же касается до машины, то королевские рабочие исправят ее. Кузнец, позови людей, чтобы тебе помогли отнести машину...

Он вопросительно взглянул на Гастингса.

— В мои комнаты, — сказал камергер, — ваше высочество можете быть уверены, что я осмотрю ее сам. Не бойся ничего, мэтр Уорнер, твоя машина не подвергается более никаким опасностям.

Ричард одно мгновение колебался, оставить ли поиски или идти за машиной и осмотреть ее самому. Но, боясь уронить свое достоинство в глазах Гастингса, если подозрения окажутся безосновательными, и в то же время не желая возбуждать неудовольствия мстительной герцогини Бедфорд, он с сожалением предоставил остальные поиски всем известному благородством Гастингсу.

— Если Маргарита в Лондоне, — прошептал он, медленно удаляясь, — то пора посадить львицу в клетку. Эй, Катсби, поди сюда! Пока Эдуард будет забавляться, станем следить за его врагами. Если Анжуйская волчица решилась явиться сюда, то она наверно прячется в каком-нибудь монастыре. Вели оседлать нам лошадей! Странно, — прибавил он, говоря сам с собой, — что я более деятельно забочусь о сохранении короны, чем тот, кто ее носит. Корона — хорошая вещь в семействе! Хорошо видеть ее вблизи, да... совсем вблизи.

Принц вдруг остановился и, конвульсивно сжав правую руку, глубоко вздохнул.

Книга четвертая. I

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

I

На следующий день после описанных нами событий, около полудня, Роберт Гильярд, по-прежнему переодетый монахом, стучался в двери бедного монастыря на берегу Темзы.

Обменявшись знаком с отворившим дверь, Гильярд был проведен в комнату настоятеля, где в последние дни жил какой-то священник, которому вся братия оказывала такое же уважение, как какому-нибудь святому.

Лицо священника было нежно, а возбуждение, выражавшееся на нем, сильно противоречило тому спокойствию, которое присуще духовным лицам.

Войдя в келью, Роберт Гильярд опустился на колени, и на его мужественном лице выразилась смесь уважения и сострадания.

— Ну, что, мой дорогой, испытанный друг, говори! — вскричал священник, произношение которого выдавало иностранца.

— Вся надежда потеряна, я пришел только для того, чтобы советовать вам бежать. Адама Уорнера схватили, правда, он избегнул пытки и верно исполнил поручение, но бумаги, тайна всего движения, в руках Гастингса.

— Боже мой, — вскричала Маргарита Анжуйская — ибо это она скрывалась под костюмом священника, когда настанет для нас час торжества и мести!

— Этот день настанет, но может быть его придется ждать еще долго. Мы счастливы хоть тем, что бумаги попались в руки человека более милосердного, чем его партия. Узнав, что бумаги в его руках, и в то же время, зная от вас, что Гастингс взял золото графа Шароле, я прямо предложил ему вопрос, сколько возьмет он за выдачу мне компрометирующих нас бумаг. Друг мой, отвечал он, если я нашел, что, отказавшись от золота Бургундца, я только бесполезно возбужу против себя гнев тех, кто берет его, то из этого еще не следует, что я буду торговать человеческой кровью. Если бы я выдал эти бумаги Эдуарду, то головы пятидесяти честных людей пали бы под секирою палача, но в то же время я настолько верен королю и его партии, что посоветую такие меры, которые расстроят все ваши планы. Провинции, которые вы надеетесь взбунтовать, будут подвергнуты строгому надзору, так же как и люди, на которых вы рассчитываете. Герцог Глочестер, бдительность которого никогда не засыпает, знает уже, что леди Маргарита скрывается здесь в каком-то монастыре, переодетая священником. Завтра все монастыри будут подвергнуты обыску. Если ты знаешь, где она прячется, то посоветуй ей бежать, не теряя времени.

— Бежать? Никогда! — вскричала Маргарита. — Пусть лучше Эдуард заключит меня в тюрьму, если осмелится!

— О королева! На коленях умоляю вас, будьте спокойнее! С потерею вашей свободы исчезнет всякая надежда на победу, даже всякая надежда снова начать борьбу. Неужели вы думаете, что Эдуард оставит вам жизнь? Нет, от вашей тюрьмы только один шаг до кровавой смерти. Поверьте мне и не теряйте времени. Мой верный Хью ждет вас с лодкой. Все приготовлено для вашего безостановочного бегства до границы, потому что, мечтая о вашем восстановлении на трон, я никогда не пренебрегал всем, что только могло облегчить ваше бегство. Не колебайтесь, государыня, чтобы ваш сын не имел права сказать, что увлечение его матери заставило его навсегда потерять надежду возвратить себе трон своих предков.

— Дитя мое, мой Эдуард! — вскричала Маргарита, зарыдав. — Ах, верный друг! Он так храбр и так хорош! Будь уверен, что он достойно вознаградит тебя.

— Дай Бог, чтобы ему удалось унизить баронов и поднять народ, — сказал Редесдейл в демократическом порыве. — Но в ожидании этого вас надо спасти.

— Скажи мне, разве нельзя нанести решительный удар. Что если мы бросимся на Север, чтобы ускорить минуту действия и развернем знамя Алой Розы?

— Ах, государыня, если мы сделаем это теперь, не имея ни денег, ни оружия, ни одного из знатных баронов на нашей стороне, то погубим все, что успели приобрести до сих пор, вместо войны мы вызовем только возмущение. А не будь этой женитьбы брата Людовика на сестре Эдуарда, наше торжество было бы несомненно. Французское золото образовало бы нам армию, и его помощь поддержала бы надежды самых верных приверженцев Алой Розы. Но невозможно отрицать, что если граф Уорик сойдется с Людовиком...

— Этого никогда не будет! — вскричала с раздражением Маргарита, но против воли в ее тоне слышалась плохо скрытая боязнь.

— Будем надеяться, что этого никогда не будет, — продолжал Гильярд. — Случай может расторгнуть этот союз и возвратить нам Францию еще более верной союзницей. Но до тех пор нам надо вооружиться терпением. Эдуард уже помрачает блеск своей короны, знатнейшие фамилии уже оставляют его двор, крестьяне недовольны, наконец даже могущественный дом Невиллов смотрит суровым оком на им же самим воздвигнутый трон. Пройдет еще год и, кто знает, может быть граф Уорик, бесстрашный граф, обижаемый народом, политика которого лишила вас поддержки Франции, но один знак которого может поднять целые армии, кто знает, может быть он войдет в Лондон рядом с Маргаритой!

— Никогда, никогда этого не будет! — вскричала Маргарита. — Неужели ты думаешь, что дочь Карла Великого способна забыть оскорбления Уорика и его отца! Ты добр и благороден, но ты родился среди народа, и не знаешь, что чувствуют те, у кого в жилах течет королевская кровь.

При этих словах лицо Робина Редесдейла омрачилось.

— Ах, государыня, — с горечью сказал он, — если никакие несчастия не в состоянии согнуть вашей гордости, то мы напрасно надеемся поднять ваш трон. Только народ и один народ в состоянии упрочить трон, который завоюет рука солдата. Если бы я знал, что вы прежняя Маргарита, которая, думая о своих мертвых предках презирает своих живых подданных, то конечно я никогда не стал бы уговаривать ни одного сына оставить свою мать, чтобы защищать ваше дело.

Решительный тон, которым Робин Редесдейл произнес эти слова, заставил королеву опустить глаза. Она поняла, что сделала ошибку и в ней в одно мгновение произошла перемена.

Никто не мог сравниться с Маргаритой, когда она хотела пленить кого-нибудь. Ее любезность была также увлекательна, как ее гнев был дик. С радушием полным достоинства, она протянула руку Робину и заговорила самым кротким голосом.

— О, мой верный и храбрый друг, — сказала она, — прости твою несчастную королеву, несчастия перевернули ей голову, на минуту она замолчала, потом продолжала более спокойным тоном: Да, ты прав, ты сам доказал твоим примером, что в груди детей народа более истинного благородства, чем в груди, покрытой пурпуром. Прости меня, Гильярд, дочь Шарлеманя будет матерью коммунам, которые считают тебя братом.

Глубоко тронутый Робин склонился над рукою, которую ему протягивала Маргарита, и его голос дрожал, когда в ответ на ее слова он призвал на нее небесное благословение.

— А теперь, — сказала улыбаясь Маргарита, — чтобы заключить наш мир, я уступаю твоему желанию и согласна бежать. Веди меня!

Робин вне себя от радости при виде такой покорности, повел Маргариту, через узкий коридор к маленькой двери, выходившей на реку, где ждал Хью с лодкой.

Жестом Робин помешал лодочнику броситься к ногам мнимого священника и приказал грести как можно скорее. Маргарита села у руля, и лодка быстро понеслась по реке.

Книга четвертая. II

II

Само собою разумеется, что, попав в средину блестящего двора Эдуарда, наш скромный герой Мармадюк Невилл должен был стушеваться. И мы в свою очередь не в состоянии отдать ему много нашего внимания, занимаясь другими, более важными личностями.

Весь двор представлял собою самое обширное поприще для всевозможных интриг, вражда различных партий довела которые до развития, небывалого в прежние царствования. В такой среде ум молодежи быстро креп; среди таких хитростей, заговоров и честолюбивых планов, Ричард III перешел от детства прямо к зрелости, что было неизбежным плодом того времени, когда воинственное дворянство начало превращаться в изнеженных придворных.

Среди всех этих интриг и заговоров, король Эдуард сохранял всегда свою милую беззаботность. Его манеры были просты потому, что он достиг цели, и удовольствия заменили в нем честолюбие. Всегда занятый преследованием хорошенького личика, все его планы ограничивались тем, чтобы обмануть какого-нибудь мужа или обольстить чью-нибудь жену, что всегда вполне удавалось ему. Но им уже начал овладевать порок гораздо более разрушительный, чем страсть к женщинам — это неумеренность в пище и питье. Уорик, ненавидевший всякие излишества, говорил, что лучше бы согласился выдержать пятьдесят сражений за Эдуарда, чем один раз пообедать с ним. Лорд Монтегю не разделял суровости своего брата и после Гастингса он был самым любимым товарищем короля. Он ел почти столько же, сколько Эдуард, и пил, конечно, не менее. Несмотря на свои недостатки, Эдуард пользовался в Лондоне прежней громадной популярностью, он был так храбр на поле битвы и так любезен у себя во дворце, а главное, он не только не презирал торговли, но даже сам занимался ею.

Мы нарочно упоминаем об этой наклонности Эдуарда к торговле, потому что в описываемое нами время эта любовь, вместе с другими причинами, о которых мы скоро упомянем, много способствовали удаче заговора составленного врагами Уорика, чтобы ввергнуть его в немилость.

Однажды утром Гастингс получил приказание явиться к Эдуарду и, явившись в комнату короля, он уже нашел там собравшимися лорда Риверса — отца королевы, Антония Вудвилл и графа Ворчестера.

Король казался озабоченным, он сделал знак Гастингсу подойти и подал ему письмо, говоря: прочтите и судите, Гастингс.

Письмо было написано одним дворянином из свиты Уорика. Это был рассказ о блестящих почестях, оказанных графу Людовиком XII, почестях, далеко превосходивших все до сих пор оказываемые подданным. Затем говорилось: «Но я должен вас предупредить, что относительно дружбы короля и графа ходят самые странные слухи. Говорят, что король часто, даже ночью, ходит к Уорику, и полагают, что такие тайные сношения между английским посланником и родственником Маргариты Анжуйской обещают мало выгоды для нашего всемилостивейшего повелителя».

— Я вижу, — сказал Гастингс, — глядя на подпись, что это письмо адресовано к лорду Риверсу. Можете ли вы, милорд, отвечать за верность вашего корреспондента?

— Конечно, — отвечал Риверс, — этот дворянин мой родственник.

— Не будь этого, — сказал Гастингс, — я не поверил бы человеку, соглашающемуся играть роль шпиона у своего начальника.

— Общественная польза оправдывает все, — возразил Ворчестер, завидовавший графу, — греки и римляне, наши учителя в политике, думали таким образом.

— Конечно, — сказал Антоний Вудвилл, — английский дворянин должен чувствовать свою гордость оскорбленной такой любезностью с естественным врагом Англии, а французы именно такие наши враги.

— А! — сказал Эдуард с озабоченной улыбкой. — Я лучше бы предпочел сам ехать ко двору Людовика, чем послать туда моего кузена Уорика, и что станется с моими торговыми кораблями, если Бургундия обидится на это и закроет нам свои порты?

— Государь, — сказал тогда Гастингс, — вы знаете, как мало причин имею я любить Уорика, и мы все здесь присутствующие, кроме вашего величества, страдали от его гордости и вспыльчивости. Но на этом совете Вильям Гастингс должен исчезнуть перед верным слугою вашего величества. Поэтому я скажу, что верность графа Уорика йоркскому дому слишком хорошо доказана, чтобы любезность Людовика могла сделать ее подозрительной. Эти поступки кажутся мне просто хитростью ловкого француза, чтобы ослабить ваш трон, возбудив недоверие против главной опоры этого трона. Не попадемся же в эту ловушку, скажу более, будем убеждены, что Уорик не изменит, если ему удастся отторгнуть Людовика от партии Маргариты тесным союзом с Эдуардом. Во-вторых, ваше величество, что касается этого союза, в котором вы, кажется, уже раскаиваетесь, то я утверждаю, как и прежде утверждал, что это ловкий политический шаг и что, делая его, граф доказывает, что его голова стоит руки. Что же касается до того, что герцог Глочестер узнал о пребывании на днях в Лондоне Маргариты Анжуйской и о различных ее планах, хотя и не имевших успеха, то они не имели успеха именно потому, что мы делаемся союзниками Франции, и французское золото не явилось на помощь Алой Розе, потому, что ланкастерцы понимают, что, лишившись союзничества Франции, им надо, чтобы иметь успех, склонить на свою сторону Уорика, что было бы чудом. Ваше величество боитесь гнева Бургундии и перерыва коммерческих сношений с ней, но, простите меня за выражение, это несправедливо. Бургундия не осмелится напасть на Англию в союзе с Францией. Союз с Бургундией более выгоден для нее, чем для нас и движимые интересом, они никогда не потерпят, чтобы ссора принцев могла повредить их торговле. Шароле может злиться и угрожать сколько угодно, но гроза пройдет, и Бургундия будет еще считать себя счастливой, если в войне с Францией. Англия останется нейтральной. Все эти причины заставляют меня защищать моего личного врага, графа Уорика и просить вас не слушать тех, кто чернит его верность и порицает его посольство.

Глубокая мудрость этих замечаний, репутация говорившего и всем известное соперничество между ним и Уориком, причины которого мы объясним впоследствии, произвели большое впечатление на короля, суждения которого были всегда правильны, если только его не ослеплял гнев. Но Ричард, которого ненависть к Уорику ничто не могло ослабить, холодно заметил:

— С позволения лорда Гастингса, который, как мы знаем, иногда бывает ослеплен любовью и преданность которого к сестре графа, леди Бонвиль может заставить его забыть тот знаменитый день, когда лорд Уорик...

— Перестаньте, милорд, — вскричал Гастингс, задыхаясь от гнева, — подобные намеки неприличны для серьезных совещаний.

— Полно, Гастингс, — сказал смеясь Эдуард, — женщины всегда бывают замешаны во все. Ну, Риверс, продолжайте.

— Вот другое письмо, — сказал Риверс, — которого я еще не показывал королю.

Он вынул сверток и стал читать:

«Вчера граф разговаривал с королем, и так как я служил им, то услышал, как Людовик сказал: «По полученным нами известиям, граф Шароле утверждает, что женится на леди Маргарите и смеется над вашим посольством. Если король Эдуард откажется... Он не осмелится, сказал граф».

— Не осмелится, — вскричал, вскакивая, Эдуард и ударяя кулаком по столу, — не осмелится! Гастингс, слышите вы это!

Гастингс молча поклонился.

— Это все, лорд Риверс? — спросил он.

— Все! Мне кажется, этого довольно!

— Да, этого довольно! — сказал с горькой улыбкой Эдуард. — Он увидит, на что осмелится король, когда подданный угрожает ему. Гастингс, впустите почтенных депутатов нашего доброго города Лондона. Они ожидают в приемной.

Гастингс исполнил приказание короля, и в комнату вошла довольно большая депутация от различных корпораций Лондона.

Депутация подошла на несколько шагов к трону, и члены ее опустились на колени, затем один из них прочел длинную петицию, в которой лондонские ремесленники просили обратить внимание на выгоды торговли с Фландрией, и не смея прямо говорить о предполагаемом союзе с Францией, они просили объявить им, справедливы ли слухи относительно возникших с Фландриею недоразумений?

Король-купец внимательно выслушал петицию и затем сказал, что королю было бы много дела, если бы он стал заниматься всеми слухами, но что, со своей стороны, он был всегда благосклонен к Бургундии и будет продолжать дружественные сношения с герцогом Бургундским.

После этого депутация удалилась, и в то время, как они выходили, к ним подошел лорд Риверс.

— Вы должны быть благодарны мне за совет идти к королю, — сказал он улыбаясь, — вы пришли очень кстати.

Затем он прошел мимо, не прибавив более ни слова, и направился на половину королевы.

Когда он вошел, у королевы была ее мать, герцогиня Бедфорд.

— Ну, что, как дела? — вскричала поспешно герцогиня.

— Король, — отвечал Риверс, — находится в том настроении духа, в какое мы хотели привести его. При словах: «он не осмелится», в нем пробудился Плантагенет. А теперь я уничтожаю письмо, из боязни, чтобы Эдуард не спросил его.

— Почему это? — спросила королева.

— Потому что за этими словами шло следующее: «Он не осмелится, сказал Уорик, благородное сердце менее всего осмеливается изменить данному слову или обмануть доверчивого друга!»

— Хорошо, что Эдуард рассердился с первых слов, не ожидая окончания, — сказала герцогиня.

— Я приготовился к этому, Жакелина, спроси он письмо, чтобы прочитать остальное, я уронил бы его в огонь, как будто в нем заключались вещи, которые я стыдился прочесть. Теперь, Елизавета, ваше дело подготовить Эдуарда, говоря об оскорблениях, полученных вами от Уорика, вы, Жакелина, раздражайте гордость короля, указывая на все увеличивающееся могущество Уорика, а я буду говорить о торговле и ее интересах. Что касается Маргариты, то она тронет его слезами в пользу отважного Шароле и не пройдет месяца, как Уорик увидит, что его посольство было только горькой и разорительной шуткой. Он увидит, что между Вудвиллами и королем ничто не в состоянии встать.

— Я не королева, пока Уорик министр, — с ненавистью сказала Елизавета. — Как он насмехался надо мною последний раз в саду!

— Но все-таки берегитесь, дочь моя и государыня, берегитесь! Эдуард еще не приготовлен получить решительный удар. Я условился с Антонием, что брат Бургундского наследника, граф де Ла-Рош, явится в Лондон под благовидным предлогом, а раз он будет здесь, все пойдет отлично. Ши! Вот Эдуард!

Книга четвертая. III

III

Однажды утром, в конце мая, немного времени спустя после любезного приема, сделанного Эдуардом лондонской депутации, Николас Элвин шел во дворец в сопровождении двух вооруженных служителей, так как в эту эпоху, даже среди дня, мало полагались на покровительство закона. Придя в Тауэр, Элвин сейчас же был проведен к королеве.

Елизавета о чем-то оживленно разговаривала с матерью и казалась необыкновенно веселой, когда приказала Элвину показать, что он принес.

В то время как королева внимательно рассматривала принесенные драгоценности, герцогиня вышла на минуту и возвратилась в сопровождении принцессы Маргариты.

Юная принцесса очень походила на короля, своего брата, но вместо откровенного и беззаботного выражения лица Эдуарда, в выражении рта и блестящих глаз принцессы виднелись гордость и страстность, доказывавшие силу характера, редкую в такие лета.

— Выбери сама, моя прелесть, — сказала герцогиня, гладя по голове Маргариту, — и пусть ожидаемый нами гость сознается, что Английская Роза затмевает собою всех других красавиц.

Принцесса покраснела от чувства удовлетворенного тщеславия и, прижавшись к Елизавете, молча стала рассматривать жемчужное ожерелье, которое та держала в руках.

— Если бы мне позволили высказать мое мнение, — сказал Элвин, — то мне кажется, что жемчуг отлично пошел бы к свежему цвету лица вашего высочества. Вот еще несколько украшений к корсажу, и я полагаю, — прибавил он, низко кланяясь, — что вашему высочеству не будет неприятно, если они будут иметь форму лилии.

Нетерпеливое движение королевы и облако досады на прекрасном челе Маргариты сейчас же дали понять хитрому Элвину, что он сделал неловкость, намекнув на союз, который, по слухам, Уорик скоро должен был заключить с Людовиком XII. Как будто для того, чтобы еще лучше убедить его в этом, герцогиня сказала надменно:

— Показывай свои вещи и избавь нас от твоих комментариев. Что же касается этой отвратительной лилии, то если у твоего хозяина нет ничего лучше, так он не долго останется королевским ювелиром.

— И не люблю жемчуг, — сказала Маргарита, — он бледен и тускл. Нет ли у вас чего-нибудь более яркого и блестящего.

— Вот эти изумруды составляли, говорят, часть драгоценностей знаменитого Бургундского дома, — медленно сказал Элвин.

— Бургундского дома? — вскричала королева.

— Это правда, — подтвердила герцогиня Бедфорд, внимательно разглядывая драгоценность и слегка покраснев. — Эти камни были подарены Филиппом Добрым герцогу Бедфорду, но нужды гражданской войны заставили сначала заложить их, а потом и продать.

Принцесса нежно обняла Жакелину и сказала:

— Если вы позволите мне выбирать, то я возьму только эти изумруды.

Дамы обменялись взглядами и улыбками.

— Ты путешествовал, молодой человек? — спросила герцогиня.

— Я никогда не был за границей, но много жил со знаменитыми путешественниками.

— А что они говорили о старинных друзьях моего дома, герцогах Бургундских?

— Все согласно говорят, что никогда не было более справедливого и доброго государя, как Филипп, и все видевшие мудрость его правления сожалеют, что последние годы его жизни омрачаются необузданностью его сына, графа Шароле.

Чело Маргариты снова омрачилось.

— Ссоры принцев никогда не могут быть поняты людьми подобными тебе и твоим друзьям, поспешила сказать герцогиня. Граф Шароле благородный человек, хотя, может быть, немного горячий. Ричард Львиное Сердце был могущественным королем, несмотря на беспокойства, которые причинял отцу, будучи принцем.

Элвин прикусил язык, чтобы не сказать ответа, который, по всей вероятности, был бы принят нехорошо.

В это время королева отобрала еще несколько украшений и написала королевскому казначею, который был никто иной, как ее отец, приказание заплатить деньги за покупки.

Элвин хотел уже удалиться, когда герцогиня остановила его.

— Не правда ли, молодой человек, — беззаботно сказала она, — наши купцы имеют с Бургундией более дела, чем с Францией.

— Конечно, — отвечал Элвин, — бургундцы хорошие купцы и честные люди.

— Лондонские буржуа вероятно знают, что этот новый союз с Францией есть дело их фаворита, лорда Уорика, с презрением продолжала герцогиня, но все, что он делает, хорошо, хотя бы через это на Темзе не осталось ни одного купеческого судна.

— Каковы бы ни были наши мысли относительно политики, могущественная герцогиня, — благоразумно отвечал Элвин, мы не выражаем их.

— Твой ответ благороден и сдержан, — сказала Жакелина. — Но если бы лорд Уорик искал союза с графом Шароле, то не было ли бы в Смитфилде более радости, чем когда узнают, что торговля с Бургундией брошена ради красных слов хитрого Людовика.

— Мы слишком доверяем любви короля к гражданам Лондона, поэтому не боимся этого решения, — отвечал Элвин. — Наш король — в то же время наш первый негоциант, и он любезно принял наших депутатов.

— Вы умно говорите, сударь, — сказала королева, — ваш король защитит вас против планов ваших врагов, вы можете идти.

Элвин, очень довольный прекращением вопросов, которые были ему не по вкусу, поспешил уйти. У ворот он отдал вещи слугам, и медленно проходя через двор, говорил про себя: Наши соседи шотландцы говорят, что надо в мутной воде ловить рыбу, но тот, кто станет удить среди придворных волнений, рискует оставить вместо приманки свою голову. Что такое замышляет эта интриганка, герцогиня? Принцессу хотят выдать за графа Шароле. Конечно, нам выгодно быть в мире с бургундцами, но зато если с могущественным графом сыграют такую штуку, то он не такой человек, чтобы остаться сложа руки. А, вот и Мармадюк. Он не дурен в новом костюме.

— Здравствуйте, дорогой молочный брат, как вы чувствуете себя при дворе?

— Здравствуй, Николас. А для вас, купцов, наступает хорошее время. Скоро будут праздники и турниры. Праздники в Тауэре и турниры в Смитфилде.

— Турниры лучше настоящих сражений, мэтр Невилл, но что нового?

— Знаешь ли ты, что граф Шароле позволил графу Антонию де Ла-Рош, своему незаконному брату, приехать в Лондон, скрестить свое копье с копьем нашего сэра Антония Вудвилл. Это старинный вызов, и встреча будет истинно королевская.

— Хм! — прошептал Элвин, — этот бастард наверно послан не даром. Потом он продолжал вслух: Неужели бургундский Антоний только для того едет к Антонию английскому, чтобы сразиться с ним? Не ходит ли на этот счет каких-нибудь слухов?

— Нет! Что же тут может быть? Вы, купцы, не можете понять удовольствия турнира!

— Скромно сознаюсь в этом, мэтр Невилл. Но мне кажется странным, что граф Шароле выбрал для обмена любезностями как раз то время, когда свадьба леди Маргариты с французским принцем наносит такой жестокий удар его гордости и представляет такую опасность для его интересов. Смелый Карл очень хитер, а вашего родственника, графа Уорика, нет здесь, чтобы расстроить его планы.

— Фи, друг мой! Вы в торговле так привыкаете обманывать, что подозреваете в этом и всех других. Однако, — прибавил он шепотом, — я бы хотел, чтобы Уорик был здесь, потому что женщины и придворные клевещут на него сколько возможно.

— Держись в отдалении, Мармадюк, я предвижу, что скоро настанут мрачные дни и таким людям, как ты, придется выбирать между родственниками и королем. Что касается меня, то я дерусь только в крайности. Но если когда-нибудь я стану сражаться, то конечно не на одной стороне с тобою, под знаменем Уорика.

— Что это значит? — перебил Мармадюк.

— Я восхищаюсь графом, и будь я дворянин, он был бы моим начальником. Но каждый должен стоять за своих. Король Эдуард может быть суровым властелином, но он друг ювелиров и подтвердил наши привилегии. Но довольно об этом. Я узнал, что ваша молодая хозяйка... хм... мисс Сибилла имеет большой успех между придворными любезниками. Так ли это?

Открытое лицо Мармадюка опечалилось.

— Увы? — сказал он, — я должен к стыду моему сознаться, что не могу изгнать этой девушки из моего сердца, хотя стараюсь всеми силами.

— Почему же?

— Потому что преследовать жалобами и ухаживаньем девушку, отказавшую мне, я считаю делом собаки, а не дворянина.

— Как? Вы искали руки Сибиллы?

— Конечно!

— И вам отказали?

— Отказали!

— Бедный Мармадюк!

— Оставьте ваши сожаления, — сухо сказал Невилл. — На свете не одна девушка. Но, — прибавил он, помолчав немного, — если ты не видал ее с тех пор, как она при дворе, то найдешь ее сильно изменившейся.

— Тем хуже! — сказал, в свою очередь вздыхая, Элвин.

— Но я нахожу, что она еще похорошела. И, кажется, лорд Гастингс, свел по ней с ума всех.

— Я рад бы был повидаться с Уорнером.

— Иди сюда, по маленькой лестнице, в третий этаж, он живет рядом с колдуном Банджи. Теперь день и опасность, значит, менее, но во всяком случае не мешает прочесть, идя к нему, молитву.

— Прощайте, мэтр Невилл, — сказал улыбаясь Элвин. — Я все-таки пойду к механику.

Книга четвертая. IV

IV

Горнило снова было в действии, но на этот раз математик и философ унизился до роли алхимика. Дух времени победил гения; чтобы приобрести средства продолжать и окончить свое изобретение, Уорнер принялся за алхимию, как незадолго до этого взялся передать Генриху бумаги заговорщиков и как стал бы пахать, если бы понадобилось; но нечувствительно им овладело желание найти философский камень.

Уорнер был занят превращением меди в золото.

— Ну, мэтр Уорнер, — сказал Элвин, входя в комнату ученого, — мне кажется, что вы едва помните вашего старого друга и гостя Николаса Элвина?

— Помню ли я? О, конечно: вы, без сомнения, один из дворян, которые были там, когда шел вопрос о том, подвергнуть меня пытке или нет. Отойдите немного в эту сторону. Что вам угодно?

— Я не дворянин и с моей стороны было бы очень подло стоять сложа руки, когда свободного англичанина предполагали подвергнуть пытке и не принять участия в ученом. А где ваша прелестная дочь, мэтр Уорнер? Я думаю, что вы теперь видите ее очень редко, так как она фрейлина такой знатной дамы.

— Почему это, мэтр Элвин? — раздался нежный голос из амбразуры окна, и Николас тут только заметил Сибиллу.

При виде молодой девушки у Элвина, как говорится, язык прилип к гортани, и он забыл все, что заранее придумал сказать ей.

Между тем, алхимик снова повернулся к своему горну и молодой человек остался с Сибиллой настолько же наедине, как если бы Уорнера совсем не было.

— Почему же вы думаете, что дочь скорее должна забыть своего отца при дворе, где привязанность встречается реже, чем в скромном жилище, где легко найти друг друга в случае нужды?

— Благодарю вас, за ваш упрек, мисс Сибилла, — сказал Элвин, — потому что мне было бы жаль видеть ваше сердце испорченным тщеславием.

Едва он сказал эти слова, как, казалось, раскаялся в их смелости, потому что в эту минуту он заметил перемену, происшедшую в Сибилле. Ее костюм показывал ее новое положение, корсаж из тончайшего шелка, украшенный золотой бахромой, позволял угадывать прелестные контуры плеч и шеи, а голубая мантилья очень шла к ее светлому цвету лица и темно-каштано­вым волосам. Но не одна перемена костюма поразила Элвина, хотя манеры молодой девушки были по-преж­нему просты и скромны, но в ней прибавилось сознание ее очаровательности. Ею восхищались, за ней ухаживали и льстили. Она поняла, что такое могущество красоты. Казалось, перед нею открывалась блестящая будущность и теперь, когда она избавилась от забот о насущном хлебе, ее воображение могло свободно предаваться самым обольстительным мечтам и надеждам юности. Вот почему в Сибилле произошла такая перемена.

При виде развернувшейся красоты Сибиллы, ее гордого вида и роскошного костюма. Николас Элвин отступил и побледнел. Он перестал удивляться, что она отказала Мармадюку, и даже задрожал, вспомнив дерзкие мечты, которым сам предавался.

Замешательство юноши заставило улыбнуться Сибиллу.

— Благополучие не портит сердца, — сказала она трогательным тоном, — когда это сердце само по себе не злое. Вы знаете, Элвин, что Бог испытывал своих святых несчастиями и печалями.

— Дай Бог, чтобы для вас эти испытания были последними, — отвечал Элвин. — А часто видите вы моего молочного брата?

— Только на придворных балах, мэтр Элвин, потому что свободное время от занятий у герцогини я провожу здесь. О, у моего отца прекрасные надежды, и кажется, что слава улыбнется ему наконец.

— Эта новость очень радует меня, мисс, а теперь, засвидетельствовав вам обоим мое почтение, я удаляюсь, прося у вас позволения время от времени посещать вас. Прощайте! Мне надо отнести показать некоторые драгоценности леди Бонвиль.

— Леди Бонвиль! — повторила Сибилла, изменившись в лице. — Эта дама замечательной красоты.

— Да, так говорят. Она замужем за дураком, но никогда злословие, которое щадит так немногих, не касалось ее имени. Не многие семейства, как семейство Уорика, могут похвалиться тем, что дают стране мужчин без страха и женщин без упрека.

— Говорят, — заметила Сибилла опустив глаза, — что лорд Гастингс был во время оно очень привязан к леди Бонвиль. Слыхали ли вы про это?

— Конечно; мы в городе знаем все придворные слухи, так как нынче не один придворный, подражая королю, обедает с негоциантом, чтобы на завтра занять денег у негоцианта. Да, я слышал об этом и прибавляют, что эта любовь есть причина нелюбви, которую умный Гастингс питает к храброму графу.

— Расскажите мне это пожалуйста. Садитесь, мэтр Элвин.

— Вот в чем дело. Когда Вильям Гастингс был только еще конюшим герцога Ричарда Йоркского, он полюбил Катерину Невилл, сестру графа Уорика. По своей красоте, богатству и происхождению, она могла бы выйти за принца крови.

— И, без сомнения, Катерина платила любовью за любовь?

— По крайней мере так говорят. Граф Солсбери, ее отец, и лорд Уорик, брат, открыли их тайну и поклялись, что никогда новый человек, это любимое слово графа Уорика для выражения презрения, не даст потомству выскочек право производить свой герб от герба Монтегю и Невилл. Мэтр Гастингс был приведен пред лицо графа, сидевшего на своем троне и, надо полагать, что ему порядком досталось, так как его кровь закипела и, в качестве природного дворянина, он вызвал графа на поединок. Тогда свита графа хотела броситься на него, потому что в эту эпоху, в царствование Генриха, тот, кто вызывал барона в его замке, должен был иметь при себе хорошую свиту, а не то рисковал быть повешенным. Но граф сошел с трона и сказал: «Молодой человек, мне нравится твой юный пыл, и я хочу сам посвятить тебя в рыцари, чтобы иметь возможность поднять твою перчатку и драться с тобой».

— И они дрались?

— Нет. Запретил ли это герцог Йоркский или Катерина не хотела слышать о поединке между братом и возлюбленным, этого я не знаю, но герцог Ричард послал Гастингса в Ирландию, а месяц спустя Катерина вышла за сына и наследника лорда Бонвиля. Вот по крайней мере что говорят. Прибавляют, что лорд Гастингс по-прежнему любить даму, хотя, конечно, не затрудняется в том, чтобы искать утешения.

— Любит ее? О, нет, нет, — прошептала Сибилла, делая презрительную гримаску.

В эту минуту дверь тихонько отворилась, и вошел лорд Гастингс, с фамильярностью человека, чувствующего себя как дома.

— Ну, что, как дела, мэтр Уорнер. А вы, Сибилла, кажетесь в этой мрачной комнате еще прелестнее. А, кого я вижу! Мэтр Элвин! Очень благодарен тебе, что познакомил меня с этим прелестным живописцем. Подай-ка мне этот табурет.

Николас повиновался, но его взгляд перешел с Гастингса на краснеющую и взволнованную Сибиллу. Он почувствовал, что ему точно защемило сердце. Это не была одна ревность, но беспокойство, жалость и страх. Могущественный Гастингс, человек честолюбивый и известный развратник! Какая участь предстояла девушке, полюбившей его?

— Ну, что, мэтр Уорнер, — продолжал Гастингс, — ты по-прежнему хранишь в тайне твои успехи.

Философ нетерпеливо вздохнул.

— А, понимаю! Человек, делающий золото, не хочет говорить о своем мастерстве перед ювелиром. Все занятия имеют свои тайны.

Элвин нахмурился и пошел к двери.

— Действительно, я очень замешкался, благородный лорд, — сказал он, — леди Бонвиль будет сердиться на меня, так как она не отличается терпением.

— Удержи свой язык и ступай, — сказал Гастингс с несвойственным ему высокомерием.

— Я его уколол, — прошептал уходя Элвин. — О, какой я был безумец... Но нет, я никогда серьезно об этом не думал, это был только сон. Есть ли после этого что-нибудь удивительное в том, что мы так ненавидим этих лордов, разодетых в шелк и бархат? Мы сеем, а они жнут; мы работаем, они забавляются, сладкими речами они завоевывают сердца, которые... Но бедная девушка! У нее был такой гордый и счастливый вид! Теперь начало мая, посмотрим, будет ли у нее такой же вид в конце осени!

Книга четвертая. V

V

В это время при дворе Эдуарда только и было разговоров, что о предстоящем приезде Антония Бургундского, графа де Ла-Рош, незаконного брата того Шароле, который впоследствии был так известен под именем Карла Смелого. Только немногие, не считая интимных друзей герцогини Бедфорд, видели в посещении знатного иностранца другую причину, кроме той, о которой говорили громко, то есть рыцарского единоборства с Антонием Вудвиллом, о котором было условлено еще два года тому назад, во время коронации королевы.

Но интриган Риверс и герцогиня с радостью воспользовались этим предлогом, чтобы ввести к Эдуарду ловкого брата врага Уорика. Антоний Вудвилл был слишком благороден, чтобы принимать участие в их интригах, но с радостью согласился на предложенное единоборство в честь английских дам.

Единственный придворный, который казался недовольным приездом бургундца, был лорд Монтегю. Этот опытный человек не мог быть обманут неожиданным вкусом к рыцарским развлечениям, понятным во времена Эдуарда III, но совершенно противоречившим интригам и честолюбию эпохи Эдуарда IV. Кроме того, его подозрения были возбуждены еще тем, что в последние дни Эдуард имел несколько совещаний с партией, враждебной Невиллам, на которые его, Монтегю, не приглашали. Вместе с тем, король сделался к нему очень холоден.

Однажды утром, когда Мармадюк шутил и разговаривал с товарищами, на дворцовом дворе, Монтегю проходил мимо с озабоченным видом; хотя он, чтобы угодить брату, даже извинился перед Мармадюком, в словах, сказанных на площади игр, но при встрече он всегда только холодно кивал головой, однако на этот раз, заметив Мармадюка, он с дружеской улыбкой подозвал его.

— Дорогой кузен Мармадюк сказал он, кладя ему руку на плечо. Мой брат любит нас в память о вашем отце, и надо сказать правду, что теперь Невиллы не так многочисленны при дворе, как прежде. Государственные дела причиной того, что я редко вижу тех, кого люблю. Хотите сопровождать меня верхом в Мор-Парк? Я вас представлю моему брату, архиепископу.

— Если король позволит мне отлучиться...

— Король, сударь! Когда я... Но я и забыл, поправился он. Он совещается с дюжиной портных и оружейников, по поводу будущих праздников. Я беру на себя ваш отпуск, а вот, кстати, и Гастингс, он подтвердит его.

— Милорд, — сказал Монтегю, в то время как Гастингс сходил с маленькой лестницы, ведшей в комнаты алхимика герцогини Бедфорд, — не будете ли вы так добры, дать моему кузену позволение отлучиться на один день? Мне нужно переговорить с ним о семейных делах.

— С удовольствием!

— Одно слово, Гастингс, задумчиво продолжал Монтегю, отводя в сторону придворного. Что вы думаете об этом посещении бургундского бастарда?

— Что, благодаря ему, у Антония Вудвилла теперь вид павлина.

— Я хотел бы, чтобы это было все, — отвечал Монтегю. — Но не кажется ли вам несвоевременным этот обмен любезностями со смертельным врагом Людовика, как раз в то время, когда Уорик ведет переговоры с тем же Людовиком?

— Не принимайте этого так серьезно, это просто способ убить время.

— Гастингс, вы сами этому не верите; но вы не друг моего благородного брата.

— Я имею мало причин быть им, — отвечал Гастингс. — Благодаря ему и вашему отцу, меня постигло величайшее несчастие, какое только может постичь сердце человека. Я жил для того, чтобы стать выше оскорблений даже графа Уорика и достиг этого. Но что для меня все почести, когда единственная женщина, которую я когда-либо любил, была принесена в жертву гордости ее брата?

Крупные капли пота выступили на лбу Гастингса, и тон его голоса тронул даже Монтегю.

— Фи! Гастингс, — сказал он, — бросьте эти воспоминания! Разве не всем в молодости приходится переносить несчастия в любви? Я сам женился не на той, которую любил более всех и которую находил прекраснее всех. К тому же, подумайте, в то время вы были только конюшим.

— Да, но происхождением и древностью рода я мог поспорить с кем угодно.

— Может быть, но старинные обедневшие фамилии с трудом поддерживают себя, и вы должны сознаться, что в то время не были для Катерины подходящей партией. Теперь было бы другое дело, Невилл мог бы с гордостью назвать Гастингса братом.

— Я это знаю, но почему это так, милорд? Потому что у меня есть золото, земли и милость короля! А между тем, Монтегю, теперь я гораздо менее достоин любви женщины, и дружбы благородного сердца, чем тогда, когда с чистым сердцем, не знавший недостойных удовольствий и низких интриг я чувствовал, что Катерине Невилл не пришлось бы краснеть, признав своим возлюбленным и женихом лорда Вильяма Гастингса. Но оставим все это, забудем... Вы говорите, что я не друг Уорика. Это правда, но я друг короля, которому он служит и моей страны, которой он дал мир; вот почему, пока Уорик не оставит Эдуарда и не поднимет новых споров и битв, я никогда не приму участия в заговорах людей, желающих его немилости. Хотя моя должность обязывает меня оказать почет приезжему бургундцу, я во всяком случае буду держаться в стороне от всякой попытки придать этому посещению политическое значение, в этом я вам даю мое честное слово, Монтегю.

— Этого вполне достаточно, — отвечал Монтегю, пожимая руку Гастингса. — Но поверьте мне, Гастингс, что эти Вудвиллы могут только мучить и терзать храброго Уорика, и горе всем этим мошкам, когда могучий лев встряхнет своей гривой!

После этой торжественной угрозы Монтегю оставил Гастингса и продолжал свой путь, с мрачным видом опираясь на Мармадюка.

У ворот дворца Монтегю ждал его конь и свита из двадцати конюших и тридцати пикеров.

— Садись Мармадюк, — сказал он, — и выбирай которую хочешь лошадь, так как мы поедем вдвоем; между этими дворянами нет ни одного Невилла.

Мармадюк повиновался. Граф отпустил свиту и менее чем через десять минут, это может дать понятие о величине Лондона того времени, они были уже за чертой города.

Они сделали уже много миль, а лорд еще не открывал рта, наконец он пустил лошадь мелкой рысью и обратился к своему спутнику.

— Что ты скажешь о короле? — неожиданно спросил он. — Говори, здесь нет шпионов.

— Он очень добрый господин и обольстительный человек.

— Это правда, — сказал Монтегю взволнованным голосом, который поразил Мармадюка, — он добр и обольстителен и к нему нельзя приблизиться, не полюбив его, и между тем, Мармадюк, слабость это его характера или лицемерие, но в милости короля нельзя быть уверенным. Нам, Невиллам, надо держаться плотнее. Что ты на это скажет? — и он устремил на юношу свой проницательный взгляд.

— Я скажу, милорд, что граф Уорик был для меня покровителем и отцом, когда я пришел в этот город бедным сиротой, не имевшим друзей. И хотя я желаю почестей и люблю удовольствия, хотя мне тяжело было бы поднять палец против Эдуарда, но если когда-нибудь глава моего дома сделается изгнанником и нищим, я последую за ним всюду.

— Юноша, — вскричал Монтегю, — с этой минуты я даю тебе место в моем сердце, дай мне твою руку. Нищим и изгнанником граф не будет; но когда наступает гроза, мелкие птицы ищут убежища, орел один остается в воздухе!

Он снова замолчал и пришпорил лошадь.

К вечеру они были уже близко от любимого дворца архиепископа Йоркского.

В это время они увидели едущего им навстречу всадника высокого роста, плечи которого могли бы поспорить своей шириною с плечами Уорика, одетого как зажиточный земледелец, с полумаской на лице, какие часто надевали в то время от солнца. Вслед за ним ехал другой всадник, менее высокого роста, но казавшийся не менее сильным. На нем была надета на голове каска, забрало которой закрывало ему лицо.

Первый из всадников остановил лошадь перед придворными.

— Здравствуйте, господа, — сказал он, — в этих местах редко встречаются всадники, одетые в шелк и бархат.

— Друг, — отвечал Монтегю, — дай Бог, чтобы мир, которым мы пользуемся под Белой Розой, увеличил количество путешественников всех сословий!

— Мир, сударь! — вскричал незнакомец. — Мир только тогда хорош для бедняка, когда дает ему возможность жить в безопасности и в довольстве. Мир ничего не сделал для бедных Англии. Посмотрите туда, на эту серую башню. Хозяин ее без сомнения дворянин и рыцарь. Но вчера он и его люди напали на дом иомена и увели в башню его жену и дочь, которых не иначе соглашаются отдать, как получив в виде выкупа половину дохода с фермы.

— Это несправедливый и беззаконный поступок, — сказал Монтегю.

— Беззаконный! Но закон не обратит на него внимания, да и как может он это сделать. Было бы несправедливостью наказать рыцаря и оставить безнаказанным брата короля.

— Как так?

— Да, брата короля. Месяц тому назад двадцать пять человек, под командою герцога Георга Кларенса, силою ворвались в дом одной дамы и овладели ее деньгами и драгоценностями, под предлогом, будто она хотела чем-то повредить герцогу, когда тот был еще ребенком. Разве благодаря родственникам королевы коммуны не обременены налогами? Разве старинные фамилии не принесены в жертву выскочкам? Неужели вы думаете, что при всех этих условиях мир лучше войны?

— Разве ты не знаешь, что такие слова заслуживают смерти?

— Да, в городе, но в полях, в уединении, мысль свободна. Не хмурьтесь, милорд, я вас знаю и может придти время, когда барон приведет в дело слова крестьянина. Как! Вы думаете, что я не вижу признаков грозы? Разве Уорик и Монтегю в большей безопасности при Эдуарде, чем при Генрихе? Подумайте о себе? Шароле окажется хитрее Людовика. И не пройдет года, как Маргарита Английская будет женою смертельного врага вашего брата.

— Кто ты такой! — вскричал вне себя Монтегю, схватывая за уздцы лошадь отважного пророка.

— Я человек, поклявшийся в уничтожении йоркского дома и могущий со временем сражаться бок о бок с Уориком за это дело, потому что каковы бы ни были ошибки Уорика, но у него сердце англичанина и он друг коммун.

Монтегю вскрикнул от удивления и выпустил узду; незнакомец поклонился и, пустив лошадь в галоп, исчез вместе со своим спутником.

— Вот смелый негодяй, — прошептал Монтегю, следуя за ним взглядом. — Это может быть какой-нибудь изгнанный лорд. Странно, что он так хорошо угадывает наши тайны. Ты слышал, Мармадюк?

— Только несколько слов, которые заставили меня схватиться за шпагу, но так как вы не подали мне никакого знака, то я подумал, что король не очень пострадает от нескольких, не совсем почтительных слов.

— Это правда! А у несчастия всегда едкий язык.

— Мне кажется, милорд, что я уже видел этого человека, он имеет большое влияние на народ.

Тогда Мармадюк рассказал о нападении на него у дома Уорнера и о том, как был спасен вмешательством Робина Редесдейла.

— Уверен ли ты, что это тот же человек? Ведь он был в маске.

— У нас, на Севере, милорд, людей узнают по фигуре, а не по лицу, потому что мускулы и нервы, а не черты лица, делают человека полезным другом или опасным врагом.

Монтегю улыбнулся.

— Слышал ли ты, как называли его? — спросил он.

— Они кричали: «Робин! Милорд Робин!» — как стали бы кричать: «Монтегю! Уорик!»

— Робин! А, в таком случае я знаю этого человека! Это отчаянный приверженец Ланкастеров. Он имеет на народ громадное влияние и Маргарита вполне доверяет ему. Я удивляюсь, что он не боится показываться так близко от Лондона. За этим надо наблюдать. Однако поспешим, и то уже поздно.

Приехав в замок Мор, Мармадюк был поражен его великолепием. Свита архиепископа поражала еще более, чем свита Уорика, благодаря своему великолепию. Все должности были заняты дворянами старейших фамилий. Замок архиепископа был роскошным двором, школой для юношества и убежищем для старости, и кроме того, в нем, как при дворе Медичи, науки и искусство находили себе приют.

Через коридор и большую залу, наполненную пажами и конюшими, Монтегю и Мармадюк прошли в прелестный сад в итальянском вкусе. Георг Невилл сидел перед столом покрытым плодами и вином и читал какой-то латинский манускрипт.

— Ну, мой дорогой брат, — сказал Монтегю, кладя руку на плечо прелата, — позволь представить тебе храброго юношу, Мармадюка Невилла, вполне достойного своего имени и твоей дружбы.

— Он будет всегда желанным гостем в нашем скромном жилище, — отвечал вставая архиепископ и глядя с удовольствием на свой великолепный дворец, выглядывавший из-за зелени. — Вы без сомнения уже окончили ученье, молодой человек?

— Увы, милорд, мое первоначальное воспитание было немного заброшено, — отвечал сконфуженный Мармадюк, — только еще недавно я стал смотреть на изучение языков как на вещь приличную не одним только духовным.

— Фи, сударь! Пожалуйста, разубедитесь. Латынь научает придворного как вести себя, солдата как обращаться с оружием, земледельца как обрабатывать землю и если мы, духовные, более ловки чем светские люди, то этим мы обязаны все той же латыни. Однако, Монтегю, — продолжал он, дружески беря под руку брата, — ты мне кажешься озабоченным и усталым, так что нуждаешься в подкреплении, я велю скорее подать ужин.

— Удали как-нибудь моего спутника, — прошептал Монтегю, — мне надо переговорить с тобою.

— Ты не знаешь по-латыни? — сказал архиепископ, глядя с состраданием на Мармадюка. — Что же, еще не поздно выучиться. Вот, возьми грамматику спряжений, которую я сам написал для молодых учеников. Изучи глагол это, пока я поговорю с этим ветренником Монтегю о делах церкви. Надеюсь, что к ужину ты будешь знать главные времена.

— Но...

— О, нет, нет... без но!

Тогда, всунув грамматику почти силою в руки Мармадюка, он удалился с братом в одну из уединенных аллей.

Разговор их был длинен и серьёзен. Один раз даже перешел в горячий спор.

Хотя архиепископ не имел, может быть, ни энергии Монтегю, ни решимости Уорика, но зато он более их отличался тем, что в наше время называется умом, он не отличался их способностью действовать, но зато имел проницательность и верность взгляда, которые заставляли смотреть на него как на мудрого советчика.

Георг Невилл был воспитан итальянским священником и, презирая светские почести, он только и стремился к той высочайшей степени власти церкви, которая соблазнила августейших повелителей римской церкви. Хотя в юности все привязанности обыкновенно живее, но Георг Невилл не любил ни одного человеческого существа, даже своих братьев, даже короля Эдуарда, который, несмотря на все свои пороки, в высшей степени обладал тайной внушать к себе любовь во всех. Будучи с детства погружен в церковь, он был чужд своего семейства, а его образование только внушило ему холодное и спокойное презрение ко всему, что, как он говорил, предрассудки сделали людям дорогим. Он одинаково презирал грубое благородство рыцаря и рассчитанную честность буржуа. Для него принципы были только пустыми словами, не имевшими смысла. Но в то же время, несмотря на некоторый оттенок педантизма, в его обращении изящество соединялось с кротостью, что делало убедительными все его советы. По наружности он также мало походил на духовное лицо, как и все высшие прелаты того времени. По роскоши своего костюма он соперничал с Плантагенетами. А небольшая наклонность к насмешливости, делала его разговор еще более оживленным.

Монтегю желал, чтобы архиепископ присоединился к нему и потребовал у Эдуарда торжественной аудиенции, чтобы представить ему все неприличие в принятии брата одного претендента, тогда как Уорик вел переговоры о замужестве Маргариты с его соперником, французским принцем.

— Послушай, — сказал на это архиепископ с улыбкой, задевшей за живое Монтегю, — всякий барон, рыцарь, крестьянин и даже такой бедный священник, как я, возмутился бы против того, кто стал бы контролировать его гостеприимство. Неужели ты думаешь, что король будет менее взыскателен, чем барон, рыцарь, крестьянин или прелат? Не скорее ли предположить, что король, наш всеобщий господин, рассердится как все четверо вместе? Ты напрасно пожимаешь плечами, Джон, ты кончишь тем, что сознаешься в справедливости моего мнения. Я отлично знаю Эдуарда, в нем много лености и беспечности, но это спящий лев. Возбуди его благородные чувства, но не упреками, а мнимым доверием. Скажи ему, с твоей веселой и беззаботной улыбкой, что от всякого другого принца Уорик мог бы бояться ловушки и позора для его посольства, но, что весь свет знает верность Эдуарда своему слову.

— Действительно, — сказал с принужденной улыбкой Монтегю, — вы знаете людей. Но предположите, что это средство не удастся, что Уорик, возвратившись в Англию, узнает, что был обманут, что Маргарита, для которой он ездил во Францию, чтобы устроить ее брак с Людовиком, что эта самая Маргарита отдана графу Шароле. Подумайте немного о сердце, которое бьется под кольчугой нашего брата.

— Да, он настоящий Ахилл, согласился архиепископ, рядом с которым наш английский Агамемнон, если он оскорбит его, покажется не более как пигмеем. Все это, к несчастию справедливо. Ребенком его баловали наши родители, молодым человеком — слава, а теперь, в зрелых летах — богатство, могущество, успех. Да, если Уорик рассердится, то люди услышат свист большой морской змеи, которая, по словам ирландцев, колеблет мир. Лучшее средство предупредить эту опасность, это замешать в дело честь Эдуарда, показать ему, что мы все знаем, но презираем сомнения в его благородстве и предпочитаем доверие. Тем не менее напиши Уорику и предупреди его.

Эти соображения убедили наконец Монтегю, и братья вернулись во дворец в добром согласии.

Уже севши за стол, архиепископ вспомнил про бедного Мармадюка и послал отыскать его. Юношу нашли спокойно спящим с грамматикой в руках.

Книга четвертая. VI

VI

Советы архиепископа были очень благоразумны, но они запоздали, так как на другой день Монтегю узнал, что граф де Ла-Рош высадился уже на берег Англии, и вскоре ему была оказана самая торжественная встреча при его въезде в Лондон, во время которой де Ла-Рош, ловкий придворный, успел совершенно очаровать Эдуарда.

Монтегю, вместе с прочими придворными присутствовал при встрече, хотя не принимал в ней деятельного участия.

Когда Эдуард, поручив наконец Гастингсу проводить знатного гостя в отведенные ему покои, удалился в сопровождении Риверса и Антония, Монтегю повернулся к стоявшему около него Кларенсу и сказал с равнодушным видом:

— У графа де Ла-Рош очень красивая наружность и золотой язык.

— Черт возьми этих бургундцев! — отвечал в полголоса Кларенс. — Я держу какое угодно пари, что на предстоящих турнирах наши английские рыцари посбавят у них спеси.

— Э, сударь, здесь дело не в турнире. Что за беда, если сломают несколько копий и перебьют лошадей!

— А вы сами, кузен, не примете ли участия в турнире?

— Я, принц! Я, брат графа Уорика! Вы хотите, чтобы я принял участие в этих играх, придуманных Вудвиллами, чтобы унизить его среди его посольства к заклятому врагу Бургундии!

— В самом деле, — с замешательством сказал принц, — мне очень печально слышать, что Уорик может оскорбиться этим, так как, видите ли, Монтегю, думая только о моей ненависти к бургундцам, я согласился нести на турнире каску нашего бойца и...

— Черт возьми! — вскричал Монтегю, со стремительностью своего брата, но сейчас же оправился и продолжал тоном, в котором насмешка скрывалась над видом почтительности: — Я прошу у вас прощения, за мою пылкость, принц Кларенс, я вовремя вспомнил, что смирение есть одна из рыцарских добродетелей. Ваше высочество подаете прекрасный пример ее нашим пэрам и, без сомнения, мой бедный брат навсегда излечится от греха гордости, когда узнает, что Георг Плантагенет нес каску Антония Вудвилл!

— Но, — возразил совсем смущенный Кларенс, — я делал это в честь дам... и самой прелестной из них... леди Изабеллы... которую я...

— Простите меня, ваше высочество, перебил Монтегю, но я надеюсь, что вы настолько еще уважаете дом Невиллов, чтобы не выставлять имени моей племянницы, на дерзкие комментарии какого-нибудь невежи бургундца!

— В таком случае я откажусь от участия в турнире.

— Это как вам угодно, принц, сухо отвечал Монтегю, отходя от Кларенса.

Выходя из дворца, Монтегю вдруг услышал, что его кто-то назвал по имени. Обернувшись, он узнал молодого принца Глочестера.

— Я вижу, Монтегю, — сказал Ричард подходя, — что вы сердиты, и причина этого Кларенс. Да, сознаюсь, это с его стороны большая слабость, но ведь вы знаете, что при всех его достоинствах, он не отличается твердостью. Но если правда, что наш кузен Уорик назначает ему руку своей дочери, то поверьте, что найдутся более твердые головы, чтобы руководить им.

— Мой брат знает, как обязан вашему высочеству за вашу испытанную дружбу, — отвечал Монтегю. — Но, говоря откровенно, родственники королевы так жаждут управлять страною, что это посещение графа де Ла-Рош, предзнаменовывает мне самую ужасную для Уорика немилость, самое страшное оскорбление, какое когда-либо испытывал дворянин и посланник, и это тем более огорчает меня, что я предвижу опасность для вашего дома. Вы ведь знаете Уорика...

— Увы! Было бы хорошо, если бы Эдуард слушался моих советов более, чем родных королевы, этих Вудвиллов... а между тем они должны внушать более сострадания, чем гнева. Что будет с Елизаветой, ее детьми и братьями, в случае смерти Эдуарда?

— Я вас не понимаю, ваше высочество, дети Эдуарда вступят на трон, воздвигнутый нашими руками.

— Хорошо! Хорошо! Это доказывает ваше благородство, но вам нечего стесняться со мною, братом короля. Вы знаете, что до женитьбы на Елизавете Эдуард был обручен с Элеонорой Тальбот, и папа не разрешил его от этого обещания, так что дети Елизаветы могут быть устранены, как незаконные.

— А! — задумчиво сказал Монтегю. — В таком случае на трон вступит Кларенс.

— Но мне кажется, что при такой жизни, какую ведет Кларенс, он едва ли переживет Эдуарда.

Монтегю пристально взглянул на Глочестера, но сейчас же опустил глаза перед его ясным взглядом, проникавшим, казалось, до глубины души, но не выдававшим мыслей самого Ричарда.

— Счастливый Кларенс, — продолжал вздыхая принц. — Муж девушки из дома Невиллов, зять Уорика! Вы может быть не знаете, дорогой Монтегю, как глубоко интересует меня поддержание добрых отношений между Уориком и королем. Что касается меня, то для меня есть женщина, красивее леди Изабеллы и человек, более достойный зависти, чем Кларенс: на мои глаза самая красивая женщина, это леди Анна, а самый счастливый человек тот, кого леди Анна назовет своим мужем. И если я... О, прошу вас, Монтегю, отклоните разрыв между Уориком и королем. Прощайте милорд и кузен, я отправляюсь до окончания празднеств в замок Байнард.

— Как, ваше высочество, — сказал Монтегю, оправясь от удивления, в которое его привели некоторые слова Глочестера, — значит, вы не будете принимать участия в турнире?

— Монтегю, я достаточно люблю вашего брата, чтобы перенести неудовольствие короля. По крайней мере знаменитый граф скажет, что хоть один Плантагенет, в его отсутствие, не забыл того уважения, которое обязан оказывать благородству и достоинствам. И если, отличаясь в этом отношении от Кларенса, я не выражаю презрения к королеве и ее родным, то это потому, что юность не должна делать себе врагов... Но вместе с тем принцы никогда не должны забывать своих друзей.

Сказав это, Ричард оставил Монтегю и пошел к реке, но когда тот удалился из виду, то он вернулся и вошел в королевский сад, наполненный группами веселых придворных, и задумчиво остановился в стороне.

Толпа волновалась вдали, а Ричард задумчиво стоял на своем месте, как вдруг появилась дама, шедшая в сад из дворца. Она так поспешно прошла мимо него, что задела за него платьем и с удивлением обернувшись, низко поклонилась ему, вскричав:

— Принц Ричард! Один среди толпы придворных!

— Я благодарю судьбу, что это так, потому что они доставили мне случай увидеть ваше прелестное лицо.

— Ваше высочество шутите, — отвечала дама, надменный вид которой доказывал, что она совсем не такого скромного мнения о себе, как хотела сказать.

— Леди Бонвиль, — возразил молодой герцог, — я не имею в настоящую минуту ни малейшего намерения шутить.

— Я верю вашему высочеству, потому что Ричард Плантагенет не Вудвилл, а сегодня только для них радость.

— Оставим их радоваться; радость только мимолетное дуновение и не может помрачить славы, этого зеркала богов.

— Я вас понимаю, милорд, — отвечала гордая леди Бонвиль, и ее лицо, до сих пор холодное и надменное, приняло такое приятное выражение, а губы сложились в такую обольстительную улыбку, что Ричард понял то влияние, какое подобная женщина могла иметь на судьбу и на сердце Гастингса.

Леди Бонвиль отличалась редкой красотой и, презирая моду того времени, не употребляла никаких косметических средств для усиления этой красоты, представляя в этом отношении резкий контраст с остальными придворными дамами: ее щеки были бледны как мрамор, хотя время от времени краска выступала на них. На ее лице видны были следы страданий, уже прошедших, но еще не забытых. Одета она была соответственно своей гордости и чистоте характера. Ворот платья доходил до самого горла, а рук видны были только одни кисти с голубыми жилками. Ее роскошные, черные волосы, доходившие почти до земли, были заплетены в простые косы, на которые была надета корона, знак ее звания. Леди Бонвиль могла быть поставлена рядом с Корнелией, образцом юной и добродетельной матроны, которой мужчина мог без боязни вверить свою честь.

— Я вас понимаю, милорд, — сказала она с улыбкой благодарности, — и благодарю в качестве сестры лорда Уорика.

— Ваша любовь к графу доказывает благородство сердца, которое умеет прощать, — сказал Ричард. — Нет, не бросайте на меня таких взглядов, между Гастингсом и Ричардом нет тайн.

— Герцог, глава благородного дома, имеет право располагать по своей воле рукой дочерей. Я не понимаю, в чем я могу простить Уорика.

Но говоря это, она отвернулась, и на глазах ее сверкнули слезы.

— Миледи, — продолжал Ричард, проникнутый восхищением, — позвольте мне поверить вам мою тайну. Я хотел бы быть вашим племянником. Я ребенок по летам, но во мне бьется сердце мужчины, и это сердце бьется для Анны.

— Любовь Ричарда Плантагенета почетна даже для дочери Уорика.

— Вы думаете? В таком случае будьте мне другом и ходатайствуйте за меня перед Уориком, если он раздражен празднествами, устроенными Вудвиллами.

— Увы, милорд, вы знаете, что Уорик не позволяет никому становиться между ним и его страстями. Но, даже предположив, что он оскорблен, разве он может сделать вред йоркскому дому?

Ричард с удивлением взглянул на красавицу.

— Конечно, он может причинить вред нашему дому! — вскричал он.

— Что может он сделать? Кого поместит он на трон?

— Если он простит Ланкастерам, если...

— Не говорите таких слов, принц! — вскричала с негодованием леди Бонвиль. — Я люблю и уважаю моего брата, но если, вследствие какой-нибудь личной мести или низкого честолюбия, сын моего отца забудет, что Маргарита Анжуйская выставила окровавленную голову старика на воротах Йорка, тогда я... я... буду только плакать о погибшей славе Невиллов.

Прежде, чем Ричард успел отвечать, послышалась музыка и появившиеся герольды возвестили о приближении Эдуарда. Ричард схватил руку леди Бонвиль и поднес ее к губам.

— Дай Бог, — сказал он, — чтобы судьба дала мне случай сражаться в качестве сына против врагов храброго графа.

Затем, поклонившись еще раз, он выскользнул из сада и, сев в лодку, направился к замку Байнарду, незадолго отделанному заново, где он жил со своей матерью.

Книга четвертая. VII

VII

Леди Бонвиль на минуту остановилась, затем величественно пошла к группе придворных дам, с удовольствием заметя, что представители знатнейших фамилий держались отдельно, выражая громким ропотом свое неудовольствие по поводу оскорбительного, для посольства Уорика, посещения де Ла-Роша.

Когда леди Бонвиль проходила мимо этих придворных, то их почтительные поклоны представляли резкий контраст с почти презрительным наклонением головы, которым, за несколько минут перед тем, они встретили проходившую в том же направлении сестру королевы.

Идя дальше, леди столкнулась неожиданно с Гастингсом, шедшим из дворца. Их взгляды встретились и оба изменились в лице.

— Итак, милорд, — сказала ироническим тоном леди Бонвиль, — как я слышала, граф де Ла-Рош поручен исключительно вашим заботам?

— Это такое назначение, от которого камергер не может отказаться, но которого Вильям Гастингс не желал.

— Никогда король не требовал ни от Монтегю, ни от Уорика, чтобы они смотрели, как на свой долг, на то, что казалось им бесчестным.

— Бесчестным, миледи! — вскричал, нахмурясь и покраснев, Гастингс, — ни Монтегю, ни Уорик не сказали бы мне этого безнаказанно.

— Извините, — с горечью возразила Катерина. — Мои понятия о мужской чести, может быть, устарели. Я считаю бесчестной для благородного сердца обиду, нанесенную благородному отсутствующему врагу, я считаю бесчестным для храброго солдата, достигшего своим мужеством и достоинствами до степени могущественного лорда, я считаю бесчестным для такого человека снизойти до роли лакея, которых здесь называют именем придворных. Катерина Бонвиль более уважала бы лорда Гастингса, лишившегося королевских милостей, чем лорда Гастингса, принимающего участие в подлых интригах Вудвиллов!

— Миледи, вы жестоки и несправедливы, как все члены вашего надменного семейства. Но, по всей вероятности, вы более уважаете счастливого лорда, который, по праву генеалогии, считает себя выше того, о ком вы сейчас говорили. Посторонитесь господа, посторонитесь, и Гастингс обернулся к толпе придворных. Дайте место лорду Харрингтону и Бонвиль.

Присутствующие с улыбкой переглянулись, повинуясь приказанию Гастингса, и дали дорогу смешной и уродливой личности.

— Вы очень добры господа... — говорил он хриплым голосом, — очень добры... король... меня... Хм! хм!.. Катерина, высокий ворот твоего платья позор для меня. Ты не поверишь, Гастингс, какая у нее белая шея.

Придворные пересмеивались, а Гастингс бросил на леди Бонвиль взгляд торжества безжалостного победителя.

На мгновение лицо Катерины покрылось краской, но она быстро оправилась и взяла под руку своего мужа.

— Честная англичанка желает быть прекрасной только в глазах своего мужа! — сказала она.

В ее словах и манерах было столько простоты и достоинства, что придворные остановили свои насмешки, и была минута, когда муж такой женщины стал не только предметом зависти, но даже уважения.

В то время, как происходила эта сцена, кортеж Эдуарда двигался по саду. Сам он вел под руку королеву, а принцесса Маргарита шла с де Ла-Рошем, успевшим уже заронить в ее сердце желание, во что бы то ни стало, выйти за графа Шароле.

Когда шествие вошло во дворец, то Гастингс должен был отвести гостя в его покои, где он должен был до ужина взять ванну.

Согласно с обычаями того времени, Гастингс помог графу раздеться, и затем сам разделся в свою очередь и сел в другую ванну, устроенную в той же комнате.

— Скажи мне, — начал де Ла-Рош, высовывая голову из-за занавесок, устроенных в виде палатки над ванной, — обязан ли Эдуард окружающей его роскошью, своим доходам, как короля Англии или же как главы йоркского дома?

— Сеньор, — отвечал Гастингс, также высовывая голову, — Эдуард, после графа Уорика, самый могущественный землевладелец в стране, таким образом он может вести роскошную жизнь, не обременяя народа.

— После графа Уорика! — повторил де Ла-Рош. — В других странах подданный не мог бы безнаказанно быть так же могуществен, как король. Вы знаете, что Уорик теперь неразлучен с Людовиком.

— Это долг посланника, приобрести расположение принца, к которому он послан.

— Никто не может добиться расположения Людовика, не будучи им обманут.

— Вы не знаете лорда Уорика, граф. У него такой энергичный характер, что его так же трудно обмануть, как ему быть обманутым.

— Это еще покажет время, — отрывисто сказал граф, снова пряча голову за занавески и не расспрашивая более ни о чем Гастингса до тех пор, пока в комнату не явились лорд Риверс и Антоний Вудвилл, чтобы вести гостя на ужин, вслед за которым должны были сейчас же последовать танцы.

Книга четвертая. VIII

VIII

Наконец настал день знаменитого поединка между братом королевы и графом де Ла-Рош, однако, несмотря на то, что обширная равнина Смитфилда была полна любопытными, арена роскошно отделана и вся обстановка поражала великолепием, несмотря на присутствие королевы и на интерес столкновения между двумя лучшими бойцами того времени, несмотря на все это видно было, что истинный дух турниров был уже не во вкусе эпохи, что джентльмен стал вытеснять рыцаря, что более легкомысленное поколение заменяло железных людей; но действующие лица менее изменились, чем зрители, дворяне — меньше чем народ: вместо дружественного интереса к борьбе, вместо боязливого почтения к бойцам, и беспокойства об опасности, которой подвергалась честь нации, которые сто лет тому назад заставляли одинаково биться все сердца, слышны были только насмешливые замечания; все чувствовали, что турнир был неуместен в этот практический век.

— Нечего сказать! — говорил мэтр Стоктон, сидя в костюме шерифа. — Вот что называется печальным ломаньем. Нечего сказать, хороши эти два молодца, закованные в железную броню в целый аршин толщиной, ударяющие друг друга разрисованными палками.

— Дайте мне бой быков, это другое дело! — говорил, стоя среди толпы, мясник, — это было бы, мне кажется, более по-анг­лийски, чем все эти глупости.

Впереди всех пробрались лондонские ремесленники и своими беззастенчивыми замечаниями сильно смущали герольдов.

Глухой ропот перешел в громкие восклицания восторга, когда на арене появился Антоний Вудвилл, красивый собой, в богатой броне, на прекрасной лошади, окруженной блестящей свитой рыцарей и пэров, какой еще никогда не было у подданного, по правую его руку шел герцог Кларенс, неся каску.

Но с Антонием разделяли торжество его пажи; по обычаю того времени они были переодеты герольдическими животными, изображая таким образом герб их господина.

— О, вот так чудовища! — вскричал мясник. — Черт меня возьми! Это будет получше всего остального.

Но как только был подан сигнал начать бой, это мимолетное восхищение перешло в насмешливые крики, причиною которых был неожиданный испуг лошади бургундца. Это животное, чистой фламанской крови, золотисто-гнедой масти, служило графу во многих сражениях и в последнем получило рану, которая сильно ослабила ее зрение. На этот раз, вследствие ли криков или своего плохого зрения или же вспомнив о ране, полученной в последнем сражении; только на полдороге гнедой остановился и, несмотря на шпоры, повернул назад и принес на прежнее место своего всадника, который напрасно кричал и бранился под опущенным забралом, что делало его голос глухим.

Невежливая чернь ревела, кричала и хохотала, заглушая слова герольдов.

Между тем Антоний Вудвилл, видя странное и невольное бегство своего противника, заставил свою лошадь пятиться назад, до того места, откуда поехал. Между тем бургундцу удалось справиться с лошадью, и сигнал был снова подан. На этот раз противники сшиблись на средине арены, копье де Ла-Роша разбилось о небольшой щит противника, что касается Антония, то нанесенный им удар едва не выбил из седла де Ла-Роша, и в это же самое время конец маленького копья, укрепленного на голове серой лошади Антония, вонзился в ноздри гнедого; вне себя от боли, конь взвился на дыбы и, опрокинувшись назад, придавил своей тяжестью всадника.

Тогда Антоний бросил копье и, вынув шпагу, начал скакать вокруг упавшего, потрясая оружием, но не стараясь его ударить.

— Эй! — закричал Эдуард, — помогите храброму графу подняться на ноги.

Прево поспешил повиноваться.

— Черт побери! — сказал граф, освободившись из-под тяжести лошади, — если у меня нет лошади, то это не мешает мне продолжать бой.

Говоря таким образом, он принял воинственную позу, исполненную такого величия, что заставил замолчать нелюбезных зрителей, встретивших насмешками поражение иностранца.

— Выбирай, что хочешь, шпагу или секиру! — продолжал он, видя, что Антоний также сошел с лошади.

— Прошу тебя ограничимся на сегодняшний день только этим, завтра ты отдохнешь, и тогда мы можем продолжать бой...

— Говори об отдыхе новичкам... я требую своего права.

— Спаси меня небо, просить отдыха, когда я сражаюсь в честь красавиц Англии! Но будьте свидетелями все, что в этом бою мне покровительствовало дело, за которое я сражался, а не мое искусство. Неудача графа должна быть приписана только его лошади. К тому же, — прибавил он, кланяясь красавицам, занимавшим галерею, — граф утверждает, что его лошадь ослепил блеск прекрасных глаз.

Затем, подойдя к трону короля, он просил позволения окончить бой секирой или шпагой.

— Я предпочел бы секиру, — сказал он, — так как бургундцы славятся уменьем владеть этим оружием.

Эдуард любезно кивнул головою и на арену были принесены две секиры. Тогда толпа сделалась серьезнее, потому что секира в таких руках не была игрушкой.

— Хм! — сказал мэтр Стоктон, — мы позабавимся, секира того и гляди отрубит какой-нибудь член.

Казалось, сами бойцы понимали, что предстоящий бой будет серьезнее, потому что они принялись исправлять свое вооружение.

Наконец бургундец бросился на Антония и нанес ему сильный удар, который разбил рукоятку секиры и тяжело обрушился на плечо. Не будь на лорде миланской кольчуги, любезная надежда мэтра Стоктона наверно бы оправдалась. Тогда Вудвилл схватил свою секиру обеими руками и нанес такой сильный удар по каске бургундца, что тот едва устоял на ногах. Затем удары начали наноситься с неимоверной быстротой и одинаковым искусством.

Наконец Антонию Вудвилл удалось ловким ударом попасть острием секиры в забрало и так глубоко вонзить ее, что он мог по своему желанию заставлять своего противника приближаться или удаляться. Ослепленный бургундец, так как отверстие для глаз было заткнуто, наносил удары наугад и был положительно во власти англичанина. Как ни любезен был Антоний, но он так страдал от множества ран, полученных через кольчугу, что де Ла-Рош не мог встретить в нем большего великодушия, потому что Вудвилл уже схватил его одной рукою за горло, а другою хотел вонзить секиру в голову, как вдруг Эдуард, любовавшийся, как знаток, этой сценой, был приведен в себя громким криком Маргариты и герцогини Бедфорд, которая ни мало не желала видеть, как секира ее сына уничтожит все ее планы в самом начале. Эдуард поспешно поднялся, вскричав своим громким голосом: «Остановитесь!» и бросил свой жезл.

Судьи турнира сейчас же бросились к сражающимся и развели их. Но бургундец был очень недоволен этим вмешательством и вместо благодарности испустил громкое проклятие достойное родственника графа Шароле.

— Король, — вскричал он, — я не ранен, не побежден и не сдаюсь, а по законам рыцарства я имею в таком случае право требовать продолжения поединка до последней крайности.

Эдуард был очень озадачен этим.

— Погодите минуту, граф, — сказал он, — мы обсудим это дело.

Граф с неудовольствием поклонился, а зрители хранили озабоченное молчание.

Наконец Эдуард снова встал, переговорив с герцогом Норфолком, и подозвал свирепого бургундца.

— Граф де Ла-Рош, — сказал он, — ваше желание вполне согласно с законами рыцарства, вы можете требовать, чтобы поединок продолжался...

— Отлично сказано! Благодарю! Но мы напрасно теряем время... Оруженосец, мою каску!

— Да, — продолжал Эдуард, — подайте каску графа. Бой может продолжаться, я беру мой жезл. Но во имя тех же законов рыцарства, на которые ты указываешь, бой должен быть начат с того же места, на котором был остановлен. Итак, надень свою каску, граф де Ла-Рош, а ты, Антоний, вонзи свою секиру в тоже место забрала, где она была в минуту прекращения поединка. Итак, пусть бой снова начнется, граф де Ла-Рош, и да помилует тебя создатель!

Услыша это ужасное решение, совершенно неожиданное и в то же время вполне согласное с законами рыцарства, бургундец был озадачен. Он глядел на Эдуарда, не будучи в состоянии произнести ни слова.

— Неужели это говорят законы? — прошептал он наконец.

— Разве ты в состояния оспаривать их?

— В таком случае, — с горечью отвечал бургундец, бросая секиру, — с меня довольно. Я явился сюда, чтобы сделать все возможное и приличное рыцарю, но оставаться покойным, пока сир Антоний будет выкалывать мне глаз, это было бы безумием. Поэтому, милорд, позволь поздравить тебя с победой!

После этого оба бойца, пожав друг другу руки, из действующих лиц перешли в зрителей.

Турнир продолжался до вечера и по большой части победителями остались англичане, и между ними наш герой Мармадюк Невилл был не из последних.

Книга четвертая. IX

IX

Немного дней спустя после турнира двор переехал во дворец в Шине, и расположение, которым де Ла-Рош пользовался у герцогини Бедфорд и принцессы Маргариты, настолько увеличилось, что вполне могло вознаградить дипломата за его поражение на турнире.

В это время козни врагов Уорика, достигли полного успеха, и Эдуард, побуждаемый с одной стороны семейством королевы и с другой своим собственным желанием, в котором он сам не отдавал себе отчета, избавиться от опеки могущественного графа, Эдуард обещал де Ла-Рошу отдать графу Шароле руку Маргариты.

На другой день после этого, рано утром курьер привез Эдуарду известие о неожиданном приезде Уорика в сопровождении архиепископа Нарбоннского и бурбонского бастарда. Это были посланцы Людовика для ведения предварительных переговоров о браке его брата с Маргаритой.

Это известие было получено Эдуардом как раз в то время, когда он собирался отправиться на охоту. Он отвел в сторону лорда Гастингса и сообщил ему новость.

— Садись на коня, Гастингс и скачи скорее в замок Байнард. Привези Глочестера. В таких критических обстоятельствах, этот мальчик заменит нам целый совет.

— Желание вашего величества будет исполнено, — сказал Гастингс, — но я предвижу, что этот приезд будет иметь последствия, о которых не подумали ни лорд Риверс, ни граф Ворчестер. Я очень рад, что вы призываете принца Ричарда, который благоразумно удержался он принятия участия во всех демонстрациях в честь Бургундца. Но все ли это? Не было ли бы благоразумным собрать наиболее верных баронов и просвещенных прелатов, чтобы сдержать гнев Уорика или по крайней мере переговорить по поводу приличных извинений, с которыми следует обратиться к посланникам короля Людовика.

— И потерять таким образом целый прекрасный, летний день! Полно! Надо напротив того постараться хорошенько развлечься сегодня, так как завтра придется заняться серьезными делами. Поезжайте, дорогой Гастингс.

Видя, что никакие слова не помогут, и надеясь кроме того на вмешательство Глочестера, Гастингс пришпорил лошадь и исчез.

Несколько мгновений Эдуард простоял в задумчивости и Елизавета, знавшая малейшие изменения его физиономии, оставила своих фрейлин и подошла к нему.

— Что-то такое озабочивает моего супруга и повелителя, — сказала она кротким голосом.

— Да, моя милая Бесси. Вчера вечером, чтобы доставить удовольствие тебе и твоим родным, да и мне самому, я обещал через графа де Ла-Роша отдать руку Маргариты наследнику Бургундии.

— Истинно королевское сердце! — вскричала с восторгом Елизавета. — Сердце, которое старается осчастливить своих близких! Но разве это тебя беспокоит? Разве ты жалеешь о сделанном?

— Нет; моя дорогая, нет, хотя, по правде сказать, я немного поторопился, но что сделано, то сделано. Не пугайся, если узнаешь, что Уорик в Англии, твой Эдуард не ребенок, боящийся призраков, и к тому же... — В эту минуту он обвел гордым взглядом свою блестящую свиту дворян и рыцарей и избранных телохранителей из солдат, наполнявших двор, и к тому же, прибавил он, если должна произойти борьба между Эдуардом и его подданными, то теперь для этого самое благоприятное время. Мой трон обеспечен, вокруг этого трона толпится новое дворянство, обязанное мне своим возвышением; Лондон вполне предан мне, и сверх всего этого я могу рассчитывать на союз Бургундии. Пусть белый медведь ворчит сколько угодно, лев Ла-Марша повелевает в лесах. А теперь, Бесси, — прибавил он, изменяя тон, — теперь дай льву поохотиться.

Он поцеловал руку королевы и низко поклонился ей, а через несколько мгновений уже был около другой женщины, более молодой, если не более красивой, которая пользовалась в это время мимолетным расположением его непостоянного сердца. Глаза Елизаветы засверкали гневом при виде развлечения ее неверного супруга, но привыкнув скрывать свою ревность, которой она не выдавала ни перед мужем, ни перед двором, лицо ее приняло обычное выражение кротости, затем, найдя мать, она передала ей о происшедшем. Гордая и мужественная герцогиня, обрадовалась при известии о приезде Уорика, надежда на унижение гордого графа, отнимала у нее всякую боязнь. Не то было с ее мужем и братом, до которых также скоро дошел слух о прибытии Уорика.

— Антоний, — шепотом сказал отец, — в этой игре мы рискуем нашими головами.

— У нас есть руки, чтобы защитить наши головы, — отвечал на это Антоний.

Тем не менее этот гордый ответ не удовлетворил лорда казначея, и в этот день стрелы храброго Антония часто не попадали в дичь.

Таким образом среди забав было немало озабоченных людей. Лорд Риверс был молчалив и рассеян, его сын смеялся, но это был принужденный смех. Королева, с вершины своего павильона не раз бросала беспокойные взгляды по направлению к лесу, которые едва ли могли относиться к появлению зайцев и лисиц. Герцогиня хмурилась. За всеми этими личностями с любопытством следил человек, сильно заинтересованный в будущих событиях. Делая вид, что исполняет возложенную на него обязанность, Монтегю переходил от одной палатки к другой, раскинутых в парке во время охоты, он любезно разговаривал то с тем, то с другим, наблюдая за всеми.

В первый раз Монтегю принимал участие в празднествах, дававшихся в честь бургундца и он так умел поставить себя при дворе, что в родных королевы совсем не возбуждал той неприязни, которую они питали к Уорику, и надо прибавить, что после Гастингса, Эдуард более всех любил Монтегю, который в свою очередь платил ему тем же, так что несмотря на то негодование, в которое приводило его поведение Эдуарда, Монтегю в это время боялся более за Эдуарда, чем за Уорика.

Один из всех бывших там, Монтегю знал причину неожиданного возвращения Уорика, так как сам написал брату о приезде де Ла-Роша и о настоящей причине этого посещения, предупреждая его, что для расстройства всех интриг, Уорику необходимо было скорее возвратиться, исполнив поручение и привезя с собою французских посланных. Прежде чем король узнал о возвращении Уорика, Монтегю получил письмо, уведомившее его, что брат, справедливо раздраженный и огорченный, оставив свиту в Дувре, спешил один к своему неблагодарному повелителю.

Между тем, солнце садилось, и звуки трубы из королевского павильона дали знать, что за охотой должен последовать роскошный пир.

В это время Монтегю проходил мимо одной из отдельных палаток и услышал разговаривавшие в ней голоса.

— Нет, моя дорогая мисс, говорил взволнованный голос молодого человека, не обвиняйте меня ни в дерзости, ни в навязчивости, я употреблял все старания, но не могу разлюбить вас. О, Сибилла, Сибилла! Я помню те дни, когда мы разговаривали в доме вашего отца. А теперь прошу вас, подумайте, что за человек этот лорд Гастингс, судя по тому, что о нем говорят.

— Мэтр Невилл, это невеликодушно с вашей стороны! К чему присоединять мое имя к имени человека, столь могущественного и знатного.

— Потому что... берегитесь этого, придворные уже соединяют эти два имени и их предсказания не в вашу пользу. Не глядите на меня так сердито, я знаю, вы прелестны, обольстительны, ваш отец может своими адскими машинами сфабриковать вам королевское приданое, но Гастингс не женится на вас и его ухаживания только вредят вашему доброму имени, тогда как я...

— Вы! — сказал Монтегю, вдруг входя в палатку. — Вы, кузен, вы могли бы рассчитывать на лучшую партию, чем фрейлина герцогини Бедфорд. Что вы на это скажете, мисс? Согласны ли вы иметь его своим женихом? Если согласны, то он даст вам в приданое замок, и вы будете носить бархатное платье и золотую цепь, как жена рыцаря.

Это неожиданное вмешательство, бывшее вполне в нравах того времени, тем не менее окончательно раздражило Сибиллу, уже и без того раздосадованную смелостью Мармадюка.

— Говори же, скажи да или нет, — продолжал Монтегю, удивленный надменным молчанием девушки.

— Нет, милорд, — отвечала Сибилла, старавшаяся сдержать свое негодование, — нет, и ваш родственник мог бы избавить от этого оскорбления особу, которая... Но это все равно.

Сказав это, она исчезла из палатки и присоединилась к матери королевы.

— Тем лучше, ты еще молод для женитьбы, холодно сказал Монтегю. Мы скоро найдем тебе более богатую партию. У Марии Уинстон два замка и много земель.

— Но она ужасно некрасива, милорд!

Монтегю с удивлением взглянул на него.

— Женщины не для того сделаны, чтобы смотреть на них, если только это не чужие жены. Но оставим это на время. Возвращайся на твой пост у королевского павильона и, проходя мимо лорда Факонберга и Эймера Невилла, скажи, что я прошу их держаться вблизи павильона. Еще одно слово на ухо: раньше заката солнца, граф Уорик встретится с Эдуардом и, чтобы ни случилось, мы радушно встретим его.

Не ожидая ответа, Монтегю вошел в палатку, где совещались лорд Сент-Джон и Рауль де Фульк. Что касается Мармадюка, то он направился к королевскому павильону.

Книга четвертая. X

X

Охотники отдыхали после ужина: одни сидели на траве у озера, другие в палатках, третьи в беседках, там и сам виднелись уединенные парочки. Из королевского шатра слышны были громкие взрывы смеха. В этой палатке Эдуард, граф де Ла-Рош и лорд Риверс сидели за столом, тогда как в другом, более обширном и роскошном павильоне, королева, ее мать и знатнейшие придворные дамы также ужинали, хотя и не так шумно.

— Ну! — сказал Эдуард, поднося к губам золотой кубок, украшенный жемчугом, — я пью в первый раз за любовь Шароле и Маргариты.

— Этой любовью, государь, — вскричал де Ла-Рош, — мы навсегда связываем Бургундию с Англией. Горе Франции!

— Да, горе Франции! — вскричал король с радостью, которую он всегда испытывал при мысли о войне. — Мы вырвем французские земли у мошенника Людовика. Клянусь небом! Я не успокоюсь, пока йоркский дом не возвратит того, что потеряли Ланкастеры, и из остатков государства, которое я хочу присоединить к Англии, твоему брату будет чем изменить свою герцогскую корону на королевскую. Но что случилось, Риверс? Отчего ты так мрачен.

— Государь, — отвечал Риверс, выходя из задумчивости, — я думал о том, что если граф Уорик...

— А, я и забыл, — перебил Эдуард, — да и я думал, граф Антоний, что будь Уорик здесь, он не очень оживил бы наше общество.

— Однако хороший подданный, — сказал насмешливо де Ла-Рош, — соображает свое расположение духа с расположением духа короля.

— Подданный, да, но Уорик такой же подданный для Англии, какими были для Франции Вильгельм Норманнский или герцог Роллон. Все равно, пусть его приезжает. Наше государство в мире, мы более не нуждаемся в его мече, а в наших новых видах на Францию, твой брат, граф, есть такой союзник, который может вознаградить за большую потерю, чем потеря угрюмого Уорика. Пусть его едет.

В то время как король говорил, вдали был слышан стук лошадиных копыт и через мгновение в том месте, где стояли телохранители короля, раздались громкие крики, лошадиный топот все приближался, и собеседники молча прислушивались к нему.

— Это вероятно Глочестер, — сказал король, — солдаты очень любят его.

В это время Мармадюк Невилл, в качестве дежурного, поднял полу палатки, и в ту минуту, как он произнес имя, заставившее всех побледнеть, граф Уорик появился перед королем.

Платье графа было в беспорядке и загрязнено от дальнего пути, черное перо каски сломано, сапоги покрыты толстым слоем пыли, и тем не менее, когда он вошел, при виде его величественной внешности де Ла-Рош, Риверс и сам Эдуард, показались простыми пигмеями. Все в его наружности внушало невольное уважение. Это было величие, которого нельзя отрицать, которое сама природа как бы предназначила для могущества и власти. Эдуард вскрикнул при его появлении, и все трое невольно поднялись с мест, затем наступило молчание.

Несколько мгновений граф простоял молча, чтобы хладнокровно оценить произведенное им впечатление, его черные глаза оглядели всех и остановились на де Ла-Роше, который, несмотря на все старания избавиться от влияния этого взгляда, кончил тем, что, сделав притворную улыбку презрения, опустился в кресло.

— Ваше величество, — сказал Уорик, обнажая голову и подходя к королю с торжественным и почтительным видом, — я прошу у вас извинения, что являюсь в таком костюме, но привезенные мною вести ручаются мне за хороший прием. Важное поручение, данное мне вашим величеством, благодаря Богу имело успех. Сын Людовика и архиепископ Нарбоннский едут в Лондон. Союз между двумя величайшими государствами Европы заключен в выражениях, обеспечивающих безопасность Англии и увеличивающих блеск вашей короны. Ваши требования относительно Нормандии король Людовик представит на рассмотрение папы. Кроме того, он согласен платить вам ежегодную пенсию. Теперь, когда вам даны эти выгоды, превосшедшие все, что ваше величество поручили мне требовать, брат вашего нового союзника с нетерпением ждет, когда ему отдадут руку леди Маргариты.

— Кузен, — сказал Эдуард, к которому возвратилось его хладнокровие, пододвигая в то же время кресло графу, — каковы бы ни были привезенные вами известия, вы всегда желанный гость, но я удивляюсь, что такой ловкий политик, говорит о кабинетных тайнах в такое неудобное время, среди праздника, при гостях.

— Ваше величество, — отвечал Уорик спокойным тоном, хотя его смуглое лицо покраснело, — я открыто говорю о том, что было сделано благородно, и данное мне поручение, перестало быть кабинетной тайной, так как последний из граждан должен был узнать, для какой цели посланники Людовика приехали в Англию вместе с представителем вашего величества.

Эдуард был, более чем предвидел, смущен словами Уорика и не нашелся, что сказать; но де Ла-Рош, спеша унизить врага своего брата и считая нужным возбудить короля, небрежно сказал:

— Было бы очень жаль, граф, если буржуа, которых вы предполагаете посвященными во все тайны короля, не предупредили французских послов, что для них самое лучшее вернуться назад.

Де Ла-Рош еще не кончил, как Риверс, наклонившись к королю, прошептал:

— Ваше величество, ради Бога выберите более удобное место для продолжения этого разговора! Велите замолчать вашему гостю.

Но Эдуард был очень рад вмешательству де Ла-Роша. Надеясь кроме того, что какая-нибудь неожиданная выходка Уорика даст ему более поводов к разрыву.

— Ши! Милорд, не мешайтесь в это.

— Если я не ошибаюсь, — холодно заметил Уорик, — то со мной говорил сейчас граф де Ла-Рош?.. иностранец.

— И брат наследника Бургундии, — перебил де Ла-Рош, — брат жениха Маргариты Английской.

— Этот человек лжет? — вскричал, вскакивая, только что было севший Уорик.

Де Ла-Рош также вскочил с места, но Эдуард сделал ему знак сесть.

— Кузен, — с достоинством сказал он, — ваш вопрос очень нелюбезен по отношению к нашему гостю. Со времени вашего отъезда, важные государственные причины, о которых мы сообщим вам в более удобное время, заставили нас изменить мнение, и в настоящее время мы желаем, чтобы наша сестра вышла за графа Шароле.

— Это ты со мной так говоришь, король? — вскричал граф, предаваясь своей ярости. — Не принимай угрожающего вида, Эдуард, я принадлежу к тому роду людей, которые, более могущественные, чем короли, разрушали и воздвигали троны. Ты сделал игрушку из моей чести, ты изменил данному слову, но обманывая меня, ты унизил самого себя! Назад, лорд Риверс! И так много преград между истиной и королями.

— Клянусь головою моего отца! — вскричал Эдуард, гнев которого, не уступал гневу Уорика, ты злоупотребляешь, негодяй, моим милосердием и нашими родственными узами. Еще одно слово и из этой палатки, ты отправишься прямо в Тауэр!

— Король, — с презрением отвечал Уорик, скрестив руки на груди, — на этой голове нет ни одного волоса, который осмелился бы тронуть весь твой дом, твоя стража и твои солдаты! Меня — в Тауэр! Но пробуй... и когда солнце взойдет в третий раз над тюрьмой и дворцом, оглянись по всей Англии и найди твой трон.

— Эй, кто-нибудь, сюда! — вскричал Эдуард, топнув ногой.

В эту минуту полы палатки приподнялись, и в нее вошел Ричард Глочестер в сопровождении лорда Гастингса, герцога Кларенса и Антония Вудвилл.

— А! — продолжал король, — вы явились очень кстати. Георг Кларенс, коннетабль Англии, арестуйте этого дерзкого, осмеливающегося угрожать своему сеньору и сюзерену.

Тогда пораженный удивлением Ричард, проскользнул между Кларенсом и Уориком.

— Эдуард, — сказал он, — вспомни о Таутоне и сдержи себя! Уорик, дорогой кузен, не забывай твоего короля и его покойного отца!

При последних словах физиономия Уорика снова приняла спокойное выражение, потому что он клялся этому отцу помогать и защищать его сыновей. В то же время ум его подсказал ему, как много он потерял от своего необузданного гнева, для поправления вреда, нанесенного ему Эдуардом. Что касается Эдуарда, то, вне себя от гнева, он мог бы опрокинуть свой трон, стараясь исполнить свою угрозу, когда Антоний Вудвилл наклонился к нему.

— Берегитесь, ваше величество, — прошептал он, — громадная толпа, которая, как кажется, следовала за графом, уже проникла в парк. Ее едва могут сдерживать, так велико желание видеть графа. Берегитесь!..

Эти слова не ускользнули от Ричарда, который сейчас же поднял полу палатки, королевская стража едва сдерживала натиск громадной толпы; мужчины, женщины, дети кричали, толкались, шумели. Но едва палатка была открыта, как солдаты вообразили, что им хотят показать графа, окруженного королевским семейством, и ничего не зная о происшедшем, они громко принялись кричать. «Да здравствует Уорик! Да здравствует храбрый граф!..» Толпа повторила эти крики и бросилась вперед, смешавшись с солдатами, которые не могли ее более сдержать и крича: «Да здравствует Уорик! Да здравствует Уорик!»

— Да благословит Бог друга народа!

Эдуард вздрогнул от ужаса и печально отступил в глубину палатки. Де Ла-Рош побледнел, но с опытностью дипломата поспешно подвинулся вперед и опустил полу.

— Разве слуги, — сказал он по-французски Ричарду, — должны вмешиваться в ссоры господ?

— Вы правы, граф, — прошептал Ричард. Цель его была достигнута, и он стал спокойно ждать, что будет.

Между тем, при виде этих доказательств симпатии, лицо графа приняло более кроткое выражение, и, подойдя к Эдуарду, он сказал со сдержанным волнением:

— Государь, я не такой человек, чтобы просить прощения; но жестокое оскорбление, нанесенное моему положению и моей чести, заставило меня произнести слова, о которых мое сердце сожалеет. Я очень огорчен, что ваше величество выбрали этот союз. Может быть вы со временем узнаете, насколько можно доверить слову бургундца.

— Ты осмеливаешься сомневаться в нем? — вскричал де Ла-Рош.

— Не прерывайте меня! — продолжал с презрительным жестом Уорик. Ваше величество, я вам возвращаю ваше полномочие и предоставляю объясниться как угодно с французскими послами. Перед их королем я оправдаюсь сам. А теперь, прежде чем удалиться в мой замок Мидлхем, я, Ричард Невилл, один, без свиты, я объявляю, что если найдется какой-нибудь пэр или рыцарь, чтобы исполнить угрозу вашего величества и арестовать меня, то я покорюсь вашей воле и последую за ним в Тауэр!

Говоря это, он гордо наклонил голову и сейчас же, подняв ее, огляделся кругом.

— Я ожидаю воли вашего величества.

— Иди куда тебе угодно, граф. Начиная с этого дня Эдуард царствует один, — сказал король.

Уорик повернулся.

— Милорд, — сказал он Антонию Вудвилл, — откройте дверь. Это нисколько не унизит вас. Вы все-таки Вудвилл, а я потомок Джона Гента.

— Я сделаю это не во имя умершего предка, ни в честь живого героя, — отвечал Антоний, поднимая занавес и кланяясь с рыцарской вежливостью.

Едва Уорик появился в саду, как толпа бросилась к нему, уничтожая все препятствия, и крики радости проникли в королевскую палатку.

— Эдуард, — сказал тихо Ричард, — простите меня, если я вас оскорбил, но вы могли таким насилием...

— Я все вижу... Вы были правы. Но разве я могу терпеть это всегда?

— Ваше величество, — отвечал Ричард с мрачной улыбкой, — будьте покойны, так как время ваш лучший союзник, а время сильнее железа и стали. Еще немного, и...

— И что?..

— И... ваше величество, я вам отвечу, когда наш брат не будет нас слышать или когда он сделается мужем Изабеллы Невилл и станет спорить с тестем из-за приданого... Эй, велите фокусникам начинать.

— Фокусникам! — вскричал Эдуард. — Положительно, Ричард, вы легкомысленнее меня.

— Извините! Пусть фокусники забавляют толпу, только этим способом ваше величество, заставите народ забыть Уорика.

Книга четвертая. XI

XI

Преодолев свое волнение, Уорик радушно отвечал на приветствия народа и солдат. Но когда, сев на лошадь, он въехал в глубину парка в сопровождении одного оруженосца, то воспоминание о полученном оскорблении, заставило его громко застонать.

Услышав стон, оруженосец подъехал к графу боясь, что усталость от дальнего пути сломила это железное здоровье.

— Ничего, Вальтер, — сказал граф с сильно изменившимся лицом, — я только немного утомился от жара, и так как я слышу недалеко шум ручья, то хочу напиться немного.

Сказав это, он соскочил с лошади и, выпив немного воды, лег на траву, погрузившись в тяжелые мысли. Шум поспешных шагов вывел его из задумчивости, и, подняв глаза, он увидел перед собою Мармадюка Невилла.

— Ну, молодой человек, — холодно сказал он, — с каким ты поручением?

— Ни с каким, милорд граф! Мне теперь не от кого получать приказаний, кроме вас.

— Ты не знаешь, бедный юноша, что я более не могу быть тебе полезен. Возвращайся ко двору.

— О! Уорик! — вскричал Мармадюк. — Не удаляйте меня от вас. Сегодня меня оттолкнула девушка, которую я любил. Мое сердце и теперь еще болит! Но мне кажется, что и в этом меня утешит мысль, что теперь вся моя любовь и верность должны все цело принадлежать великодушному герою. Куда бы вы ни пошли, моя скромная судьба будет связана с вашей. Я поднимусь или паду вместе с вами.

Уорик внимательно взглянул на юношу и подумал: странно, я, кажется, не давал трона этому человеку, а он меня не оставляет.

— Друг мой, — прибавил он громко, — говорили ли тебе, что я попал в немилость?

— Я слышал, как Антоний Вудвилл говорил молодому Ловелю, что вы сложили с себя все ваши должности, и пришел к вам, я не хочу служить более королю, забывающему руку и сердце, которым он обязан своим троном.

— Юноша, я принимаю твои услуги, — вскричал Уорик, поднимаясь, — и знай, что ты более сделал, чтобы облегчить мое горе, чем... Но жалобы бесполезны, а твоя преданность достойна большего, чем похвалы.

— Но посмотрите, милорд, если я первый присоединился к вам, то я не один. Вот храбрый Рауль де Фульк, лорды Сент-Джон и Фитцхью и пятьдесят других представителей знатнейших домов Англии.

В то время как он говорил, парк вокруг как будто оживился, и группа рыцарей и дворян, заключавшая в себе цвет старинной знати, еще остававшейся при дворе, приблизилась к Уорику с обнаженными головами.

— Возможно ли то, что мы слышали, граф, — вскричал Рауль де Фульк. — Неужели он потерпел, чтобы подлые Вудвиллы взяли верх над щитом его трона?

— Рыцари и дворяне, — сказал с горечью Уорик, — разве это так редко случается, что во время мира люди дают заржаветь копью и мечу? Я теперь не более, как бесполезное оружие, годящееся для того, чтобы его повесить между трофеями Таутона, в большой зале Мидлхема.

— Возвратись с нами, — сказал лорд Сент-Джон, — и мы заставим Эдуарда оказать тебе справедливость, а не то мы все вместе оставим двор, где подлецы и лакеи предпочитаются старому норманнскому дворянству!

— Друзья мои, — отвечал граф, — несмотря на мой справедливый гнев, я не хочу сделать какой бы то ни было вред королю, он довольно наказан сделанным им выбором. Бедный Эдуард и бедная Англия! Какими несчастиями угрожают вам обоим золото, хитрость и неистощимая ненависть Людовика XII. Нет, если я оставлю Эдуарда, он еще более чем прежде, должен нуждаться в вас. Я сам отказался от всех моих должностей.

— Уорик, перебил Рауль, твои слова не могут нас обмануть и в твоей немилости, древние бароны Англии видят первый удар нанесенный им. Мы молча перенесли не одно оскорбление, когда ты был щитом и мечом этого короля-торга­ша. Мы видели как древние пэры Англии должны были уступить место выскочкам, мы видели как наших дочерей, сестер и даже матерей-вдов, заставляли заключать унизительные и постыдные браки, выходить замуж за людей, украшенных титулами и богатствами, отнятыми у нас. Яд торгашества проникает даже в среду дворянства и точит его, как ржавчина точит железо. В былое время дворянство располагало короной, и Вильгельм Норманнский не смел подумать о том, что Эдуард, граф де Ла-Марш, позволяет себе делать безнаказанно. Граф, мы, рыцари и бароны, мы хотели бы иметь короля простого по природе и действительно благородного в своих поступках. Ричард, граф Уорик, ты королевской крови, ты потомок Джона Гента, в тебе мы видим живой образ Эдуарда III, героя битвы при Креси. Скажи слово, и мы сделаем тебя королем.

Потомок древних норманнов, представитель сословия, которого ни один король не презирал безнаказанно, оглянулся кругом себя, услыша последние слова де Фулька, и все окружающие его хором повторили: «Мы сделаем тебя королем!»

— Ричард, потомок Плантагенетов, скажи это слово, которого мы ждем от тебя, — повторил де Фульк.

— Я никогда не произнесу его, — перебил Уорик, — и ты, храбрый Рауль де Фульк, не должен продолжать. Как! Милорды, — продолжал он, выпрямляясь, с лицом, оживленным чувствами, которые в наше время нам трудно представить себе и понять, как! Неужели вы думаете, что честолюбие может заключаться в узком кругу короны? Роль таких людей как мы, бароны, которые уничтожаем и воздвигаем троны гораздо выше и достойнее духа наших могущественных предков. Кто из нас не предпочел бы быть потомком предводителей Раннимида, чем сыном короля, которого они контролировали и упрекали? Клянусь небом, у Ричарда Невилла слишком гордая душа, чтобы он согласился быть королем Англии. Марионеткой, одетой в шелк и бархат. Нищим, борющимся с парламентом, чтобы получить побольше золота! Вы хотите унизить меня до роли Генриха Ланкастера. Благодарю покорно. Коммуны и лорды возвысили его, это правда, но для чего? Чтобы вертеть им по своей воле, мучить и унижать, проникать даже в его частную жизнь и ссорить горничных королевы. Как, дорогой Рауль, неужели твой друг, граф Солсбери Уорик, глава дома Монтегю! Монтермар и Невилл, сюзерен ста баронств, сеньор шестидесяти тысяч вассалов, неужели он упал так низко, что сравнялся с Эдуардом Ла-Маршем, которому мы, с вашего позволения, оставим титул и наружный блеск короля!

Эта необычайная для нашего времени речь, до такой степени выражала гордость баронов того времени, что когда Уорик замолчал, вокруг него поднялся всеобщий ропот восхищения и энтузиазма, а Рауль де Фульк бросился к ногам графа и поцеловал его руку.

— О, благородный граф, — сказал он, — будь всегда одним из нас, чтобы поддерживать среди нас порядок и показать королю и нации кто мы такие.

— Не бойся ничего, Рауль, наши права еще неприкосновенны, прошу тебя, возвращайся во дворец, доставь мне удовольствие знать, что около короля у меня есть такие друзья. Что же касается меня, то из Мидлхема я буду точно так же наблюдать за неприкосновенностью наших прав и пока Ричард Невилл жив, он не такой человек, чтобы его могли забыть, а еще менее обесчестить. Господа, наша честь в нашей груди. Это единственный трон, который не может поколебать никакое оружие.

Говоря это, он поклонился и сделал знак своему оруженосцу, ждавшему с лошадьми, приблизиться. Потом, вскочив на лошадь, задумчиво поехал дальше. Сделав несколько шагов, он вспомнил о Мармадюке, бывшем пешком, и приказал ему ждать себя вечером в Лондоне.

Книга пятая. I

КНИГА ПЯТАЯ

I

За летом наступила осень, за осенью зима и наконец настала весна 1468 года.

Недалеко от Мидлхема ехала блестящая кавалькада.

Во главе ее ехали двое, очевидно наиболее важные лица. Один был мал ростом и худощав, по плечам его развевались длинные волосы, другой тоже еще молодой человек, был старше первого несколькими годами. Короткие волосы доказывали, что это было духовное лицо; но зато он носил тщательно расчесанную и подстриженную бороду. Но костюм этого прелата мало походил на тот, который мы привыкли видеть на духовенстве. Он был одет в цветное платье, украшенное золотом и каменьями. Рядом с его лошадью шла большая, борзая собака, на которую он по временам бросал благосклонные взгляды. Свита состояла из множества оруженосцев и пажей богато одетых, большая часть которых носила герб Невиллов, хотя между ними заметны были несколько человек с гербом Ричарда Глочестера, головою вепря.

— Дорогой принц, — сказал прелат, — по моему мнению, борзая — это дворянин между собаками. Заметь, как пропорциональны ее грациозные члены, как гордо поднимает она голову.

— Ты говоришь только о внешности, мой благородный друг. Но нападет ли борзая на льва, как это делает бульдог? Истинное отличие характера дворянина состоит в том, что он не знает страха и несмотря на препятствия бросается на врага. Поэтому я полагаю, что бульдог выше других, хотя может быть у него не столь благородная наружность. Но довольно об этом, монсеньор, мы подъезжаем к Мидлхему.

— Слава Богу! Потому что я умираю с голоду, — отвечал архиепископ, — но я должен предупредить вас, что мой повар гораздо лучше того, которого мы можем надеяться найти в Мидлхеме. У нашего Уорика есть также свои недостатки! Он слишком беззаботен и мало думает об удобствах, которыми мог бы пользоваться и немало бедных аббатов имеют стол гораздо лучше его.

— О! Джордж Невилл! Если бы кто-нибудь услышал тебя разговаривающим таким образом о собаках и кушаньях, тот едва ли узнал бы в тебе лорда канцлера Англии, самого ученого сановника и самого ловкого дипломата в стране.

— О! Ричард Плантагенет, — возразил на это театральным тоном архиепископ, — если бы кто-нибудь услышал тебя говорящим об уничижении и благочестии, то едва ли бы узнал в тебе человека, одаренного самой большой твердостью и самым смелым, честолюбием, каким когда-либо отличался принц!

Ричард вздрогнул, услыша эти слова, и его глаза засверкали, когда он встретил спокойный и проницательный взгляд прелата.

— Ваше святейшество, дурно судите обо мне, — сказал он, — или лучше сказать, я ошибаюсь, вы слишком льстите мне, потому что твердость и честолюбие не могут быть пороком в глазах Невилла.

— Отлично сказано, принц, — проговорил смеясь архиепископ, — но будем откровенны, ты убедил меня сопровождать тебя к лорду Уорику, как посредник. Северные провинции волнуются, интриги Маргариты Анжуйской не прекращаются: король пожинает то, что он посеял при дворе Франции и, как предсказал Уорик, эмиссары и золото Людовика, работают против трона Эдуарда, могущественнейшие бароны недовольны и король замечает наконец, что если Уорик не вернется к нему, то малейшее дуновение способно опрокинуть его трон. Я сопровождаю тебя, мое благополучие связано с йоркским домом, будь же со мной откровенен. Скажи мне, не имеешь ли ты в этом деле, кроме общественного интереса, свой частный?

— Ты забываешь, что Кларенс любит леди Изабеллу и что я хотел бы устранить все препятствия к этому союзу. Но я вижу башни Мидлхема. Клянусь св. Павлом, это великолепный замок, который мог бы противиться целой армии и вместить в себе другую.

В это самое время, граф Уорик медленно прогуливался по высокой террасе, над наружными укреплениями.

Напрасно этот деятельный и могущественный человек, искал спокойствия в уединении. Привыкнув с детства вести жизнь полную волнений и одним знаком повелевать людьми, он не мог помириться со своей спокойной жизнью.

В настоящее время государственный человек, удалившийся от дел, может, по крайней мере найти себе пищу в книгах, но для Уорика этой возможности не существовало. Вместе с тем все способствовало еще большему увеличению его болезни-гордости. Правда, неблагодарный Эдуард забывал о нем, но он только один был виновен в этом забвении. Самые могущественные пэры и знаменитые рыцари являлись к нему в замок, казалось, что английский король переселился в Мидлхем. Прогуливаясь по террасе, последний барон мог окинуть взглядом свои громадные владения, испещренные деревнями и городами. Казалось, что вся страна носила траур по отсутствию Уорика, его имя было на всех устах и всюду распевались баллады в честь храброго графа.

«Неужели, — думал Уорик, — поток моей жизни навсегда превратился в стоячее болото! Счастлив человек, никогда не знавший славы! Пользоваться ею — это быть в чистилище, но лишиться ее — значит попасть в ад!»

Печальные размышления, в которые он был погружен, помешали ему услышать легкие шаги, приблизившиеся к нему, пока нежные руки не обвили его шеи.

— Мой дорогой Ричард, — сказала графиня, еще сохранившая всю прелесть молодости, — почему ты так неожиданно бросил нас? Неужели настало время, когда ты начал считать меня недостойной разделять твои мысли и услаждать печали?

— Нет, моя дорогая, — возразил граф, обнимая жену, — ты была моей верной подругой в течение девятнадцати лет и, хотя во время нашей женитьбы ты была еще ребенком, а я безбородым юношей, но я был уже достаточно опытен, чтобы понять, что твое сердце было еще богаче, чем рука, принесшая мне в приданое все эти земли.

— Ричард! — прошептала графиня, и слезы благодарности показались у нее на глазах, когда она наклонилась поцеловать руку мужа.

— Да, моя дорогая, — продолжал граф, — самое счастливое время было тогда, когда мы были с тобою счастливыми женихом и невестой, мечтая о дне свадьбы, казавшимся нам таким далеким.

— Ах! Ричард! Даже в это время твои честолюбивые мечты смущали мое женское тщеславие и показывали мне, что я никогда не буду всем для такого обширного сердца.

— Нет, ты ошибаешься, я никогда не был честолюбив. Мой брат Монтегю честолюбив, но я, я только горд. Монтегю постоянно старается возвыситься, я же ограничиваюсь тем, что поддерживаю мое право быть тем, что я есть и чем был, и моя гордость, дорогая, есть часть моей любви к тебе. Я ношу твой титул, как наследницы Уориков, а не титул моего отца, эмблемой моего могущества служит твой герб, а не герб Невиллов. Ах, друг мой, зачем нет у нас сына!

— Может быть, мой дорогой, — возразила графиня, — твоя гордость или честолюбие, зови, как хочешь, сделались бы ненасытны, будь у тебя мужской наследник твоего величия. Может быть, Бог хотел дать тебе понять, что твоя слава должна быть бессмертным наследством только для твоей страны, что все твои титулы и богатства должны исчезнуть в приданом дочерей.

— По крайней мере нет короля, который мог бы дать своим дочерям такое приданое, — сказал Уорик. Он остановился на мгновение, потом прибавил со вздохом: — Зачем Кларенс не более достоин Изабеллы!

— Ах! — возразила графиня, — он любит ее, как она того заслуживает. Он хорош, храбр, любезен и учен.

— Черт возьми его ученость, она только портит сердце мужчины! — вскричал Уорик. — По всей вероятности этой учености я обязан сомнениям и нерешительности Кларенса. Его брат запрещает ему жениться на англичанке, потому что Эдуард боится назвать ту, которой он одной боится. Его письма пылают любовью, а поступки холодны и нерешительны. Я не так любил тебя, моя дорогая. Клянусь небом, что если бы сам Генрих V или Ричард Львиное Сердце вышли из гроба, чтобы помешать мне жениться на тебе, то это только сделало бы мою любовь еще более пылкою! Но как бы то ни было, а Кларенс должен решиться до окончания месяца, и без слез Изабеллы и твоих просьб внучка моего отца не ждала бы до этого дня такого нерешительного влюбленного. Наши дорогие дети! У Анны твои глаза, моя дорогая, она с каждым днем занимает все более и более места в моем сердце, по мере того как увеличивается ее сходство с тобой.

В то время, как он говорил, на террасе появились прелестные сестры; они шли обнявшись, и при виде этой прелестной группы невольно поражал контраст между этими двумя красавицами. Время, прошедшее после того, как мы в первый раз представили их читателю, мало изменило гордую и блестящую красоту Изабеллы, но зато Анна замечательно похорошела. Лучше всего была ее кроткая, очаровательная улыбка, невольно возбуждавшая к ней сочувствие, казалось, что жизнь была слишком тяжелой ношей для такого кроткого создания и ее будущность невольно внушала опасения.

— Что вас привело сюда? — сказал Уорик, тогда как Анна, оставив сестру, прижалась к нему, а Изабелла осталась стоять около матери.

— Отец, — прошептала Анна, — с той стороны едут гости, с этой части бастиона вы не можете их видеть, но из нашей башни очень хорошо видно, как перья и знамена мелькают при лучах заходящего солнца.

— Гости! — повторил граф. — Что же, разве это такая редкость, что вы так взволнованы? А! Изабелла... посмотрите, как она покраснела! Или это Джордж Кларенс? Он?

— Мы видели знамя герцога Глочестера, — прошептала Анна, — и нашего быка Невиллов. Может быть, наш кузен Джордж также...

В эту минуту ее прервал звук трубы и вскоре раздался стук опускаемого подъемного моста.

— Этот сигнал указывает на прибытие принца крови, — сказал Уорик. — Мы пойдем навстречу гостям. Вашу руку, графиня.

Книга пятая. II

II

Была полночь, а в комнате Уорика все еще виднелся свет: храбрый граф совещался со своими гостями.

Эдуард, испуганный поднимавшимся в стране волнением и неудовольствием баронов поручил наконец, хотя и против своего желания, архиепископу Йоркскому приготовить примирение с Уориком.

— Вы знаете, говорил Уорик, подняв глаза с бумаги, подписанной королем, вы знаете, как нежно я любил Эдуарда, и я снова чувствую это, читая любезные слова, которыми он удостаивает своего преданного слугу. Я вспыльчив и горяч, но чтобы меня успокоить, довольно одного ласкового слова тех, кого я люблю, и конечно, если король желает, чтобы я возвратился, то я не буду особенно сопротивляться. Но, скажите мне, неужели брак леди Маргариты с графом Шароле решен неизменно?

— Уорик, — возразил на это Ричард, — вы знаете, что я всегда был против этого союза, и после того, как Кларенс нес каску Антония, я удалился от двора, рискуя подвергнуться гневу Эдуарда. Надеюсь, что после этого вы мне поверите, если я скажу, что Эдуард навсегда опозорил бы себя, отказав Бургундцу, после данных ему торжественных обещаний, а в настоящее время это было бы даже опасно. После смерти Филиппа Доброго, граф Шароле наследовал ему под именем герцога бургундского. Вы знаете его воинственность, и в случае войны с ним, затрагивающей наши торговые интересы, Эдуарду не где было бы найти средств на ведение ее. Поэтому я прошу вас, великодушно забыть прошлое, принять сожаление Эдуарда и думать исключительно только, как вы это всегда думали, о благополучии нашей общей родины.

— Я должен также прибавить, — сказал архиепископ, заметив, что Уорик смягчается, — что, призывая вас взять в руки кормило правления, ваш государь поручил мне сказать, что кроме союза с Бургундией, в котором он дал слово, вы имеете полную свободу предлагать какие угодно условия и просить всего, что только король в состоянии дать.

— Я ничего не требую, кроме доверия, великодушно отвечал Уорик, и за это доверие я готов на все жертвы. Я подавлю свою гордость. Если Эдуард может убедить меня, что брак его сестры с моим старинным врагом, заключается в интересах Англии, то я готов преклониться перед его выбором. Но мы переговорим об этом потом. В настоящее время достаточно того, что я забываю прошедшее, что бы там ни было, я возвращусь к человеку, которого я любил как сына, прежде чем служить ему, как моему королю.

Ни Ричард, ни архиепископ, не рассчитывали встретить такой сговорчивости, так как ни тот, ни другой не понимали великодушия, так часто встречающегося у людей с живым и вспыльчивым характером, которые готовы также скоро простить, как легко выходят из себя.

Поэтому когда Ричард простился наконец с графом, чтобы идти к себе, он невольно задумался.

Неужели честолюбие делает людей глупыми и слепыми? — думал он. — Неужели Уорик воображает, что Эдуард не желает уничтожить его при первой возможности?

Катсби, бывший камергером принца, помогал ему раздеваться.

— Это славный замок, — сказал герцог, — и стоит среди воинственного населения.

— Да, это будет не последним выгодным приобретением в числе приданого леди Изабеллы, — сказал с льстивой улыбкой Катсби.

— Я так думаю, что скорее владения Солсбери, а этот замок один из главных между ними, перейдут в руки леди Анны, задумчиво заметил Ричард. Нет, Эдуард был бы слишком неблагоразумен, если бы дозволил этому укрепленному замку перейти в руки предполагаемого наследника престола. Обратил ли ты внимание на леди Анну? Как она хороша!

— По правде сказать, монсеньор, — наивно отвечал Катсби, — леди Изабелла кажется мне выше и величественнее.

— Да, конечно, когда достоинства мужчин и красоту женщин станут мерить аршинами, то леди Анна будет несравненно менее красива, чем Изабелла, а Ричард, в сравнении с Кларенсом покажется дураком. Открой окно! Прощай, можешь идти.

Книга пятая. III

III

На другой день утром, в то время когда наши современные красавицы еще только ложатся спать. Изабелла и Анна уже прогуливались по той террасе, которая накануне была свидетельницей задумчивых размышлений их отца.

Изабелла, опустив глаза, слушала серебристый голосок Анны.

— Дорогая сестра, будь справедлива к Кларенсу. Он не может открыто возмутиться против своего короля и брата. Поверь, он потому не приехал, что думал сделать лучше.

— Но не написать ни одной строчки...

— Но кстати, Изабелла, может быть он даже не знал о приезде сюда герцога и архиепископа?

— Это невозможно.

— Герцог Глочестер сказал мне вчера вечером, что король послал Кларенса на юг.

— Это об Кларенсе герцог вчера вечером шептался с тобою?

— Да, конечно, наивно отвечала Анна. Разве Ричард не был нам братом, когда еще в детстве мы играли с ним?

— Для меня он никогда не был братом, я никогда не могла думать о Ричарде Глочестере без боязни, даже скажу больше, без отвращения, поспешно отвечала Изабелла.

В это время сам Ричард без шума появился на террасе, услыша, что о нем отзываются так неблагосклонно, он остановился, скрытый от глаз сестер углом бастиона.

— О, нет, сестра! — возразила Анна. — Что же ты нашла в Глочестере такого, что не прилично его королевскому происхождению?

— Я не знаю, но в нем как-то нет ничего юношеского. С самого детства он обладал упрямой настойчивостью и хитростью старика. Я молю Бога, чтобы вы не дали мне в братья Глочестера.

Анна вздохнула и улыбнулась.

— О, нет, — сказала она после короткого молчания, — когда ты будешь герцогинею Кларенс...

— Что же тогда?

— Я буду молиться за тебя и за твоих в монастыре. Ах, Изабелла, ты не можешь себе представить, как меня тянет удалиться в монастырь. Затем она встала и отошла в угол противоположный тому, где прятался Ричард, так что он не мог более ничего слышать. Изабелла бросилась вслед за сестрой и нежно обняла ее.

— Дорогая Анна, доверься мне! — сказала она. — Я знаю, что у тебя есть тайна. Я уже давно заметила это. Неужели ты могла привязаться своим чистым сердцем?.. ты краснеешь? Ах! Анна, я не поверю, чтобы ты могла полюбить человека ниже себя!

— Нет, — отвечала Анна, и глаза ее засверкали сквозь слезы. — Я люблю не ниже, но выше меня. Что я сказала! Не спрашивай меня более, Изабелла. Довольно того, что это безумие, мечта и я краснею сама за себя, когда думаю, какие пустые причины вызвали мою любовь и горе.

— Выше тебя! — повторила с удивлением Изабелла. — Кто же в Англии выше дочери графа Уорика? Надеюсь, что не Ричард? Или же в таком случае прости мои легкомысленные слова.

— Нет, не Ричард, хотя я расположена к нему и его кроткий голос очаровывает меня, но он не Ричард. Не спрашивай меня более.

— О, дорогая Анна, прошу тебя, говори... говори... неужели мы так несчастны... ведь не любишь же ты Кларенса? О Боже! Неужели я угадала?

— Как можешь ты меня считать такой фальшивой... любить человека, сердце которого принадлежит тебе!? Кларенс! О, нет!

— Но кто же в таком случае? Кто же? — сказала Изабелла, подозрения которой были возбуждены. — Если ты не хочешь мне ничего сказать, то пеняй на себя, если я буду продолжать тебя обвинять!

Задетая за живое тоном Изабеллы, Анна сделала над собой усилие и, взяв сестру за руку, сказала ей торжественным тоном:

— Обещай мне свято сохранить мою тайну и так как я знаю, что она возбудит твой гнев, а может быть даже и презрение, то я прошу тебя, скорее забыть ее.

Вместо всякого ответа, Изабелла обняла сестру.

— Вспомни, дорогая сестра, — начала Анна, — то короткое время, когда между нашим отцом и королевой Маргаритой был заключен мир. Нас, детей, оставили тогда во дворце, чтобы играть с молодым принцем и детьми свиты Маргариты.

— Да, я помню это.

— Я была больна и тиха, и держалась в стороне, вдали от всяких развлечений с одной девочкой моих лет, которую звали... подумай, как я отлично все помню... которую звали Сибиллой... принц Эдуард, сын Генриха, оставив всех других, приходил ко мне, мы вместе сидели, вместе гуляли все время, пока мы были во дворце. О, если бы ты могла его видеть! Если бы ты могла его слышать! Он был так хорош, так добр, так умен не по летам, в то же время так трогательно задумчив! Когда мы расставались, он сказал мне, чтобы я всегда любила его, и, надев мне на палец кольцо, горько заплакал, когда мы обнялись, как обнимаются дети.

— Дети! О, да, вы были совсем дети! — вскричала Изабелла, с удивлением слушавшая рассказ сестры. — Каким ребенком я ни была тогда, но мне показалось, что мое сердце разорвется, когда я прощалась с ним; затем снова началась война, и ты может быть помнишь, как я была больна при смерти, когда наша партия восторжествовала, а принц и наследник Ланкастерского дома был приговорен к изгнанию? С этой минуты участь моя была решена. Смейся, сколько хочешь, но дети чувствуют иногда гораздо глубже, чем это думают.

— Но сестра, тебе точно доставляет удовольствие делать себе какое-то воображаемое горе; поверь мне, что принц давно забыл даже твое имя.

— Нет, нет, Изабелла, — возразила, краснея, Анна, — может быть, я преодолела бы мою слабость, если бы все этим кончилось, но прошлый год, когда мы были в Руане...

— Ну, что же?..

— Однажды вечером, войдя к себе в комнату, я нашла сверток. Как он туда попал, я не знаю, но в этом свертке был портрет, на котором написаны следующие слова: Не забывай изгнанника, всегда помнящего о тебе.

— И это был портрет принца Эдуарда?

Анна покраснела; потом, оглянувшись вокруг, вынула из-под корсажа небольшой портрет и подала его сестре.

— Ты видишь, что я не обманываю тебя, Изабелла, — сказала она. — И разве ты не находишь, что этот портрет достаточное извинение...

Она замолчала, скромность остановила на ее устах признание, что красота принца победила ее сердце.

Но Эдуард был действительно очень хорош, и несмотря на грубость работы живописца, в нем была видна энергия, оживлявшая лицо Маргариты, и в то же время легкий оттенок задумчивости, очаровывавшей в Генрихе... Это было действительно такое лицо, которое могло пленить молодую девушку, даже не говоря о нежных и романических воспоминаниях.

Изабелла молча пожала руку сестры, отдавая портрет, и Анна была счастлива этим немым выражением сочувствия.

— Теперь ты знаешь, сестра, почему я так часто возбуждала твой гнев моим сочувствием к Ланкастерам, поэтому также мне дорог Ричард Глочестер, потому что несмотря на свою суровость и беспощадность, он всегда был кроток относительно Ланкастеров.

— Это потому, что в его политику входить быть в хороших отношениях со всеми партиями. Моя бедная Анна, я не могу сказать тебе, чтобы ты надеялась, но в то же время, если я когда-нибудь выйду за Кларенса, может случиться, что... что... но ты в свою очередь станешь порицать мое честолюбие?

— Как так?

— Кларенс наследник английского трона, так как у Эдуарда нет детей мужеского пола, и может настать время, когда сын Генриха Виндзора вернется на родину не как государь, но как герцог Ланкастер, тогда твоя рука заставит его забыть потерю короны.

— Разве любовь могла бы тебя вознаградить за такую потерю? — сказала Анна, качая головою.

— Нет, твердо отвечала Изабелла.

— Неужели же мужчины менее горды, чем мы? — сказала Анна. — Ах, я не знаю даже, буду ли я его так же любить в тот день, когда он откажется от своих прав или возвратит их: его настоящее положение делает его священным в моих глазах. И моя любовь, которая должна быть безнадежна, есть смесь сострадания и почтения.

В это время Уорик и архиепископ, оживленно разговаривая, показались на противоположном конце террасы.

Молодые девушки поспешно встали и ушли бы, если бы архиепископ не заметил их и не позвал, тогда они повиновались, но с видимым замешательством.

— Брат, — говорил архиепископ, — я предпочел бы видеть мужем моей племянницы Глочестера, а не вашего блестящего Кларенса.

— Почему?

— Потому что он может защитить тех, кого любит, а Кларенс всегда будет нуждаться в покровителе.

— Я не менее люблю за это Кларенса, — отвечал Уорик, — так как не хотел бы найти в зяте повелителя.

— Повелителя! — повторил, смеясь, архиепископ. — Сам султан, будь он вашим зятем, встретил бы в Уорике довольно неудобного слугу.

— И несмотря на это, — сказал так же смеясь Уорик, — вполне находя Глочестера человеком безукоризненным, и признавая в нем надежду йоркского дома, я никогда не уверен, когда мы с ним сходимся во мнениях, я ли сам думаю как он, или он заставляет меня так думать.

— Ах, брат, Изабелла должна была выйти за короля. Тогда во всех наших спорах с Эдуардом у нас был бы прелестный посредник.

Наступило минутное молчание.

— Заметьте, как Глочестер ухаживает за Анной. Вы можете сделать его своим зятем, не делая соперником Кларенсу, Монтегю дал мне понять, что Ричард питает эту надежду.

— Он похож на своего отца, это правда, — сказал Уорик, — но этот мальчик для меня загадка. Я предвижу, что он будет храбр на поле битвы и мудр в совете, но я хотел бы, чтобы он немного более увлекался юношескими забавами. Есть средина между распущенностью Эдуарда и сдержанностью Ричарда, тот, кто в юности не увлекается ни вином, ни женщинами, тот может скрывать в голове более мрачные мысли. Но что я говорю! Я не хочу осуждать сына его отца. Ты говоришь о Монтегю, мне кажется, что он слишком равнодушно отнесся к оскорблению, нанесенному его брату. Он по-прежнему при дворе, по-прежнему ухаживает за Вудвиллами.

— Это он делает для наблюдения за вашими же интересами. Я сам советовал ему поступать таким образом.

— Это совет прелата! Рыцарь и солдат должны любить или ненавидеть открыто.

Архиепископ молча пожал плечами.

— Поди сюда, моя гордая Изабелла, — сказал он, когда молодые девушки подошли к ним, и, отведя ее в сторону, стал говорит ей о Кларенсе.

Книга пятая. IV

IV

Три дня спустя, когда Анна по обыкновению опустилась, здороваясь утром, на колени, чтобы принять благословение отца, граф увел ее в другую комнату и неожиданно спросил:

— Была ли бы ты довольна, если бы Ричард Глочестер сделался твоим женихом?

Анна вздрогнула.

— О, нет, отец! — вскричала она.

— Не ребячься, не скромничай, я спрашиваю у тебя категорического да или нет.

— Нет, в таком случае, — повторила Анна, ободренная тоном отца, — нет, если вы позволите.

— Позволяю, — отрывисто сказал граф и прибавил после минутного молчания: — Да, я охотно позволяю это. Ричард обещает сделаться знаменитым, но, Анна, глядя на тебя, на твое сходство с твоей матерью, я невольно более думаю о твоем счастии, чем о величии. Это настолько справедливо, что я не отдал бы тебя за Кларенса, которого с удовольствием вижу женихом Изабеллы. Для твоей сестры величие и счастие однозначущи, и ее характер достаточно тверд, чтобы она могла управлять в доме. Но ты... где найти для тебя, кроме как в романах, мужа достаточно любящего?

Сильно растроганная, Анна молча бросилась в объятия отца и заплакала. Уорик нежно старался успокоить ее. Ее волнение еще не успокоилось, когда к ним присоединились Изабелла и Глочестер.

— Дорогой кузен, — сказал герцог, — ты обещался показать мне твоего знаменитого скакуна Саладина, и так как Эдуард посылает меня в Шотландию, то я просил бы у тебя коня той же породы, как тот, который носить на себе знаменитого Уорика.

— Коня породы Саладина! Да, ты прав, это такой подарок, который солдат мог бы предложить принцу, не роняя ни себя, ни его, но увы! Саладин в этом отношении похож на меня, у него также нет сына.

— Его отец, как кажется, погиб за нас на полях Таутона? Я слышал от Эдуарда, что в ту минуту как стрелки стали колебаться, ты сам заколол своего коня, и поклялся или отразить неприятеля и завоевать корону Эдуарду, или же найти себе могилу.

— Да, это правда. Бегство стало невозможно, и победа осталась за нами. Победные крики солдат были похоронной песней Малека. Ты знаешь, что происхождение Малека и его сына Саладина связано с чудесной легендой. Когда мой предок, Аймер Невилл, сражался в Палестине с Ричардом Львиное Сердце, то однажды взял в плен одну красавицу, возлюбленную могущественного Саладина. Под прикрытием парламентерского флага Аймер сам проводил пленницу к Саладину, который очень любезно его принял и просил пробыть у него какое-то время, оказывая ему большой почет. Рыцарские чувства Аймера подверглись в это время сильному испытанию, потому что спасенная им дама влюбилась в него и хотела соблазнить, но, при помощи молитвы, Аймер устоял против искушения. Тогда красавица, оскорбившись холодностью крестоносца, решилась отмстить ему и на прощание подарила пару великолепных, вороных, арабских лошадей, но по преданию, лошади эти были заколдованы. Аймер, ничего не подозревая, был очень рад такому подарку и выбрал жеребца своим боевым конем. Много подвигов совершил мой предок на своем вороном коне, но в один роковой день, когда неприятель напал неожиданно, Аймер вскочил на коня, не сотворив утренней молитвы, тогда чары получили власть над христианином. В самом разгаре боя, конь, не слушая всадника, понес его в самую средину врагов: крестоносцы видели, как он оборонялся против неверных. «На помощь!» — закричал тогда Ричард, и крестоносцы кинулись выручать товарища, но в это время ряды сарацинов раздвинулись, и крестоносцы увидели черного коня, вылетающего им навстречу. Всадник по-преж­нему сидел на нем, но не шевелился, каска его была разбита, руки опущены. Между тем конь несся на крестоносцев, поражая их копьем, укрепленным на его наголовнике. Он кинулся на знаменосца и повалил его, затем убил лошадь под самим Ричардом. Тогда ужас овладел крестоносцами, и они обратились в бегство, преследуемые сарацинами и черным конем с его неподвижным всадником. Когда наконец отступление прекратилось и крестоносцы собрались в лагере, черный конь был тут же и также остановился со всадником, который по-преж­нему не шевелился. Никто не решался подойти к нему, когда явился святой отец пилигрим, который окропил всадника святой водой, тогда чары разрушились, и Аймер упал на землю. Когда с него сняли латы, то тело было уже холодно: конь принес на себе только труп.

— Боже мой, это очень замечательная история! — вскричал с участием Ричард, хотя его губы не могли удержаться от улыбки. — Но признаюсь, граф, я бы не особенно любил лошадь подобной породы.

— Выслушай конец. Король Ричард дал приказание убить скакуна, но пилигрим, окропив его святой водой, воспротивился этой жертве, говоря: потомки этой лошади окажут твоему роду большие услуги, велика будет слава, которую они дадут сыновьям Невилла. Пусть эта лошадь живет и носит на себе христианского рыцаря. Тогда обе лошади были отведены в замок Аймера и его сын, Реджинальд, без всяких несчастий ездил на роковом скакуне. И с этого времени слава дома Невиллов стала все увеличиваться. Затем легенда прибавляет, что тот же пилигрим предсказал, что род Невиллов будет процветать и угаснет вместе с породой лошадей. Так как из всех чар невозможно было уничтожит только таинственной связи, соединявшей на счастие или несчастие участь лошади и ее потомства с потомством Аймера. И так как эта потомственная связь образовалась благодаря любви и козням женщины, то любовь или козни женщин будут играть главную роль в судьбе дома Невиллов.

— До сих пор это пророчество исполнялось в точности, потому что все твои обширные земли перешли к тебе от женщин. Через женщину ты получил наследство Монтермаров и Монтегю и знаменитое графство Солсбери, наконец приданое твоей супруги составляют громадные поместья Бошан.

— И благодаря козням женщины, принц, я подвергся немилости моего короля; но довольно о легендах. Посмотри на сына бедного Малека, убитого мною при Таутоне. Эй, Саладин! Кланяйся своему господину.

В это время они вошли в конюшню черного скакуна. Это была большая зала со сводами, в которой лошадь ходила на свободе. В то время, как они вошли, Джордж, сын Монтегю и еще двое или трое мальчиков играли с лошадью, которая, услыша голос господина, бросилась к нему и с легкими ржанием опустилась на колени и стала лизать руку. Действительно, трудно было представить себе что-нибудь прелестнее этого гордого, вороного коня без малейшей отметины, грива которого, по своей мягкости и шелковистости могла поспорить с волосами любой красавицы. Но несмотря на красоту, Ричард удивился, что такая лошадь в состоянии нести в сражение громадного роста графа в его тяжелом вооружении. Но его удивление прекратилось, когда Уорик указал на железные мускулы и сильные члены коня, на его широкую грудь.

— Впрочем, — прибавил граф, — о человеке, как и о животном, надо судить по отважности и породе, а не по росту. Я очень часто краснею, Ричард, за мою физическую силу; я больше бы гордился своими лаврами, если бы был ниже головою.

— Тем не менее, — сказал молодой Джордж Монтегю с легкомыслием пажа, — я предпочел бы твой рост и наружность росту Ричарда и его вытянутой шее.

Герцог Глочестер обернулся точно ужаленный змеей, но не сказал ни слова, а только взглянул на неосторожного, но этот взгляд навсегда запечатлелся в памяти мальчика. Юный Монтегю побледнел и затрясся прежде, чем услыхал суровый выговор дяди.

— Только молодые сороки болтают, — строго сказал граф. — Молодой орел молча меряет пространство, отделяющее его от солнца.

Мальчик опустил голову и скрылся бы, если б Ричард не удержал его.

— Кузен, — сказал он, — твои слова нисколько не оскорбили меня, и если когда-нибудь нам придется вместе идти против врага, то ты поймешь, что хотел сказать твой дядя; ты увидишь, что в трудные минуты о человеке судят по его присутствию духа, а не по наружности.

— Итак, — продолжал он, обращаясь к Уорику и выходя из конюшни, — у Саладина нет сына. Почему же вы не могли найти ему подруги?

— Все лошади женского пода из его породы покоятся сном смерти, а Саладин презирает низкую любовь. К тому же, не будь этого, было бы позорно скрестить его породу.

— Мне кажется, вы мало заботитесь о легенде.

— Иногда я очень о ней забочусь, но в спокойные минуты я думаю, что честный человек, исполняющий свой долг, не зависит от предсказаний колдуна.

— Хм! — задумчиво сказал Ричард, и между ними наступило непродолжительное молчание.

— Уорик, — снова заговорил принц, — очень возможно, что по возвращении в Лондон неприязнь к вам королевы и ее матери не прекратится. Кларенс любит Изабеллу, но он не сумеет ни убедить короля, ни заставить замолчать женщин, окружающих его трон. Вы знаете, что я держался в стороне от всех партий. К несчастию, я отправляюсь на границу и не могу служить. Но... — он остановился и вздохнул.

— Говорите, принц.

— Одним словом, будь я вашим сыном, мужем Анны... я вижу... я вижу... что мы могли бы презирать всех врагов.

Уорик был немного смущен.

— Дорогой кузен, — сказал он, — это предложение приятный бальзам для моей отеческой гордости, но прости меня, Ричард, ты еще так молод, что король и свет осудят меня, если я позволю своему честолюбию уступить этому искушению. В настоящее время достаточно того, что все наши споры с королем могут быть улажены, не вызывая новых. Прости меня, принц, но оставим этот разговор до твоего возвращения с границы.

— Могу ли я увезти с собою какую-нибудь надежду?

— Нет, — сказал Уорик, — ты знаешь, что я откровенен; позволить тебе надеяться, значило бы дать слово, а, — прибавил он торжественным тоном, — есть много причин, о которых надо хорошенько подумать и которые препятствуют бракам дочерей подданных с братьями короля. Прошу тебя, оставим пока этот разговор.

В это время сестры подошли к ним, и разговор кончился.

Но когда, час спустя, Ричард остался один, он говорил сам себе:

— Ты был глуп, храбрый граф, не согласившись соединить твое могущество с моим умом. Ты отправляешься ко двору, где без моего ума твое могущество ничто. Кто может предвидеть будущее! Но все-таки что-то говорит мне, что ты будешь моею, Анна, и над этими башнями будет развеваться вепрь Глочестера.

Книга шестая. I

КНИГА ШЕСТАЯ

I

Прошло несколько месяцев, Уорик и его семейство возвратились в Лондон, и встреча графа с королем была довольно дружественна. Уорику были снова возвращены все его должности, дававшие ему, по наружности, верховную власть в Англии.

Принцесса Маргарита оставила Англию, как супруга Карла Смелого и граф принимал участие в свадебном кортеже. Король, преследуя воинственные планы, давно занимавшие его, объявил войну Людовику XII. Парламент был спрошен и войска созваны для этой неполитической цели. Между тем, Уорик всеми силами противился этой войне. Он доказывал, как было безумно вывести из Англии всех рыцарей, наиболее верных королю, тогда как партизаны Ланкастеров, еще довольно могущественные, не могли найти лучшего случая поднять знамя Алой Розы. Он говорил, как тщетно было надеяться на помощь герцога Бургундского, человека беззаботного, и насколько Франция, под управлением ловкого и умного Людовика, богатая деньгами, разнилась от того, чем она была во время первых побед англичан. Это сопротивление Уорика воле короля подало врагам графа новый повод возобновить старое обвинение в тайных и изменнических сношениях Уорика с Людовиком. Хотя гордый и вспыльчивый граф старался заставить забыть свое неудовольствие, приняв участие в церемониях, сопровождавших брак принцессы, но Эдуард уже не мог любить человека, презревшего его власть и угрожавшего его короне. Его подозрения и нелюбовь высказывались против воли, и их споры относительно вторжения во Францию, по всей вероятности, вызвали бы новый и окончательный разрыв между Эдуардом и его министром, если бы совершенно неожиданные обстоятельства не доказали насколько Уорик был прав в своем недоверии к Бургундии. Людовик XII купил герцога Бретонского и заключил мир с Карлом Смелым, расстроив таким образом все планы Эдуарда и лишив его союзников, в ту самую минуту, когда были окончены военные приготовления.

Тем не менее, раздражение, вызванное этими спорами между Уориком и Эдуардом, не прошло вместе с уничтожением причины и Эдуард отправил Уорика в Калэ, что служило в то время признаком величайшего доверия, поручив ему наблюдать за Людовиком, но Уорик глядел на это поручение, как на повод удалить его от двора. Другой причиной оскорбления, и более сильной, был оскорбительный отказ Эдуарда дать согласие на женитьбу Кларенсу, просившему позволения жениться на Изабелле. Правда, что этот отказ сопровождался самыми любезными выражениями уважения к графу и основывался на чисто государственных причинах:

— Дорогой Джордж, говорил Эдуард, конечно наследница Уорика вполне подходящая партия для брата короля, но безопасность трона требует, чтобы мои братья укрепили мой трон союзами с иностранными царствующими домами. Правда, что сам я женился на подданной, но вы видите, какие волнения причинил этот союз. Нет, нет! Отправляйтесь в Бретань! У герцога хорошенькая дочь и, в случае нужды, мы увеличим ее приданое. Не беспокойте меня более, Джордж!

Но причины, высказанные королем, были не те, которые заставляли его отказывать просьбам брата. Он боялся, и не без основания, видеть ближайшего наследника своей короны женатым на дочери подданного, который даль эту корону и мог в один прекрасный день взять ее. Он знал, что Кларенс пуст и незначителен, но его доверие к Уорику было поколеблено постоянными наговорами королевы и ее матери, и он чувствовал, что союз Кларенса и графа будет почти непобедимым, если они соединятся против него.

Между тем, Уорик, понявший истинные причины упрямства Эдуарда, был еще более раздражен ими, чем самим упрямством, к тому же его гнев еще более усиливался его отеческим беспокойством. Изабелла действительно любила Кларенса, который, несмотря на свои недостатки, обладал внешней привлекательностью, преимуществом его семейства. Он был хорош собой, весел, жив и любезен, и почти так же популярен, как сам Эдуард.

Если привязанности Изабеллы не были так глубоки, бескорыстны и нежны, как привязанности Анны, то они зато усиливались гордостью, которую она наследовала от отца и женским тщеславием. Для нее было смертельной обидой видеть, как ее любовь к Кларенсу сделалась придворной басней, и отказ короля подавал повод к насмешкам придворных. Ее здоровье пошатнулось, а любовь и гордость терзали ей сердце.

К несчастью для короля и для Уорика, Глочестер был в отсутствии, тогда как его раннее благоразумие могло быть полезно для обоих, так как его виды на Анну до некоторой степени связывали его интересы с интересами Кларенса и, нет сомнения, что он успел бы примирить Эдуарда с его министром. Молодой герцог был в это время на границе Шотландии с войсками, отправившись туда прямо из Мидлхема, и уже нашел случай выказать свои редкие военные таланты.

Между тем, интересы дома Уорика, в его отсутствие, были вверены ловким рукам, потому что Монтегю и архиепископ были вполне способны бороться с лордом Риверсом и герцогиней Бедфорд.

Однажды оба брата имели между собой важное совещание.

— Я пришел к вам, — сказал Монтегю с озабоченным лицом, — мне надо с вами переговорить по поводу одного обстоятельства, которое может иметь важные последствия, хорошие или дурные. Кларенс неожиданно отправился в Калэ.

— Я это знаю, Монтегю, герцог сообщил мне свою решимость объявить себя достаточно большим, чтобы жениться и достаточно благоразумным, чтобы самому выбрать себе жену.

— И вы одобрили его намерение?

— Конечно и, сказать по правде, я даже постарался укрепить его в нем. Скажу более, я собираюсь ехать к нему в Калэ.

— Джордж!

— Не пугайся, храбрый полководец, не проигравший ни одной битвы. С поддержкой церкви все благоденствует. Ты знаешь, — продолжал он серьезнее, — что я никогда не строю никаких планов. Если же я отступил от этого правила, то это значит, что дело стоит того. В последнее время я особенно внимательно изучил эту паутину, которую зовут двором и вижу, что паук пожрет муху, если только она не решится смело прорвать паутину. Я зову пауком женские хитрости, а мухой — гордость солдата. Я не хочу сказать, чтобы мы могли действовать с королевой точно так же, как с другими врагами, но мы должны убедить их, что они не могут бороться с нами, и что их собственная выгода должна заставить их принять такое положение дел, которое отдало бы управление Англией в руки Невиллов.

— Я сам бы это думал, если бы видел, как можно этого достигнуть.

— Я вижу средство к этому в женитьбе Кларенса Дома Йорка и Уорика должны быть связаны так неразрывно, чтобы, стараясь напасть на один, надо было уничтожить другой. Королева и Вудвиллы, составляют против нас заговоры, надо найти в королевском семействе противовес их хитростям Королева, составляя заговоры против Уорика, не произведет этим скандала, но она навсегда погибнет в глазах Англии, если станет враждовать против брата короля. Надо, чтобы Кларенс и Уорик были нераздельны. Это еще не все. Если бы вся наша поддержка заключалась в нем одном, то лучше было бы нам связать наш дом с флюгаркой. Этот брак есть только часть плана, которому я отдался телом и душою. Кларенс женится на Изабелле, а Глочестер на Анне, и, я чувствую, как забьется твое честолюбивое сердце, старшая дочь короля выйдет замуж за твоего сына, единственного наследника всех наших титулов. А теперь твои глаза заблестели! Таким образом все сосредоточится в двух домах Йорка и Уорика, и Вудвиллы попадутся в свои собственные сети. Их злоба будет бессильна, так как, что сделает против нас Елизавета, если ее дочь будет невестой сына Монтегю, племянника Уорика?

— О, Джордж, — сказал с восхищением Монтегю, — как жаль, что такой государственный человек пропадает на службе церкви.

— Профан! В церкви никто не пропадает, напротив церковь ведет и руководит вас всех! Но, слушай! Я иду еще дальше, я хотел бы образовать союз с Францией, упрочить поддержку Испании и Германской Империи и затем уже подкупить кардиналов и я хотел бы видеть тогда твоего единственного брата, несчастного, по твоему мнению, служителя церкви, Святейшим отцом всех христиан, наблюдающим за самими государями с высоты трона Ватикана! А теперь, понимаешь ли ты, почему я завтра еду в Калэ, почему я присоединю мои просьбы к просьбам Кларенса, чтобы составить первое звено этой сложной цепи.

— Но даст ли Уорик свое согласие, если король противится. Его гордость...

— Его гордость и поможет нам. По какому праву король противится браку Кларенса?.. Гордость Уорика, если суметь за нее взяться, заставит его возмутиться против решения короля. К тому же, у нашего брата очень нежное сердце относительно его детей, и бледное лицо Изабеллы заставит его согласиться.

— Но простит ли король ваше вмешательство и неповиновение Уорика?

— Простит ли? Когда свадьба будет отпразднована, что ему останется больше делать? И когда возвратится Глочестер, то путь ко второму и более важному браку будет расчищен, который будет только предисловием третьего. Между тем, возвращайтесь ко двору, в вас пока нет надобности, смотрите только, чтобы ваш сын не свернул себе раньше времени шеи!

На другой день архиепископ отправился, как сказал, в Калэ, но, сверх ожидания, он встретил в Уорике сопротивление, на которое не рассчитывал. Знаменитый граф не мог стерпеть, чтобы его дочь вошла в семейство, против воли его главы и, по всей вероятности, не уступил бы просьбам влюбленного, если бы Эдуард, раздраженный бегством Кларенса и ловко возбужденный королевой, не имел неосторожности написать графу неловкое письмо, наполненное угрозами, которое возбудило все страсти гордого Уорика.

— Как! — вскричал он, — этот неблагодарный не только бесчестит меня тем способом, каким выдает замуж своих сестер, но еще хочет разыгрывать со мной роль тирана, располагая рукой моей собственной дочери! Я обязан показать, что нет человека, угрозы которого могли бы испугать меня. Тогда прелату не стоило большего труда убедить брата дать согласие на брак. Этот союз, заключенный при таких печальных предзнаменованиях, был отпразднован с королевскою пышностью в Калэ, и первая часть плана архиепископа была выполнена.

В это время недовольные, которых на время успокоило присутствие Уорика при дворе, снова начали появляться во всей Англии. Популярность, которою Эдуард пользовался в начале своего царствования, давно исчезла и осталась только в Лондоне. Бедные жаловались на несправедливые притеснения баронов и аббатов. Аббаты жаловались, что родные королевы овладели деньгами духовенства и растратили их. Старинное дворянство жаловалось на возвышение выскочек, не оказавших никаких услуг, и большая часть этих жалоб падала на Вудвиллов, которых ненавидели и обвиняли во всем. Вторичный разрыв между королем и Уориком, по-прежнему любимым, был новой причиной ненависти народа к семейству королевы и давал недовольным повод высказываться отрыто, по крайней мере, что касалось Уорика. В то время и произошли события, которые мы сейчас опишем.

Книга шестая. II

II

Адам Уорнер трудился над своим делом, когда приставленный к нему слуга открыл дверь и ввел в комнату человека в черном костюме студента.

Он подошел к алхимику и какое-то время с улыбкой презрения глядел на него.

— Э, мэтр Уорнер, — сказал он наконец, — неужели вы так заняты вашими новыми трудами, что не находите времени сказать ни слова старому другу?

Адам с неудовольствием повернулся, но лицо его просияло, когда он узнал вошедшего.

— Это ты, Робин Гильярд, весело сказал он. А судя по костюму, ты должно быть признал, что мирные, ученые занятия лучше всего, и пришел разделить со мною возвышенную работу мысли?

— Адам, — отвечал Гильярд, — прежде чем ответить, я хочу спросить тебя, подвинулся ли ты хоть на йоту в твоих занятиях?

— Ах! — отвечал бедный Адам. — Вы не подозреваете, каким испытаниям я подвергался. Я не говорю о том, что чуть не подвергся пытке и виселице. Но поглядите на мою бедную машину, — и, подняв прикрывавшее полотно, он показал Гильярду изуродованные остатки своего дорогого детища. — И мне запрещено поправлять ее, печально продолжал он, я должен день и ночь трудиться, чтобы сделать золото, но золото не появляется, в промежутках же я должен делать театры марионеток для детей королевы. Как же могу я переделать свет? А ты, — прибавил он нерешительно и с некоторым беспокойством, — что твои заговоры и планы? Думаешь ли ты, что можешь изменить свет или сделать людское существование хоть немного сноснее?

Гильярд молчал; оба реформатора, философ и демагог глядели друг на друга; казалось, они понимали один другого и чувствовали взаимное сострадание.

Наконец Робин заговорил.

— Старый товарищ, — сказал он, — надежда поддерживает нас обоих, мы оба мечтаем найти ключ живой воды. Но возвратимся к моему делу. Тебе, без сомнения, позволяют навещать в тюрьме Генриха?

— Нет, — отвечал Адам, — и к тому же, я ем теперь хлеб Эдуарда и пользуюсь, так сказать, его покровительством, поэтому мне кажется недостойным вступить в заговор против него.

— О, человек! — с горечью вскричал Гильярд. — Ты похож на всех других, ученый или простой крестьянин, ты одинаковый раб! Улыбка короля заставляет тебя забыть служение всему народу!

Прежде чем Адам успел ответить, отворилась потайная дверь и в комнате появилась лысая голова монаха.

— Сын мой Адам, — сказал святой муж, — я прошу на минуту вашего общества, oro vestrem aurem.

И сказав эти слова на ломанной латыни, брат исчез.

Адам только пожал плечами и с покорным видом пошел через комнату, но Гильярд остановил его.

— Это брат Банджи, знаменитый волшебник? — взволнованным голосом сказал он, крестясь.

— Волшебник он или нет, — презрительно сказал Уорнер, — но да простит Бог его мать, что она дала жизнь такому сыну!

Затем Адам исчез в соседней комнате, где жил брат Банджи.

— Хм! — сказал себе Гильярд. — Говорят, что эта колдунья, герцогиня Бедфорд, употребляет этого Банджи для составления различных козней против ее врагов. Может быть взгляд, брошенный в его комнату, мог бы мне доставить случай сочинить историю, способную произвести сильное впечатление на народ.

Едва это пришло ему в голову, как он уже решился привести свое желание в исполнение. Осторожно пробравшись к двери, он заглянул в замочную скважину. Громадное чучело ящерицы висело на потолке, а вокруг комнаты было наставлено множество чучел других пресмыкающихся, но еще более ужасное зрелище ожидало отважного любопытного.

— Адам, — сказал брат, кладя руку на плечо ученого, который попятился, — inter sapentes...

— Sapientes, — проворчал Адам.

— Это старая форма, Адам, sapentes — новая. Но все равно, я говорю, что между учеными людьми зависть не существует. Наша благородная и могущественная повелительница, поручила мне занятие, обещающее большие выгоды. Я трудился над ним день и ночь... stotis filibus!

— Это еще что за stotis filibus?

— Ба, если это и не очень хорошая латынь, то делает такое же впечатление, как она. И так я работал день и ночь, и теперь мое дело настолько подвинулось, что можно решиться произвести опыт. Но ты, может быть, хочешь спать...

— Говори скорее! — с отчаянием вскричал Адам. — В чем дело?

— Вот! — торжественно сказал он, поднимая черное покрывало, и взорам Адама и Гильярда предстала грубо сделанная небольшая фигура из воска, лицо которой тем не менее было очень похоже на благородное лицо графа Уорика.

— Ну! — торжественно сказал граф. — Мне кажется, что эта фигура, как две капли воды похожа на Уорика.

— А для чего ты ее сделал? Правду сказать, бедняжке, кажется, порядком достается.

— Ого! — вскричал, смеясь во весь рот, Банджи. — Ты такой ученый, что не можешь не знать, для чего мы делаем фигуры наших врагов. Все уколы, сделанные герцогиней этой статуэтке, граф Уорик, которого она изображает, чувствует до мозга костей. Застрелите фигуру — вы убьете человека.

— Ты должен быть дьяволом, чтобы делать такие вещи, и дураком, чтобы верить им, презренный! — вскричал Адам, забывая в негодовании свою обычную кротость.

— А! — вскричал с яростью Банджи. — Как ты смеешь спорить со мною! Негодяй! Я пошлю на тебя демонов, которые до смерти защиплют тебя, я превращу твою кровь в кипящую смолу и все тело покрою язвами! Я брат Банджи! А ты кто?

При этих ужасных проклятиях, храбрый Робин, хотя и бывший гораздо менее суеверен, чем его другие соотечественники, задрожал всем телом. Ожидая, что демоны появятся отовсюду, он поспешно выбежал вон, не ожидая окончания разговора.

Между тем, Адам совершенно спокойно перенес грозу.

— В самом деле, — сказал он, когда Банджи остановился, чтобы перевести дух, — если ты можешь сделать все, что сказал, то в природе есть еще много тайн, неизвестных мне, но пока твои угрозы сделают только то, что я прикажу заделать дверь из твоей комнаты в мою.

Этот спокойный ответ далеко не пришелся по вкусу Банджи, который постоянно нуждался в помощи Адама.

— Ба! — сказал он тогда. — Мы собратья по науке и не должны ссориться. Я погорячился, а ты вызвал меня на это, но я люблю и уважаю тебя, забудь, что происходило между нами. Что касается этой фигуры, то конечно от уколов, делаемых ей, с графом ничего не будет, но если наши господа приказывают нам это делать и притом хорошо платят, то мы, как более умные, только пользуемся глупостью ближнего.

— Такие люди, как ты, позорят науку, сурово отвечал Адам, и я не хочу более слушать тебя.

— Напротив того! — вскричал Банджи с принужденным смехом. — Ты считаешь меня невеждой... а я!.. то же самое думаю о тебе! Держу пари, что ты никогда не изучал части человеческого тела.

— Я не доктор. Пусти меня.

— Нет еще! Я хочу убедить тебя в твоем невежестве. Ты даже не знаешь, где помещается печень!

— Нет, знаю, но что же из этого?

— Знаешь? Неправда. Вот иголка, воткни ее в то место восковой фигуры, где находится печень.

Адам доверчиво повиновался.

— Хорошо! Печень тут!

— Но где легкие?

— Вот здесь.

— А грудобрюшная преграда?

— Конечно здесь.

— Правда. Теперь можешь идти, — сухо сказал Банджи, и Адам поспешно повиновался, заперев за собой дверь.

«Теперь я знаю, где легкие, грудобрюшная преграда и печень, — подумал брат, — теперь я могу идти спокойно. Да, он ловкий и полезный человек, а не то я давно заставил бы повесить его».

Вернувшись к себе, Адам не заметил, что его посетитель, Гильярд, исчез, и снова погрузился в свои неблагодарные занятия.

Книга шестая. III

III

Оставив комнату Уорнера, Гильярд поспешно пошел из дворца и остановился только перед роскошным жилищем Монтегю, недалеко от Уорик-лэйн.

Этот благородный джентльмен занимался чтением, или лучше сказать обдумыванием двух писем, полученных им из Калэ. Одно было от архиепископа, другое от Уорика. В обоих находились два места, совершенно противоречившие одно другому. Вот что писал Уорик:

«Я узнал, что против короля затевается восстание, под предлогом злоупотреблений, совершаемых родственниками королевы. Говорят, что наши родственники Копирс и Фитцхью, принимают в этом участие. Мне нет надобности говорить тебе, чтобы ты следил за ними и не дал компрометировать нашего имени, мы ни в ком не нуждаемся, чтобы платить за наши оскорбления, и если эти заблуждающиеся люди возмутятся, то Уорик достойно отмстит за себя Эдуарду доказав, что еще может быть ему полезен».

Прелат со своей стороны писал следующее:

«Король, раздраженный моим путешествием в Калэ, отнял у меня должность канцлера, за что я ему очень благодарен, так как, избавившись от этой тяжелой ноши, я только буду спать спокойнее. Теперь слушай меня, Монтегю. Наш родственник, сын лорда Фитцхью, и молодой Генрих Невилл, поддерживаемые старым лордом Джоном Копирсом, замышляют смелое нападение на Вудвиллов. Оставайся нейтральным, не поддерживай их, но и не мешай. Как бы ни кончилось это дело, оно сокрушит наших врагов».

Монтегю еще думал о прочитанном, когда ему доложили, что какой-то незнакомец настоятельно желает его видеть, имея сообщить важные известия.

Монтегю приказал впустить его и когда тот вошел, то сказал, не глядя на него:

— Говори скорее, приятель, у меня мало свободного времени.

— А между тем, лорд Монтегю, мое дело может близко тебя касаться.

Удивленный Монтегю внимательно посмотрел на незнакомца.

— Твое лицо мне знакомо, — сказал он, — мы где-то уже встречались.

— Это правда, я встретил тебя по дороге в Мор.

— Да, теперь я помню, и по твоим смелым взглядам ты мне показался на ближайшем пути к виселице.

— То дерево еще не выросло, из которого мне построят виселицу, — беззаботно заметил Гильярд. — Но разве я тебе говорил тогда что-нибудь, что ты мог бы не одобрить? Я говорил о беспорядках, против которых закон бессилен... я говорил о постыдных насилиях, обо всем, что делают Вудвиллы, управляющие при развратном тиране...

— Замолчи!

— Да, тиране, — продолжал Роберт, не обращая внимания на замечание Монтегю, — тиране, который в настоящее время замышляет уничтожение дома Невиллов; недовольный человеческими средствами, он заключает договоры с демоном, чтобы пользоваться его помощью.

— Ши, несчастный! Тише, — с волнением сказал Монтегю. — Подойди ближе, еще ближе. Ты говоришь о колдовстве? Объяснись!

Тогда Робин рассказал, немного преувеличив, сцену, которой он был свидетелем в комнате Банджи, он рассказал о восковой фигуре Уорика, о произнесенных против него угрозах и привел слова Банджи, назвавшего герцогиню, как лицо, которое поручило ему сделать все это. Монтегю внимательно слушал. Он не совсем был свободен от суеверия своего времени, которым был заражен даже Ричард Глочестер, но его гораздо более беспокоила ненависть такого близкого к трону лица, как герцогиня, чем иголки и булавки, которыми могли утыкать изображение его брата.

— Действительно, это дьявольские хитрости сказал он, когда Гильярд кончил свой рассказ, и твоя история, если ты согласишься подтвердить ее, окажет нам пользу. Благодарю тебя за сообщение, и пойдем сейчас же к королю. Я обличу перед ним герцогиню, опираясь на твое свидетельство, и мы вместе потребуем ее изгнания.

— С твоего позволения, лорд Монтегю, я не тронусь с места, — резко отвечал Робин, — я знаю, как все это делается при дворе. Король сделает нечто вроде примирения между вами и герцогиней, а мне отрежут нос и уши, как лжецу и клеветнику. Нет, я готов обличить герцогиню, но не в залах Тауэра, а на обширных полях Йоркшира, имея за собой двадцать тысяч человек.

— А! Ты предводительствуешь целой армией? Для какой цели? Чтобы свергнуть короля?

— Может быть... но пока для того, чтобы заставить воздать народу справедливость. Я предводительствую восставшим народом, а не какой-нибудь партией. Ни Алой, ни Белой Розы не будет на моем знамени, им будет окровавленная голова первого притеснителя, который попадется в наши руки.

— А чего хочет народ, как ты его называешь?

— Я еще не знаю, чего мы будем требовать, это зависит от нашего успеха, с горьким смехом отвечал Робин, но восстание будет во всяком случае иметь ту хорошую сторону, что покажет вам, дворянам-нормандцам, что еще существует саксонский народ, и что он возмущается, когда ему наступят на горло. Мы обременены налогами, ограблены, унижены, мы бараны, которых вы стрижете в мирное время и режете в военное. У нас будет своя хартия, лорд Монтегю; я говорю откровенно, я в твоей власти, ты можешь приказать схватить меня, можешь разом лишить восстание его главы. Ты друг короля, что же тебя останавливает?.. Но нет, ты и твой дом вы имеете такие же причины неудовольствия, как и народ, и часть наших требований общая с вами.

— Какая же это?

— Вот какая! Мы жалуемся на могущество семейства королевы. Мы требуем изгнания Вудвиллов.

— Хм! — сказал Монтегю, невольно бросая взгляд на письмо архиепископа. — Хм!.. но не оскорбляя короля?

— О, положись на меня, милорд; поверь, что мы не так глупы. Чтобы двигаться быстро и решительно, надо подвигаться осторожно.

— Двадцать тысяч!.. Это невозможно! Кто же ты, что мог собрать их?

— Просто Робин Редесдейл.

— А! — вскричал Монтегю, — мои подозрения оправдались! Дай мне хорошенько посмотреть на тебя! Клянусь Богом, ты очень хорош собой, и лицо твое выражает силу и отвагу. На твой счет есть столько же рассказов, как и насчет моего брата. Одни говорят, что ты по происхождению лорд, другие — что ты тот разбойник, которому Маргарита Анжуйская вверила свою жизнь и жизнь своего сына.

— Что бы обо мне ни говорили, — возразил Робин, — все согласны в одном, что я верно держу данное слово и отважен в деле, что я могу возбуждать человеческие сердца, как ветер раздувает огонь, что я пришел в страну никем не знаемый и что, несмотря на это, никакой пэр, кроме Уорика, не имеет более меня власти собрать армию или опрокинуть трон.

— Но чему ты обязан этим?

— Притеснениям, которым подвергается народ, милорд, — отвечал Робин глухим голосом, — и прежде чем настанет вечер, я буду в лагере.

— Что служит вам предлогом восстания?

— Госпиталь Св. Леонарда несправедливо требует от нас восемьдесят снопов пшеницы.

— Ты ловкий малый. Нет ничего легче, как поднять англичан несправедливым налогом.

— Это правда, — сказал Робин, — а теперь что вы скажете? Хотите стать во главе нас?

— Нет!

— Хотите выдать нас?

— Не так легко выдать двадцать тысяч человек. Если вы восстали для того, чтобы избавиться от несправедливого налога и избавить Англию от Вудвиллов, то я не вижу измены в вашем восстании.

— Я вас понимаю, милорд, — сказал с полупрезрительной улыбкой Робин. — Вы не отказываетесь попользоваться выгодами от нашего возмущения, но не хотите сами ничем рисковать, впрочем, теперь мы не нуждаемся ни в баронах, ни в лордах, нам достаточно наших собственных сил, и настанет час, когда лорд Уорик, преследуемый королем, будет принужден искать убежища среди коммун. Подумайте о том, что я вам сказал и вспомните мое пророчество, когда известия с севера разбудят льва Ла-Марша среди его любовниц.

Не прибавив ни слова более, Робин повернулся и вышел также быстро, как и вошел.

Книга шестая. IV

IV

Оставив на время политические события, вернемся в комнату ученого.

— Как дела, друг Адам? — говорил Гастингс, входя в комнату Уорнера. — Как, ты отдыхаешь?

— Я болен, лорд Гастингс.

— И дочери нет около тебя?

— Она пошла просить ее светлость, герцогиню Бедфорд позволить мне вернуться к себе и не терять времени на делание золота.

— Вернуться к себе? Оставить дворец? Мы не потерпим этого! Герцогиня этого не позволит! Нет, я не могу поверить, чтобы король согласился потерять такого ученого философа.

— В таком случае просите короля позволить мне докончить то, что не свыше человеческих сил, и он указал на свою машину. Дайте мне высказаться перед королем и дать понять компетентным людям все то добро, которое эта машина может сделать для Англии.

— И это все? Пожалуй, я переговорю с его величеством, но дай мне обещание, что ты не будешь более стараться оставить дворец.

— О, нет! Нет! Если только мне позволят заняться моим делом, то для меня все равно где ни быть, во дворце или в тюрьме!

— Отец, — сказала входя в эту минуту Сибилла, — герцогиня не отпускает тебя, но утешься, мы убежим...

Она остановилась при виде Гастингса, который подошел к ней с почтительным видом и поднес ее руку к губам.

— Нет, не беги, — сказал он, — не лишай двор его лучшего украшения. Я говорил с твоим отцом и получу от короля то, чего он желает. Ему будет предоставлена свобода следовать влечению его гения. А ты, — прибавил он, — прости меня, если я оскорбил тебя чем-нибудь, извинением мне может служить моя страстная любовь к тебе.

Глаза молодой девушки наполнились слезами. Разве могла она сердиться на него? Могла ли она не доверять ему?

Верный своему слову, Гастингс пренебрег гневом герцогини Бедфорд, испросив у короля для Адама позволение оставить алхимию и заняться исправлением машины. Король созвал лондонских негоциантов, перед которыми Адам изложил свою идею, но они сначала просто подняли его на смех, считая выдумку его за бред помешанного, и нужен был весь талант Гастингса, чтобы восторжествовать над их презрением и пробудить обычную проницательность короля, но Эдуард был только поражен намеком Адама на то, что при помощи его изобретения корабли будут двигаться без парусов, не обращая внимания на дождь и ветер.

— Пусть этот человек исправляет свою машину! — вскричал он, — тогда и дай ему Бог успеха. А ты, Гастингс, поди сюда, мне надо переговорить с тобою о важном вопросе, о браке нашего красавца Джорджа.

Таким образом, Адам снова возвратился к своим прежним занятиям и машина начала возрождаться из развалин. Но он не знал, какую навлек на себя ненависть, получив разрешение короля продолжать свои занятия; потому что, возвратясь домой, депутаты Лондона, начали всем рассказывать, как Эдуард оказывает свою милость странному человеку, полу-безумному, полу-колдуну, изобретателю машины, которая лишит рабочих работы, и эти рассказы в высшей степени усилили ненависть, которую народ уже и без того питал к колдуну герцогини Бедфорд, которая сама слыла за колдунью.

Кроме того, пламя ненависти раздувал еще Банджи, умевший ловко приобрести расположение простого народа, часто показывая различные фокусы и даром предсказывая будущее, так что его хотя и боялись, но вместе с тем он пользовался в народе чем-то вроде любви.

Кроме зависти, которую Банджи чувствовал к учености Адама, он имел еще другую причину желать погибели бедного ученого. Он мечтал овладеть машиной. Да, он ненавидел и презирал эту машину, но в глубине души чувствовал к ней нежность. Он думал, что если эта машина, будучи поправлена, попадет ему в руки, то он сделает... что? Он и сам не знал, но без сомнения, она удвоила бы его славу.

Что касается Адама, то он не подозревал даже, что творилось вокруг него, и всей душей предался своим занятиям, а Сибилла, счастливая его счастьем, еще, более любезно встречала виновника этого счастия.

Книга шестая. V

V

Однажды Сибилла встретила Гастингса на валу Тауэра, служившем местом прогулки; он шел задумавшись, скрестив руки, как вдруг, подняв глаза, увидел перед собою Сибиллу.

— Куда это ты идешь одна?

— Герцогиня приказала мне пойти отыскать королеву, которая гуляет. Миледи получила важные известия, которые желает сообщить ее величеству.

— Я думал о тебе, как вдруг увидел перед собою твое лучезарное личико, — продолжал Гастингс. — Я сравнивал тебя с другими, занимающими высокое место в свете, и удивлялся капризам судьбы.

Сибилла слегка улыбнулась.

— Не возбуждайте чересчур моих безумных притязаний, — сказала она, — довольство собою лучше честолюбия.

— Ты сознаешься в своем честолюбии? — с любопытством сказал Гастингс.

— Ах! Милорд, у кого же его нет?

— Да, но мне кажется, что у нежного пола слишком мал горизонт для честолюбия!

— Не совсем, потому что мы живем честолюбием других. Я хотела сказать, — продолжала Сибилла, покраснев от боязни, что выдала себя, — я хотела сказать, что например, пока мой отец трудится для славы, я разделяю его надежды, и честолюбива за него.

— Поэтому, сделавшись женою человека, достойного тебя, ты вполне разделяла бы его честолюбие?

— Может быть, — сдержанно отвечала Сибилла.

— Но если бы ты видела себя обреченной на бедность и заботы, то твое честолюбие, пораженное на смерть, убило бы твою любовь?

— Нет, милорд, нет. Разве нет честолюбия сердца, желающего утешить и усладить горести тех, кого мы любим и кто верит нам? А разве ничто — желание успокоить горе и улыбкой разогнать тучи на любимом лице. О, мне кажется, что истинное честолюбие женщины превзойдет честолюбие самого отважного мужчины, если бы только тот, в ком вся ее слава, был способен понять ее!

Этот ответ нашел себе отголосок в сердце Гастингса, который невольно перенесся к своей юности.

— О, Сибилла! — вскричал он, с увлечением страсти, невольно уступая впечатлению минуты. — Если бы эти слова были сказаны для Гастингса, то насколько все его блестящие победы были бы унижены этой победой над сердцем той, которая может так чувствовать!

Сибилла не могла произнести ни слова от волнения; Гастингс схватил ее руки и покрыл их поцелуями.

— Смею ли я истолковать твое молчание? — говорил он. — Сибилла, ты меня любишь! О, Сибилла, говори...

— К чему?.. к чему это... — заговорила наконец Сибилла. — Вы обещались мне никогда...

— Да, я обещался никогда не оскорблять тебя преступными мольбами, я держу это обещание. Я обращался к тебе, как к будущей... жене... — но едва успел он выговорить это слово, как перед ним мгновенно восстал призрак света, который, казалось, издевался над его безумием.

Что касается Сибиллы, то она только слышала одно слово, слово жена, которое осуществляло все ее надежды.

Волнуемые различными чувствами, они оба молчали какое-то время, наконец Сибилла заговорила краснея.

— О, милорд! — сказала она. — Если, сделавшись хладнокровнее, вы не раскаетесь в ваших словах, если вы в состоянии возвысить до сана вашей жены и подруги молодую девушку, у которой нет другого приданого, кроме сердца, то клянусь вам в чистой и верной любви, какой еще не воспевали трубадуры. Нет, — продолжала она, выпрямляя свой стройный стан, — нет, я не буду недостойна твоего имени, на какую бы степень могущества ты не поднялся. Я чувствую, что мой ум в состоянии разделить все твои труды, моя гордость будет радоваться твоему могуществу, а мое мужество разделит все твои опасности, твою любовь... — При этих словах она остановилась немного и покраснела. — Но обо всем этом, — сказала она затем, — вы, милорд, сами будете судить впоследствии. Вот мое приданое... другого у меня нет!

— Это все, чего я желаю и о чем мечтаю, — отвечал Гастингс, но его лицо уже потеряло восторженное выражение. Владелец обширных земель, победоносный полководец, знаменитый дипломат, Вильям Гастингс был в эту минуту также далек от бедной девушки, как небо от земли. Он уже раскаивался в том, что сделал, и трогательный ответ Сибиллы не нашел отголоска в его сердце.

К счастью своему, он услышал приближающиеся к ним поспешные шаги и голос оруженосца короля, громко произносившего его имя.

— Эдуард зовет меня, — сказал он, чувствуя облегчение, точно преступник, которому отложили казнь. — Прощай, дорогая Сибилла! Прощай! Мы скоро увидимся.

В эту минуту они находились в той части вала, против которой, за рвом, находилась эспланада, которая до сих пор казалась им пустой. Но в ту минуту, как Гастингс, прощаясь, поцеловал Сибиллу в лоб, дверь таверны, находившейся против укреплений, отворилась и из нее вырвалась толпа цыганок-танцовщиц с бубнами в руках, в сопровождении солдат; увидя Сибиллу и Гастингса они подняли громкие крики и смех, заставившие вздрогнуть обоих, и снова начали петь свои нескромные песни, которыми, казалось, преследовали Сибиллу.

Книга седьмая. I

КНИГА СЕДЬМАЯ

I

— Какие известия? — спросил Гастингс, снова очутившись среди оруженосцев короля. Вдали слышался еще смех танцовщиц, а между деревьями мелькало платье удалявшейся Сибиллы.

— Милорд. Вы сейчас нужны королю. Сию минуту прибыл гонец с севера. Лорды Сент-Джон, Риверс, Фульк и Скейлс уже у его величества.

— Где?

— В зале Верховного Совета.

И без малейшего предчувствия будущего, лорд направился к этой достопамятной зале, при входе в которую каждому невольно вспоминается имя и судьба Гастингса.

Войдя к королю, Гастингс был поражен необыкновенной переменой в одежде и в самой наружности Эдуарда. Вместо своего обычного полуженского костюма, король был одет в тесный мундир, превосходно обрисовывавший удивительную стройность его стана. С лица его исчезла беспечная улыбка и в сверкающих взорах и осанке, на этом сиявшем гордостью и удовольствием челе опытный царедворец сразу прочел признаки войны. Вокруг монарха сидели: лорд Риверс, Антоний Вудвилл, лорд Сент-Джон, Рауль де Фульк, юный, доблестный д’Эйнкорт и много других знатных вельмож.

— Добро пожаловать храбрый Гастингс, — сказал Эдуард твердым и резким голосом, в котором не было и тени обычной мягкости. — Будь таким же желанным гостем на поле битвы, каким бывал ты всегда у нас на пирах. Мы получили с Севера известия, которые заставляют нас надеть шлем и опоясаться мечом. Вспыхнуло восстание, которое может быть потушено только рукой короля. В Йоркшире 50 тысяч человек, под предводительством какого-то Робина Редесдейла, взялись за оружие. Предлогом служит налог на хлеб, требуемый госпиталем св. Леонарда, истинная же цель его — низвергнуть королевство.

Вместе с тем брат наш Глочестер, находящийся в настоящее время на границе, пишет нам, что Шотландцы подняли знамя Алой Розы. Опасно было бы допустить эти две армии до соединения. Мы не должны терять времени; наших коней уже седлают, мы отправимся в авангарде нашей армии. На коней, милорды, дело будет жаркое: но тот не достоин престола, кто не умеет защитить его.

— Плохие вести в самом деле государь, — сказал Гастингс.

— Плохие? Не говори этого, Гастингс! Война — охота королей. Сэр Рауль де Фульк к чему такой тревожный, озабоченный вид?

— Государь, я думаю, что если бы граф Уорик был в Англии, то...

— Ах! — резко возразил Эдуард, гордо подняв голову. — Разве Уорик солнце, способное разогнать все тучи блеском своего присутствия? Мятежникам не нужно другого противника, ни моему государству регента, пока я, наследник Плантагенетов, владею мечом для отражения одних и скипетром для управления другим. Мы выступим сегодня вечером до заката солнца.

— Государь, — спросил лорд Сент-Джон, — на какие силы надеетесь вы, выступая против такой грозной рати?

— На всю Англию, лорд Сент-Джон!

— Увы, государь, дай Бог, чтобы вы не ошиблись! Но в эту решительную минуту обязанность ваших верноподданных говорить с вами чистосердечно. По всему видно, что мятежники подняли бунт не против вас самих, но против родни королевы. Да, милорд Риверс, против вас и вашего рода и я опасаюсь, что инсургенты имеют на своей стороне сердца всей Англии.

— Это правда, государь, — смело заметил Рауль де Фульк, — и если эти новые люди должны стоять во главе вашей армии, таутонские воины отступятся... Рауль де Фульк не станет служить под знаменем какого-нибудь Вудвилла. Не хмурьтесь, лорд Скейлс, это ваша алчность и всей вашей партии навлекла ропот на короля. Из-за вас народ был ограблен; из-за вас дочерей наших пэров принуждали к чудовищным бракам; из-за вас впал в немилость благородный Уорик, по рождению близкий к трону, опора древнего сословия наших рыцарей и вельмож. И если теперь вы отравитесь во главе армии для усмирения мятежа, вами же вызванного, знайте, что солдаты только скрепя сердце пойдут за вами, и провинции, по которым пройдете вы, неприязненно отнесутся к вам.

— Сумасшедший... — начал было Антоний Вудвилл, но Гастингс остановил его, положив руку ему на плечо; Эдуард же, пораженный этим столкновением между двумя защитниками, на которых он преимущественно рассчитывал, имел однако осторожность удержаться от душившего его гнева и промолчал.

Но все-таки осанка его показывала, что он сумел бы заставить повиноваться себе, если б нашел нужным вмешаться.

— Постойте, сэр Антоний! — сказал Гастингс, с тем присутствием духа, которое редко покидало его. — Постойте! И позвольте мне сказать слово! Милорды Сент-Джон и Фульк, обвинения ваши относятся скорей ко мне, чем к тем джентльменам. Я то и есть новый человек, и горжусь тем, что почерпаю свои почести из того же источника, как и настоящая аристократия: из милости благородного сюзерена и успехов оружия.

Может быть, (и ловкий фаворит, любимейший при дворе, скромно поклонился) быть может, в своем сане я держал себя недостаточно просто для того, чтобы выдержать критику. В таком случае позвольте мне в предстоящей войне загладить свою ошибку. Государь, удостойте выслушать своего слугу: не давайте мне никакого начальства; дозвольте в качестве простого солдата драться в рядах вашего войска. Кто не последует моему примеру? Кто может находить оскорбительным для своей гордости в качестве солдата идти за своим государем? Уж конечно не вы, лорд Скейлс, непобедимый ни в каком бою. Мы, остальные новые люди, своими поступками заставим смолкнуть зависть, а вы, лорды Сент-Джон и Фульк, вы нам покажете, как ваши отцы командовали воинами, которые не могли сражаться с большим мужеством, чем это сделаем мы. За тем, когда мятеж будет усмирен и мы снова встретимся в большой зале нашего государя, тогда обвиняйте нас, новых людей, если только в силах будете упрекнуть нас в какой-нибудь ошибке, а мы уже сумеем постоять за себя.

Эта умная, красноречивая речь тронула всех присутствующих.

Рауль де Фульк, столь же великодушный, как и горячий, протянул руку Гастингсу.

— Лорд Гастингс, — сказал он. — Вы отлично говорите! Да будет воля короля!

— Милорды, — весело отвечал Эдуард, — моя воля та, чтобы вы были друзьями все время, пока продлится война. Поспешите же, прошу вас всех, собрать своих воинов и примкнуть к нашему знамени в Фотерингее. Я сумею найти для вас отличия, которые удовлетворят самых храбрых.

И с этими словами король дал знак к прекращению заседания и, отпустив даже Вудвиллов, остался вдвоем с Гастингсом.

— Ты оказал мне хорошую услугу, Вильям, — сказал король. — Но я припомню еще (и мрачным огнем сверкнули его глаза), я припомню воркотню этих смешных подражателей лордам Руннимеда. Я ведь не король Джон, я не позволю своим вассалам командовать мною. Но довольно о них. Как ты думаешь, Гастингс, не Уорик ли поднял это восстание?

— Восстание крестьян и иоменов. Нет, государь, поступив таким образом, он навсегда лишился бы расположения баронов.

— Гм!.. однако Монтегю, уже десять дней как посланный мною на границу, ничего не сделал для подавления мятежа. Но что бы ни случилось, нужно крепкое копье для того, чтобы пробить кольчугу короля. Теперь один поцелуй Бесси, стакан вина, и да защитят Господь и св. Георгий Белую Розу!

Книга седьмая. II

II

Несколько дней спустя Эдуард с армиею, наскоро набранною в столице, выступил навстречу мятежникам. В этот промежуток времени получены были самые неутешительные известия с театра войны. Сначала была еще надежда на успех: носились слухи, будто Монтегю подавил восстание, говорили, что он, разбив Робина Редесдейла, велел обезглавить вождей инсургентов. Но этот ничтожный успех только раздул пламя мятежа. Ненависть народа к Вудвиллам была так сильна, что по мере приближения Эдуарда к театру войны, число недовольных все более и более увеличивалось. К ним присоединилось даже много знатнейших дворян: сыновья лордов Латимера и Фитцхью, близкие родственники Невиллов, именами своими оказали много помощи делу восстания; во главе мятежных войск стал опытный полководец сэр Джон Копирс: свой замечательный военный талант, которым пренебрег Эдуард, он отдал в распоряжение инсургентов. История о колдовстве герцогини Бедфорд переходила из уст в уста, и восковая фигура Уорика, быть может, более сделала для восстания, чем могло бы сделать личное присутствие графа. До сих пор, однако, инсургенты не теряли уважения к особе короля. В своем манифесте они требовали только изгнания Вудвиллов и возвращения Уорика. Без зазрения совести, пользовались они именем графа и объявляли, что он едет уже в Англию для соединения с ними. Эта хитрая выдумка Робина необыкновенно воодушевляла мятежников. Их лагерь увеличивался с каждой минутой, между тем, как рыцари и ветераны один за другим покидали королевское знамя. Доблестный лорд д’Эйнкорт был ранен напавшим на него отрядом мародеров на пути его в свой замок в Линкольншире, где ему нужно было собрать в пользу короля своих уже зараженных мятежом вассалов. В лице его армия Эдуарда потеряла одного из наиболее сильных вождей. Страшные несогласия возникли в самом совете короля. Когда весть о поступках Жакелины с графом проникла в королевский лагерь, Рауль де Фульк, Сент-Джон и другие вельможи, охваченные благочестивым ужасом, на отрез объявили, что они бросить оружие и удалятся в свои замки, если только Вудвиллы не будут изгнаны из лагеря, а граф Уорик не будет снова призван в Англию. Король принужден был уступить первому требованию, но относительно второго он все еще медлил. Он оставил Фотерингей и двинулся к Ньюарку. Знаки неудовольствия повсюду встречаемые им на пути не испугали в нем воина; но, как крайне проницательный полководец, он изменил свои планы. Он отступил к Ноттингему и сам написал письма к Кларенсу, архиепископу Йоркскому и Уорику. Последнее было очень трогательно.

«Принимая во внимание оказываемое нами вам доверие и благосклонность, — писал он, — мы не думаем, что намерения ваши относительно нас таковы, какими выставляет их всеобщая молва. Любезный кузен, не забывайте, что вы желанный гость у нас».

Но письма эти не успели еще дойти по назначению, как уже престол его находился на краю гибели. Граф Пембрук был разбит и убит при Эджкоте; пять тысяч воинов короля пали на поле битвы. Граф Риверс и сын его Сэр Джон Вудвилл, по приказанию короля удалившиеся в Граветон, замок графа, были захвачены в плен и обезглавлены инсургентами. Та же участь ожидала и лорда Стаффорда, на которого Эдуард возлагал свои надежды, как на одного из самых сильных вождей. С ужасом узнал Лондон, что король с горстью нерадивых и недовольных солдат, со всех сторон окружен тысячами шедших на него неприятелей.

Из Ноттингема между тем Эдуарду удалось сделать ловкое отступление к укрепленному местечку Олни. Инсургенты погнались за ним туда. Эдуард узнал, что сэр Антоний Вудвилл рассудив, что со смертью отца и брата у него не было более причин держаться вдали от театра войны, набирал войска в окрестностях Ковентри, с минуты на минуту ожидая помощи из Лондона. Король укрепил, насколько ему позволяло время, местечко Олни и ожидал нападения инсургентов.

В эту критическую минуту, когда во всей Англии царствовал ужас и смятение, однажды в конце июля месяца маленький отряд быстро направлялся к деревне Олни. Подъезжая к местечку, всадники были поражены, заметив на окружавших деревню равнинах, движущийся лес копий и касок.

— Святая дева! — сказал один из передовых всадников, — каким бы искусным, доблестным рыцарем ни был Эдуард, трудно будет ему выйти из этой деревушки.

— А что, брат, мы еще лучше были бы приняты, если бы в свите нашей было больше стрелков.

— Архиепископ, — отвечал человек, к которому обращался всадник, — мы приносим с собою то, что одно в состоянии собирать и распускать войска: имя, чтимое народом. Как только на вратах этих, рядом с королевским знаменем, покажется знамя с белым медведем, то войско рассеется, как разгоняемый ветром дым.

— Да услышит вас Господь, Уорик, — сказал герцог Кларенс. — Хотя Эдуард и дурно поступил с нами, но все-таки, как Плантагенету и принцу, мне прискорбно видеть, как вся эта деревенщина, все эти холопы обступают короля.

— Деревенщина и холопы — это пешки шахматной доски, кузен Джордж, — заметил прелат. — Рыцарь и епископ находят их весьма пригодными для того, чтобы двинуть вперед для атаки. После того, являются рыцарь и епископ и могут уже начать игру. Уорик, тихонько прибавил прелат, так что Кларенс не слышал его слов, усмиряя мятеж, смотри, не забудь, что король в твоей власти.

— Фи, Джордж! В настоящую минуту я не думаю более о несправедливом короле, в воображении моем рисуется прекрасный ребенок, которого я качал на коленях и опоясал мечом при Таутоне. Как должно страдать его львиное сердце лицом к лицу с врагом, атаковать которого, как хороший полководец, он считает безрассудным.

— Так, так, Ричард Невилл, — сказал прелат с легкой иронией, — шути с рыцарем, чтобы быть им обманутым, освободи государя и измени народу!

— Нет, я могу остаться верным обоим, твоя политика сильно проигрывает перед простым здравым смыслом и непоколебимою честностью. Однако, господа, вы едете очень тихо, поспешим же! Мятежники приближаются! Вперед за Эдуарда и Уорика! И пустившись в галоп, маленький отряд мигом подъехал к воротам.

Стража весело откликнулась на громкие сигналы вновь прибывших. В то же время мрачно и медленно, как тучи, приближалось войско мятежников.

— Мы опередили инсургентов, — сказал граф, спрыгнув со своего вороного коня. — Мармадюк Невилл, разверни твое знамя. Герольды, дайте знать о прибытии Герцога Кларенса, архиепископа Йоркского, и графа Солсбери Уорика. Тогда над встревоженным городом подобно грому пронеслись крики: «Уорик! Уорик! Все спасено! Вот Уорик!»

Крики эти проникли и в залу ветхого, примыкавшего к церкви домика, где король, вооруженный с головы до ног, с озабоченным видом стоял в кругу непокорных и недовольных вассалов.

При имени Уорика король быстро обратился к своим удивленным собеседникам.

— Лорды, — сказал он, с тем невыразимым величием, в каком у него никогда не было недостатка, — Бог и наш святой патрон послали нам по крайней мере человека, который имел мужество сто раз биться с подлыми мятежниками за своего короля и во славу рыцарства.

— Но кто же может сказать, государь, что мы, ваши лорды и полководцы, не готовы пролить кровь за правое дело, пожертвовать своею жизнью за своего короля и во славу рыцарства? Но мы не желаем резать наших единоплеменников за то, что они служат эхом наших жалоб, за то, что они просят ваше величество не дозволять возвеличенному вами, алчному и честолюбивому роду унижать долее ваших дворян и теснить ваш народ. Посмотрим, одобрит или осудит нас граф Уорик!

— А я заранее отвечаю, — гордо сказал Эдуард, — что как бы не отнесся к этому Уорик, я скорее один выйду из этих дверей, чтобы воином умереть под ударами мятежников, чем соглашусь повиноваться воле моих подданных. Я свободен и пока корона Плантагенетов украшает мою голову, хочу остаться свободным возвышать тех, кого люблю, и презирать угрозы тех, кто клялись мне в верности. Если бы я был просто графом Ла-Марш, а не королем Англии, то зала эта была бы уже обагрена кровью тех, кто оскорбляет друзей моей юности и избранницу моего сердца. Прочь, Гастингс. Я не нуждаюсь в посреднике между мной и моими подданными; ни здесь, ни в другом месте, в целой Англии я не знаю себе равного; и король прощает или презирает (выбирайте любое слово, милорды) там, где простой дворянин наказывает.

Трудно описать впечатление, произведенное этой речью на присутствующих. В смелости и решимости всегда есть что-то такое, что внушает уважение толпе, хотя бы она сама состояла из храбрецов. И если в наступившем за ним мрачном молчании можно было прочесть неудовольствие, то в то же время оно выражало и восторг. Те, которые в мирное время презирали слабого, бесхарактерного монарха, утопавшего в роскоши и неге; теперь, в минуту опасности, видели в нем олицетворенного Марса. Наконец это был король, и если бы неприятель состоял из благороднейшего французского рыцарства, то ни один не отказался бы пожертвовать жизнью за одну улыбку этих надменных губ. Но интересы баронов были тесно связаны с делом народного восстания: положить конец мятежу значило для них способствовать возвышению Вудвиллов. Молчание было прервано Гастингсом, старавшимся убедить самых влиятельных и упорных вождей. В эту самую минуту послышались чьи-то шаги, и в залу вошел безоружный с обнаженной головой, единственный человек, во всей Англии превосходивший Эдуарда как нравственным, так и физическим величием.

Эдуард не знал еще, как отнесется к нему Уорик, он сомневался, чтобы поднятое его именем восстание, вождями которого были его родственники, могло быть сделано без его согласия. Окруженный лицами, особенно близкими графу, Эдуард хорошо знал, что, если Уорик против него, тогда для него все кончено, несмотря на это, осанка его нисколько не потеряла своего величия. Опершись на длинный меч, он в глубине души решился поступить, как мужественный король и храбрый джентльмен, в случае, если дела его примут дурной оборот, и спокойно смотрел на своего благородного родственника, величественно приближавшегося к нему при шумных восклицаниях недовольных баронов.

— Кузен, вы желанный гость здесь! Я уверен что, если бы вы хотели обратиться ко мне с упреками, вы никогда не избрали бы для этого минуту опасности и бедствия, и какова бы ни была причина, которая могла отвратить от меня ваше сердце, я убежден, что звуки трубы мятежников заставят умолкнуть наши распри и возвратят мне вашу верность.

— О, Эдуард! О мой король! Зачем ты так дурно думал обо мне в счастии, если теперь так хорошо судишь в несчастии, — с чувством сказал Уорик.

При этих словах он склонил голову и, преклонив колено, поцеловал протянутую ему руку. Лицо Эдуарда просияло, и, подняв графа, он гордым взглядом окинул окружавших его баронов, которые были вне себя от изумления при виде всей этой сцены.

— Милорды и сэры, — сказал он, — вы теперь видите, что не граф Уорик, наш ближайший, после братьев, родственник и из всех подданных самый близкий к трону, не он оставил меня в минуту опасности!

— И мы не сделали бы этого, государь, — возразил Рауль де Фульк. — Вы роняете нас в глазах нашего благородного товарища, судя нас таким образом. Мы готовы биться за короля, но не за родных королевы: и это одно навлекает на нас ваш гнев.

— Вы свободны! Ступайте! Нас двоих с Уориком будет вполне достаточно, чтобы отбросить всю эту сволочь.

Умный и проницательный граф, сразу угадал причины раздора. Несмотря на свое великодушие, он не хотел упустить представлявшегося ему удобного случая к уничтожению навсегда враждебного ему и пагубного для государства влияния Вудвиллов. Его великодушие было великодушием не ребенка, но государственного человека.

— Государь, — сказал он, — до прихода неприятеля остается еще целый час. Со мной приехали ваш и мой брат; вон они идут сюда. Не угодно ли вам побеседовать с ними несколько минут, а мне позвольте тем временем переговорить с благородными баронами.

Эдуард задумался на минуту, но перед прямым, открытым взглядом графа разом исчезли все, возникшие было в его голове, подозрения.

— Согласен, кузен; сказал он, но помни, что советникам, которые грозят покинуть меня в подобную минуту, я не сделаю никакой уступки.

И с этими словами король поспешил навстречу Кларенсу и прелату, ласково положил руку на плечо брата, и, взяв архиепископа за руку, повел их на вал.

— Ну, друзья мои, — сказал между тем Уорик, обращаясь к оставшимся, — чего вы требуете от короля?

— Ссылки всех Вудвиллов, исключая королевы; отнятия у них земель, которые пожалованы им, обирая древние дворянские роды, и если бы вы не вернулись, мы потребовали бы также и вашего возвращения.

— А если бы вы не получили ничего, как намерены вы были поступать.

— Мы решили уехать и предоставить Эдуарда его участи. Если король согласится исполнить наши требования, мы уверены, что инсургенты разойдутся; если же он откажет нам, то должны ли мы тогда проливать свою кровь в борьбе с толпой, требования которой одобряем мы сами?

— Требования! Но хорошо ли вы их знаете? — сказал Уорик. — Мне-то они хорошо известны, ведь дети севера мне коротко знакомы, и цель их восстания гораздо серьезнее, чем вы думаете. Разве они уже не привлекли на свою сторону моих родственников, сыновей Латимера и Фитцхью, а также и смелого Копирса, стальному шлему которого следовало бы покрывать более рассудительную голову? Разве они не взяли мое имя своим паролем? Или вы думаете, что за этой ложью скрываются одни справедливые жалобы?

— Разве их восстание сделано было помимо вас? — спросил крайне изумленный Сент-Джон.

— Сохрани меня Боже быть заодно с ними. Да разве вы думаете, что я держался бы в стороне от театра войны, если бы желал прибегнуть к оружию, чтобы отомстить за нанесенные мне оскорбления? Нет, милорды! Однако время уходит; довольно в коротких словах объяснить вам положение дел, быть может, для вас еще не вполне известное. В один день с письмом короля я получил письма от Монтегю и некоторых других: они осветили мне цель наших возмутившихся соплеменников. В Англии, как вы знаете, постоянно, но в особенности с царствования Эдуарда III, существовали странные идеи о свободе, совершенно иной, чем та, которой мы пользуемся; идеи эти мало-помалу распространились по деревням. Народ никак не может простить нам, дворянам, наших преимуществ, он всегда питает к нам тайную ненависть, которая во время смут, является жестокой и неумолимой. Дурной ли урожай, ропщет ли народ на налоги, никогда не бывает недостатка в людях, которые пользуются народным бедствием для своих честолюбивых замыслов или для совершения какого-нибудь политического переворота. Таков и теперь главный вождь и душа настоящего восстания.

— Вы говорите о Робине Редесдейле, уже умершем? — спросил один из полководцев.

— Он вовсе не умер. Монтегю называет эти слухи ложными. По словам его Редесдейл был разбит при Йорке и несколько дней скрывался в лесах. Это он сумел привлечь сыновей Латимера и Фитцхью на сторону мятежников, и уступил свое начальство искусному полководцу сэру Джону Копирсу. Этот Робин Редесдейл человек необыкновенный. Он получил отличное образование; и объехал все свободные города Италии; он обладает обширными сведениями и питает великие замыслы. К числу его планов принадлежит между прочим погибель дворянства, как это некогда было во Флоренции, исключение нас со всех должностей и много других неслыханных перемен, которые слишком долго было бы перечислять.

— И мы чуть было не дали восторжествовать этому человеку! — воскликнул де Фульк. — Это было бы с нашей стороны большим преступлением!

— Под благовидным предлогом он собрал войска и теперь ведет сюда свою армию. Я имею основание думать, что в случае если бы удалось ему рассорить вас с Эдуардом, и если бы король живым или мертвым попался ему в руки, он возвел бы на престол Генриха Виндзора, но на таких условиях, которые предоставили бы королю и баронам одни пустые титулы, и ни какой власти в королевстве. Много лет тому назад я знал этого человека, после того я следил за ним, и, хотя это и может показаться вам странным, нахожу в нем свойства, которыми восхищаюсь как подданный, но которых побоялся бы, если б был королем. Одним словом вот мое мнение: для блага государства и нашего собственного благоденствия прежде всего надо разогнать эту толпу: а там уже заняться уничтожением злоупотреблений, на которые они справедливо жалуются. Не думайте, милорды, что, разделяя ваше намерение требовать от короля удаления Вудвиллов и уничтожения их пагубного влияния, я имел в виду только отомстить им за нанесенные мне оскорбления. Но знайте, что в Англии не будет мира, пока мы не изгоним этого алчного рода. Вот что более всего тревожит меня. Но каковы бы ни были наши намерения, поможем теперь своему королю.

Все единогласно одобрили совет Уорика и громко выразили желание выйти из города и напасть на мятежников.

— Но, — заметил один старый ветеран, — что значим мы в сравнении с такой массой врагов? У нас горсть солдат, а у них целая армия.

— Не бойся ничего, со смелой, самоуверенной улыбкой отвечал Уорик. Разве эта армия не набрана наполовину из моего Йоркского графства? Разве не состоит она из людей, евших мою хлеб-соль? Посмотрим, найдется ли человек, который решился бы пустить стрелу в стены, вмещающие в себе Ричарда Уорика. Теперь пусть каждый из вас вернется к своему посту; я же иду к королю.

Появление графа Уорика мигом оживило упавший духом гарнизон: от глубочайшего отчаяния все разом перешли к полной уверенности в победе. Еще прежде, едва завидев его знамя, развевающимся рядом с королевским, артиллеристы тотчас же вернулись к своим орудиям, а стрелки взялись за свои луки; даже поселяне, сначала бывшие недовольными, по приезде графа выслали на стены все свое население, женщин, детей и стариков. Когда Уорик подошел к королю, этот искусный полководец, своего времени, не теряя надежды, спокойно указывал Кларенсу, на естественные укрепления местности. Между тем неприятель, без сомнения узнав от шпионов о помощи подоспевшей к королю, остановился, и видно было, как черная масса в нерешительности волновалась по обширной равнине, как рой пчел, не знающий, куда ему сесть.

— Ну что, кузен, — сказал король, — заставили вы тех упрямцев покориться?

— Да, государь, — отвечал Уорик, — но силы наши слишком незначительны для того, чтобы противостоять такому войску.

— Разве вы не привели с собой подкрепления? — с удивлением сказал король. — Вы должны были пройти через Лондон; или вы оставили войско на дороге?

— Государь, у меня не было времени собирать подкрепления, к тому же и Лондон объят ужасом. Если бы я остановился набирать войска, то, придя сюда, мог бы найти голову короля на этих стенах.

— Хорошо! — беспечно отвечал Эдуард. — Много ли, мало ли нас, во всяком случае один джентльмен стоит сотни мужиков. «Нас довольно для славы!», как сказал Генрих при Азенкуре.

— Нет, государь, вы слишком умны и рассудительны, чтобы верить этому. Победить этих бунтовщиков мы не можем, но зато можем заставить их разойтись.

— Каким это чудом?

— Обещанием короля дать удовлетворение их жалобам.

— Изгнав королеву, мою супругу?

— Небо запрещает человеку разлучать то, что сочетал Господь, — отвечал Уорик. — Нет, они требуют изгнания не ее величества королевы, но родни ее величества.

— Риверс убит и храбрый Джон также, разве мало этого для их мести? — печально сказал Эдуард.

— Мы не желаем мести, мы только хотим оградить безопасность страны, — отвечал Уорик. — Короче сказать, если вы не дадите нам этого обещания, то стены эти будут вашей могилой.

Эдуард отошел в сторону и стал серьезно обдумывать, как поступить в данном случае.

Твердый в своем намерении не оставлять Вудвиллов, он в то же время, после минутного размышления, решился не рисковать своею жизнью и престолом, из-за отказа низвергнуть их род. Упорствуя в душе, наружно же уступая, он скрыл свое лицемерие под маской обычной сдержанности и радушия.

— Уорик, — приветливо сказал он, подходя к графу, — вы не можете подать мне дурного совета, и потому в этом затруднительном деле я отдаю себя в ваше распоряжение. Мне не хочется самому отказываться перед баронами от своих прежних слов: но я предоставляю вам, от моего имени, обещать им и инсургентам все, что вы сочтете нужным, я уверен, что ни одно из этих обещаний не будет противно моей чести. Но не оставляйте меня, о благороднейший из друзей, когда-либо имевших доступ к трону, не оставляйте меня, не пожав мне руки, в знак того, что все зло забыто между нами! Не будьте слишком строги к благосклонности, которую король ваш оказывает родным своей супруги!

— Государь, — сказал Уорик, которого великодушие чуть было не довело до слабости, и он должен был сделать над собою усилие, чтобы остаться верным принятому им решению. — Государь, достоинство их нисколько не пострадает от того, что они пробудут какое-то время в изгнании, и если сочтете нужным лишить Вудвиллов земель и почестей, которыми вы их осыпали, то возьмите у своего Уорика вдвойне против того, что вы от них отберете. Он богат любовью к своему королю и этого богатства никто и никогда у него не отнимет. О, Эдуард, будьте откровенны и искренни со мною, и не стесняясь располагайте моими землями, если захотите наградить любимца.

— Я не для того призвал тебя на помощь, Уорик, чтобы разорить тебя, — улыбаясь, отвечал Эдуард. — К тому же я могу располагать моими йоркскими землями. Теперь отправляйся в неприятельский лагерь, и я даю тебе все права и все полномочия, какие только может дать король; а когда провинции эти будут усмирены, отправляйся в Уэльс в качестве генерального судьи этого княжества. Печальная кончина Пембрука позволяет мне располагать этим высоким постом. Я не могу ничего более прибавить к твоему величию, назначение это только послужит для Англии новым доказательством доверия к тебе твоего государя.

— И так как это доказательство дано уже мне, — сказал Уорик со слезами на глазах, — то да укрепит. Господь мою руку в боях и да ниспошлет мне мудрость в советах! Но я забываюсь... солнце клонится к западу; оно не должно зайти прежде, чем неприятельская армия не перестанет угрожать сыну Ричарда Йоркского.

С этими словами граф поспешно удалился к тому месту, где ожидала его свита.

— Трубачи, герольды вперед, — скомандовал он. — На коня, Мармадюк, свиты мне не надо. Мы отправляемся в лагерь инсургентов.

Книга седьмая. III

III

Мятежники сделали привал в одной миле от города и уже разбивали палатки для ночлега. Это было бурное, но однако не лишенное дисциплины войско, благодаря военным талантам Копирса и уму и энергии Робина Редесдейла.

В главной палатке лагеря собрались вожди инсургентов для обсуждения важных вопросов.

— Если это правда, — говорил Копирс, занимавший почетное место, — если шпионы наши не обманулись, если граф Уорик действительно в деревне и знамя его развевается рядом с королевским, то в таком случая я прямо, как подобает солдату, скажу, что был обманут!

— Кем же это, сэр и кузен? — краснея, спросил Фитцхью.

— Вами, молодой кузен, и этим упрямцем, этим адским поджигателем, Робином Редесдейлом. Вы оба уверяли меня, что граф одобрял восстание, что он позволял собирать войска его именем, и встанет во главе войска, как только оно будет собрано; повторяю вам, если это ложь, то вы навлекли бесчестие на мою седую голову.

— А какую честь оказывали вашим сединам до этого восстания? — грубо сказал Робин. — Какую честь видели вы от развратного Эдуарда и его разгульных товарищей? Вас бросили как негодную ветошь, сэр Джон Копирс! Сам Уорик, сиятельный родственник вашей жены, не мог ничего для вас сделать! Теперь же вы стоите во главе многих тысяч людей, их жизнь и смерть в вашем распоряжении, в ваших руках сам Эдуард и его престол! Все это сделали для вас мы, и вы нас же упрекаете!

— И мы, — возразил молодой Фитцхью, ободренный смелостью Гильярда, — мы имеем полное основание думать, что мой сиятельный родственник, граф Уорик, одобряет наше предприятие. Когда этот честный человек, — и он указал на Редесдейла, — уведомил меня, что он своими глазами видел восковую фигуру моего благородного родственника, то я отправился к лорду Монтегю. Хотя этот ловкий придворный и не хотел открыто высказать мне свои намерения, но он дал, однако, понять, что хорошо отнесется к восстанию против Вудвиллов.

— А между тем, — заметил один из вождей, — тот же Монтегю, при приближении Гильярда к Йорку, сделал вылазку и крепко поколотил его.

— Да, но он пощадил мою жизнь и вместо меня велел обезглавить труп бедного Хью Витерса: ведь Джон Невилл хитер и умеет выходить сухим из воды. Для него не пришло еще время соединиться с нами, но он скромно и учтиво побил нас. Но что сделал он с тех пор? Он держится в стороне, а наша армия между тем все увеличивается и гордое сердце Эдуарда разрывается от злобы в стенах Олни. Как же можно после этого думать, чтобы Уорик, хотя бы даже он и находился возле короля, был в душе против нас? Нет, он мог войти в Олни, но только для того, чтобы овладеть тираном.

— Если это так, — сказал Копирс, — то все к лучшему, но если граф Уорик, хотя и дурно поступивший со мной, но тем не менее славный воин, которого должно бояться, если не любить, если, говорю я, Уорик соединится с королем, то я сломаю этот жезл, а вы ищите себе другого вождя!

— Ну что ж, мы и найдем его! — вскричал Робин. — Разве мы такие ничтожные люди, что удаление одного человека может погубить нас. Сверх того, если Уорик таким образом изменяет нам и самому себе, но в то же время не ведет за собой никакой рати, то мы не разойдемся, пока требования наших соотечественников не будут исполнены.

— Славно сказано! — вскричал саксонец-оруженосец. — Мы не разойдемся, не разрушив до основания замок барона Буллстока.

— Да, — мрачно сказал Робин, — мы не удалимся, пока не сбавим спеси с духовенства и не дадим испробовать им того кнута, которым били они простых верующих.

— И, пока не выговорим: кусок хлеба бедняку, покровительство законов слабому и кару преступнику.

— Все это превосходно, — грубо заметил сэр Джеффри Гейтс, начальник наемных войск, опытный воин, но неукротимый хищник. — Но скажите, кто заплатит жалованье мне и моим гулякам?

При этом вопросе по всему собранию пробежал ропот неудовольствия.

— Вот видите, господа, — продолжал сэр Джеффри, — пока я и товарищи мои считали вашим союзником богатого графа, владельца целой половины Англии, мы охотно ждали. Ни, черт побери, хотя бы один фартинг не попался в мой кошелек. Что касается грабежа, то что нам толку в ферме или замке? Будь это церковь или крепость, тогда другое дело, тут было бы чем поживиться.

— В замке барона Буллстока есть много серебряной посуды и один или два мешка экю и золотых монет, — сказал саксонец-оруженосец, желая отмстить своему бывшему притеснителю, барону.

— Вы видите, друзья мои, — с улыбкой пожимая плечами, сказал Копирс, — вы видите, что паутинкой нельзя расшатать королевство. Положим, мы победим, Эдуард будет взят в плен, ну хотя даже убит... что же из этого выйдет? Герцог Кларенс, по мужской линии прямой наследник престола — зять Уорика и, следовательно, ваш свойственник, сэр Джон, — сказал молодой Латимер.

— Правда, — задумчиво сказал Копирс.

— Мысль ваша не дурна, сэр, — подтвердил Джеффри Гейтс. — Я не прочь провозгласить королем Кларенса, а Уорика лордом протектором. Это даст нам некоторые шансы на получение жалованья.

— Сверх того, — сказал Фитцхью, — стоит нам раз открыто объявить это намерение, тогда и Уорику и Кларенсу трудно будет идти против нас, да и народ не поверит, чтобы они были не заодно с нами. Самое лучшее, что остается нам теперь делать — это идти вперед!

— Гм, — сказал один из предводителей, — граф Уорик добр, и хотя его брат архиепископ, но сам он никогда не стоял за тиранию церкви. Но что касается Джорджа Кларенса...

— Что касается Кларенса, — перебил его Гильярд, с ужасом видя, что восстание, предназначенное им для возведения на престол Ланкастерского дома, может окончиться только перенесением короны с одной главы ненавистной йоркской династии на другую, — что касается Кларенса, то он обладает всеми пороками Эдуарда, не имея его достоинств. Он остановился; но понимая, что критическое положение, в котором он находился, ускоряло для него минуту объяснения своих тайных планов, он со свойственною ему смелостью прямо приступил к делу. Нет, милорды и сэры, — продолжал он, — в этом деле я должен сказать свое мнение и потому прошу выслушать меня хладнокровно. Англия никогда не благоденствовала с тех пор как мы покинули нашего законного короля. Если мы избавимся от Эдуарда, пусть это будет сделано не для того, чтобы из рук развратника перейти в руки пьяницы. В Тауэре томится наш законный государь, теперь уже многими почитаемый за святого... Выслушайте меня до конца. На границах армия, доводящая Глочестера до крайности, подняла знамя Генриха и Маргариты. Двинемся к этой армии, наперед заняв Олни, и соединим наши силы. Маргарита готова уже переправиться в Англию. У меня есть друзья в Лондоне, они должны напасть на Тауэр и освободить Генриха. Вам, сэр Джон Копирс, я именем королевы обещаю титул графа и кавалера ордена Подвязки. Вы, наследник Латимера и Фитцхью, вы получите высокие должности, приличные вашему знатному роду. Вам, рыцари и полководцы, я обещаю долю в конфискованных поместьях Вудвиллов и других йоркцев. Вам братья мои, обратился он к лолардам, и в голосе его слышалась кротость и ласка, не ускользнувшая от этих людей, принужденных скрывать свои религиозные учения, сам Гильярд принадлежал к числу лолардов, но этого не знал никто, кроме последних, вам братья мои — королева обещает покровительство против врагов и снисходительное законодательство. Вам, храбрые солдаты, щедрое королевское жалованье. Итак, долой все другие знамена. Да здравствует Алая Роза! Да здравствует Генрих VI!

Речь эта, несмотря на все свое красноречие, несмотря на то, что так искусно льстила разнообразным страстям присутствующих, не произвела надлежащего действия.

Лоларды хорошо еще помнили костры, возведенные Ланкастерским домом для их мучеников, и несмотря на слепую веру в Гильярда, они, казалось, не расположены были следовать его призыву. Молодой Фитцхью, взявшись за оружие только для того, чтобы отомстить Вудвиллам за обиды, причиненные его идолу, Уорику, не видел ничего доброго в возвышении королевы Маргариты, врага графа. Наемные войска помнили плачевное состояние финансов в царствование Генриха VI. Саксонец-оруженосец бормотал про себя: «А кой черт будет с замком Буллстока!»

Но сын лорда Латимера, из той ветви рода Невиллов, которая была предана Ланкастерскому дому, и поверенный тайных замыслов Гильярда, вставил свое слово в пользу их общего дела.

— Гильярд не намерен превышать своей власти, — сказал он, — каждый, сражающийся за Алую Розу, будет полным господином в землях побежденного им йоркца!

Сэр Джон Копирс колебался: уже давно, будучи по милости Эдуарда без средств и без власти, но по-прежнему смелый и честолюбивый, он был ослеплен блеском всех этих обещаний: но старость тяжела на подъем, и со всем благоразумием, какого можно было ожидать от него седин, он сказал:

— Имя короля слишком могущественно, чтобы идти против него, дело это требует всеобщего одобрения и зрелого обсуждения.

В эту самую минуту шумные, восторженные восклицания толпы донеслись к ним из лагеря. Предводители в испуге выскочили из палатки, и странное зрелище представилось их взорам.

Посреди лагеря, верхом на вороном Саладине, они увидели высокую, воинственную фигуру Уорика, и вокруг него коленопреклоненную толпу инсургентов: медленно заходившее солнце осеняло как бы ореолом обнаженную голову барона. Почести эти, оказываемые толпою человеку безоружному, без свиты, нанесли смертельный удар честолюбивым надеждам Гильярда.

Товарищи его тоже были объяты ужасом. Присутствие этого одного человека, казалось, словно волшебством, мигом отняло у них их сильную армию. Сидя на своем гордом коне, словно король на троне, он царствовал над сердцами всех присутствующих.

— Толпа расступилась перед ним, он едет сюда к нам, — сказал молодой Фитцхью, — пойдем мы к нему навстречу?

— Разумеется, нет, — отвечал Гильярд, — мы все-таки предводители этой армии: пусть он застанет нас за исполнением наших обязанностей, за обсуждением осады Олни.

— Это верно, — сказал Копирс, — и если произойдет какой-нибудь спор, то толпа не должна слышать его.

Предводители вернулись в палатку и в строгом молчании ожидали графа. При входе Уорика все, исключая Гильярда, встали и почтительно поклонились ему.

— Добро пожаловать, могущественный и славный кузен! — сказал Копирс. — Наконец-то вы явились принять начальство над войском, собранным от вашего имени. Позвольте передать в ваши руки жезл предводителя.

— С удовольствием принимаю его, сэр Джон Копирс, — отвечал Уорик, занимая почетное место, — и если вы избираете меня своим начальником, то я немедленно приступлю к исполнению важных обязанностей своего нового звания. Каким образом, осмелились вы, рыцари и дворяне, в отсутствие мое воспользоваться моим именем для возмущения народа? Отвечайте же! Что скажешь ты, мой племянник?

— Лорд и кузен, — отвечал молодой Фитцхью, — мы не могли предполагать, что вы дурно отнесетесь к восстанию, цель которого отмстить за нанесенные вам обиды и оградить вашу драгоценную для всех нас жизнь.

Затем он в коротких словах рассказал историю восковой фигуры, виденной у герцогини Бедфорд, и сослался на Гильярда, как на свидетеля этого факта.

— Сверх того, вы явно были удалены от двора, — сказал сэр Генрих Невилл, повсюду говорили о вашей ссоре с Эдуардом; о пороках короля и бесчестии для Англии.

— К тому же мы действовали не без ведома дяди моего и брата вашего, лорда Монтегю, — прибавил молодой Фитцхью.

— Все это время, — сказал Робин Редесдейл, — всюду слышался ропот угнетаемого народа; Вудвиллы грабили нас, и король тратил наши деньги на содержание своих недостойных любимцев и фавориток. Разве этого мало для того, чтобы взяться за оружие!

В мрачном молчании слушал граф оправдания вождей инсургентов.

— Каковы бы ни были причины, побуждавшие вас к восстанию, вы не имели права, без моего согласия, поднимать мятежа под моим именем; как смели вы в глазах всей Европы выставить Ричарда Невилла изменником, не имеющим мужества открыто стать мятежником? Вы поступили вопреки закону, и жизнь всех вас в моих руках.

— Если мы излишним усердием в защите ваших прав навлеки на себя ваше неудовольствие, — трогательно сказал молодой Фитцхью, — в таком случае возьмите жизнь нашу, она стоит не много.

И с этими словами молодой человек положил свой меч на стол.

Уорик, казалось, не обратил внимания на покорность своего племянника.

— Но, — продолжал граф, — я, который всегда любил английский народ, я, который всегда защищал права его перед королем и парламентом, я, первый солдат в нашем королевстве, я уверен, что если вельможи и могли ради личных интересов и честолюбия допустить вовлечь себя в это восстание, зато народ никогда без основательной причины не брался за оружие. А потому, вожди восстания, прошу вас, оставив в стороне частные, касающиеся меня лично жалобы, назовите мне одни народные требования.

Наступило глубокое молчание: большая часть рыцарей и дворян из личных выгод присоединились к мятежникам и вовсе не знали, чего желал народ. Тут Робин Редесдейл встал со своего места и твердым, звучным голосом описал беспорядки того времени, несправедливые притязания госпиталей и аббатств, беззаконные притеснения баронов, слабость королевской власти в деле прекращения притеснений дворян и ту ужасную силу, с которой он поддерживал притеснителей.

— Не называйте это злополучной язвой времени, лорд Уорик, — прибавил он, — в начале правления Эдуарда было иначе, потому что тогда вы, граф, заботились о всеобщем благе и своею справедливостью заслужили любовь народа и снискали себе бессмертную славу. И теперь еще все с удовольствием вспоминают о золотом времени правления графа Уорика. Но с тех пор, как после ссоры с королем вы удалились в Мидлхем, а потом в Калэ, Англия стала игрушкой в руках Вудвиллов... И вот теперь мы отдыхаем на порогах своих домов под сению не виноградных лоз, а виселиц! Вот что заставило нас обнажить меч. Вы, граф пользуясь любовью, какую питают к вам сыны Англии, вы без сомнения можете заставить нас обратно вложить меч в ножны, но этим вы только, несмотря на все свои заслуги, навлечете на себя участь, которую я заранее могу предсказать вам. Да! — воскликнул оратор, протянув руку и устремив проницательный взор на графа, гордое лицо которого выдавало его волнение. — Да! — продолжал он. — Придет час, когда ты, обманутый неблагодарным королем, лишенный славы и почестей, изгнанный из Англии, как падшая звезда, всеми покинутый, будешь напрасно молить о защите народ, который теперь боготворит тебя, но тогда уже будет поздно! Мы предоставим тебя твоей участи и отречемся от тебя, также как ты в настоящее время отрекаешься от нас. Теперь, если это тебе нравится, отдавай друзей твоих, защитников Англии в руки твоего ничтожного, изнеженного короля, чтобы они своею кровью обагрили его эшафоты.

Он смолк. Ропот пробежал по собранию. Взоры вех устремлены были на Уорика. Этот великий государственный муж, призвав на помощь свою непоколебимую честность, преодолел впечатление, произведенное на него речью оратора. Он вспомнил, что дал королю честное слово исполнить его поручение, что он явился сюда уполномоченным короля для примирения его с подданными, а не судьей его.

— Роберт Гильярд и вы, благородные рыцари и дворяне, выслушайте меня теперь, как посланника Эдуарда, — сказал он. — Обещаю всем полную амнистию. Его величество считает вас увлеченными, но не преступными, и надеется, что поступки ваши будут заглажены будущими заслугами. Это я говорю относительно вождей. Что касается народа, то король, мой повелитель, готов возвратить мне те высокие должности, которые занимал я прежде, и хочет увеличить, а не уменьшить мою власть. От его имени я берусь тщательно и справедливо рассмотреть все названные Робином Редесдейлом народные жалобы, и обещаюсь дать им скорое и полное удовлетворение. Это еще не все: его величество, отказавшись от своего плана войны с Францией, будет менее нуждаться в деньгах и вследствие того может уменьшить подати и налоги. Наконец его величество, всегда заботясь о благе своего народа, уполномочил меня обещать вам, что родственники королевы, справедливы ли вы к ним или нет, не будут более заседать в королевском совете. Герцогиня Бедфорд, как подобает ее печальному вдовству, удалится в свой замок, а лорд Скейлс отправится посланником к Испанскому двору. Таким образом, принимая во внимание справедливые требования народа и обещая исполнить их, а вам обещая милостивое прощение, я исполняю свой долг по отношению к королю и народу. От души желаю, чтобы эти злополучные раны были навсегда излечены милостью Божией и нашего святого патрона, и именем Эдуарда IV, я ломаю этот жезл и распускаю ваше войско!

Умная, спокойная речь графа и его решительный отказ принять участие в восстании, произвели желаемое действие на всех присутствующих, уничтожив все надежды на успех мятежа. Один только Гильярд не разделял всеобщего одобрения. Он бросился в сторону и, схватив обломок жезла, воскликнул:

— Именем народа я принимаю начальство, которое вы так подло бросаете, как глуп был народ (он указал на лагерь), надеясь на помощь рыцаря и дворянина!

С этими словами он бросился вон из палатки.

— Рыцари и лорды, вы, в жилах которых течет благородная кровь, вы были только орудиями в руках этого смелого и способного человека, спокойно сказал Уорик. Теперь следуйте за мной!

Тогда граф, в сопровождении рыцарей, вышел из палатки, вскочил на своего коня, и не успел еще Гильярд обратиться с речью к войскам, как он уже был посреди их. Трубачи Уорика скомандовали смирно, и граф своим твердым звучным голосом сказал несколько слов жадно внимавшей ему толпе. Обладая, не менее Гильярда, тем пламенным красноречием, которое так увлекало толпу, он в короткой, но сильной речи, объявил им об обещаниях, которые он только что дал предводителям. Едва услышал народ об отмене гнетущих его порядков и о возвращении власти графу, как мятеж мигом утих, так что когда Уорик приказал инсургентам разойтись по домам, то слова эти были встречены шумными, радостными криками. Тогда неукротимый Гильярд, взойдя на небольшое возвышение, хотел уже снова постараться поднять бунт. Толпа было бросилась к нему, но это не ускользнуло от проницательного взора Уорика. Слишком хорошо зная непостоянство человеческого характера, он не допустил Гильярда говорить к народу. Стремглав поскакал он в ту сторону и, обращаясь к Мармадюку, громко закричал: «Мармадюк Невилл, именем короля, арестуй этого человека!» Мармадюк проворно соскочил с седла, в одну минуту рука его была на плече Гильярда. Ни один из инсургентов не тронулся с места, ни один не вступился за своего вождя. Гильярд схватился за меч; но видя апатию толпы, он опустил руку, и по надменному лицу его пробежала презрительная улыбка.

— Вы позволяете, — сказал он, — вы допускаете заключить в оковы и вести на смерть того, кто дал вам в руки меч!

— Могущественный граф не способен никого обидеть, — сказал чей-то голос, и слова эти были восторженно подхвачены толпой.

— Милорд, я не забочусь более о жизни, когда нет свободы, я ваш пленник, — сказал тогда Робин.

— Коня моему пленнику, — смеясь, закричал Уорик, — и я ручаюсь, что ни ему, ни его имуществу не будет причинено ни малейшего вреда. Благодаря Бога, день, когда Уорик сходится с народом, не должен иметь жертв. Ура! Да здравствует Эдуард IV, да здравствует прекрасная Англия!

Войско радостно повторило этот крик, и он был встречен веселыми, шумными криками в стенах Олни.

Граф медленно удалился со своей свитой, а мятежники стали расходиться. И когда луна показалась на горизонте, она осветила лишь пустынную, безлюдную поляну, на которой за несколько часов перед тем стоял шумный лагерь инсургентов. Такова власть человека над человечеством.

Книга седьмая. IV

IV

Уорик ехал несколько впереди своей свиты. Он был мрачен и казался озабоченным. Когда маленький отряд потерял уже из виду мятежников, граф дал знак Мармадюку приблизиться вместе с его пленником. Молодой Невилл повиновался, потом снова отъехал, так что Робин и Уорик вдвоем продолжали путь и ехавшая в почтительном отдалении свита, не могла слышать их разговора.

— Сэр Гильярд, — начал Уорик, — я очень рад, что брат мой, в благодарность за оказанную мне вами некоторую услугу, пощадил вашу жизнь, когда вы попались ему в руки.

— Ваш благородный брат, милорд, — сухо отвечал Робин, — быть может, и не знал ничего об услуге, которую я когда-то оказал вам, он скорей пощадил меня за то, что я помог ему в предприятии, имевшем целью низвергнуть Вудвиллов и возвратить Англию Невиллам. Без меня попытка эта не имела бы успеха. Ваш брат человек дальновидный.

— Мне неприятно слышать такое суждение о лорде Монтегю. Я знаю, что в планах его более лукавства, чем это желательно было бы видеть в благородном рыцаре и искреннем человеке; но относительно любви к своему королю он безупречен, цель его благордна, хотя средства и не всегда таковы. Но довольно о нем, поговоримте лучше о вас, сэр Гильярд. Через несколько месяцев после битвы при Эксгеме случилось мне однажды одному попасть в руки шайки ланкастерских изгнанников. Ты был их вождем, ты узнал меня по шлему и, помня, как снисходительно относился я всегда к твоим странным, республиканским идеям, ты спас меня от меча твоих товарищей. С той минуты я тщетно старался улучшить твою участь. Ты отвергал все мои предложения: и мне не безызвестно, что ты отдал себя на служение Ланкастерскому дому. Не раз мог я предать тебя суду, но из-за благодарности, а также, сказать правду, и вследствие презрения, которое внушали мне всегда индивидуальные усилия возвести на престол падшую династию, я сквозь пальцы смотрел на твое поведение, которое, я уверен, не нашло бы пощады у короля. Я теперь знаю, что ты человек с умом и сердцем и что ты можешь погубить целые нации. В настоящую минуту Уорик возвращает тебе жизнь и свободу; но если ты возобновишь свои попытки, знай, что впредь ты увидишь во мне только министра короля. Теперь мы квиты. Вот дорога в лес, прощай. Подожди, еще одно слово! Быть может, бедность довела тебя до измены?..

— Бедность, — перебил его Гильярд, — бедность, лорд Уорик, заставляет человека сочувствовать беднякам, вот почему я разошелся с богачами. — Он остановился, грудь его высоко вздымалась. — Теперь, — печально прибавил он, — теперь, после того, как я увидел подлость и неблагодарность людей, роль моя кончена, мое мужество погибло.

— Увы! — заметил Уорик, — неблагодарность — общий порок всех людей, и богатых и бедных, и ты, вкусивший ее от народа, угрожаешь мне неблагодарностью короля! Но каждый человек здесь, на земле, должен проложить себе путь, не заботясь о том, будут ли одобрять или осуждать его другие! Одна могила наш судья! — При последних словах графа Робин пристально заглянул ему в лицо: оно было мрачно и печально.

— Лорд Уорик, — сказал Гильярд, — я тем охотнее принимаю от вас жизнь и свободу, что какой-то внутренний голос уже давно твердить мне, что рано или, поздно, время все-таки сблизить нас. Вы совсем не то, что другие дворяне, вы один обязаны своим могуществом не столько графскому титулу, обширным поместьям, знатному роду и милости короля, сколько любви к вам народа, которую вы вполне заслужили. На войне вы один, как истинный рыцарь и великодушный христианин, вы один жалели бедняка, один вы, сильный, неукротимый боец, обращали копье против пэров, и ваш могучий голос всегда кричал жестоким воинам: не трогайте народа. В мирное время вы один в этом надменном парламенте принимали сторону народа, один вы возвышали свой голос, требуя справедливых законов и ходатайствуя народу прощение. В вашем замке голодный и лишенный крова бедняк, всегда находит пищу и убежище! Вы, гордый граф, презиравший угрозы королей, вы, которого трепетали временщики, никогда ни одним грубым словом не оскорбляли простолюдина. Вот почему я, дитя народа, именем его призываю на вас благословение Божие и со вздохом задаю себе вопрос: будет ли благодарный народ носить траур по Уорику, когда его уже не будет? Остерегайтесь, граф, льстивой улыбки Эдуарда, непостоянства Кларенса и коварства Глочестера. Смотрите; солнце заходит и вот густые тучи толпятся как раз над вашей головой.

При последних словах он указал на небо. Глухой раскат грома, словно подтвердил его пророческое предостережение. Не ожидая ответа графа, Гильярд пришпорил коня, и скоро исчез из глаз пораженного всей этой сценой Уорика.

Книга седьмая. V

V

Эдуард с распростертыми объятиями встретил своего победоносного посла и осыпал его изъявлениями живейшей благодарности. Во время роскошного пира, которым король отпраздновал счастливое окончание этого дня, он всячески старался примириться с дворянами и изгнать из памяти Рауля де Фулька и других баронов все прежние неприятности. Эдуард в высшей степени обладал тем редким качеством, которое доставляет успехи в свете, — лицемерным прямодушием. Обрадованный избавлением от неприятелей и надеждой на возможность продолжать свою прежнюю веселую и беспечную жизнь, Эдуард был так любезен и приветлив, что вполне очаровал всех. Снова покорил он себе гордое сердце Рауля де Фулька и уничтожил подозрения, упрямо теснившиеся в душе Сент-Джона. Кларенс, примирившийся с Эдуардом, был тоже вполне счастлив, нежно, со слезами на глазах смотрел он на брата и сам предался шумной радости и разгулью.

Архиепископ, более скрытный и осторожный, сыпал остроты и оживлял общество своими едкими эпиграммами, неистощимыми при его тонком и развитом уме. Один Уорик был чужд всеобщего веселья: тщетно употреблял он все усилия, чтобы рассеять свою грусть и разогнать мрачные предчувствия. Ему неприятно было, что король уклонился от обсуждения важных вопросов, касавшихся тех обещаний, которые Уорик, от имени Эдуарда, дал инсургентам. С презрением и несколько подозрительно смотрел он на беспечную веселость, казавшуюся ему неприличною в такое время, когда более серьезные дела должны были занимать ум короля.

По окончании пира Эдуард отпустил своих офицеров и остался вдвоем с лордом Гастингсом.

Улыбка исчезла с лица короля. Быстрыми шагами ходил он взад и вперед по комнате, потом вдруг отворил окно и взглянул на безмолвную страну, освещенную луной.

— Гастингс, — резко сказал он, — несколько часов тому назад земля эта была покрыта алебардами, а теперь погляди-ка!

— Дай Бог, чтобы также исчезли все враги короля!

— Другое дело, если б тут играло роль слово короля или его оружие, а не воля одного из подданных!.. Нет, я до тех пор не буду действительным королем, пока другой в моем государстве может по своему произволу собирать и распускать войска. Клянусь небом! Это не может продлиться долго!

Гастингс с удивлением смотрел на лицо Эдуарда: недавно еще оживленное очаровательной любезностью, оно теперь исказилось диким гневом.

Пораженный этой переменой, Гастингс предался печальному раздумью:

«Как мало выигрывает человек своею добродетелью в глазах людей! — думал он. — Вот, подданный спасает корону короля, а тот не может простить ему такого надменного присвоения его прав!»

— Вы ничего не отвечаете, сэр? — гневно вскричал Эдуард. — Зачем вы так на меня смотрите?

— Всемилостивейший государь, — спокойно отвечал Гастингс, — я старался прочесть на лице вашем, какое чувство руководит вами: гордость или благородные побуждения?

— Как! — запальчиво возразил Эдуард. — Благороднейшее чувство короля — это гордость, которую внушает ему его королевское достоинство! Он снова принялся ходить по комнате, потом опять остановился. Граф сам попался в свои сети, — продолжал он, — он дал от моего имени обещания, которые я никогда не исполню. Народ в один прекрасный день узнает, что он обманут своим идолом. Он требует удаления от двора матери и всей родни королевы!

Гастингс, в этом пункте вполне согласный с народом и графом, Гастингс, которого единственными врагами в Англии были Вудвиллы, спокойно отвечал:

— Это, мне кажется, дешевая плата за жизнь короля и престол Англии!

Эдуард вздрогнул; мрачным, свирепым взглядом окинул он своего фаворита.

— Это ваше мнение, сэр? Клянусь Богом! Тот, кто дал такие обещания, жестоко раскается в них! Слушай, Гастингс. Я знаю, ты хитер и честолюбив: но лучше бы было тебе капюшоном нищенствующего монаха прикрывать твою ученую голову, чем, хоть в одном взгляде сходиться с графом Уориком.

Гастингс искренно любил Эдуарда, как и все, кого монарх этот удостаивал своей дружбы, ни в чем не сочувствовал он графу, разве только в ненависти к Вудвиллам.

Вот почему яркая краска гнева разлилась по лицу гордого временщика при этой надменной угрозе короля.

— Государь, — гордо и с достоинством сказал он, — если вы таким языком говорите со своим наиболее испытанным подданным, со своим вернейшим другом, в таком случае не пеняйте на других, злейший враг ваш — вы сами.

— Постойте, — сказал король уже более кротким и спокойным тоном. — Я вспылил. Во мне сидит бес. Как бы хотел я, чтобы Глочестер был здесь!

— Я могу и без него сказать вам, что посоветовал бы в данном случае этот умный молодой принц, мне ведь известны его мысли, — отвечал Гастингс.

— Да: вы очень дружны, что же, скажите, посоветовал бы он мне? — спросил с любопытством король.

— Принц Ричард дал бы вам вот какой совет: когда подданный достаточно силен для того, чтобы его бояться, и слишком любим народом, чтоб его можно было низвергнуть, в таком случае король должен ослабить его своими милостями.

— Как же это? — с удивлением переспросил король.

— Очень просто, могущественный государь, — отвечал Гастингс. — Лорд Уорик любим народом, потому что все считают его обиженным, его уважают, как независимого графа: его боготворят, как человека, во всех отношениях безупречного и непричастного притеснениям народа. На месте вашем я возбудил бы против него зависть: вместо того, чтобы быть с ним холодным, я осыпал бы его своими милостями и так тесно сблизил бы его с вашим домом, что он, связанный по рукам и ногам, ничего не мог бы против вас сделать. Этим я подорвал бы всеобщее уважение к нему, возбудив подозрения. Я сделал бы братьев ваших его наследниками. Герцог Кларенс уже женат на дочери Уорика, жените лорда Ричарда на другой. Обручите вашу юную дочь с сыном Монтегю, представителем Невиллов: огромные владения графа перейдут, таким образом, в вашу семью. Граф не будет уже тогда составлять отдельной силы, а примкнет к вашему трону. Бароны взбесятся на того, кто не будет уже почти принадлежать им, в ком одном соединятся все права их и привилегии. Народ будет видеть в нем уже не своего защитника, но слугу и фаворита короля. И ни бароны, ни народ уже не соберутся под его знаменем.

— Все это так, — в раздумье отвечал Эдуард. — Но до тех пор что станется с роднею моей жены? Неужели я должен царствовать один, без друзей, словно в пустыне? Пусть безумцы обвиняют меня в излишнем пристрастии к жене, но ты знаешь, Гастингс, что истинная цель моя — воздвигнуть новое дворянство для равновесия старому: ибо новая династия может опереться только на новую аристократию, ею же созданную!

— Государь, мне не хотелось бы снова возбуждать ваш гнев, но, повторяю вам, родственники королевы в настоящую минуту отлично бы сделали, удалившись на время от двора.

— Прощай, Гастингс! — резко отвечал король. — Я об этом подумаю; утро вечера мудренее!

На другой день король получил известие, что в Линкольнширском и Уорикском графствах произошли новые возмущения.

Антоний Вудвилл писал ему, что стоит только королю показаться посреди войска, собранного им близ Ковентри, и все дворянство выступит против этой взбунтовавшейся сволочи.

Узнав об этом, Эдуард, даже не посоветовавшись с графом, вскочил на коня, и трубы были единственным сигналом, которым он удостоил известить баронов о своем отъезде.

Эта бесцеремонность оскорбила гордость Уорика, однако он не сделал ни одного упрека Эдуарду и молча поехал рядом с ним.

— Дорогой кузен, на ходу сказал ему король, настоящее положение дел требует всей нашей энергии. Я еду в Ковентри, воодушевить тамошних рекрут, а вас и брата вашего, архиепископа, прошу постараться собрать свежие войска здесь, в этом округе. Через три дня, с собранным вами войском, вы встретите меня в Ковентри, и не успеет еще начаться жатва, как в Англии будет уже водворен мир. Да сохранит вас Господь! Итак, в путь!

И не ожидая ответа, из опасения, чтобы бароны не узнали, что он едет соединиться с Вудвиллом, король пришпорил коня и почти один поскакал в Ковентри. Уже в доброй миле от города догнала его армия, которую вели Сент-Джон и Рауль де Фульк. С ними был и Гастингс.

— Я, может быть, ошибаюсь относительно намерений короля, мрачно сказал Уорик, но я дал слово народу, и заставлю сдержать его.

— Самое верное средство для этого — вооруженная сила, — сказал молчавший до сих пор архиепископ. — Вчера вы распустили войско, сегодня соберите его вновь.

Уорик не отвечал ничего. После минутного раздумья он знаком подозвал к себе Мармадюка.

— Кузен, — сказал он, — возьмите десять человек из моей маленькой свиты и с ними присоединитесь к королю. Потом известите меня, есть ли кто-нибудь из Вудвиллов в лагере Ковентри.

— Где найду я вас?

— В моем Уорикском замке.

Мармадюк молча поклонился и бросился исполнять приказание. Уорик сейчас же позвал своего второго оруженосца.

— Миледи и дочери ее теперь на дороге в Мидлхем. Вот маршрут. Возьмите мою остальную свиту, исключая герольдов и трубачей, и с нею отправляйтесь проводить графиню. Передайте ей, что я встречу их в Мидлхеме.

— Странная манера набирать войска, предварительно распустив свой собственный отряд, иронически заметил архиепископ.

— Брат, — отвечал граф, — мне очень бы хотелось показать моему зятю, быть может, будущему родоначальнику целой династии, что полководец с тысячным войском может быть в опасности, между тем, как человек сильный любовью народа, может один, без оружия, идти против могущественного врага, не боясь никого и ничего.

— Дай Бог, чтобы Кларенс воспользовался этим уроком! Но куда это он запропастился?

— Вероятно в постели, — с легким оттенком презрения заметил доблестный граф. — Юность всегда беспечна, — прибавил он уже более снисходительным тоном. — Но, по-моему, беспечность все же извинительнее лукавства.

Оставим Уорика исполнять возложенное на него поручение и последуем за лицемерным королем.

Книга седьмая. VI

VI

Как только колокольня Олни скрылась из глаз Эдуарда, он приостановился и знаком подозвал к себе Гастингса.

— Любезный Вильям, — сказал король, — я думал о твоем совете, скоро представится случай испытать его. Но я думаю, ты согласен со мной, что лучше всего для короля делать уступки тогда, когда у него есть своя собственная армия. Клянусь небом, в лагере Уорика я значу меньше простого лейтенанта. Теперь выслушай меня: я иду принять начальство над собранными на скорую руку в Ковентри войсками. Север по необходимости будет театром военных действий. Согласен ли ты, из любви к твоему королю, взять на себя труд немедленно отправиться на границу, к Глочестеру? Скажи ему, пусть он вернется в Йорк, если дела Шотландии позволят это, в противном случае пусть он пришлет, сколько может, солдат, ты приведешь их под твоим знаменем. Недостаток войска ты можешь пополнить, набирая солдат при проходе через Йоркшир. Но прежде всего отправься к Монтегю, узнай настроение его и войска, постарайся привлечь его на нашу сторону. Если он будет колебаться, скажи ему, что я выдам дочь свою за его сына и дам ему герцогскую корону. Ах, я вижу, что мятеж этот далеко не безделица. Он обнимает собой все королевство. Не должно допускать, чтобы один Уорик мог ворочать всей Англией!

— Государь, — отвечал Гастингс, — вы говорите, как подобает королю и воину, и я сделаю все, что только в моих силах, для того, чтобы на деле оправдать ваш королевский девиз: «Modus et Ordo» (мера и порядок). Если только вы позволите мне обнародовать обещание ваше немедленно удалить Вудвиллов, то я ручаюсь, что ранее двух месяцев в вашем распоряжении будет армия, достойная Монарха доблестной Англии.

— Ступай, любезный Гастингс, я вполне полагаюсь на тебя, — отвечал король.

Гастингс поцеловал протянутую ему Эдуардом руку, опустил забрало и скрылся в извилинах зеленеющей тропинки, тщательно избегая больших дорог, где он мог встретиться с оставшимися в Олни офицерами.

В маленькой деревеньке, по соседству с Ковентри, сэр Антоний Вудвилл собрал двухтысячное войско. Оно по преимуществу состояло из ленников Эдуарда и их вассалов. Первые принадлежали к новому дворянству, считавшему блестящего Антония Вудвилла своим вождем. Это были люди храбрые, честолюбивые и, конечно, преданные своему покровителю Эдуарду. Что касается их вассалов, то на них трудно было полагаться. В то время влияние клана было еще слишком сильно. Воспитанные в преданности своим ланкастерским сюзеренам, конфискованные поместья которых были впоследствии отданы фаворитам йоркского дома, они, разумеется, не могли быть преданы последним. Сухо встретили они короля. Такой холодный прием неприятно поразил Эдуарда и он, уже менее гордый, чем при отъезде из Олни, отправился в палатку своего шурина.

Траурная одежда Антония, его грустная физиономия и печальный рассказ о несчастиях, постигших их дом и тяжелом впечатлении, произведенном ими на королеву, все это, конечно, не могло развеселить короля. Эдуард горячо любил свою супругу. Умная Елизавета своею кротостью, уступчивостью и снисходительностью к легкомысленному поведению и вспыльчивому характеру короля, окончательно пленила его сердце. Из любви к ней и брату ее, молодому Антонию, неразлучному своему другу и товарищу, Эдуард усердно покровительствовал всему их семейству. Теперь, после испытанных ими несчастий, Вудвиллы стали Эдуарду еще дороже: он видел в них жертвы несправедливых гонений. Он горячо уверял Антония, что только хитрит с враждебными их роду дворянами, но что он никогда не покинет родных королевы. В эту самую минуту в палатку вошел какой-то джентльмен со страшно испуганным выражением лица и объявил, что лорды Сент-Джон и Фульк, узнав, что Антоний Вудвилл стоит во главе войска, не сходя с коней, немедленно оставили лагерь и увлекли за собою своих многочисленных вассалов.

— Пусть их уходят! — мрачно сказал Эдуард. — Скоро настанет день, когда их гордые головы падут под ударами палача.

Антоний, по смерти отца получивший титул графа Риверса, был далеко не так эгоистичен, как прочие члены этой семьи: он чувствовал угрызения совести при мысли о несчастиях, навлеченных на Эдуарда его неровным браком по любви, и не желал увеличивать их своим присутствием в войске.

— Государь, — сказал он, — теперь вы сами можете принять начальство над армией, позвольте же мне удалиться из лагеря. Мне хотелось бы ехать в Кампостеллу, помолиться Святому Иакову за грехи отца и за благоденствие моего государя!

— Подождем сперва подкреплений из Лондона, — сказал король. — Ричард не замедлит поспешить к нам на помощь, и, каково бы ни было решение Уорика, Монтегю у меня в руках, он непременно присоединится ко мне со своей армией. Подождем!

Прошло два дня, а подкреплений все не было.

На третий день король рано удалился в свою палатку и потом предался мрачному гневу и беспокойству.

Вдруг среди ночи его разбудил конский топот, звуки труб и оклики часовых.

Испуганный король невольно схватился за оружие. В эту самую минуту перед ним, словно из земли, выросла мощная фигура Уорика.

Лицо графа было мрачно, но спокойно и грустно. И храброе сердце Эдуарда затрепетало перед грозным подданным.

— Король Эдуард, — тихо и грустно сказал Уорик, — вы обманули меня. Я обещал народу изгнание Вудвиллов, а вы сами прибегли к помощи Вудвилла.

— Слово ваше дано было мятежникам, относительно которых никто не обязан держать его. Я же из притона мятежников перешел в лагерь верного воина.

— Государь, — сказал Уорик, — не станем терять времени в пустых разговорах. Не угодно ли вам сесть на коня и отправиться на север. Шотландцы заставили герцога Глочестера отступить. Все ланкастерцы на севере восстали; Маргарита Анжуйская теперь в Нормандии и готова при первой победе своих приверженцев, высадиться на берег Англии.

— А! — радостно воскликнул Эдуард. — Наконец-то я могу встретиться с настоящим врагом! А то до сих пор меня, кажется, преследовали одни тени. Я охотно еду с тобою, Уорик! Куда же мы теперь отправимся?

— В мой Уорикский замок, недалеко отсюда. Завтра к полудню все будет готово к нашему походу на Север.

Эдуард, во время этого разговора успевший надеть свое вооружение, вышел из палатки. Чудное, поразительное зрелище представилось его взорам. Ясное небо, испещрено было звездами. Чудно светила луна, и бледный свет ее странно противоречил с ярким светом факелов, с которыми толпа солдат окружала палатку. Их красноватое пламя мрачно скользило по стальным доспехам рыцарей и по знаменам графа, изображавшим серебром вышитого на черном фоне белого медведя со свирепыми глазами и пестрого, украшенного золотом быка с орлом графов Монтермаров. Куда ни глядел король, со всех сторон он видел себя окруженным воинами Уорика, а шум и смятение в его собственном лагере доказывали, что войска, собранные Антонием Вудвиллом, не были еще приведены в боевой порядок. Заметив это, Эдуард отступил.

— Где лорд Антоний Риверс? — в волнении спросил он.

— Выбирайте между Антонием Риверсом и мной, — сказал Уорик мрачно и шепотом.

Эдуард в нерешимости остановился. В эту минуту из соседней палатки вышел сам Антоний в сопровождении архиепископа Йоркского, замешавшегося в свиту Уорика.

— Государь, — сказал Антоний, преклонив колено. — Я сейчас узнал от архиепископа о новых опасностях, угрожающих вашему величеству. Мне прискорбно видеть, что в этом критическом положении, советники ваши, государь, воспрещают мне биться и умереть за ваше величество! Но я слишком хорошо знаю, как сильна на севере ненависть к моему дому и имени, чтобы противиться печальной необходимости моего удаления из вашей армии. Позвольте же мне, государь, оставить Англию на все время, пока не кончатся беспорядки, позвольте мне отправиться в Кампостеллу.

— Делай, что хочешь, Антоний, — сказал король, — но пусть эти гордые бароны знают, что ни время, ни разлука не могут оторвать тебя от сердца твоею короля! А пока, пусть торжествует их зависть!.. Лорд Уорик, — прибавил он, — я готов ехать с вами, но кажется, не как король, а скорее как ваш пленник.

Уорик ничего не отвечал. Король вскочил на коня и сделал шурину прощальный знак рукой.

Солдаты с факелами двинулись вперед, загремели трубы и в мрачном молчании Эдуард и его грозный подданный поехали к башням Уорикского замка.

Уже утром подъехали они к воротам замка, и король с удивлением глядел на огромные силы, в такое короткое время собранные графом под свои знамена.

«Все равно, — решил он про себя, — нового дворянина я не могу сделать могущественным бароном. И если в мирное время знатный барон омрачает блеск трона, зато во время войны тот же знатный барон служит его лучшей опорой. Право, я был бы большой осел, если бы оттолкнул от себя такое славное войско, как бы предназначенное для того, чтобы иметь самого короля своим предводителем. Теперь они повинуются Уорику, после будут повиноваться мне. Как полководец талантом я стою далеко выше Уорика. Солдаты все равно как охотничьи собаки: они более всего преданы самому лучшему охотнику».

Книга седьмая. VII

VII

На валах Мидлхемского замка, на том самом месте, где Анна поверила Изабелле тайну своей детской любви, мы снова застаем обеих сестер, с нетерпением ожидающих приезда отца вместе с королем. Уже два дня были они в Мидлхеме. Накануне вечером прибыл нарочный с письмом от графа, извещавшем графиню о приближении супруга вместе с его высоким, державным гостем. С высоты террасы молодые сестры видели уже длинный и пышный кортеж, направлявшийся к величественному замку их отца.

— Посмотри! — вскричала Изабелла, — смотри, кажется, я вижу белого коня Кларенса! Да это он, мой Джордж! Мой милый муж! На развевающемся впереди всех знамени я вижу его девиз!

— Ах! Счастливая Изабелла! — сказала Анна, печально вздохнув. — Какое счастие ожидать любимого человека!

— Милая Анна, — ласково отвечала Изабелла, нежно обняв стройный, гибкий стан сестры, — стоит только тебе изгнать из своего сердца эти смешные воспоминания детства, и у тебя тоже найдется свой Кларенс. Но чтобы ты была счастлива, милая сестра, с улыбкой прибавила молодая герцогиня, твой Кларенс должен быть далеко не такой, каков мой. Я в восторге от веселости Джорджа; ты же любишь, задумчивое чело. Мне нравится его милое угождение моим женским капризам, ты же можешь любить только гордую натуру, которая внушала бы тебе почтение. Я от этого не меньше уважаю Джорджа, что я знаю, что мой ум проницательнее, чем его. Но ты, ты живой портрет нашей доброй матери: ты хочешь, чтобы супруг твой во всем решительно был тебе господином и повелителем, чтоб твоя жизнь была тенью, отражением его жизни. Но где это матушка?

— Молится в молельной.

— С некоторых пор она стала очень грустна.

— Печальные времена смут и мятежа омрачают ее чело; она все боится за отца, чтобы король из вероломства или по капризу не толкнул его на какое-нибудь отчаянное предприятие. Вчерашнее письмо отца не дало ей спать всю ночь.

— Ах! — воскликнула герцогиня, и в тоне ее послышалась зависть, смешанная с любопытством. — Матушка больше доверяет тебе, чем мне. Ты видела письмо?

— Нет.

— Эдуард кончит тем, что лишится престола, горячо продолжала Изабелла. Раздраженные его поведением бароны принудят его сложить с себя царское достоинство, и тогда... тогда... Милая, милая Анна... да, дочери Уорика созданы не для того, чтобы быть простыми подданными.

— Да укротит Господь твое честолюбие, Изабелла! Ах, сестра, не давай ему власти над собой. Не злоупотребляй своим влиянием над Кларенсом. Брат не должен добиваться короны своего брата!

— Сестра, корона скрывает все дурные мысли того, чью главу она украшает.

Когда герцогиня говорила это, глаза ее сверкали, высокий, гордый стан казался еще величественнее. Красота ее была почти ужасна.

Анна, кроткая Анна с трепетом смотрела на сестру и слова упрека готовы были уже сорваться с ее уст, когда к ним медленно подошла прелестная графиня, их мать. Она была в роскошном, парадном костюме для приема своего державного гостя, длинное малиновое бархатное платье, опушенное горностаем, с длинными, ниспадавшими до полу рукавами, горностаевая пелерина, осыпанная драгоценными камнями, все это как нельзя больше выставляло удивительную изящность стана и придавало величия этой красоте, скорее кроткой и женственной, чем гордой и величественной.

Перед дочерями своими она казалась скорей старшей сестрой, чем матерью, так хорошо сохранилась эта женщина, хотя ей и много горя пришлось испытать в жизни.

Лицо графини светилось такою нежною грустью, такой кроткой покорностью, что даже гордая Изабелла была тронута. Она с чувством поцеловала руку матери и ласково осведомилась, не печальные ли известия ускорили приезд отца.

— Увы, милая Изабелла, — отвечала графиня, — время, которое мы переживаем, уже само по себе служит дурным предзнаменованием. Вы обе еще слишком молоды, чтобы помнить те дни, те печальные дни, когда брат восставал на брата, сын на отца. Но я хорошо помню их и трепещу при малейшем ропоте могущем разразиться междоусобной войной.

Она на минуту остановилась, потом с принужденной улыбкой, продолжала:

— И однако мы, женщины, несмотря на свои опасения, мы не должны с грустью на челе встречать своих мужей. Возвращаясь к родному очагу, они имеют право на улыбку жены. Итак, Изабелла, долг супруги велит нам с тобой жить беспечно, не думая о будущем, но слышишь, звуки трубы раздаются все громче и громче, свита короля приближается к нам. Пойдемте, дети, в большую залу.

Но не успели они вернуться в замок, как уже подъемный мост был опущен, и в ту же минуту молодой герцог Кларенс, с пылкостью новобрачного, бросился вперед. При виде его Изабелла радостно вскрикнула.

Услышав ее голос, Кларенс мигом соскочил с седла, и не успели еще Анна и графиня узнать своего гостя, как он уже был в объятиях Изабеллы.

Между тем герцогиня, всегда сохраняя гордое достоинство, мигом оправилась от своего радостного волнения и, кротко освобождаясь из объятий мужа, она краснея взглянула на бастионы, уже наполненные солдатами. Кларенс поймал ее взгляд.

— Ну скажите, матушка, — обратился он к графине, — если тем верным слугам пришлось быть свидетелями радости, которую испытывает их господин при свидании со своей очаровательной супругой, разве тут есть какое-нибудь основание для того, чтобы краснеть этим прелестным, розовым щечкам?

— Король еще с отцом? — живо спросила Изабелла, не дав графине времени отвечать зятю.

— Да, разумеется, и даже недалеко отсюда. Но, простите, дорогая миледи, я забыл передать вам, что мой державный брат выразил желание в стенах этого замка обратиться с речью к вождям своего войска. Весть эта послужила мне предлогом на крыльях радости прилететь сюда к вам и Изабелле.

— Все готово к принятию его величества, — сказала графиня, — нам остается только приветствовать его, надо поторопиться. Пойдем Анна, — прибавила графиня, взяв младшую дочь за руку. Между тем как Изабелла, отведя Кларенса в сторону, сказала ему:

— Что отец, помирился с Эдуардом?

— Нет.

— Отлично! У короля нет собственных солдат в этой сильной армии, его сопровождающей?

— Нет, ни одного, кроме небольшого отряда, набранного Антонием Вудвиллом, — отвечал Кларенс. — Рауль де Фульк и Сент-Джон из-за вражды с Вудвиллом удалились в свои замки. Но неужели у тебя, моя радость, не нашлось более нежного разговора для твоего вернувшегося супруга? — с упреком сказал он.

— Прости меня. Много ласк готовлю я тебе, мой король!

— Король?

— Может ли наследник Эдуарда IV именоваться иначе?

— Изабелла, — сказал взволнованный Кларенс, — зачем искушать меня? Эдуард IV щадит жизнь Генриха VI, и вдруг брат его согласился бы посягнуть на его собственную!.. Это немыслимо! Это чудовищно!

— Боже избави нас от этого! — воскликнула Изабелла. — Зачем так дурно истолковываешь ты мои слова? Зачем такими подозрениями пятнаешь чистоту моих намерений? Как мог подумать ты, Джордж, чтобы жена твоя, дочь Уорика, питала мысль о преступлении? Нет, открывающееся пред тобою будущее — чисто и безупречно! Может ли Эдуард царствовать! Оставленный баронами, поколебав даже долгую и верную привязанность моего отца, ненавистный всему народу, за исключением Лондона, этого города роскоши и изнеженности, как может он царствовать?.. Если нет, то какой остается выбор? Только между Генрихом Ланкастером и Джорджем Йорком другого быть не может.

— Будь это так... — пробормотал бесхарактерный герцог. — Но верь мне, Изабелла, — чуть слышно прибавил он, — что Уорик и не думает о подобных переменах в мою пользу.

— Время лучший реформатор, — отвечала герцогиня. — Но, слышишь, уже опускают подъемный мост для наших гостей.

Книга седьмая. VIII

VIII

Графиня Уорик стояла на крыльце в ожидании высокого посетителя. Она видела, с каким страшным и угрюмым видом король смотрел на многочисленное войско, и на толстые стены и грозные бастионы Уорикского замка.

— Ах, милая Анна, — шепнула она своей младшей дочери, — что значим мы, женщины, в распрях мужчин? О, если бы только улыбка наша могла залечить раны, которые слова оскорбления наносят гордому сердцу!

Нежная, чувствительная Анна была глубоко тронута словами матери. Горя нетерпением поскорее увидеть того, кто занимал престол любимого ею принца, она двинулась вперед и пристальный, жгучий взгляд ее случайно встретился со взорами короля. Пасмурное лицо Эдуарда мгновенно прояснилось, и он с нежным участием посмотрел на прелестное, зарумянившееся личико сконфуженной девушки.

— Кто эта красавица, кузен Уорик? — спросил король.

— Моя дочь, государь.

— А, младшая! Она была еще ребенком, когда я видел ее в последний раз.

С этими словами Эдуард остановил коня; граф проворно соскочил с седла, и взял стремя короля, чтобы помочь ему сойти, но выражение лица его было и строго и печально.

— Я хочу первый встретить сына герцога Ричарда в Мидлхеме, — сказал он, как бы желая оправдать свою предупредительность к Эдуарду.

— И твоего государя, милорд граф, — с не меньшею гордостью прибавил Эдуард, и слегка опершись на плечо Уорика, он медленно сошел с коня. — Встаньте, леди, — продолжал он, затем, обратившись к графине и ее прекрасной дочери и преклонивши перед ними колено, он сказал: — Право, мне самому следует завидовать, тем коленям, которым дозволено будет преклониться перед вами. — И, грациозно подав руку графине, он вошел с нею в залу, где громкая музыка приветствовала короля.

— Зачем хочет Эдуард обратиться с речью к предводителям? — спросил у Уорика приехавший вместе с ним архиепископ.

— Не знаю, брат, — отвечал граф.

— Ты не боишься, что он привлечет на свою сторону вассалов Белого Медведя?

— Точно так же, как и того, что он сдвинет светила небесные с их вековых путей.

Между тем графиня подвела короля к трону, устроенному для него на эстраде. Рядом с троном возвышались два почетных места, для герцога и герцогини Кларенс. При приближении короля последние почтительно встали и опустились было на колени, но король остановил их. Холодно и важно поцеловал он прекрасное лицо Изабеллы и, не обращая внимания на гордую, ослепительную красоту своей невестки, торжественно произнес:

— Так, благородная леди, поздравляю я герцогиню Кларенс с ее вступлением в королевскую семью Англии.

И не ожидая ответа. Эдуард взошел на трон, Кларенс и Изабелла заняли свои почетные места. По знаку короля графиня с младшею дочерью поместились немного ниже, но все же на эстраде. После того зал мало-помалу начал наполняться лордами и рыцарями, стоявшими во главе армии графа Уорика, сам граф, вместе с епископом, стояли посреди них, храня глубокое молчание, один вооруженный с ног до головы и опираясь на свой меч, другой в длинной монашеской рясе, со сложенными на груди руками. Король гордым, величественным взглядом окинул блестящее собрание рыцарей, цвет Английской аристократии, собрание, достойное быть военным советом самого монарха, а не барона, обязанного сражаться под знаменем своего короля. Не вставая с места, он поднял левую руку в знак всеобщего молчания, а правою надел свой украшенный перьями шлем.

— Милорды и сэры, — сказал он, — мы просим у благородного владельца этого замка позволения сказать вам несколько слов, тех слов, которые так любит произносить король и которые никогда не оскорбляют его верноподданных. Среди настоящих роковых испытаний судьбы, мы не нуждаемся, благородные дамы, в извинении, говоря при вас о войне рыцарям, которые поклялись защищать наших жен и дочерей. У жены и дочерей кузена нашего Уорика слишком много геройской крови в жилах, чтобы бледнеть при виде героев.

Товарищи по оружию! До сих пор мы шли на врага, ни разу не обнажив меча, не сделав ни одного выстрела. Мы верим, что благословение Божие почиет на вашем законном короле, и Ангел Хранитель оберегает его на пути, и готовит ему победу.

Здесь, в этой зале графа Уорика, нашего первого полководца, Мы благодарим вас за оказанное вами мужество и за вашу верность королю. Здесь же, как приличествует монарху, обещаем мы вам все те награды, все те почести, какие король один может достойно жаловать.

Он смолк и острый, проницательный взгляд его, поочередно остановился на каждом из вождей.

— Мы узнали, — продолжал он, — что некоторые из лордов изменили своему долгу и приняли сторону Алой Розы. Тот, кого уличат в измене, будет лишен своих дворянских титулов и предан смерти. Земли и титулы его достанутся тем, кто будет сражаться за меня. Да ниспошлет мне Небо достаточно врагов, чтобы вознаградить всех моих друзей! Каждому барону, который признает Эдуарда IV, королем, не номинальным только, живущим для пиров и удовольствий, но королем — воинов, сражающимся во главе своего войска, я обязуюсь подарить новое баронское поместье; каждому рыцарю — новый лен, каждому иомену — акр земли, каждому солдату — годовой оклад жалованья. Что еще могу я для вас сделать? Спрашиваю вас всех, говорите, если знаете. Ибо если мои йоркские вотчины богаты, то мое сердце еще богаче.

Почтительный шепот одобрения пробежал по рядам. Несмотря на свою преданность графу, воины чувствовали присутствие среди их монарха.

— Ну, что скажете вы на это? — продолжал Эдуард. — Мы созрели для славы! Три дня пробудем мы в Мидлхеме у нашего благородного подданного, дающего нам гостеприимство.

— Три дня, государь? — с удивлением повторил Уорик.

— Да, милорд, и вот причина этого замедления: я отправил сэра Вильяма Гастингса к герцогу Глочестеру с приказанием явиться сюда для соединения с нами.

Архиепископ невольно вздрогнул при этом известии, однако сразу оправился от волнения и не изменил своей обычной спокойной важности.

— Я дал знать также и лорду Монтегю, графу Нортумберленду, чтобы он собрал всех вассалов нашего Йоркского графства. Но знайте, милорды, что своим королевством и счастьем король не желает быть обязанным никому, даже графу Уорику, которого он примет только как своего сподвижника на войне. Если вы беретесь за оружие не ради меня, а ради Уорика, я согласен на это; и завидую ему, имеющему таких друзей, но я желаю иметь собственную армию; я хочу показать моим английским солдатам, как сражается Плантагенет за свою корону. Господа, вы можете отдохнуть. Через три дня мы выступим в поход!

И если кто-нибудь из вас знает человека, ланкастерца или йоркца, все равно, если, повторяю, кто-либо знает человека, более способного стать во главе храброго войска, чем тот, кто теперь говорит с вами, тем, говорю я: «ступайте к нему и оставьте нас» Пусть тираны и трусы для вербовки солдат прибегают к насилию, моя же корона опирается на сердца моих подданных. Я хочу быть сильным их любовью... а не то, пусть оплакивают они меня, если я паду. Да защитит меня Господь и Святой Георгий, ибо я говорю правду!

Окончив свою речь, король обнажил голову и поцеловал крест своего меча. Дрожь пробежала по членам всех присутствующих. Многие из них не любили Эдуарда и только из преданности к Уорику взялись за оружие. Но под влиянием этой речи, исполненной возвышенных чувств, вполне достойных короля, эти закаленные в латы сердца были объяты чувством, заглушившим все остальные, чувством восторженной верности к своему монарху и удивления, доходящего почти до умиления.

И когда король поднял крест своего меча, все обнажили оружие, покрытые пылью знамена заколыхались, словно от дуновения ветра, и со всех сторон раздались громкие, радостные крики:

— Да здравствует Эдуард IV! Да здравствует наш король!

Кроткая графиня, несмотря на всю трогательность этой истинно драматической сцены, с беспокойством смотрела на Уорика. Но гордое, спокойное лицо графа не выдавало ни одного из волновавших его чувств. Зато дочери его были сильно взволнованы. Изабелла не настолько была ослеплена честолюбием, чтобы не видеть могущества и истинно царского величия Эдуарда и сознание это на время рушило ее блестящие надежды.

Так вот каков был тот, кого она объявляла неспособным царствовать! Такой ли он был человек, чтобы добровольно отказаться от престола, чтобы Джордж Кларенс мог без преступления занять его место? Нет! Устами Эдуарда IV говорили Эдуард II и Эдуард III.

К тому же убеждению пришла и кроткая Анна, руководимая более нежными чувствами, чем ее гордая, честолюбивая сестра. Она видела перед собой величественного врага, с которым несчастный принц, ее возлюбленный, должен будет бороться, чтобы получить престол. В противоположность этой гордой, неоспоримой красоте, перед глазами ее рисовалось нежное личико ребенка, теперь в изгнании мечтавшего о скипетре и невесте. Необъяснимая тоска сжала сердце Анны. Земля вертелась у ней в глазах, ей мерещились ручьи крови, перед троном этого воинственного короля видела она образ молодого принца в цепях, без друзей. Ей показалось, что один из этой массы мечей направился в сердце наследника Ланкастерского дома. Кровь застыла у нее в жилах, и она упала без чувств.

Король не без цели, по странному исключению, допустил дам присутствовать при этом воинственном собрании. Во-первых, ему небезызвестны были честолюбивые планы Изабеллы, во-вторых, он хотел возвратить себе прежнее расположение графини, которая, как говорили, имела сильное влияние на мужа. Но самая главная цель его в этом случае — было избежать всякого рода споров и несогласий.

При радостных криках войска, он встал с места и величественными поклонами отвечал на приветствия воинов. В эту минуту взгляд его случайно упал на дам, и он первый заметил обморок Анны.

Поспешно сошел он с тропа и с нежным участием поднял в своих сильных руках бесчувственное тело прелестной девушки. Ее нежная, женственная красота пленила сердце короля.

— Это, вероятно, от жара, миледи, — сказал он встревоженной графине. — Надеюсь, что интерес, который внушают моей прелестной кузине оба наши дома, до сих пор тесно связанные друг с другом...

— Дай Бог, чтобы они и всегда остались такими! — сказал Уорик, который, увидя обморок дочери, быстро подошел к эстраде.

Тронутый последними словами короля, его речью, опасностями, угрожавшими трону и нежным участием Эдуарда к его дочери, Уорик простил ему все обиды и, забывая этикет, протянул свою, закованную в латы, руку.

Эдуард, передав бесчувственную Анну матери, с искренностью солдата схватил протянутую ему руку и с тем редким присутствием духа, которое никогда не покидало его, он, не выпуская руки графа из своей нежной, залитой бриллиантами руки, подошел к краю эстрады и, обращаясь к вождям, сказал:

— Смотрите! Уорик и Эдуард стоят рука об руку, как в день битвы при Таутоне. Есть ли такие силы на свете, которые могли бы разорвать этот союз!

В ответ на это все преклонили колени, и Эдуард с торжествующей улыбкой увидел, что это дворянство, явившееся сюда для графа, теперь благоговело перед ним одним.

Книга седьмая. IX

IX

В то время как Эдуард, по обычаю того времени, отдыхал и принимал ванну перед пиром, архиепископ отправился в кабинет брата.

— Любезный брат, — сказал он, бросаясь на стул, — о чем условились мы, когда ты оставил меня, чтобы ехать за Эдуардом в лагерь Антония Вудвилла?

— Не помню, — задумчиво отвечал граф.

— Не помнишь? Подумай! Ты привез сюда Эдуарда как гостя или как пленника?

Граф нахмурился.

— Как пленника, архиепископ!

Прелат с холодной улыбкой взглянул на него. Уорик, ты, никого никогда не обманывающий, в настоящую минуту стараешься обмануть самого себя.

При этих словах прелата, мужественное лицо графа слегка побледнело.

— Ты взял Эдуарда из его лагеря и разлучил его с войском; ты окружил его своей свитой; ты, несмотря на гнев его и досаду, привез его в эту неприступную крепость; а теперь ты остановился на полдороге, пораженный величием своего пленника. Ты поступил не лучше человека, пустившего к себе в дом тигра, или как паук, поймавший в паутину шершня...

— Любезный брат, — спокойно сказал граф, — вы, духовные, не знаете, что происходит в сердцах тех, которые глубоко чувствуют и не знакомы с лукавством. Когда я узнал, что король бежал к Вудвиллам, что он готов был преступить обещание, данное от его имени возмутившемуся народу, я поклялся, что он сдержит мое и свое слово или я навсегда оставлю его службу. А здесь, в этих стенах, где он провел свое детство, я надеялся и теперь еще надеюсь сделать последнее воззвание к его здравому смыслу.

— И несмотря на все это, современники ваши и история будут смотреть на Эдуарда, как на твоего пленника.

— В глазах современников слова мои и действия оправдаются сами собой. Что касается истории, пусть монахи и ученые забавляются всей этой ложью, писанной на пергаменте. Кто был действующим лицом в истории, презирает этих людей, которые, преспокойно сидя у себя в монастыре, пишут о том, чего не знают.

Граф на минуту остановился, потом продолжал:

— Однако, признаюсь, у меня был свой план. Я хотел убедить короля, как мало помощи найдет он среди настоящей бури в своих новоиспеченных лордах. Я хотел доказать ему, что корона его опирается на баронов и на народ.

— В этом я узнаю лорда Уорика.

— Может быть, в одно и то же время я служу олицетворением дворян и народа: но во всем этом, я имел в виду только спасение короля. Ах, доблестный монарх, как хорошо вел он себя сегодня!

— Да, конечно, похитив у тебя сердца всех, тебе преданных.

— И, видит Бог, в эту минуту я, быть может, более чем когда-нибудь любил его. Мне кажется, что именно для такого дня я воспитал его юность и завоевал для него корону. О, архиепископ, ты ошибаешься насчет моего поведения. Я груб, горяч, горд, действия мои слишком быстры, необдуманны. Я не люблю преклоняться перед человеком только потому, что он король, хотя жизнь его и порочна, хотя он и лжив в своих обязательствах. Но пусть Эдуард всегда будет таким, каким он показал себя сегодня, и я буду поклоняться в нем государю, какого барон может почитать и которому солдат может служить.

Не успел еще архиепископ ответить, как дверь тихонько отворилась и в комнату вошла графиня. Уорик, по-видимому, обрадовался этому перерыву их разговора.

— Ну что, как чувствует себя дочь? — быстро спросил он.

— Она оправилась от этого странного обморока и теперь совсем здорова. Уорик, ты примирился с королем?

— Это тебя радует, сестрица, — сказал архиепископ.

— Разумеется. Разве это не честь для моего супруга и повелителя?

— Дай Бог, чтобы он думал так же, — отвечал прелат и вышел из комнаты.

— Мой брат сердит, — улыбаясь сказал граф. — Как жаль, что он родился не купцом, он славно бы обделывал свои дела. Право, наше духовенство из зависти сжигает на костре жидов.

— Но как ты хороша сегодня, мой друг! Твои розовые щечки могут поспорить даже со щеками Изабеллы.

И храбрый воин нежно привлек к себе жену, ласково провел рукою по ее роскошным волосам и с любовью поцеловал в лоб.

— Письмо мое, я знаю, огорчило тебя; ты ведь любишь Эдуарда и не порицаешь моей любви к нему. Правда, он обманул меня, и я уже принял было роковое намерение: не лишить его престола, нет, видит Бог, я не желал этого, но предоставить его собственной участи и в этой самой зале отказаться от всех моих должностей. Но речь его, его взгляды напомнили мне его мать, в ушах моих звучал голос его дорогого отца, прошедшее исчезло, гнев мой прошел. У меня нет сына, отчего бы Эдуарду не заменить его?

Голос графа задрожал, и слезы заблестели в его черных глазах.

— Дай понять это Изабелле, дорогой супруг! Я боюсь чрезмерного развития ее гордости.

— Ах, если бы Изабелла была его женой!

Он замолчал и хотел уйти. Потом, как бы желая избавиться от тяжких воспоминаний, прибавил:

— А теперь, мой милый друг, пусть эти нежные пальчики, так часто подвязывавшие мне кольчугу, пусть они сегодня украсят мою грудь этим орденом Св. Георгия, и если грустные мысли придут мне на ум, я вспомню слова, сказанные Ричардом Йоркским своему маленькому Эдуарду в тот день, как я впервые надел его: «Дитя, если когда-нибудь, в годины смут и бедствий, ты захочешь узнать, сколько верности заключается в сердце, никогда не знавшем лжи, тебе стоит только взглянуть на эту звезду!»

Во время пира король был чрезвычайно любезен со всеми, но в особенности с леди Анной, странный обморок которой он истолковал в свою пользу.

Красота молодой девушки, немного сходная с красотой королевы, но моложе, роскошнее, была такого рода, который больше всего пленял Эдуарда. Он находил особую прелесть в ее робости, в ее скромности и застенчивости. Как большинство мужчин с гордым характером и железной волей, он в женщине предпочитал слабость энергии и решимости: быть может, это-то и было причиной его равнодушие к более ослепительной красоте Изабеллы.

После обеда все общество, в числе которого было много благородных, прелестных дам и девиц, отправилось в зал. Начались танцы. Изабелла извинилась, что не может танцевать паванну[1], и король подал руку задумчивой леди Анне, которая, по-видимому, неохотно приняла его приглашение.

Гордая Изабелла никак не могла простить Эдуарду его равнодушие к ее красоте, его нежелания жениться на ней. Теперь злоба ее еще усилилась при виде явного предпочтения, оказываемого королем ее сестре. И хитрому, проницательному архиепископу нетрудно было, в разговоре с герцогиней, вырвать у нее признание в честолюбии, превосходившем его собственное.

Он ни ободрял, ни порицал ее. В глазах его восшествие на престол Кларенса было делом далеко не невозможным, но он никогда не решился бы составить заговор, разве только для себя и для церкви.

К концу пира прелат подошел к графу и шепнул ему на ухо:

— Эдуард в хорошем расположении духа, мы не должны упускать удобного случая. Положись на меня, и я сегодня же окончу ваши споры. Два гордеца не могут примириться без посредничества более уступчивого характера.

— Правда твоя, — улыбаясь сказал Уорик, — но хуже всего то, что я, не будучи упрямым, могу сделать много уступок. Но помни, все, что я требую — это сдержать мое слово и исполнить обещание, которое я, от имени короля, дал инсургентам.

— Все, чего ты требуешь, — удаляясь, сказал прелат, — этого более чем достаточно для того, чтобы поссорить вас, а я здесь ничего не выиграю.

Граф вместе с архиепископом проводили короля в его комнату, и на прощанье Уорик с искренней улыбкой сказал Эдуарду:

— Государь, нам нужно еще переговорить с вами о делах; с кем желаете вы условиться: со мной или с архиепископом?

— О, разумеется, с архиепископом, дорогой кузен! — с такою же искренностью отвечал Эдуард. — Избави Боже остаться нам вдвоем. При столкновении кремня со сталью вылетает искра и может загореться весь дом.

Граф улыбнулся искренности ответа, но в то же время вздохнул от сознания его легкомыслия и, ни слова не говоря, вышел из комнаты.

Король и архиепископ остались одни. Эдуард, беспечно развалившись на своей роскошной постели, знаком пригласил архиепископа сесть у него в ногах. Какое-то время оба пристально смотрели друг на друга.

Наконец Эдуард разразился искренним и звучным смехом.

— Сознайтесь, дорогой кузен, — сказал он, — что мы в настоящую минуту походим на двух искусных бойцов, и тот и другой боится обнажиться, начав атаку.

— Государь, — отвечал архиепископ. — Вы слишком высокого мнения обо мне, если считаете меня достойным такой славной дуэли. Если бы между нами произошло какое-нибудь недоразумение, мне оставалось бы только обнажить грудь.

Насмешливая улыбка пробежала по губам короля, но он сейчас же принял важный и серьезный вид.

— Оставим слова, — сказал он, — и приступим прямо к делу. Уорик недоволен тем, что я не хочу покинуть родных жены, а вы, с большим основанием, сердитесь на то, что я взял от вас должность канцлера...

— Что касается меня, ваше величество, то, позвольте заметить, что вы ошибаетесь. Я никогда не добивался других почестей кроме духовных.

— Правда? — спросил Эдуард, проницательным взглядом впиваясь в льстивое лицо молодого прелата. — Теперь я начинаю понимать. Чем же оскорбил я церковь? Или я слишком снисходительно относился к лоллардам? Но в этом вините Уорика.

— Напротив, государь, я всегда полагал, что гонение не есть средство к уничтожению раскола!

— Значит, относительно церкви я невинен, — продолжал Эдуард. — Но, может быть, я провинился в чем-нибудь перед духовенством? О, мы с вами как ни молоды, а знаем толк в прелестях этого мира. Я люблю веселую жизнь, архиепископ, и если брат ваш и друзья его не согласны оставить мне это, то пусть лучше берут и все остальное. Но вернемся к делу. Я не могу изгнать родных моей жены, но хочу еще теснее сблизить ваш дом с моим. У меня нет сына, и дочь моя наследует мне престол. Я хочу обручить ее с племянником вашим, сыном моего возлюбленного Монтегю. Они еще дети, но лета их подходящие. По возвращении в Лондон, я пожалую молодому Невиллу титул герцога Бедфорд, до сих пор принадлежавший одному царскому роду. Пусть это будет залогом мира между матерью королевы, носящею этот титул, и домом Невиллов, к которому он перейдет.

Краска гордого удовольствия покрыла щеки архиепископа, он поклонился и хотел выразить свою благодарность, но король перебил его:

— Уорик, — продолжал он, — стоит уже так высоко, что для него нет у меня других ступеней возвышения, кроме разве моего престола и, клянусь небом, я лучше бы желал быть лордом Уориком, чем королем Англии. Относительно же вас скажу вот что: наш английский кардинал стар и болен. Когда он отправится к праотцам, кто же, как не вы, займет его место? Положитесь в этом случае на меня: я пользуюсь благосклонностью папы. Ну, что, Джордж, мы теперь друзья? — продолжал Эдуард, протягивая прелату свою белую, изящную руку.

Архиепископ почтительно поцеловал ее. Это внезапное осуществление его тайных надежд, в один миг рушило все его планы. От сильного волнения он мог только пробормотать несколько слов благодарности. Но вспомнив о брате, он вдруг остановился, нахмурился и с горькой улыбкой произнес:

— Увы, государь, все это не может удовлетворить нашего упрямого графа.

— Святой Георгий! — вскричал Эдуард, покраснев от гнева, и быстро вскочил с места. — Чего же еще хочет от меня этот человек?

— Вы знаете, — отвечал прелат, — что гордость Уорика пробуждается только тогда, когда он считает свою честь оскорбленной. Он от вашего имени обещал инсургентам Олни удаление Вудвиллов, и если слово его не будет сдержано, он сочтет это оскорблением своей чести, и я боюсь, что тогда он бросит свою службу и дружба между вами и им будет пустым звуком.

Эдуард в сильном волнении быстрыми шагами ходил по комнате, потом внезапно остановился перед прелатом, положил обе руки ему на плечи и, пристально смотря на него, сказал:

— Отвечайте мне откровенно: я пленник в этом замке или нет?

— Нет, государь.

— Архиепископ, вы меня обманываете. Я против воли привезен был сюда. У меня почти нет стражи. Я во власти графа: комната эта может быть моей могилой и одеяло это — моим саваном.

— Святая Дева! Как можете вы, государь, думать так о Уорике. Вы приводите меня в ужас.

— Ну, а если я откажусь удовлетворить гордость графа, если я считаю недостойным покинуть верных слуг, для наглых бунтовщиков, что сделает тогда Уорик? Говорите прямо, архиепископ.

— Боюсь, государь, что он откажется от всех должностей, гражданских и военных, боюсь, что эта прекрасная армия, собравшаяся сюда из преданности к Уорику, разойдется, и вы останетесь одни, с вашим новым дворянством, лицом к лицу с недовольной страной.

Сильная рука Эдуарда задрожала. Прелат с ядовитой усмешкой продолжал:

— Сэр Антоний Вудвилл, теперь лорд Риверс, избавил вас от всякого рода затруднений. Без сомнения лорд Дорсет и его родные окажутся такими же верными рыцарями и последуют примеру Антония. Герцогиня Бедфорд, соблюдая приличия, удалится в свой замок, чтобы в уединении провести время траура. По прошествии года эти благородные лица могут снова явиться ко двору. Таким образом ваше слово и желание графа по крайней мере будут исполнены.

— Понимаю, — сказал король, со слабою улыбкой; но у меня, как и у Уорика, тоже есть своя гордость; эта уступка может только унизить того, кто ее сделает.

— Я подумал о средствах устроить все, не унижая никого. Мать вашего величества нежно любима Уориком и обожаема всеми. Со времени вашей женитьбы она живет вдали от дел. В качестве близкой родственницы графа, при том участии, которое она принимает во всем касающемся вашего величества, она будет лучшей посредницей во всех спорах. Отдайте это дело на ее суд.

— Хитрый архиепископ! Зная ненависть моей гордой матери к Вудвиллам, вы заранее угадываете ее решение!

— Быть может, но в этом случае ваше величество избавится от тягостного унижения!

— Уорик согласится на это?

— Надеюсь.

— Наведите-ка об этом справки и уведомьте меня. А на этот вечер пока довольно.

Оставшись один, Эдуард занялся обзором открывавшегося перед ним поля действий.

— Я наполовину покорил себе солдат графа, думал он: но я потерял бы все их расположение, если бы они только знали, что эти несчастные Вудвиллы были поводом ко второму столкновению между нами. Конечно, настоящие обстоятельства требуют осторожности и спокойствия, но эти бедные джентльмены любят меня так, как я желаю быть любимым; они не держат меня в тисках, как этот несговорчивый граф. Однако какая прелестная дочь у этого угрюмого человека! Анна, кроткое, милое созданье, я уловил ее взгляд, не раз устремленный на меня: в нем светилась нежная робость, которую мое влюбленное сердце не смело толковать в свою пользу. Вот уже четыре недели, как я не видел женщин! Удивительно ли после этого, что такое прелестное личико вскружило мне голову? О, если б Уорик взял ее посредницей...

Окончив этот монолог, он весело расхохотался, потушил свечи и лег в постель. Но сон бежал его глаз. Через некоторое время он встал и открыл окно, чтобы свежий ночной воздух освежил немного его пылающую голову. В маленькой башенке, как раз над его комнатой тоже светился огонек. Свет в такое позднее время очень удивил короля. Вероятно это хитрый прелат, подумал он. Лукавство никогда не спит. Но более внимательный взгляд убедил его, что это был тот самый образ, который отгонял от него сон. В полуоткрытое окно король увидел нежный профиль леди Анны. Она сидела наклонившись, и свет луны и лампы освещал ее лице. Видно было, что она плакала.

— Анна, — пробормотал влюбленный монарх, — как хотел бы я быть теперь с тобою, чтобы своим поцелуем осушить твои слезы.

Но едва это нечестивое желание сорвалось с его губ, как молодая девушка встала. Ее прелестная ручка, при свете луны, казавшаяся прозрачной, закрыла окно. Еще несколько минут виднелся свет в ее комнате; но Анна не показывалась более.

— Глупость, безумие, сумасшествие! — прошептал король. — И в ненависти и в любви этот род Невиллов одинаково гибелен для меня!

[1] Старинный торжественный танец.

Книга восьмая. I

КНИГА ВОСЬМАЯ

I

Прошло несколько недель. Гроза, собиравшаяся над головой Эдуарда, рассеялась, однако же тучи помрачали еще горизонт. Граф Уорик разбил ланкастерцев на границе и вождь их погиб на эшафоте. Но Эдуард не принимал участия в войне. Увлеченный своим новым чувством к Анне, он спокойно гостил в Мидлхеме.

Между тем до Гастингса, еще до прибытия его в лагерь герцога Глочестера, дошли слухи, будто Эдуард пленником содержится в Мидлхеме. Он остановился в Йорке и наскоро собрал совет из рыцарей и баронов, привязанных к королю или завидовавших графу. С прибытием Уорика в Йорк Гастингс потребовал от него, чтобы он опровергнул ходившие про короля слухи. Граф, чтобы отклонить от себя подозрения, мешавшие его воинским распоряжением, немедленно послал лорда Монтегю в Мидлхем. Последний вернулся не только с королем, но и с графиней и ее дочерьми, которых Эдуард взял с собою, как бы в доказательство искренней дружбы своей к Уорику. Прибытие короля в Йорк успокоило всех. Но Эдуард оставил Уорика одного сражаться с врагами и только после решительной победы, на время избавившей государство от явного врага, он вернулся в Лондон.

Туда же, по совету друзей, отправился и граф. В совете пэров, созванном именно с этой целью, он опроверг слухи, которые распустили его враги и которым верила чернь; слухи о его мнимом потворстве народному мятежу и о плене короля в Мидлхеме. Затем по совету архиепископа, состоялось торжественное свидание между представителями йоркского и уорикского дома. При этом мать короля играла роль посредницы и судьи. Все обещания, данные Уориком в Олни, были приведены в исполнение. Король согласился на временное удаление Вудвиллов, хотя храбрый Антоний и отложил свою поездку в Кампостеллу. Честолюбие Кларенса было удовлетворено назначением его в правители Ирландии, но, под разными предлогами, Эдуард со дня на день откладывал отъезд герцога к месту назначения.

Обнародована была всеобщая амнистия, для удовлетворения требований народа созван был парламент. В то же время объявлено было об обручении дочери короля с наследником лорда Монтегю, получившим титул герцога Бедфорд. Весь народ радовался наступившему миру, удалению Вудвиллов и примирению короля с любимым всеми подданным. Никогда могущество Невиллов не было так велико, никогда престол Эдуарда не был так прочен.

В то же время король упросил графа и графиню отпустить леди Анну погостить какое-то время при дворе вместе с сестрою ее герцогиней Кларенс. Королева с такой кротостью перенесла унижение своих родных, что сам гордый Уорик был тронут. В такую минуту приезд его дочери к королеве был долгом, который рыцарски вежливый граф счел нужным исполнить.

При этом случае Уорик вознаградил Мармадюка Невилла за его привязанность.

— Дорогой и храбрый кузен, — сказал он, — я не забыл, что ты оставил короля и двор для того, чтобы следовать за мной, в мой мрачный замок, когда я впал в немилость. Прошу тебя, добрый кузен, сопровождать дочь мою, леди Анну, ко двору: ручаюсь, что король не сделает тебе дурного приема. Но прежде я считаю своим долгом вознаградить тебя за верную службу и за потерю твоего прежнего места во дворце. Король дал мне право жаловать в рыцари тех дворян, которые в состоянии платить лен и я надеюсь, что земли, которые ты от меня получишь, будут достаточны для твоего нового звания. Преклони колено. Теперь встань, сэр Мармадюк Невилл, лорд Боррадейл, и да соделают тебя Господь и Святая Дева сильным, непобедимым в бою и счастливым в любви!

В этом новом звании Мармадюк Невилл отправился сопровождать графа и леди Анну ко двору Эдуарда.

Оставляя свою дочь в блестящем кругу Елизаветы, Уорик, на прощанье, с простым и трогательным благородством сказал королю:

— Ах, государь, если бы вам понадобился залог, гарантирующий мою верность, то вот он; я оставляю здесь мое сердце; не забудьте, что это кроткое, невинное дитя, живой портрет своей матери, мне дороже моей собственной жизни.

— Моя Елизавета будет заботиться о ней, как о сестре, — краснея, отвечал король. — Ты едешь на север, кузен?

— Если позволите, государь, я поеду прежде в свой Уорикский замок.

— А, так ты не одобряешь моих приготовлений к войне с Францией?

— Разве ваше величество говорит это серьезно? Я обещал народу, что вам уже не нужны ни какие налоги для такой разорительной войны.

— Ты знаешь, что я намерен исполнить все твои обещания, но государство наполнено шайками необузданных солдат, и я нахожу нужным усмирить их надеждами на будущую службу. Таким образом я хочу выиграть время, чтобы все тучи могли совершенно рассеяться.

— Увы, государь, — серьезно сказал Уорик, — я не понимаю всех этих соображений: по моему или полный мир, или открытая война!

Эдуард улыбнулся и вышел. Уорик еще раз взглянул на дочь, которую Елизавета окружала своими притворными ласками, и, вздохнув, оставил ее. У придворных словно гора свалилась с плеч, когда гордый граф со своей блестящей свитой оставили двор.

— Выберите, прелестная леди Анна, — сказала королева, — выберите для своей свиты кого угодно из моих дам. Мы бы желали, чтобы вы были окружены совершенно по-царски.

Кроткая Анна бросила робкий взгляд на окружавших ее придворных дам, и взор благородной девушки остановился на прелестном личике, которое как-то сразу возбудило в ней участие и пробудило в душе ее какие-то неясные, не то сладкие не то грустные воспоминания, она невольно подошла к прелестной незнакомке и простодушно взяла ее за руку. Остальные знатные девицы насмешливо переглянулись и отступили. Сама королева была, по-видимому, удивлена ее выбором, но сейчас же оправилась и ласково сказала:

— Хорошо ли мы поняли ваше желание, милая леди Анна? Вы выбираете эту молодую девушку, мистрис Сибиллу Уорнер, своей фрейлиной?

— Сибиллу!.. о, я знала, что сердце не обманывало меня, — пробормотала Анна и, в знак согласия почтительно поклонившись королеве, сказала Сибилле. — Помните ли вы, прелестная мисс, о нашем знакомстве, завязавшемся давно, еще во дни нашего детства?

— О, очень хорошо помню, миледи! — отвечала Сибилла.

Анна обратилась к королеве, чтобы объяснить ей, что она знала Сибиллу еще в детстве, но в эту самую минуту к ней подошел Эдуард.

Предпочтение, которое оказывал король дочери Уорика и сестре герцогини Кларенс, казалось всем весьма естественным. Сама королева не подозревала ничего дурного в поведении ее прекрасного супруга с леди Анной, тем более что по своему знатному происхождению девушка эта стояла слишком высоко, чтоб Эдуард мог иметь на нее какие-нибудь преступные виды.

Но Анна, слишком невинная, чтобы проникать низкие замыслы короля, тем не менее чувствовала в его присутствии какой-то неопределенный страх и всячески старалась избавиться от его любезностей. Красота короля, обаяние всей его личности не могли вырвать из сердца молодой девушки образ бедного принца-изгнанника. Напротив, блестящие качества Эдуарда усиливали ее отвращение к нему: она считала их опасными для будущности бедного пленника. С наслаждением думала она о той минуте, когда ей можно будет удалиться в свою комнату.

Учтиво отпустив пышную свиту, приставленную к ней королевой, она осталась одна с Сибиллой.

— А вы также помните меня, прелестная Сибилла? — сказала Анна своим кротким, нежным голосом.

— Ах, да разве можно забыть вас? В то время, когда вы, миледи, сторонясь от других детей, были неразлучны с молодым принцем, в котором все видели будущего короля, я слышала всеобщий шепот, который оказался ложным пророчеством!

— Что такое? Какое пророчество? — сказала Анна.

— Все предсказывали, что рука, которую сжимал принц своими розовыми пальчиками, что рука дочери великого Уорика будет некогда самой твердой опорой трона его отца!

— Так и здесь, при этом новом дворе, вы не забываете принца Эдуарда Ланкастера, — задумчиво сказала Анна. — О, какое счастие, у меня есть теперь с кем поболтать о прошлом. Но объясните мне, каким образом, проведя детство при дворе Маргариты, вы, впоследствии, нашли такой хороший прием здесь, у Елизаветы?

— Алчность и власть нуждались в учености моего отца. Отец мой ученый с большими дарованиями, но он потерял состояние: и теперь день и ночь за работой. Я была при дворе герцогини Бедфорд, но по отъезде ее, так как король удержал моего отца у себя на службе, ее величество королева приняла меня в свой штат. К счастью я живу с отцом, а то кто заботился бы о нем?

— Так вы его единственное дитя? Он должно быть нежно любит вас?

— Да, но далеко не так, как люблю его я. Он живет отшельником и весь предан своей науке. Впрочем, быть может, любить большее наслаждение, чем быть любимым?

Ответ этот глубоко тронул чувствительную Анну. Она подошла к Сибилле и, обняв рукой ее тонкую талию, нежно поцеловала ее в лоб.

— Хочешь, чтобы я любила тебя, Сибилла? — наивно сказала она. — И если я полюблю тебя, то ты также будешь меня любить?

— Ах, миледи! И без меня есть кому любить вас. У вас есть отец, мать, сестра, вас любят все!

— Нет, — сказала Анна, — у меня, быть может, есть свое горе, которого ты не знаешь. Признаюсь, милая Сибилла, в твоем добром, прелестном лице есть что-то такое, что невольно привлекает меня к тебе. Замужество отняло у меня единственную сестру мою: с тех пор как Изабелла вышла замуж, она уже не та для меня. Как хорошо было бы, если бы ты заменила ее мне. Мне хотелось бы взять тебя с собой от королевы! Я уверена, что ты полюбишь матушку, ее нельзя не любить. Поцелуй меня Сибилла.

Давно уже Сибилла не видела такой любви, таких ласк: с детства у нее не было подруги. Дружба леди Анны была для нее таким же благодеянием, как утренняя роса для нераспустившегося еще цветка. С нежностью обняла она свою новую подругу, целовала лицо и руки леди Анны и орошала их слезами счастия и благодарности.

Победив свое волнение, она с чувством сказала:

— Ах, если бы я могла всегда служить вам, всегда оказывать вам свою признательность! О, как была бы я счастлива, если бы даже никогда более не услышала из ваших уст этих милостивых слов, которыми вы сейчас удостоили меня!

Анна была в восторге, что нашла наконец девушку, которой могла покровительствовать, которой могла вполне довериться. В то время даже в такой согласной, любящей семье, как у Уорика, не могло существовать вполне дружеских отношений между родителями и детьми, и Анна, несмотря на всю доброту матери, никогда не осмелилась бы признаться ей в странной слабости своего сердца.

Но юность ищет доверия, и в Анне потребность эта была сильнее, чем в ком-либо другом. Она открыла свою тайну Изабелле, но в этой черствой женщине могла ли она найти сочувствие! После визита Эдуарда в Мидлхем герцогиня Кларенс вся ушла в свой эгоизм и честолюбие, и робкая Анна не смела и приступиться к ней. При дворе, оставив дома все свои привязанности, она чувствовала себя еще более одинокою. Не удивительно после этого, что она так внезапно и всей душой привязалась к Сибилле, в ней она надеялась встретить подругу, которая могла сочувствовать ей, которая никогда не отнеслась бы строго к ее мечтам, как бы они ни были сумасбродны. Сибилла знала ее возлюбленного принца и с ней Анна могла вспоминать то время, когда бедный изгнанник был еще наследником престола.

— Ах! Сибилла, — шепотом сказала Анна, — останься со мною эту ночь... мне здесь страшно... эти большие фигуры на обоях кажутся мне призраками. И, потом, говорят, в древнем Тауэре водятся привидения. Останься же, милая Сибилла!

И Сибилла осталась.

Книга восьмая. II

II

Прелестные молодые девушки еще долго разговаривали, помогая друг другу раздеться, рука в руку преклонили колени перед распятием и горячо помолились. Затем, погасив свечу, они обе, исполненные какого-то непреодолимого страха, бросились на постель. Мало-помалу голоса их становились все тише, и вскоре обе погрузились в безмятежный сон.

Между тем, Эдуард, волнуемый сильной и внезапной страстью, быстрыми шагами прохаживался по своей комнате. Каждое чувство в сердце этого человека принимало гигантские размеры и часто заставляло его забывать честь и благодарность.

Молодость Эдуарда IV была подобна молодости древнего Титана или итальянского Борджиа, как всепожирающее пламя текла кровь в его жилах. Он презирал препятствия стоявшие на пути его желаний и, казалось, сам навлекал на себя опасности, из-за удовольствия побеждать их. Без сомнения, при дворе его было много девушек гораздо красивее Анны, но победа над теми была так легка, обладание ими не представляло для него никакой опасности, и он был равнодушен к красоте их. Но строго-добродетельная девушка, дочь могущественного Уорика, драгоценное сокровище человека, который своей сильной рукой воздвиг ему трон и одним словом рассеял целую армию — это было другое дело! Тут убеждения рассудка только еще более разжигали его адскую страсть.

Эдуард был неспособен к чистой, постоянной любви. Он стремился только к обладанию и тем настойчивее, чем больше было препятствий. Но даже его совесть ужаснулась при мысли о преступлении, которое он готовился совершить, мысли, как призрак вкравшейся в его душу в эту роковую ночь. Быстрыми шагами ходил он взад и вперед по комнате, порою останавливался, прислушиваясь к частому биению своего сердца. Он задыхался: щеки его то краснели, то покрывались смертельною бледностью. Он дрожал всем телом. Потом вдруг опустился на стул и закрыл лицо руками.

— Нет, нет! — вскричал он, быстро вскочив с места. — Я не могу изгнать из своего сердца этого очаровательного личика, этих прелестных, голубых глаз. Они влекут меня к моей и ее погибели! Но какая погибель? Если она любит меня, никто ничего не узнает, если же нет, то осмелится ли она объявлять о своем бесчестии? Бесчестии! Нет, поцелуй короля не может назваться бесчестием. Все тихо! Луна заходит за тучи! Смело, вперед! Разве Плантагенет может знать страх?

И тихонько отворив дверь, он проскользнул в галерею. Эдуард хорошо знал комнату Анны: она дана была ей по его же распоряжению. Из коридора он прошел в маленький кабинет и, отворив потайную дверь, скрытую обоями, очутился в той комнате, которую благодарность, честь рыцаря и долг гостеприимства, должны были бы сделать в глазах его столь же священной, как алтарь храма. В ту самую минуту как он вошел, луна величественно выплыла из-за туч и лучи ее бледным, фантастическим светом осветили комнату. Этот внезапный свет испугал короля, но только на минуту. Легкими шагами подошел он к постели, отдернул золотой занавес, и рука его невольно опустилась под впечатлением чудного зрелища, представившегося его взорам:

Две прелестные девушки, олицетворение чистоты и невинности, лежали в объятиях друг друга. Казалось, они имели только одно существование. Грудь их в одно и то же время вздымалась и опускалась, черные локоны Сибиллы переплетались с роскошными, белокурыми волосами Анны, и головка подруги слегка прикрывала собою нежную головку прелестной леди Анны, словно и во сне она хотела оберегать ее. Король содрогнулся при виде этой двойной красоты и невинности. Он понял, что несмотря на свою силу и могущество, он бессилен против этой защиты, таившейся в самом целомудрии, против этой невинности, оберегающий невинность. Эта нежная ручка, обхватывавшая прелестную шейку, за один поцелуй которой он готов был отдать царство, эта слабая ручка защищала его жертву лучше, чем это могли бы сделать все храбрые воины, собравшиеся под знамена гордого Уорика. Он понял, что пока Анна с Сибиллой, для нее не может быть никакой опасности.

В бешенстве он заскрежетал зубами и проворчал проклятие. В эту минуту Анна беспокойно зашевелилась на постели. Движение ее разбудило подругу. Спросонья она пробормотала несколько невнятных слов, прозвучавших упреками в ушах преступного короля. Он опустил занавес и поспешно удалился.

Книга восьмая. III

III

На другой день Анна проснулась первая. Было прелестное зимнее утро и солнце, пробиваясь сквозь замерзшие стекла, золотистыми лучами освещало нежное личико Сибиллы. Анна, пораженная ее красотою, долго не могла отвести от нее глаз. Но свежие и полуоткрытые губки спящей девушки были так хороши, что Анна не могла удержаться, чтобы не поцеловать свою подругу.

— Ах, миледи! — сказала Сибилла, внезапно проснувшись. — Вы здесь... целы и невредимы... Хвала Пресвятой Деве и всем Святым! Мне снился ужасный сон.

— Мне же напротив все радость и счастие, — сказала Анна. — Но что же тебе снилось?

— Мне снилось, что вы спали в этой же комнате. Только я была не возле вас, а немного дальше. Вдруг вижу: страшная змея ползет из того угла прямо к вам; я слышу ее шипение, хочу бежать к вам на помощь, но, словно очарованная, не могу двинуться с места. Наконец собравшись с силами, я вскрикнула и... проснулась. Не смейтесь надо мной, я ясно слышала чьи-то удалявшиеся шаги и легкий шум запиравшейся двери.

— Это тебе, верно, показалось: ты была еще под влиянием страшного сна. Со мной это часто бывало. Эту ночь я также видела сон. Мне снилось, будто я стою перед алтарем с человеком, который теперь далеко отсюда; и когда я проснулась (я ведь тоже просыпалась), я долго не могла опомниться, долго не могла понять, что я твою руку держала в своей, что твоя рука обнимала меня.

Молодые подруги встали, и едва туалет их был окончен, как в комнату явилась вся свита леди Анны. Сибилла пошла к двери...

— Куда вы? — спросила ее Анна.

— К отцу, это первый долг мой каждое утро, — отвечала Сибилла шепотом.

— Вы меня познакомите с ним немного погодя. Будьте здесь в одиннадцать часов, Сибилла.

Анна провела все утро в обществе королевы. Герцогиня Кларенс поехала с мужем в замок Байнард, навестить королеву-мать, и робкая, застенчивая Анна ужасно соскучилась, оставшись одна в обществе незнакомых ей придворных дам и вечно молчаливой Елизаветы, холодной, эгоистичной женщины, никогда, ни в ком не возбуждавшей симпатии: как ребенок обрадовалась она, когда ей удалось наконец уйти в свою комнату, где ее ждала Сибилла.

— Прежде чем идти к твоему отцу, — шепнула ей Анна, — покажи мне башню, где содержится несчастный Генрих.

Сибилла повела свою подругу под арку этой башни называемой теперь кровавой и указала ей на узкое окошко, за которым висела клетка со скворцом. Анна впилась глазами в это окно с тем глубоким участием и нежным почтением, какое всякая женщина оказывает отцу любимого человека. В это самое время окно отворилось, и в нем показалось кроткое лицо пленника. Он, по-видимому, разговаривал с птицей, и та отвечала ему веселыми песнями и радостно махала крыльями.

В эту минуту послышались звуки рога и бряцанье оружия. Это был салют часовых. Молодые девушки вернулись под арку и поднялись по лестнице, которая вела в ту самую комнату, тогда еще пустую, где по преданию были умерщвлены племянники Ричарда III. Едва дошли они до нее, как перед окнами башни, верхом на своем прекрасном коне, проехал король, захвативший престол пленника. Его роскошный костюм, блестящая свита, молодость, сила, здоровый и счастливый вид — все это составляло поразительный контраст с усталым, преждевременно покрытым морщинами лицом, кротко смотревшим на него из окошечка Векфилдской башни.

Эдуард сразу заметил эти черты, некогда такие близкие ему, и пристальный взгляд его встретился с кротким взглядом развенчанного короля. Он изменился в лице, но с обычной, рыцарскою вежливостью низко склонился перед пленником и снял с гордого чела своего украшенный перьями шлем.

В ответ на эту горькую насмешку Генрих грустно улыбнулся и слегка наклонил свою почтенную голову. Затем затворил окно, а Эдуард проехал дальше.

— Как может король держать свой двор так близко от тюрьмы? О, черствое сердце, — прошептала леди Анна, когда Эдуард уже скрылся и обе девушки отправились в комнату Адама.

— А граф Уорик одобрил бы ваше сострадание, милая леди Анна? — спросила Сибилла.

— У моего отца слишком великодушное сердце, чтобы осуждать его, — отвечала Анна, отирая слезы. — Ах, сколько раз лицо это будет являться мне на пирах!

Башня, в которой помещалась комната Уорнера, сбоку прилегала к флигелю, занимаемому царским семейством и знатнейшими гостями (то есть собственно дворцу, в отличие от крепости).

Комната эта сообщалась с царскими покоями посредством длинного коридора, на одном конце которого была дверь в галерею, куда выходила комната леди Анны. К другому концу его прилегала ветхая, каменная лесенка, которая вела собственно в комнату Уорнера. В то время как Сибилла представляла своего ученого отца прелестной Анне, король, сойдя с лошади, отправился в сад. Там он встретился с архиепископом Йоркским, который тихо, но с большим жаром разговаривал о чем-то с Гастингсом.

Король, казавшийся задумчивым и утомленным, подошел к ним и с принужденной улыбкой сказал:

— Какой важный вопрос, занимает вас, господа ученые.

— Нет, государь, — сказал архиепископ, — не Минерва царила в мыслях наших в настоящую минуту. Вчера вечером я получил письмо от герцога Глочестера и так как мне небезызвестна дружба принца с лордом Гастингсом, то я спрашивал у вашего камергера, не угадывает ли он, какие известия оно в себе заключает.

— Что же это за известия? — рассеянно спросил Эдуард.

Прелат был в нерешимости.

— Государь, торжественно сказал он. Полная доверенность, которой ваше величество и герцог Глочестер удостаиваете лорда Гастингса, позволяет мне рассказать при нем содержание письма. Молодой герцог извещает меня, что он давно уже питает любовь к одной девушке и теперь хочет жениться на ней. Но прежде чем обратиться к самой леди или ее отцу, он просит меня поговорить об этом с вашим величеством, воля ваша в этом случае, как всегда и во всем, будет для него законом.

— Да, Ричард любит меня больше, чем Джордж Кларенс! Но кто эта девушка, которую он считает достойной сделаться супругой принца?

— Это не внезапная страсть, государь; она даже уже какое-то время известна его друзьям и многим при дворе, он любит девушку, с которою провел свое детство, и которая ему даже родственница; одним словом, племянницу мою, леди Анну Уорик.

Словно ужаленный скорпионом Эдуард оттолкнул руку прелата, на которую до сих пор упирался.

— Это уже слишком! — с живостью сказал он, и бледное лицо его покрылось яркой краской. — Неужели весь королевский дом Англии должен войти в родство с Невиллами? Разве я уже недостаточно сжал основание своего трона? Вместо того чтобы выдать дочь за какого-нибудь иностранного принца Испании или Бретани, я отдаю ее за молодого Монтегю! Кларенс женился на Изабелле, теперь и Глочестер... нет прелат, я никогда не соглашусь на это!

Архиепископ так мало был приготовлен к такому исходу дела, что от удивления не мог выговорить ни слова. Гастингс пожал руку короля, как бы предостерегая его, чтобы он не выказывал так неосторожно своего гнева. Но король не обратил на него внимания и сердито пошел дальше. Гастингс, переглянувшись с архиепископом, последовал за своим монархом.

— Государь, — шепнул он Эдуарду, — на что бы вы ни решились, не возобновляйте злополучных раздоров, теперь, к счастию, затихших. Еще сегодня утром явился я к вам с докладами, но вас не было. Мне нужно было передать вам, что я получил известие о вторичном восстании ланкастерцев в Линкольншире, под предводительством сэра Роберта Уэллс и храброго рыцаря Скривелсбийского, сэра Томаса Даймока. Теперь не время раздражать гордость Невиллов.

— О, Гастингс! Гастингс! — сказал король, и в голосе его слышалось сильное волнение, — есть минуты, когда человеческое сердце не в силах удержаться. Однако твой совет очень хорош. Твоя правда, не надо раздражать Невиллов!

И он быстро вернулся к архиепископу, который со спокойным, но гордым видом, со сложенными на груди руками стоял на том самом месте, где оставил его король.

— Дорогой кузен, — сказал Эдуард, — простите мне эту горячность, вы знаете мой вспыльчивый характер! Я надеялся, что Ричард, вступив в родство с какою-нибудь иностранной державой, загладит ту ошибку, которую сделал Кларенс своей женитьбой, и поможет мне с внешней стороны утвердить мою династию. Но, нужды нет, мы поговорим обо всем этом после. Не говорите Ричарду ничего, до тех пор, пока время не определит вполне наших намерений, он еще очень молод! Какие странные известия приносят мне из Линкольншира.

— Дом вашего поставщика, сэра Роберта де Бурга, сожжен, земли его опустошены. Во главе мятежников стоят лорды и рыцари. Робин Редесдейл осмелился возмутить недовольных даже в графстве моего брата.

— О, Генрих! — воскликнул король, бросив взгляд к башне пленника. — Ты прав, называя царский венец — терновым.

— Я послал уже гонца к брату, — продолжал архиепископ, — вызвать его из Уорикского замка, куда он отправился от вашего величества. Я сделал больше. Из усердия к своему монарху, я забываю интересы церкви для интересов государства. Я созвал в своем имении в Море лордов Сент-Джона, Фулька и других. Теперь осмеливаюсь просить ваше величество согласиться на свидание с ними. Я уверен, что одной улыбки ваших царственных уст достаточно будет для того, чтобы снова покорить себе их сердца и удержать их верность в виду новых опасностей, угрожающих трону.

— Вы поступили весьма благоразумно. Я готов ехать к вам, назначьте день.

— Я думаю, до приезда баронов пройдет еще несколько дней. Боюсь, что нам придется подождать с неделю, даже больше.

— Ну, тем лучше! — сказал король веселым тоном, удивившим его слушателей, привыкших к его бурным вспышкам. — Отсрочка эта нам как нельзя более кстати. Что касается Уорика, то по-моему, ему не за чем приезжать в Лондон; он здесь не нужен. Пусть он лучше набирает войска в окрестностях своего замка и уничтожит изменнические планы этого негодного Редесдейла. Мы препоручаем Уорику и Кларенсу набирать войска. Гастингс, позаботьтесь о том, чтобы приказания наши были немедленно приведены в исполнение. Вы говорите, что сэр Роберт Уэллс стоит во главе линкольнширских бунтовщиков? Я знаю отца его, лорда Уэллса, это человек робкий и даже трусливый. Я призову его к себе, и голова отца поручится мне за верность сына. Извините, любезный кузен, я должен оставить вас, мне нужно заняться делами. Но пожалуйста, не уходите, навестите еще королеву.

— Удостойте принять мое извинение, ваше величество, я слишком принимаю к сердцу интересы моего монарха, чтобы оторвать у них хоть час для удовольствия. Здесь, в Лондоне, я увижусь с друзьями нашего дома, затем вернусь в Мор, и соберу своих вассалов и ленников.

— Вы всегда правы! Да поможет вам Господь, будущий кардинал! Вашу руку, Гастингс.

И король под руку со своим фаворитом отправился в свои покои.

— Отговори Глочестера от этого союза! Отговори его! — торжественным тоном сказал король.

— Подумайте, государь: союз этот дает Уорику более благоразумного советника, чем беспокойный герцог Кларенс. Подумайте об опасностях, которые могут угрожать вам, если какой-нибудь честолюбивый лорд, недовольный вашим правлением получит руку дочери могущественного графа, и пол сотни баронств, из которых может составиться армия многочисленнее королевской?

Все эти доводы в другое время убедили бы Эдуарда; но не теперь, когда им управляли страсти.

— Гастингс! — закричал он, сердито топнув ногой, — замолчи или... — Он остановился и, несколько успокоившись, продолжал: — Ступай, собери нам тайный совет. У нас есть дела поважнее женитьбы какого-нибудь мальчишки.

Но Эдуард напрасно старался в государственных делах и в приготовлениях к войне потушить пламя пожиравшей его страсти. Обворожительный образ Анны преследовал его днем и ночью. Несколько дней спустя после своего преступного ночного посещения комнаты молодой девушки, он почувствовал в сердце своем что-то вроде рыцарской чести и угрызений совести, в особенности видя новые опасности и то усердие, с каким Невиллы старались усмирить мятеж.

Но напрасно голос разума боролся в нем с его преступными желаниями; вид Анны, с которой он каждый день встречался, действовал на него сильнее всех убеждений рассудка и добродетели. По мере приближения того дня, когда он должен был ехать к архиепископу, чтобы принять начальство над его войском и вести его против мятежников; по мере приближения той минуты, когда он должен был отправить Анну к матери, тревога его делалась все более и более заметной двору. Но при своей хитрости ему нетрудно было замаскировать настоящую причину своего волнения. Первый раз в жизни он не имел поверенного, даже Гастингсу не была известна тайна новой любви короля. В этой неравной борьбе долга со страстью время летело как на крыльях. Наступал уже, день, назначенный для отъезда короля в замок Мор. Накануне этого дня борьба, происходившая в душе короля, была окончена. Страсть одержала верх. Преступление было решено. Первою мыслью Эдуарда было разлучить Анну с Сибиллой. С этою целью он сделал выговор Елизавете, зачем она дала их знатной гостье в подруги девушку незнатного происхождения, которую еще вдобавок обвиняют в колдовстве. Королева отвечала ему, что Анна сама выбрала ее. Тогда Эдуард придумал другое средство.

Он пошел навестить Уорнера под предлогом взглянуть на плоды его трудов.

Эдуард сделал вид, будто поражен болезненным видом ученого, и, послав за Сибиллой, с живейшим участием (разумеется, притворным) сказал ей, что первый долг ее заботиться об отце, и что королева на несколько дней избавила ее от исполнения ее должности при дворе, чтобы все это время она могла наблюдать за здоровьем отца. Затем король сам распорядился, чтобы для нее приготовили комнату по соседству с комнатой Уорнера.

Удивленная таким знаком благосклонности короля и приписывая его глубокому уважению Эдуарда к ученым трудам ее отца, Сибилла с чувством поблагодарила Эдуарда и удалилась. В передней она встретилась с Гастингсом, шедшим к королю. Он был сильно удивлен этой встречей и с чувством ревности сказал.

— Как, Сибилла! Ты идешь из кабинета короля! Как ты сюда попала?

— По приказанию его величества.

Слишком великодушная, чтобы играть ревностью любимого человека для возвышения своей власти над ним, молодая девушка прибавила с благородством:

— Король благосклонно говорил со мной о здоровье отца.

При этих словах лицо Гастингса прояснилось.

— Прошу тебя, приди через час к восточным укреплениям, — шепнул он Сибилле после короткого раздумья.

С тех пор как лорд Гастингс вернулся во дворец, в его отношениях к Сибилле стала проглядывать какая-то странная холодность, оскорбительная для любви и самолюбия Сибиллы. Но прелестная девушка не переставала верить в его любовь и верность: человек этот был для нее совершенством, идолом. Она не позволяла сомнениям прокрадываться в свою чистую, доверчивую душу: холодность его она оправдывала его важными политическими делами и в глубине души лелеяла уже мысль быть его супругой. Благосклонность короля, оставившего при своем дворе отца ее, Адама Уорнера, ее назначение в штат королевы все это приписывала она влиянию своего могущественного возлюбленного. Тон его голоса, думала Сибилла, нежен, хотя и важен и серьезен. По всей вероятности, на этом свидании, которое он у меня теперь просит, объяснится все. И с веселой, довольной улыбкой она выпорхнула из комнаты. Гастингс, грустным взором следя за удалявшейся девушкой, тяжело вздохнул и сказал про себя:

— Если б я был прежним бедным, неизвестным дворянином, как осчастливила бы меня любовь этой малютки! Но увы! Раз вкусив славы и величия, что нам тогда любовь? Блаженство минуты, горе всей жизни.

Презрительная улыбка пробежала по тонким губам Гастингса и, окончив свой монолог, он вошел в кабинет короля.

— Знаешь, любезный Вильям, — сказал король, — про тебя говорят, будто ты околдован?

— Государь, я то же самое часто слышал и о вас, когда какое-нибудь прелестное личико пленяло ваше великое сердце.

— Очень может быть, ведь, клянусь честью, любовь идет от сатаны! И король вскочил с места и в волнении стал ходить взад и вперед по комнате.

— Гастингс сказал он, внезапно остановившись, ты ведь любишь прелестную дочь Уорнера? Она сейчас была у меня. Ты не ревнуешь?

— К счастью для меня, ваше величество не находите ничего хорошего в черных локонах и карих глазах.

— Да, я верен одному роду красоты! Что меня пленяет — это небесно-голубые глазки и золотистые, как лучи солнца, локоны. Успокойся, Вильям. Я только из сострадания к плохому здоровью ученого, поместил Сибиллу по соседству с отцом. Но юный Ловель уверяет, будто ты хочешь жениться на дочери колдуна.

— А если бы это было правда, государь?

Эдуард принял серьезный вид.

— Если бы это было правда, бедный Вильям, ты потерял бы свою репутацию умного человека, которой оправдывается твое быстрое повышение. Нет, нет, ты цвет, глава моего нового дворянства, ты должен жениться на имени и богатстве, достойных твоей славы и блестящего будущего. Люби красоту, Вильям, но женись на могуществе, король напрасно будет стараться возвысить тебя, если ты унизишь себя неровным браком. Гастингс с глубоким вниманием слушал короля. Эдуард, не давая ему времени что-нибудь ответить, смеясь продолжал:

— Ты сам виноват, лукавый волокита, если не можешь положить конец всем этим чарам!

— Но чем же положить конец чарам юности и красоты, государь?

— Обладанием ими, — едва слышно пробормотал король.

Гастингс хотел ответить, но в эту минуту дверь отворилась, и дежурный офицер доложил о приходе герцога Кларенса.

— Ах! — сердито сказал Эдуард. — Джордж надоедает мне своими просьбами позволить ему отправиться в свое Ирландское губернаторство. И я должен дать ему понять, что в моих глазах лорд Ворчестер гораздо надежнее его.

— Простите мне, ваше величество, я всегда думал, что вы были слишком великодушны к герцогу Кларенсу, дав ему это губернаторство, но в настоящую минуту, должен сказать вам, что, по моему мнению, было бы весьма опасно отменить это назначение.

— Еще опаснее утвердить Джорджа в этом звании. Вице-король Ирландии! Мой отец был им, и раз вкусив сладость правления, он перестал быть подданным. Нет, нет, Кларенс...

— Кларенс никогда не задумает изменой похитить престол у брата. Хватит ли у него ума, энергии и таланта для такого смелого притязания?

— Нет; но в нем есть тщеславие. И я готов держать пари в тысячу марок против одного пенни, что даже шут мой в состоянии побудить безрассудного Джорджа добиваться престола султана Египетского или папы Римского.

Книга восьмая. IV

IV

Мармадюк Невилл весело болтал с приятелями своими в зеленой башне дворца Тауэр. Он очень гордился своей золотой цепью и золотыми шпорами, свидетельствовавшими о его новом звании, и был очень доволен, что ему удалось, хотя на время, переменить мрачные стены Мидлхема на веселую жизнь при дворе. Вдруг, к крайнему своему удивлению, он увидел Элвина, своего молочного брата. Едва вошел Николас, как толпа молодых придворных бросилась к нему.

— Вот тебе раз! — сказал Мармадюк одному из товарищей. — Что это значит, что Николас Элвин имеет такой успех, наши джентльмены увиваются около него, словно воробьи около совы, на которую он, сказать правду, походит, как две капли воды.

— Разве ты не знаешь, что с тех пор как мистер Элвин завелся своим хозяйством, он приобрел репутацию лучшего золотых дел мастера в Лондоне? Теперь весь двор только у него и заказывает.

— Это меня радует, — с чувством сказал добрый Мармадюк. И, подойдя к Элвину, он дружески ударил его по плечу, что заставило вздрогнуть важного негоцианта.

— Что, мистер Элвин: разве ты стал уже так горд, что не узнаешь даже Мармадюка? Пойдем ко мне в комнату и там, под прекрасную мадеру, вспомним-ка старину.

— Извините, любезный мистер Невилл.

— Мистер! Нет, подымай выше! Сэр Мармадюк, пожалованный в рыцари рукою лорда Уорика, да, вдобавок владетель поместья, которого он еще и в глаза не видал.

И с этими словами Мармадюк взял своего молочного брата под руку и повел его к себе в комнату.

Молодые люди поздравили друг друга со взаимными успехами, затем, после обычных приветствий, Элвин с небольшим замешательством сказал своему приятелю.

— Ну что, как твои дела с молодой Сибиллой. Лучше чем в то время когда ты мне жаловался на ее жестокость?

— Мой добрый Николас, я буду откровенен с тобою. Когда я оставлял двор, чтобы следовать за Уориком, то ходили слухи об ухаживании лорда Гастинса за мисс Уорнер. Это было смертельной раной для моего бедного сердца. Я откровенно и честно объяснился с нею, но в ответ от нее получил одно презрение и негодование. В Мидлхеме я старался забыть жестокую. И, действительно, йоркширские красавицы совершенно изгнали ее образ из моего сердца.

— И ты ее больше не любишь?

— Нет, клянусь этим стаканом. Вернувшись сюда, мне, правда, приятно было блеснуть перед ней своими золотыми шпорами. Я хотел посмотреть, не вызовет ли мое возвышение одобрительную улыбку на ее уста. И, сказать правду, она обошлась со мной ласково и любезно и искренно уверяла, что очень рада моим успехам. Но лишь только я заикнулся о своей прежней страсти, она с гордостью королевы оттолкнула меня. И теперь сердце мое вполне свободно.

— Честное слово?

— Честное слово!

Элвин в глубокой задумчивости опустил голову на грудь.

— Что говорят теперь о лорде Гастингсе? — спросил он, прерывая молчание. — Надеюсь, ничего такого, что могло бы оскорбить честь бедной молодой девушки, хотя этот легкомысленный и непостоянный человек, быть может, и смеется над ее простотой и невинностью. Язык не бритва, а режет, — прибавил он.

— Нет, клевета щадит в ней добродетель женщины, но зато обвиняет ее в колдовстве. Говорят, что Гастингс околдован ею. Клянусь Святым Фомой, я должен радоваться, что счастливо отделался от подобной девушки!

— Сэр Мармадюк, строгим и важным тоном сказал Элвин, как верный друг, и честный человек я открою тебе свою тайну взамен твоей. Я сам люблю эту девушку. Неправда ли, слово «любовь» кажется тебе странным в устах ремесленника, однако вспомни, что в кремне скрывается огонь. Но Боже сохрани меня быть твоим соперником. Если ты питаешь еще какие-либо надежды, если ты только запретишь мне любить ее, я готов заглушить в себе это чувство. Если же нет, я попытаю счастия и постараюсь избавить эту чистую душу от преследований коварного человека.

Мармадюк был поражен словами Элвина и хотя, говоря об исцелении своем от любви к Сибилле, он был вполне искренен, однако что-то вроде зависти прокралось в его душу при этом неожиданном признании своего приятеля. Тщеславие его страдало от сознания, что этот невзрачный торговец осмелился иметь виды на девушку, оттолкнувшую его — блестящего рыцаря. Но его честная, благородная натура одержала верх. Он ласково протянул руку Элвину и сказал:

— Дорогой брат, если хочешь, попытай счастия. Да поможет тебе Господь, если из этого может выйти что-нибудь доброе для тебя, но что если она в самом деле занимается колдовством... Не смейся, Элвин! Если она вправду занимается колдовством, это не предвещает ничего доброго для твоего домашнего очага.

— Увы! — сказал Элвин. — Тут колдовство со стороны Гастингса! Он очаровал ее славой, красотой, хитрыми и льстивыми речами. Но она не погибнет, если только рука друга может спасти ее!

— Бедный Элвин, — сказал Мармадюк, — я буду очень рад, если ты спасешь эту девушку, которую я так любил и которая, по словам ее, любит меня как брата. Но помни, что ты рискуешь своим спокойствием. Если хочешь попытать счастия, то не теряй времени, ведь ожидание пытка для любви, пользуйся удобной минутой. Незадолго до встречи с тобой, я видел, как Сибилла одна пошла к укреплениям. В такое глухое время место это пустынно... Ступай!

— Сейчас же иду! — отвечал Элвин, вставая с места, и лицо его было бледно от волнения. Но, дойдя до дверей, он остановился и сказал: — Я забыл, мистер Невилл, что принес королю перстень с его вензелем: сокол и цепь.

— Ах! Тебя заставят часа три прождать в передней, теперь у короля герцог Кларенс. Отдай мне перстень, я увижусь с его величеством перед обедом.

Но, даже увлеченный любовью, Элвин сохранял рассудительность саксонца, дела были у него на первом плане.

— Не рассердился бы король, нерешительно сказал он, я могу потерять все его заказы.

— Какой вздор! Ты, милый мой, не знаешь короля Эдуарда. Он не очень-то заботится о церемониях. К тому же Невиллы теперь в большой милости при дворе. Я состою в свите прелестной леди Анны, король любит ее, как дочь, хотя он и слишком молод, чтобы быть отцом такой взрослой леди. В случае какого-нибудь недоразумения, одно слово прелестной дочери лорда Уорика поправит все дело.

Успокоенный этими словами, Элвин отдал перстень другу и тотчас же отправился к укреплениям. Мармадюк же остался доканчивать бутылку мадеры, удивляясь, как это благоразумный Элвин мог сделаться таким пылким влюбленным? Не менее поражала его и перемена в манерах и речах своего друга, соответственно его новому положению в свете.

— Если он всегда будет держать себя так прилично, — пробормотал Мармадюк, — то, сделавшись лордом-мэром, он вполне будет походить на джентльмена.

Но молодой рыцарь недолго предавался размышлениям. К нему явился гонец от Уорика и объявил, что граф скоро будет в Лондоне и желает видеть Мармадюка немедленно по своем приезде. Молодой рыцарь, поторопился исполнить приказание своего начальника и совсем позабыл о перстне. Он вспомнил о нем уже перед домом графа.

— Что за беда, — рассуждал он, — у короля и так довольно перстней на всех пальцах, может час, два обойтись и без этого. К тому же я не смею передать его никому другому. Право, не дурно было бы мне холодной водой освежить голову, чтобы изгнать из нее все винные пары.

Книга восьмая. V

V

Между тем Элвин подошел к укреплениям. Местами они были усажены деревьями, и представляли род бульваров с прелестными лужайками и прямыми аллеями: там и сям виднелись хорошенькие скамеечки, располагавшие к отдыху и беседе. В летнее время укрепления эти были очень оживлены: тут происходили свидания придворных... Теперь же, зимой, место это было совершенно пустынное: кроме часовых не видно было ни души.

Пройдя несколько шагов, негоциант наш встретился с лордом Гастингсом.

При виде своего опасного соперника Элвин сразу решился откровенно объяснить ему свои намерения.

— Милорд, — сказал он, — смею ли я просить вашего милостивого внимания, мне надо сказать вам несколько слов?

— Только говори скорее, мистер Элвин, меня ждут.

— Ах, милорд! Я догадываюсь, кто вас ждет: это особа, которую ожидаю и я, одним словом Сибилла Уорнер?

— Что такое? — надменно сказал Гастингс. — Откуда знаешь ты мои поступки и какое мне дело до твоих?

— Выслушайте меня, милорд Гастингс, — сказал Элвин таким тоном, что невольно привлек внимание своего слушателя. — Выслушайте меня и судите обо мне не как дворянин о ремесленнике, но как человек о человеке. У Бога все равны, говорит пословица. Я полюбил Сибиллу Уорнер с первой минуты нашей встречи. Улыбайтесь, сколько угодно, только слушайте. Она была бедна и несчастна. Я полюбил ее не за одну красоту, я полюбил еще более за ее прекрасные качества, за ее неутомимое трудолюбие, нежную привязанность к отцу, за те усилия, какие она употребляла, чтобы добыть ему кусок хлеба. Я не думал сделать из нее свою любовницу! Я сказал себе: эта добрая дочь будет прекрасной женой, вполне достойной любви и уважения честного человека. Бедный Элвин замолчал, рыдания заглушали его голос и слезы текли у него по щекам; им овладело сильное волнение. Наконец, немного оправившись, он продолжал. Положение мое было лучше, нежели ее, я мог надеяться: но я молчал. Сказать правду, у меня был тогда соперник, такой же молодой как я, но знатнее и красивее меня, несмотря на это она его не любила. Я ожидал, что любовь его пройдет. Мне казалось, что Сибилла оценит мое сердце, я дышал одной ею, другие девушки, другая красота для меня не существовала. Вам может показаться странным, что простой ремесленник может питать такие высокие чувства. Но знайте, что в людях нашего звания их можно встретить скорее, чем в вас, знатных лордах и джентльменах. Мы не знаем минутных увлечений! Мы любим только раз в жизни, но зато искренно, всей душой. Кто не знает пословицы «чего ищет джентльмен, как не удовольствия», а что такое удовольствие, как не перемена? Когда Сибилла поступила сюда во дворец, я слышал, как имя ее смешивали с вашим, я видел, как она краснела, когда вы говорили с нею. Тем лучше, думал я, ведь, по словам старух, краска есть признак добродетели. Я говорил себе: Она чиста и благородна. Настанет время, когда она сама сравнит мою любовь с любовью других. Теперь, милорд, это время настало... я знаю, что вы ее ждете. Да я знаю, что в эту минуту, сердце ее ноет и замирает в ожидании вас. Скажите же одно слово, скажите, что вы любите Сибиллу Уорнер и намерены жениться на ней, скажите это, благородный Гастингс, как честный человек, как джентльмен, как пэр, и я на коленях буду просить вас простить мне мое безрассудство, и вернусь к своим занятиям без слез, без жалоб. Скажите же это слово... Вы молчите. Теперь я умоляю вас, как джентльмена, позволить честной любви спасти девушку от увлечения, которое может разрушить ее счастие и покрыть имя ее пятном позора. Жду милостивого ответа вашего, лорд Гастингс.

Сотни разнообразных чувств, волновали душу Гастингса при последних словах Элвина; но сильнее всего говорило в нем чувство глубокого уважения и жалости к своему несчастному (он хорошо это знал) сопернику.

— Бедный друг мой, — кротко сказал он, — если ты так любишь девушку, которую я глубоко уважаю, слова твои и чувства делают тебя достойным ее руки. Но послушайся моего совета, добрый Элвин: не ищи себе жены при дворе. Брось эту глупость.

— Это невозможно, милорд. Забыть я не в силах! Я могу только сожалеть.

— Ты не можешь иметь успеха, друг мой, — холодно возразил дворянин, — и не имел бы его даже и тогда, если б лорд Вильям Гастингс не был твоим соперником. Глаза женщин, привыкших к блеску, слепы к таким скромным достоинствам, как твои. Другое дело, если бы Сибилла никогда не жила при дворе, но что уже сделано, того не воротишь, а потому, советую тебе поучиться, как излечивают эти сердечные раны. Что ты, Николас Элвин, — продолжал Гастингс, озабоченным тоном с горькой улыбкой, — что ты за исключение, чтобы надеяться на счастие, никому из нас недоступное: счастие внести поэзию в жизнь, остаться в зрелых годах юным, женясь... на предмете своей первой любви? Не думай, однако, что я говорю это из ревности. Смотри, вон виднеется белое платье Сибиллы Уорнер. Поди, предложи ей свою руку.

— Хорошо ли понял я вас, милорд? — спросил Элвин, смущенный тоном и манерами Гастингса. — Значит, про вас говорят неправду? Вы не любите эту девушку?

— Почтенный друг, — презрительно отвечал Гастингс, — кажется, ты не имеешь права допрашивать меня и выведывать мои тайны. Ты не можешь быть мне судьей, почтенный золотых дел мастер. Довольно и того, что я уступаю тебе ее. Расскажи ей свой роман с таким же красноречием, как давеча мне. Обо мне можешь говорить ей все, что найдешь нужным... и если, мистер Элвин, мольбы твои будут услышаны, смотри, позови меня на свадьбу.

Слова эти, сказанные с резкой, холодной иронией, сильно оскорбили честного Элвина; скрежеща зубами, слушал он их и с отчаянием и скрытою злобою смотрел на спокойное, бесстрастное лицо лорда. Но во всей фигуре Гастингса было столько гордости, столько величия и благородства, что Элвин невольно наклонил голову и, оставив своего соперника, пошел навстречу Сибилле. Молодая девушка в эту минуту остановилась в некотором расстоянии от них, пораженная этой беседой между знатным вельможей и простым ремесленником.

Подойдя к Сибилле, бедный Элвин почувствовал, что вся прежняя решимость оставила его. Присутствие любимой девушки делало его робким, застенчивым, от волнения он не мог произнести ни слова.

— Что вам угодно, мистер Элвин? Вы, кажется, хотите мне что-то сказать? — ласково спросила Сибилла, видя, что он стоит подле нее и молчит.

— Да, — отвечал Элвин и снова замолчал.

Наконец, подняв глаза, он увидел Гастингса, который стоял в некотором отдалении, опершись на вал, со сложенными на груди руками. Спокойный и небрежный вид соперника возвратил Элвину его прежнее мужество.

— Смотрите! Смотрите, Сибилла! — сказал он, указывая ей на Гастингса. — Вы думаете, он любит вас? Если бы это действительно было, разве он стал бы теперь стоять там? Взгляните на его небрежный, беспечный вид! Если бы он любил вас, мог ли бы он оставаться равнодушным зрителем, зная, что я здесь с вами?

Сибилла посмотрела на золотых дел мастера взором, полным простодушного удивления. «Почему же нет, мэтр Элвин?» — казалось, говорили ее глаза.

Элвин понял ее взгляд и отвечал:

— Потому что он должен знать, как слаба и ничтожна любовь его, простой каприз чувств, в сравнении с моей пылкой страстью к тебе, Сибилла; потому что он должен бояться, чтобы страсть эта не покорила тебя, так как она должна тебя покорить. Сибилла, между нами нет неравенства, а следовательно, и препятствий. О, выслушай меня, пожалуйста! Не принимай этого строгого вида. Не отворачивайся от меня.

Вид соперника возбуждал и подстрекал Элвина: его воодушевляла эта борьба, от которой зависело счастие его жизни и спасение Сибиллы. Голос его, подобный последнему крику умирающего, глубоко проник в душу девушки.

— О, Элвин, я не сержусь на тебя, — ласково сказала Сибилла, — я не отворачиваюсь от тебя: мне больно огорчить такое доброе, такое благородное сердце, но...

— Нет, подожди, не отвечай еще. Я изучил тебя... я читаю в душе твоей, как ученый читает в книге. Я знаю, что ты горда, честолюбива, что гордишься своим дворянством и презираешь иомена. Видишь, я не скрываю от себя твоих недостатков, но несмотря на них все-таки люблю тебя. Для тебя я трудился, усовершенствовался в своем ремесле: теперь я могу предложить тебе блестящие надежды на будущее, все средства для осуществления их в моих руках. Ты желаешь богатства, потерпи: через несколько лет у тебя будут такие сокровища, которых лорд Гастингс никогда не в силах будет дать своей жене. Ты будешь жить не хуже королевы, ходить в шелку и бархате, есть и пить на серебре и золоте. Или, может быть, ты желаешь чинов? Я достану их. Ричард де ла Поль, владеющий теперь величайшим герцогством в королевстве, был еще беднее меня, когда начал торговлю. Нынче за золото можно достать все. Ах, дай Боже, чтобы оно мне помогло только купить тебя.

— Мэтр Элвин, золотом любви не купишь. Утешься. Ах, как бы мне смягчить это жестокое «нет!»

— Значит, вы безжалостно отвергаете меня. Я не сейчас прошу руки вашей. Я буду ждать целые годы, до тех пор, пока не буду в состоянии исполнить всех моих обещаний.

Сибилла, тронутая до слез, грустно покачала головой; затем последовало долгое, тягостное молчание.

— Мэтр Элвин, — сказала она наконец, делая над собой усилие, — я всегда с благодарностью буду вспоминать о вашей великодушной дружбе, никогда не перестану я горячо молиться о вашем счастии, но не требуйте от меня большего, я не в силах этого сделать.

Пораженный торжественным тоном Сибиллы, Элвин подавил вздох, готовый уже сорваться с его уст, и грустно отвечал:

— Повинуюсь вам, прелестная мисс, и возвращаюсь к своей одинокой, трудовой жизни. Но еще одно слово: я предложил вам руку не из одной надежды на блаженство назвать вас своей, но, клянусь вам, также из желания спасти вас от угрожающих вам несчастий и заблуждений, от горя и опасностей, от мучительных дней и бессонных ночей. Маленький огонек, который согревает, лучше большего, который жжет. Или вы думаете, что лорд Гастингс, необузданный, развратный...

— Перестаньте, сэр, гордо перебила его Сибилла; осуждайте меня, если хотите, но не уменьшайте моего уважения к вам клеветами на других.

— Как! — сказал Элвин с горечью. — Даже простое предостережение оскорбляет вас. Если вы воображаете, что лорд Гастингс любит Сибиллу Уорнер, как любят девушку, на которой думают жениться, вы жестоко ошибаетесь. Если хотите убедиться в этом, подите к нему и скажите: «Хочешь ли ты доставить мне мирный, но честный кров и убежище старику-отцу, которое мне напрасно предлагает этот, презираемый мною, негоциант?»

— Но если он уже сделал мне это предложение! — тихо и краснея отвечала Сибилла.

Элвин вздрогнул.

— В таком случае я... виноват... перед ним, — сказал великодушный негоциант, — и... и... — прибавил он, хотя это стоило ему больших усилий, — я могу теперь быть счастлив сознанием, что вы счастливы. Прощайте, мисс, не вспоминайте меня лихом.

И, надвинув шляпу на глаза, он удалился скорыми, неровными шагами. Когда он проходил мимо Гастингса, последний, тронутый грустью, написанной на лице Элвина, подошел к нему и, положив руку ему на плечо, с искренним и теплым участием сказал:

— Элвин, я испытал некогда то, что испытываешь ты теперь. Я пережил все это, и счастие улыбнулось мне в жизни. Прими мое сожаление; оно не унижает тебя, напротив, делает тебе честь.

— Не обманите ее, милорд, она так доверяет вам, она так любит вас! Вы никогда не обманывали ни одного мужчины, это всем известно; не обманите же и женщины! Мужчин убивают дела; женщин — слова!

И с этими словами, сказанными с искренним волнением, Элвин удалился и скоро скрылся из виду.

Гастингс медленно и молча подошел к Сибилле.

— Ах, милорд, — доверчиво сказала ему девушка, — очень дурно было с вашей стороны допустить меня до этого тягостного разговора с бедным Элвином, а самому стоять в стороне и спокойно смотреть на мои мучения. Ах, если бы даже ваш скромный соперник предложил мне корону, я и тогда бы ответила ему тем же. Но как сокрушает меня мысль, что я причинила ему столько горя. И несмотря на это, самолюбие говорит мне, что я не была бы так искренно любима, если бы совсем не была достойна той единственной любви, которой домогается мое сердце.

— Однако ж, Сибилла, этот молодой человек, кроме богатства и блестящего имени, может дать тебе гораздо больше, чем я: неиспорченное сердце и характер, не ожесточенный горьким жизненным опытом. Вы с ним почти одного возраста и можете тихо, рука об руку, приблизиться к общей могиле. Но я сердцем еще старее, чем годами, я настолько старше тебя, что когда волосы эти поседеют и стан сгорбится, твоя красота будет еще в полном блеске и... Но ты плачешь!

— Я плачу о том, что ты в тесные рамки времени заключаешь мою мысль, стремящуюся в вечность. Любовь не знает лет. Она не предвидит гроба, счастие и надежда ее на земле служат только отблеском славы, сияющей в небесах, куда мирно восходят для вечной жизни души, искренно и с постоянством любившие на земле. Смотри, я больше не плачу.

— А этот честный ремесленник, — продолжал Гастингс, — разве не говорил, чтобы ты мне не доверяла?.. не говорил он тебе, что все клятвы мои ложны?

— Если бы даже мне сказал это ангел с неба, я и то не поверила бы.

— Но предположи, Сибилла, что предостережения его справедливы, что я звал тебя сюда для того, чтобы объявить тебе, что мое блестящее будущее не позволяет мне исполнить обещание, данное в минуту страсти, — что я не могу жениться на тебе? Не назовешь ли ты меня тогда изменником? Не найдешь ли ты, что я играл твоим доверчивым сердцем? И не отдашь ли ты тогда руки своей тому, чья любовь, более истинная и достойная тебя, звучит еще в ушах твоих; скажи, не можешь ли ты быть счастлива с ним?

Сибилла подняла свои влажные от слез глаза на бесстрастное лицо лорда и глядела на него с грустным беспокойством, стараясь угадать его мысль. Потом, отойдя от него, она спокойно сложила руки на груди и сказала:

— Если со времени нашей разлуки подобная мысль пришла вам в голову, если ввиду жертвы, какую должна была принести ваша гордость, мысль о раскаянии... — В волнении она остановилась и не кончила. — Одним словом, если вы желаете взять назад свое слово, говорите прямо, и вместо того, чтобы обвинять вас в лукавстве, я благословлю вас за откровенность.

— Так твоя женская гордость могла бы утешить тебя в потере недостойного возлюбленного?

— Милорд, вы задаете мне вопрос?

Гастингс замолчал. Сильно боролись в нем хорошие наклонности с дурными. Гордость Сибиллы трогала его так же, как и ее искренность; в той и другой видел он любовь девушки, такую чистую, глубокую, такой прелестный контраст с теми холодными и пустыми натурами, среди которых бросила его судьба. Он не смел оттолкнуть от себя навсегда это бесценное, незаменимое сердце. Будучи в том возрасте, когда юность уже прошла, а впереди осталась одна старость, он чувствовал, что никогда уже не может никому внушить такой любви, а если и может, то едва ли найдется другая такая женщина, как Сибилла.

Он взял ее за руку, и при этом прикосновении бедная Сибилла не могла больше бороться со своим горем; она опустила голову на грудь и залилась слезами.

— О, Сибилла, прости! Улыбнись мне, Сибилла! — воскликнул побежденный и растроганный Гастингс.

Но, увы!, оскорбленное и истерзанное сердце не скоро исцеляется, и самые нежные и красноречивые слова возлюбленного не могли вполне успокоить бедную Сибиллу. Она улыбнулась, но улыбка эта была принужденная, не радостная. Несколько минут молча шли они, оба погруженные в свои мысли. Наконец Гастингс сказал:

— Ты любишь меня, Сибилла, и сама достойна всей любви, какую только мужчина может чувствовать к женщине и однако же (не обижайся, пожалуйста, что я задаю тебе этот вопрос) не дорожишь ли ты мнением света больше, чем мной? Что называют женщины честью? Зачем отталкивают они от себя всякую любовь, которая представляется им без обыкновенных, светских обрядов? Разве любовь перестает быть любовью только оттого, что священник не призывает своего бесполезного благословения на союз двух любящих сердец? Женившись на тебе, признаюсь откровенно, я принесу большую жертву, и ты чувствовала бы себя оскорбленной в своей благородной гордости, если бы я, впоследствии, стал вспоминать об этой жертве. А между тем, ты бежала бы моей любви, если бы я у тебя потребовал жертвы.

Вопрос был поставлен очень ловко и Гастингс в душе уже заранее радовался впечатлению, какое произведет он на молодую девушку. Но Сибилла, краснея, отвечала:

— Увы, милорд, если бы я потребовала от вас преступить законы чести и рыцарства, сделаться изменником или трусом, вы не могли бы меня более любить. Чему же после этого удивляться, если женщина отвергает любовь мужчины, когда он требует от нее презреть всем самым святым для ее пола, чему же удивляться, что в этом случае голос Божий и голос совести говорят в ней сильнее, чем просьбы любимого человека. Впрочем, дорогой лорд, истинная любовь не требует подобных жертв.

— Сибилла, как желал бы я встретиться с тобою, когда был моложе! Как бы желал я быть более достойным тебя!

И в этом свидании у Гастингса не хватило духу произнести то, на что он твердо решился:

— Сибилла, я звал тебя только для того, чтобы навсегда проститься с тобою.

Книга восьмая. VI

VI

Уже поздно вечером прибыл Уорик в свой прекрасный лондонский дом, где кроме Мармадюка Невилла его ждал августейший гость, Джордж, герцог Кларенс.

Едва граф переступил порог дома, как Джордж взял его за руку и сказал:

— Право теперь Эдуард более чем когда-нибудь находится под влиянием алчного рода своей жены. Вы знаете о назначении моем в правители Ирландии, мы с Изабеллой не в силах выносить дальше холодных взглядов и кисло сладких улыбок королевы. Вы знаете также, под какими пустыми предлогами Эдуард со дня на день откладывал мой отъезд. Сегодня же он объявил мне, что переменил свое намерение, что я недостаточно строг, для того чтобы удержать в повиновении ирландских крестьян, что он слишком любит меня, чтобы решиться отпустить от себя и что Ворчестер, этот живодер, но любимец королевы, получит место, которое мне так торжественно обещали. Во всем этом я вижу интриги Елизаветы. Когда же наконец кончится эта борьба между королевским домом и роднею королевы?

— Успокойся Джордж; завтра я поговорю с королем, и надеюсь, что он исполнит твое справедливое желание. Конечно, брат короля самый подходящий губернатор для буйных ирландских крестьян: они всегда склонны повиноваться величию. Это место обещано тебе: Эдуард, должно быть, шутит. К тому же Ворчестер, хотя он и с большими способностями, Ворчестер, говорю я, так ненавидим всеми за свои жестокости, что одно появление его в Ирландии вызвало бы новое восстание. Успокойся же. Где оставил ты Изабеллу?

— У моей матери.

— А что Анна? Холодная любезность королевы не леденит ее молодое сердце?

— Нет, королева не смеет открыто идти против воли Эдуарда, а он, надо отдать ему справедливость, оказывает всевозможное уважение дочери Уорика.

— Несмотря на все свои недостатки, король очень добр и любезен, с чувством сказал тронутый отец, надо порой быть к нему снисходительным. Останься у меня ужинать и за бутылкой вина мы потолкуем о твоих делах. Но позволь на несколько минут оставить тебя: мне нужно многое приготовить для этой ночи, которую придется провести без сна. Это восстание в Линкольншире — не на шутку опасно. К нему присоединился и лорд Уиллоуби; более двадцати тысяч человек взялись за оружие. Я уже созвал рыцарей и баронов, на которых король может смело положиться, и ускорю отъезд их в их замки, чтобы собрать войско и выступить против мятежников. В то время как король забавляется, министр его должен работать. Подожди же здесь, я скоро вернусь.

Граф отправился в зал и подозвал к себе Мармадюка.

— Пойдем со мною, — сказал он, — ты, быть может, понадобишься мне.

И взяв свечу из рук слуги, он отправился в свои покои. На площадке лестницы, у маленькой двери стоял один из его оруженосцев.

— Пленник здесь? — спросил его Уорик.

— Здесь, милорд.

— Хорошо!

Граф, отворив дверь и велев Мармадюку подождать, сам вошел в комнату.

При входе Уорика, пленник с живостью поднял голову.

— Робин Гильярд, — сказал граф, — я давно уже размышляю о средствах примирить мои обязанности к королю с благодарностью к человеку, спасшему меня от величайшей опасности. Ты взят был на месте преступления и приведен ко мне: найденные у тебя бумаги доказывают твое участие в мятеже в пользу Ланкастеров, и мятеж этот так страшен, число приверженцев Алой Розы, благодаря золоту и интригам Людовика, так велико, что друзья короля должны употребить все средства, чтобы снасти его трон. Ты был главой этого мятежа, головней брошенной на паклю. Ты улыбаешься? Разве ты не знаешь, что суровый долг повелевает мне отправить тебя со связанными руками и ногами к королю, что пыткой у тебя вырвут твои опасные тайны, и ты кончишь жизнь на виселице?

— Я готов, — отвечал Робин. — Когда бомба разрывается, фитиль уже не нужен: когда пламя поднимается до небес, головня может погаснуть!

— Безрассудный! Какую выгоду видишь ты для себя в этом мятеже?

— Я вижу, как, благодаря этим междоусобным войнам, народ делается все сильнее и сильнее и в будущем передо мною проходит исполинский образ свободного народа.

— И ты хочешь быть мучеником за толпу, которая бросила тебя в Олни?

— Точно так же, как ты желаешь быть мучеником за короля, обесславившего тебя в Шене.

Уорик нахмурился. Наступило молчание.

— Послушай, Робин, — сказал наконец граф, — я не хотел обагрять мои руки кровью человека, спасшего мне жизнь. Хотя ты безумный фанатик, но я считаю тебя таким же верным своему слову, как и смелым, отважным в действиях. Поклянись же мне над крестом этого меча, что ты навсегда отказываешься от всякого участия в междоусобиях, и я возвращу тебе жизнь и свободу. Родственник мой, Мармадюк Невилл, проводит тебя до морского берега, оттуда ты свободно отправишься в мое губернаторство Калэ, и мой управляющий доставит тебе все нужное. Прими мое прощение, принеси клятву и отправляйся.

— Милорд! — сказал глубоко тронутый Робин. — Не твоя вина, если тело мое некогда послужит пищей воронам, пусть кровь моя падет на мою собственную голову, но я не могу произнести клятвы, которой ты от меня требуешь. Я не могу жить в бездействии: смуты и междоусобия мне также необходимы, как хлеб и вода. О, милорд, вы не знаете, какие ужасные вспоминания сделали из меня орудие мщения для безжалостного Эдуарда.

Тогда, с искаженным от злобы лицом, дрожащими губами, Гильярд рассказал Уорику те самые происшествия, которые пробудили в сердце Адама Уорнера участие к нему.

Граф, выше всего на свете любивший свой семейный очаг, был еще более ученого тронут этим ужасным рассказом.

— Несчастный! — сказал он со слезами на глазах. — Я всей душой сожалею тебя. Но зачем же ты, уже раз сделавшись жертвой междоусобной войны, сам стараешься возобновить ее?

— Что ответил бы ты на подобный вопрос, если бы Эдуард оскорбил тебя так, как он оскорбил меня? Напрасно обращаться к рассудку того, у кого тень убитого ребенка и безумный крик жены требуют мщения! Итак, пошли меня на пытку, на виселицу. Пусть одним проклятием больше тяготеет над преступной головой Эдуарда!

— Нет, я не буду причиной твоей смерти, с живостью сказал граф и с этими словами оставил своего пленника.

Заложив дверь тяжелым засовом, он приказал офицеру позаботиться о том, чтобы пленник ни в чем не нуждался. Затем, войдя в кабинет вместе с Мармадюком, сказал:

— Я позвал тебя, кузен, с целью поручить тебе одну личность, которую находил нужным выпроводить из Англии. Теперь я принужден отказаться от этого плана. Воротись во дворец и постарайся сегодня же вечером увидеть короля. Передай ему, что восстание в Линкольншире не пустой бунт, оно пахнет революцией. Сегодня же ночью я соберу совет: к утру каждое графство будет уже иметь своего вождя. Завтра рано утром я увижусь с королем. Постой, вот еще что: постарайся увидеть дочь мою, Анну, она завтра утром оставит дворец. Я сам приду за нею, распорядись, чтобы вся свита ее была готова к отъеду. Анна, вместе с графиней, завтра же отправятся в Калэ. В Англии женщинам теперь оставаться нельзя! Что делать с этим бедным мятежником? — пробормотал он, оставшись один. — Отпустить его на свободу я не могу; отдать его в руки палача — не желаю. Гм! В этих стенах хватит места для одного пленника!

Книга восьмая. VII

VII

Между тем, король весело пировал за ужином, а Сибилла сидела в комнате отца. И алхимик и дочь, оба молчали. Старик занят был работой, девушка — своими мечтами. Оба приближались, по-видимому, к желанной цели: дочь рука в руку с женихом — к алтарю любви, отец — один, к алтарю славы.

Прошел вечер... наступила ночь... пир короля кончился, но в накуренной духами комнате Эдуарда, вино не переставало светлою струею литься в его золотой бокал. Вдруг в комнату вошел дежурный офицер и доложил королю, что сэр Мармадюк Невилл только что явился прямо от лорда Уорика и просит аудиенции у его величества.

— Завтра! — нетерпеливо сказал Эдуард, занятый своими мечтами.

— Завтра! — удивленно повторил дежурный офицер. — Но сэр Мармадюк просил меня доложить вам, государь, что рано утром сам лорд Уорик явится к вашему величеству. Боюсь, государь, что опасность слишком велика, потому, что свите леди Анны велено готовиться сопровождать ее завтра в Калэ.

— Завтра! Завтра! — задумчиво повторил король. — Хорошо, сэр, можете идти.

Между тем Мармадюку удалось увидеться с леди Анной. От него она узнала о новых опасностях, угрожавших трону и королевству.

Ланкастерцы открыто взялись за оружие в пользу принца, которого она так нежно любила и против ее грозного отца!

Удалившись в свою комнату, леди Анна предалась печальным размышлениям. Потом она преклонила колени пред распятием и горячо помолилась.

Мармадюк сошел во двор. Там несколько любопытных джентльменов окружили его и просили рассказать им о страшной грозе, уже готовой разразиться над их несчастной страной.

Была уже поздняя ночь... Эдуард осушил последний бокал. Адам все еще работал. Напрасно уговаривала Сибилла отца оставить работу, он не кончал. Утомленная всеми тревогами дня, молодая девушка хотела забыться сном. Нежно поцеловала она отца и хотела идти в соседнюю комнату, где была приготовлена ей постель. Но едва переступила она порог, как вдруг до ушей ее долетает слабый крик женщины и стук запираемой двери. Этот голос, она узнала его, это был голос леди Анны. Стремглав бросилась Сибилла в коридор, слабо освещенный луной... Вдруг на противоположном конце коридора дверь отворилась, и чья-то неясная фигура кинулась к ней, тревожно озираясь по сторонам. Нечего и говорить, что это была Анна.

— О, Сибилла! — вне себя от ужаса вскрикнула Анна. — Спаси меня! Защити меня! Помогите! Боже милосердный! Король...

Дрожа всем телом, инстинктивно обняла Сибилла свою подругу и повела ее в комнату отца. Там Анна в изнеможении бросилась на постель.

В эту самую минуту, золотая одежда блеснула в темноте ночи, и в комнату вошел король. Лицо его выражало сильную, необузданную страсть. Нежная, прозрачная кожа его, теперь побагровела от вина. При виде его, Анна внезапно вскочила на ноги и бросилась к Уорнеру. Пораженный всей этой сценой, Адам бессознательно оставил работу и, опустив руки, в недоумевающей позе стоял у своей машины. От сильного изумления, он не мог произнести ни слова.

— Сэр, — вскричала Анна, судорожно прижимаясь к старику, — вы отец, именем вашей дочери умоляю вас, защитите честь дочери лорда Уорика!

Этот крик отчаяния, заставил опомниться бедного ученого. С отцовской нежностью охватив своею слабой, старческой рукой нежный стан молодой девушки, он с достоинством поднял голову и сказал:

— Тебя защищают твое имя, твоя юность и твой пол.

— Оставь эту леди, колдун! — закричал король. — Я ее защитник. Пойдем со мной Анна, милая Анна, пойдем. Это ошибка, пойдем, — шепнул он ей, — не давай этим людям повода думать о тебе такие вещи, которые могут пятнать твою честь. Пойдем, твой державный кузен отведет тебя к твоему мирному ложу.

И он старался нежно отвести руки девушки, обнимавшие старика, но Анна не слушала его: ужас глубоко потряс все ее существо, рассудок ее словно помутился. Она продолжала кричать, умолять о защите ради ее отца, который в эту минуту еще сторожил шаткий трон низкого лицемера, сбросившего перед ней свою маску.

Но Эдуард еще не потерял присутствия духа, боясь, чтобы на крик девушки не сбежались часовые или кто-нибудь из запоздавших придворных, он всячески старался успокоить Анну, но этим только сильнее раздражал ее. Теряя терпение и скрежеща зубами, он сказал Адаму:

— Ты знаешь меня, друг мой. Я твой король. Если леди Анна предпочитает твои услуги моим, то помоги мне отвести леди в ее комнату, а ты, девушка, дай ей руку. Вертеп колдуна не может быть приличным помещением для такой знатной гостьи.

— Нет, нет, мистер Уорнер, не выпускайте меня отсюда. Человек этот! Этот король!.. Не отдавайте меня ему.

— Берегись!.. — гневно закричал на нее король.

Тут только добрый, простодушный Адам Уорнер понял истинную причину ужаса леди Анны. Сибилла все еще ни о чем не догадывалась; дрожа всем телом, стояла она возле подруги, в страхе прижимаясь к отцу.

— Не бойтесь ничего, миледи, — сказал тогда старик, ласково поправляя роскошные локоны Анны, в беспорядке падавшие на лицо и на грудь. — Я стар и слаб, но сам Господь и святые Ангелы являются всегда на защиту добродетели и невинности против насилия! Государь, скипетр ваш не может распространять вашей власти на души ваших подданных.

— Нельзя ли без нравоучений, старый пустомеля! — вскричал Эдуард, хватаясь за кинжал.

Сибилла заметила это движение короля и инстинктивно бросилась между отцом и монархом. При виде этой тонкой, прелестной фигуры, и ясного и прямого взгляда этих чудных глаз, этих благородных и нежных черт, Эдуард снова почувствовал в себе тот благоговейный страх, какой испытал, когда в первый раз хотел совершить свой гнусный замысел, и теперь этот страх снова овладел им. Он невольно отступил.

— Я не желаю делать зла никому, — сказал он почти покорным тоном, — и так как я имею несчастие пугать леди Анну своим присутствием, то я удаляюсь, и прошу тебя, Сибилла, позаботиться о леди и отвести ее в ее комнату, когда она сама этого пожелает. А теперь отойдите в сторону, мне надо сказать два слова леди Анне.

Тихонько подойдя к Анне, он нежно взял ее за руку; но она, грубо оттолкнув его, бросилась к окну, открыла его и, заметив на дворе чьи-то неясные тени, громко вскрикнула, и такая тоска, такое душевное страдание слышались в этом крике, что Эдуард был охвачен ужасом и сильные угрызения совести словно в тисках сжали его гордое, жестокое сердце.

— Увы! — прошептал он. — Она меня не станет слушать; она, кажется, потеряла рассудок. О, какой слепой страсти допустил я овладеть моим сердцем! Анна, прости меня, прости! Милая Анна!

Адам Уорнер, взял короля за руку, и гордый, повелительный Эдуард беспрекословно, как послушное дитя, допустил отвести себя в сторону.

— Государь, — сказал честный старик, — да простит вам Господь, ведь если бы эта благородная леди сделалась жертвой самого ужасного оскорбления, какое только может быть нанесено женщине, то вы совершили бы такой грех, какого не совершал и Давид.

— Она чиста и невинна, — смиренно сказал король. Анна, скажите только, — что вы меня прощаете!

Но Анна не отвечала. Она стояла неподвижна, безмолвна, как статуя, с полуоткрытым ртом и тупым, бессознательным взглядом, казалось, жизнь оставила уже это нежное тело. Но вот на лестнице послышались шаги; дверь отворилась, и в комнату вбежал Мармадюк Невилл.

— Я слышал голос леди Анны! — произнес он. — Но что это значит? Здесь король! Простите, государь, — и он преклонил колено.

Один вид Мармадюка разом изгнал из сердца короля чувства смущения и раскаяния. Хитрость и лицемерие взяли верх.

— Странная выдумка нашего ученого, — сказал Эдуард, указывая на машину, — испугала нашу прелестную кузину, как этого и следовало ожидать, клянусь святым Георгием! Пойдемте отсюда, сэр Мармадюк, оставим пока леди Анну на попечение Сибиллы. Смотрите, мисс, не забудьте моих приказаний. Пойдемте же сэр: продолжал он, выходя из комнаты и увлекая за собой Мармадюка, который никак не мог опомниться от своего удивления. Но увидя, что джентльмен уже спустился с лестницы и снова отправился во двор, король вернулся в комнату Уорнера и грозным тоном вполголоса сказал старику и его дочери: — Смотрите, мистер Уорнер и вы молодая девушка: если вы хоть заикнетесь когда-нибудь о тайне, которую, к несчастию вашему, удалось вам сейчас видеть, то помните, что у королей есть средство наказывать злые языки, и что одно молчание может спасти вас. Смотрите, не шутите со смертью. И с этими словами он удалился в свою комнату. Оставшись один, он принялся перебирать в уме своем все пережитые им в эту роковую ночь впечатления, чтобы вполне выяснить опасности, которые он сам навлек на себя своим безрассудным поведением. Сопротивление и ужас леди Анны вполне исцелили его от преступной страсти, овладевшей было его душей. Вместо ее явилось раскаяние, стыд, угрызения совести. Но ненадолго. Перед глазами его возник образ графа — мстителя, и страх заменил смирение в сердце короля. Но мог ли человек, так презиравший опасность, мог ли он оставаться под влиянием этого чувства. Нет, он сильною рукой оттолкнул его от себя. К утру, думал он, Анна придет в себя и такое кроткое сердце нетрудно будет убедить отказаться от мести, нетрудно будет упросить ее не открывать своему ужасному отцу этой тайны, могущей ручьями крови обагрить нашу зеленеющую Англию. Какая женщина захочет быть причиною кровопролития. Да и за что? За зло еще несделанное, за умысел — не приведенный в исполнение. Теперь король радовался, что жертва ускользнула от него. Ему хотелось увидеться с Анной до прибытия графа и вымолить у нее прощения и молчание. Что касается Уорнера и Сибиллы, то он был уверен, что они не осмелятся обвинить его, в противном случае пытка заглушит правду и заставит их отказаться от своих слов. Такими мыслями удалось королю возвратить себе спокойствие и сон. Между тем Мармадюк снова вернулся на двор. Как мы уже говорили выше, он разговаривал там с придворными, которые, узнав, что он приехал с важными известиями от графа, из любопытства отказались даже от сна. Мармадюк, рассказав им все, что знал, хотел уже идти к себе в комнату, но крики леди Анны приведи его в жилище Уорнера. Что было там, мы уже знаем. Когда он вернулся к товарищам, на него снова посыпались вопросы, Мармадюк в коротких словах объяснил им, что мистер Уорнер выбрал этот поздний час для того, чтобы пугать женщин своей дьявольской машиной, которая извергает из себя дым и испускает жалобные стоны. Удовлетворенные этим объяснением джентльмены разошлись, и Мармадюк вторично направился в свою комнату. Но случайно подняв глаза, он при свете луны увидел в окно Уорнера, белую руку, манившую его к себе. Рыцарь боязливо перекрестился, однако же, хотя и с отвращением, но поднялся по лестнице и еще раз вошел в жилище колдуна. Леди Анна успела уже придти в себя; какое-то неестественное спокойствие заменило в ней место прежнего возбуждения, и этой, всегда кроткой, робкой девушкой, внезапно овладела твердая решимость немедленно бежать из этого нечестивого дворца. Увидя Мармадюка, она побежала к нему навстречу и, судорожно схватив его за руку, сказала:

— Заклинаю вас именем, которое вы носите, любовью вашею к моему отцу, помогите мне вырваться из этих стен!

Мармадюк, был так поражен этой просьбой, что не мог ответить ни слова и только с удивлением смотрел на леди Анну.

— Вы отказываетесь исполнить мою просьбу, сэр? — сказала Анна.

— Миледи, — отвечал Мармадюк, — я всегда готов к вашим услугам. Но как выйти отсюда, из этого дворца? Ворота заперты. Да и что скажет господин мой, если ночью...

— Если ночью!.. — повторила Анна глухим голосом; потом дико засмеялась. Но вдруг, опомнившись, пошла к дверям и сказала: — Я пойду одна под защитой Бога и Пресвятой девы!

Сибилла бросилась вперед и загородила ей дорогу. Мармадюк же, подойдя к Уорнеру, шепнул ему на ухо:

— Бедная леди, голова ее, кажется, не в порядке! Неужели ты в самом деле свел ее сума своим колдовством?

— Тс! — отвечал старик и в свою очередь шепнул несколько слов на ухо молодому человеку. Мармадюк страшно побледнел, глаза его дико сверкнули.

— Дочь графа! — мрачно вскричал он. — Это ужасно! Это бесчестно! Она права! Ей невозможно оставаться здесь ни минуты.

И подойдя к Анне, которая все еще боролась с Сибиллой, заграждавшей ей выход, Мармадюк преклонил перед нею колено и голосом, в котором в одно и то же время слышались гнев и нежное сочувствие, сказал:

— Миледи, вы правы. Хотя вам, как молодой девушке и как леди, не совсем прилично будет оставить дворец вдвоем со мной и в такую пору, но у меня благородное сердце и честь рыцаря. Доверьтесь мне, миледи, и я сумею проложить вам дорогу к вашему благородному отцу, хотя бы через сердце этого бесчестного короля.

Анна, казалось, не поняла слов Мармадюка, но видя его на коленях, улыбнулась и протянула ему руку, которую молодой рыцарь почтительно поцеловал. В эту минуту он вспомнил о перстне, доверенном ему Элвином. Перстень этот, с гербом короля, имел власть растворять все двери. Радостный крик сорвался с его губ. Поспешно снял он с себя длинный плащ, накинул его на Анну, опустил капюшон и хотел уже идти. Но вдруг остановился:

— Ах! — сказал он, обращаясь к Сибилле. — Хотя мы и выйдем из Тауэра, но лодки в эту пору, наверно не найдем. По улицам же, наполненным ночными бродягами, идти опасно.

— Это правда, — сказал Уорнер. — Теперь опасность прошла. Пусть благородная леди останется у нас до утра, король больше не посмеет.

— Он не посмеет? — возразил Мармадюк. — О, как мало знаете вы короля Эдуарда!

При этом имени Анна вздрогнула, поспешно открыла дверь и мигом сбежала по лестнице. Сибилла и Мармадюк последовали за нею.

— Послушайте, сэр Мармадюк, — сказала Сибилла. — Возле самого Тауэра находится дом одной знатной дамы, леди Лонгвиль, где леди Анна может остаться в безопасности, пока вы сходите за графом Уориком. Я пойду с вами, если вы можете получить пропуск для нас двоих.

— Благородная, мужественная девушка! — сказал растроганный Мармадюк. — Но подумали ли вы о собственной безопасности, о гневе короля? Нет... трое за раз... ваш костюм здесь всем известен и может возбудить подозрение в стороже. Назовите мне дом!

— Третий налево, на берегу, ворота со сводами, стены украшены лилиями.

— Еще не так темно, чтобы нам не найти его. Прощайте, прелестная мисс.

Сибилла непременно хотела идти вместе с ними. Но Мармадюк представил ей опасность, которой может подвергнуться жизнь ее отца, если Эдуард узнает, что она способствовала бегству леди Анны, и Сибилла решилась остаться.

— Скорей! Скорей, сторож! — кричал Мармадюк, подойдя к воротам и стуча в них рукояткой меча. — Мы с важными поручениями к лорду Уорику! Вот перстень короля. Отворяй!

Полусонный сторож посмотрел на перстень и открыл ворота. Беглецы наши были на улице; они ускорили шаги.

— Смелей миледи, вы спасены; и скоро будете отомщены! — сказал Мармадюк, видя, что спутница его едва стоит на ногах.

Бедная Анна была так измучена всеми ощущениями этой ночи, что когда она увидела себя вне стен Тауэра, то ноги у нее подкосились, силы оставили ее, голова опустилась на грудь, и пробормотав несколько невнятных слов, она упала без чувств, а Мармадюк остановился, в испуге не зная, что делать, но вдруг он заметил в соседнем доме огонек. Дом этот, третий на берегу, один со сводами, был тот самый, о котором говорила Сибилла. Он поднял на свои сильные руки легкую и драгоценную ношу, и пошел к дому. Ворота к великому его удивлению были не заперты; лестница освещена, в верхнем этаже слышался шепот, несколько человек торопливо ходили взад и вперед по лестнице. Мармадюк с ношей своей поднялся и вошел в слабо освещенную комнату, где несколько человек стояли около постели, поставленной в алькове. Но едва герой наш переступил порог этой комнаты, как к нему подошел человек почтенной наружности.

— Кого вам нужно? — спросил он.

— Леди Лонгвиль.

— Тс!

— Кто спрашивает меня? — послышался вдруг слабый голос из алькова.

— Имя мое Невилл, — отвечал Мармадюк. — Мисс Сибилла Уорнер сказала мне, что здесь леди Анна, дочь графа Уорика, может найти убежище на несколько минут.

Говоря это, Мармадюк передал бесчувственную Анну старушке, ухаживавшей за больной. Она приподняла капюшон с головы девушки и начала согревать ее холодные, безжизненные руки, тогда как Мармадюк подошел к алькову. Леди Лонгвиль умирала; но во взгляде и во всей физиономии ее было какое-то беспокойное и неестественное оживление, голос ей был чист и ясен.

— Зачем дочери Уорика-йоркца искать убежища в доме одинокой вдовы разоренного ланкастерца? — сказала она.

— Поклянитесь мне, что она будет здесь в безопасности, пока я схожу за графом, и я вам отвечу.

— Незнакомец, меня зовут леди Лонгвиль, законы чести и гостеприимства значат более пустых клятв. Говорите!

— Дочь графа, — шепотом сказал рыцарь, знаком прося присутствующих удалиться, — дочь графа здесь потому, что она бежит бесчестия, которое грозит ей во дворце короля, и что оскорбитель ее — сам король.

Умирающая не успела еще ответить, как Анна, уже пришедшая в себя, благодаря заботам опытной сиделки, бросилась к алькову и, опустившись на колени пред изголовьем больной, в отчаянии вскричала:

— Спасите! Спасите меня!

— Сходите за графом, рука которого погубила мой дом и низвергла престол его законного короля, ступайте! Я доживу еще до его прихода, — сказала вдова. И ее угрюмое лицо осветилось лучом дикой и торжествующей радости.

Книга восьмая. VIII

VIII

Первые лучи восходящего солнца блеснули сквозь сероватые облака и осветили небольшую толпу воинов, наскоро вооруженных. Они окружали крытые носилки у ворот дома леди Лонгвиль. В комнате умирающей граф Уорик, с лицом не менее бледным, чем у больной, стоял у ее кровати. Анна, со спокойной доверчивостью, склонила голову на грудь отца; глаза ее были закрыты и слезы орошали ее длинные ресницы.

— Да, да, — говорила леди Лонгвиль, — вы собираете то, что сами посеяли! Вот тот король, для которого вы свергли с престола святого Генриха; вот тот, за которого вы пролили лучшую кровь Англии. Ах, муж мой! Мои сыновья-мученики! Посмотрите сюда с высоты небес! Дочь могущественнейшего врага вашего ищет убежища у этого разоренного очага, у смертного одра слабой женщины хочет она укрыться от преследования бесчестного похитителя престола, на которого этот враг возложил венец!

— Пощадите меня! — прошептал Уорик задыхающимся голосом, судорожно стиснув зубы.

Все вышли из комнаты, исключая того почтенного мужчины, который первый обратился к Мармадюку. Это был священник, позванный для того, чтобы дать умирающей последние утешения веры и напутствовать ее переход в вечную жизнь. Он один был свидетелем этой торжественной и ужасной беседы. Что касается Анны, она почти не понимала того, что совершалось у нее перед глазами.

— Тише, дочь моя! — сказал священник, поднимая Святое Распятие и поднося его к губам умирающей. — Успокой свою душу более религиозными мыслями!

Леди сделала нетерпеливый жест, чтобы оттолкнуть священника и, сжимая мощную руку графа в своих костлявых, дрожащих пальцах, она прерывающимся голосом продолжала:

— Но ты, будешь ли ты в состоянии перенести это бесчестие? Ты, глава английских баронов, разве ты не видишь позора в оскорбительной любви этого подлейшего из английских королей! Ах, у вас, йоркцев, сердца холопов, а не воинов и отцов!

— Клянусь Создателем! — вскричал граф, предаваясь ярости, которую сначала сдерживало присутствие смерти, — клянусь Тем, кого утром и вечером на коленях благословляю я за добродетели этого возлюбленного детища, клянусь страшно отомстить негодяю, которого я сделал королем, и жестокая месть моя сохранится в летописях Англии до дня страшного суда.

— Батюшка! — сказала Анна, пробужденная от своего оцепенения страшными клятвами отца. — Батюшка, не думай более о прошлом, отвези меня к матери: я нуждаюсь в ее любви.

— Оставь нас, оставь умирающую, сэр граф, — сказал Годард. — Я сам приверженец Ланкастерского дома, я сам готов отдать жизнь за святого короля Генриха; но я содрогаюсь, слыша, как эти бледные уста на смертном одре, вместо молитвы о прощении, только взывают о мести!

— Месть! — воскликнула леди Лонгвиль, которая, ослабевая с каждой минутой, тем не менее услыхала это слово. — Мщение! Ты поклялся мстить Эдуарду Йоркскому, помни это лорд Уорик; ты дал эту клятву в комнате умирающей, перед той, которая вскоре передаст эти слова героям-мученикам, павшим на поле чести! Ах! Солнце взошло!.. отец святой... Годард, твою руку... помоги мне, поддержи меня, поднеси меня к окну. Скорей! Скорей! Я еще раз хочу взглянуть на моего короля! Скорей! Скорей! А потом... потом, я помолюсь!

Священник перенес умиравшую к окну. Она знаком приказала отворить его. Священник повиновался.

Яркое солнце чудно отражалось в величественной Темзе и освещало своими лучами окошки темницы Генриха.

— Там... там... это он... мой король! Сюда, Уорик, подойди сюда, взгляни на своего государя! Раскаяние! Мщение!

И синеватая рука ее указала на мрачную Векфилдскую башню. Граф увидел бледное лицо, которое он узнал издали. Умирающая остановила свои мутные, неподвижные глаза на оскорбленном, могущественном бароне, руки ее опустились, лицо стало бледно и неподвижно, как мрамор, последний вздох вылетел из ее груди. Но глаза ее все еще были устремлены на бледное лицо графа, и в ушах его звучало еще слово, которое тысячи страстей повторяли в его сердце, слово заменившее собою молитву для умирающей, слово, с которым вылетела душа грешницы: слово это было: мщение!

Книга девятая. I

КНИГА ДЕВЯТАЯ

I

Гильярд спал еще в комнате, служившей ему тюрьмой, как вдруг прикосновение сильной руки разбудило его. Открыв глаза, он увидел графа. Лицо его было мрачно и угрюмо, и Гильярд не мог удержаться, чтобы не сказать ему:

— Вы посылаете меня к палачу, я готов.

— Тише! Ты ненавидишь Эдуарда Йоркского?

— Хотя бы это было последнее мое слово, да!

— Дай руку мне, мы друзья! Не гляди на меня с таким удивлением; не спрашивай ни о чем. Довольно тебе знать, что ночь эта дала Эдуарду одним мятежником больше, в лице Ричарда Невилла. Оседланная лошадь ждет тебя у ворот; поспеши отвезти это письмо молодому сэру Роберту Уэллсу; скажи ему, чтобы он не боялся и действовал смелее; что через несколько дней граф Уорик, а может быть и герцог Кларенс, присоединятся к нему. Но, заметь одно, я не говорю, что стою за Генриха Ланкастера, я только иду против Эдуарда Йоркского. Прощай! И когда свидимся, да будет благословенна та рука, которая первая проложит себе путь к сердцу тирана.

И не говоря больше ни слова, Уорик оставил Робина.

Гильярд был ошеломлен этим известием. Он не верил своим ушам. Но, обдумав все давнишние поводы к несогласию между Эдуардом и Уориком, он перестал удивляться разрыву графа с королем. Как радовался Робин, что сбылось наконец его пророчество. Наскоро одевшись, он поспешно сошел вниз. У ворот ждал его Мармадюк и слуга, державший под уздцы лошадь.

— Садись, мэтр Робин, — сказал Мармадюк. — Я не предвидел, что мы поедем с тобой, как друзья; садись, несколько миль мы проедем вместе. Ты отправляешься в Линкольншир, я же — в графство Гертфордшир.

— И с одной целью? — спросил Гильярд, вскочив на седло, и оба спутника поехали рысью.

— Да.

— Наконец-таки лорд Уорик решился!

— Да, решился!

— Надолго?

— До смерти!

— Хорошо, более мне ничего и не нужно!

Вскоре их догнал значительный, вооруженный отряд, отправленный Уориком под начальством Мармадюка.

В это самое время граф, запершись в кабинете вдвоем с Монтегю, поверил брату тайну.

Несмотря на легкомысленный характер и привязанность к Эдуарду, Монтегю был слишком чувствителен ко всему, что касалось чести его дома; а потому, узнав о смертельной обиде, нанесенной королем его племяннице, он выразил свое негодование еще энергичнее, чем вспыльчивый граф.

— Как! — вскричал он. — Считать Елизавету Вудвилл достойной трона, а в Анне Невилл видеть только свою наложницу!..

— Да, — сказал граф тем ужасным спокойствием, которое напоминает затишье перед бурей. — Да, ты правь! Но успокойся, смотри, будь холоден и тверд как железо, теперь надо не пугать угрозами, не громить проклятиями, теперь надо составлять заговор! И мне, который не был никогда заговорщиком! Ты прав. Честность — политика глупцов. О, зачем не получил я этого известия часом раньше? Я послал уже друзей своих в их провинции, чтобы они выставили войска за короля Эдуарда. Эту ночь послал я их, эту ночь, как раз в тот час, когда... О, Боже, пошли мне терпение! Он остановился и тихо прибавил: Еще... еще... как долго тянется время. До заката солнца, надеюсь, Эдуард, будет в моих руках.

— Как так?

— Сегодня он отправится в Мор: он поедет туда, несмотря на преступление, на которое он покушался: он поручит архиепископу помирить меня с ним... Духовные люди не отцы. Мармадюк Невилл уже получил мои приказания; во главе воинов, готовых идти за меня в огонь и в воду он окружит Мор и схватит короля.

— Но что будет тогда? Если Эдуард... мне страшно сказать это слово, если Эдуард будет свергнут. Кто наследует ему?

— Кларенс его прямой наследник.

— Но что сказать народу? Кого провозгласить?

— Я подумал обо всем. В эти несколько часов мысль моя пережила столетия. Ты прав, всякое восстание, чтобы гарантировать за собою успех, должно иметь достаточное в глазах всех основание. Но ты Монтегю, обладаешь более убедительным красноречием, чем я. А потому отправляйся к друзьям нашим, врагам Эдуарда, поговори с ними, испытай их.

— И сказать им о преступлении Эдуарда?

— Боже сохрани! Ты, Монтермар, Монтегю, будешь перед лицом всей Англии объявлять о бесчестном оскорблении, нанесенном дому английского джентльмена, пэра! Делать леди Анну предметом разных песен? Рассказывать, как король Эдуард ночью прокрался в ее комнату, клялся ей в любви! Боже милосердный! О, если б рука эта могла задушить его... Нет, нет брат, есть оскорбления, о которых надо молчать; есть раны сердца, которые можно исцелить только ценой крови!

Во время этого разговора между двумя братьями, Эдуард во дворце своем с ужасом узнал, что леди Анны не было в ее комнате.

Немедленно послал он за Адамом Уорнером. Простодушный ученый, не умевший ничего скрывать, рассказал, каким образом леди Анна бежала из Тауэра. Король грубо отослал Адама, осыпав его тысячью проклятий и угроз. Но прошедшего не воротишь! Надо было думать о настоящем. Чтобы не возбуждать толков при дворе, он решился выдумать какой-нибудь благовидный предлог, который бы мог объяснить внезапное исчезновение Анны из Тауэра. Но кто лучше королевы мог это сделать? А потому Эдуард в ту же минуту отправился к жене и признался ей в своем проступке, разумеется, изменив и перетолковав все факты в свою пользу. Он рассказал, будто разгоряченный вином, он вышел в галерею немного освежиться. Там встретил какую-то девушку, и сказал ей несколько любезностей, которых он теперь и не помнит, и которые девушка перетолковала в дурную сторону. Увидев, что это была леди Анна, он старался смягчить ее гнев и ужас и просил прощения, но Анна, продолжая ошибаться в его намерениях, бросилась в комнату Уорнера. Он последовал за нею, потом она убежала из дворца. Все это говорил он небрежно, с улыбкой и только серьезно исчислял опасности, которые навлек на себя своим безрассудством.

Как бы в душе ни отнеслась Елизавета к этому признанию, она, однако, поступила со своим обычным благоразумием. Сделав вид, что вполне верит словам мужа, она слегка побранила его за такое легкомысленное поведение и обещала предупредить скандал, придумав какой-нибудь благовидный предлог для быстрого отъезда леди Анны. Она хотела сказать придворным, что новые успехи мятежа заставили графа рано утром покинуть Лондон, и он, не имея возможности самому приехать за дочерью, поручил кузену своему, Мармадюку отвезти леди Анну домой. Хитрая, проницательная Елизавета рассчитывала, что гордый граф не решится сделать гласным оскорбление, нанесенное его дочери, и потому не будет опровергать предлога ими выдуманного. Хотя королева ненавидела министра и очень бы желала серьезного раздора между Эдуардом и Уориком, но как королева, женщина и супруга, она желала другого повода к раздору, более достойного короля и менее гнусного в глазах народа. Руководясь этими соображениями, она посоветовала королю немедленно ехать в Мор и не пренебрегать никакими выражениями раскаяния и смирения, лишь бы только архиепископ согласился примирить его с Уориком.

Король, немного успокоенный, с нежною благодарностью поцеловал жену и вернулся в свои покои, сделать приготовления к отъезду во дворец архиепископа. Но вспомнив, что Адам и Сибилла владеют его тайной, он решился сейчас же прогнать их из Тауэра. На минуту он подумал даже о тюрьме или виселице, но и так уже волнуемый стыдом и угрызениями совести, Эдуард отступил перед новым преступлением, к тому же здравый смысл говорил ему, что показания колдуна ни в каком случае не могли бы иметь большего веса ни в чьих глазах. Вторично послал он за Адамом Уорнером.

— Мистер Уорнер, — сказал он, — лондонские рабочие сильно ропщут на твое новое изобретение, которое, по словам их, отнимет у них работу и лишит бедных последнего куска хлеба. Матросы тоже не могут примириться с мыслью, что, благодаря тебе, будут новые суда, без гребцов. Как добрый король, я должен уступить желанию народа. А потому, приказываю тебе немедленно оставить дворец и вернуться в свой прежний дом. Сибилла тоже должна сопровождать тебя. Королева исключит ее из своего штата. Для безопасности я дам вам конвой, который и проводит вас до самого дома. Помни, что все случившееся здесь в этих стенах должно быть забыто.

И не ожидая ответа, король призвал одного из своих придворных и приказал распорядиться насчет приготовлений к отъезду ученого с дочерью.

Затем Эдуард призвал сторожа, которому одному теперь известно было, каким образом леди Анна оставила дворец. Придравшись к его, будто бы неприличному виду, в котором он осмелился показаться королю. Эдуард приговорил удивленного сторожа к трехмесячному тюремному заключению. Час спустя король, с небольшой, но блестящей свитой, отправился в Мор.

Архиепископ, согласно своему обещанию, собрал у себя во дворце могущественнейших из недовольных дворян, и красноречие его так подействовало на них, что Эдуард, войдя в зал, увидел одни веселые лица, на которых отражались чувства верности и уважения. После первых приветствий прелат, следуя обычаю того времени, отвел короля в отдельную комнату, где он мог отдохнуть и принять ванну перед ужином.

Эдуард воспользовался этим случаем и рассказал архиепископу выдуманную им историю о причинах неудовольствия Уорика. Прелат был сильно раздосадован этим известием. Король и граф были равно необходимы ему для его честолюбивых замыслов.

Строже чем того требовала обязанность духовника, побранил он короля за проступок. Но Эдуард так покорно, так униженно каялся в своих грехах, что архиепископ наконец развеселился и обещал уверить графа в искреннем раскаянии короля и постараться примирить их.

— Не надобно терять времени, — сказал он, — только мать вашего величества может смягчить Уорика. Позвольте же мне написать к ней и попросить ее повидаться с графом, к которому я сам сейчас же пошлю гонца.

— Делайте, что хотите, — сказал Эдуард. — Я до тех пор не успокоюсь, пока на коленях не испрошу прощения у леди Анны.

Только прелат удалился из комнаты, как вошел сэр Джон Рэтклифф, один из свиты короля. Лицо его было бледно, и он дрожал всем телом.

— Государь, — сказал он шепотом. — Мне кажется, что против вас замышляют измену. Между деревьями, окружающими эту башню, я видел, как сверкнуло оружие. Я подкрался к ним и насчитал человек до ста воинов. Ими командует Мармадюк Невилл, родственник графа Уорика.

— А! — прошептал король, и смелое лицо его внезапно побледнело. — Неужели граф начинает уже мстить?

— И, — прибавил Рэтклифф, — я слышал, как сэр Мармадюк сказал: «Дверь в башню из сада не защищена». Ждите сигнала. Бегите, государь. Слышите звук оружия.

Король бросился к окну. День клонился к вечеру. Густые деревья окружали стены, и от этого в башне казалось еще темнее. Из чащи выскочил воин, за ним другой, третий.

— Ты прав, Рэтклифф. Я должен бежать. Но как?

— Тем же путем, каким я пришел сюда. Следуйте за мной государь. Там во дворе я приготовил вам лошадь. Из предосторожности наденьте мой плащ и шляпу.

Король последовал совету Рэтклиффа, и через несколько минут он был уже вне стен архиепископского дворца. Не оглядываясь скакал он через поля, овраги, изгороди и уже среди ночи приехал к Виндзорской башне.

Книга девятая. II

II

Бегство короля из Мора произвело там большую суматоху. Собранные архиепископом бароны видели в этом поступке недоверие к ним Эдуарда и, взбешенные, разошлись, громко выражая свое негодование. Архиепископ, правда, узнал истинную причину бегства от одного из слуг, открывшего засаду Мармадюка; но он был слишком благоразумен, чтобы разглашать о приключении, которое могло его компрометировать. Немедленно поскакал он в Лондон к герцогине Йоркской и просил ее содействовать примирению короля с графом Уориком.

Но последний холодно принял все мирные предложения и, не дав никакого решительного ответа, внезапно удалился в свой Уорикский замок, вместе с леди Анной. В тот же день прибыли туда и герцог Кларенс с женой.

Между тем в графстве Линкольншире мятеж принимал все большие и большие размеры. Хитрый Эдуард официально поручил Кларенсу и Уорику помочь ему разогнать мятежников; в случае отказа вся ответственность явно падала на них. Кларенс вполне перешел на сторону графа. Но к этому его побуждало не столько сочувствие, оскорблению Уорика, сколько его недавняя ссора с братом и сильное честолюбие: он надеялся, в случае низвержения Эдуарда, занять престол Англии, и эту надежду еще более поддерживала в нем гордая и честолюбивая Изабелла, которую он обожал и боялся. Но из всех дворян и офицеров, к которым Уорик послал Монтегю, не нашлось ни одного, готового содействовать низвержению Эдуарда в пользу брата. Многие из них, охотно поддержали бы графа, если бы он сам имел притязания на троп. Но Уорик не желал этого. Оставался один выбор: между Эдуардом IV и Генрихом VI. Вся Англия разделялась на две партии: йоркцев и ланкастерцев.

Лорд Монтегю, сам отправился к графу известить его о результатах своей миссии.

В мрачном, угрюмом молчании выслушал его лорд Уорик.

— Теперь, — сказал Монтегю, — если ты решился объявить войну Эдуарду, я готов принести мое личное честолюбие в жертву мести. Я отказываюсь от руки дочери короля для моего сына, чтобы только иметь возможность отомстить за оскорбление, нанесенное нашему имени. И, однако же, я так любил Эдуарда, что, признаюсь откровенно, готов бы просить тебя подумать, подождать, если бы не сомневался в самом себе, если бы не боялся, что в этот промежуток времени, он своею хитростью снова восстановит нашу прежнюю дружбу. Тем не менее, тебе, твоему великодушию обязан я всем, если ты решился нанести сильный и решительный удар Эдуарду, я готов пожертвовать всем.

Граф с чувством пожал руку своему великодушному брату.

Последовало долгое молчание. Граф первый прервал его.

— Вернись в Лондон, — сказал он, — сделай вид, что не принимаешь никакого участия в моих поступках, каковы бы они не были. Если я паду, то не хочу увлекать тебя с собою. А между тем, поверь, во мне нет более ни горячности, ни безрассудства. Кто носит в сердце своем великий замысел, тот разом делается рассудительным. Когда трон Эдуарда будет низвергнут, когда во всех концах слышен будет голос, что царствование Эдуарда IV миновало, тогда Монтегю, я потребую исполнения твоего обещания и позову тебя на помощь, только тогда, но не раньше.

Между тем король, желая как можно скорей осуществить свои намерения, сам двинулся на мятежников. Чувство страха довело его до жестокости. Вопреки своему слову он велел обезглавить старого лорда Уэллса и сэра Томаса Даймока и требовал, чтобы вождь мятежников, сэр Роберт Эллес, сдался ему, но получил от него следующий ответ: «Сэр Роберт Уэллс не может довериться бесчестному человеку, убийце его отца». Двинувшись в Эрпингем, король выиграл большое сражение и увенчал свои подвиги рядом неслыханных жестокостей, которые совершал его именем граф Ворчестер, известный под прозвищем Мясника.

Благодаря своему мужеству и блестящим талантом полководца, Эдуард, одерживая победы, проложил себе кровавый путь до самых войск Кларенса и Уорика, которые они собрали с намерением послать на помощь побежденным мятежникам. Но король предупредил их. Он к графу и герцогу послал своего герольда, кавалера ордена подвязки, с приказанием, в назначенный день явиться к нему. Но срок прошел, а ни тот, ни другой не являлся. Тогда король провозгласил их изменниками и назначил награду тому, кто овладеет ими.

Уорик был в затруднительном положении. Его измена королю была так внезапна, а действия Эдуарда так быстры, что он не успел еще собрать своих вассалов и начать неприязненные действия против короля, как Эдуард уже двинулся в его графство. В распоряжения Уорика было очень немного солдат, наскоро набранных в его Уорикском графстве. Король быстрым нападением отрезал ему сообщение с провинциями, где имя его было обожаемо народом и где один звук трубы его мог собрать целые армии. Он не получил даже помощи от могущественного, но эгоистичного зятя своего, лорда Стэнли, помощи, в которой он был вполне уверен.

Месть для Уорика была дороже жизни. Но чтобы отомстить, надо было жить. Оставалось одно: бежать! И Уорик бежал. Вместе с семейством своим и герцогом Кларенсом он отправился в Амбуаз, ко двору Людовика XII. По дороге Изабелла родила сына. Во Франции все встречали графа с царскими почестями.

Узнав об отъезде Уорика из Англии, король, весело пируя с придворными, думал, что и опасность навсегда миновала, мятежники лишились своего вождя, и вот, наконец он царствует один!

Книга девятая. III

III

Страна все еще была в волнении. Партизаны Генриха и графа во многих местах производили восстания; но не могли собрать большой армии, благодаря необыкновенной храбрости и искусным распоряжениям Эдуарда, Глочестера и Гастингса.

В таком положении были дела, когда однажды утром в Мерилибонском предместьи Лондона, в таверне мистера Санкрофта раздались веселые крики гуляк.

За столом за кружками пива сидело человек десять королевских солдат, победителями вернувшихся с поля битвы. С ними было почти столько же женщин известного класса. Все они были еще молоды: но по лицу и фигуре казались гораздо старше. Выражения лиц были грубы и нахальны, голоса хриплы, вся наружность выражала порок и разврат. Это были не женщины, а какие-то исчадия ада. По усталым, вспотевшим лицам, и забрызганным грязью одеждам видно было, что они пришли из дальнего путешествия. Перед каждой на полу лежали тамбурин; за поясом у каждой было по ножу и ножи эти были в пятнах человеческой крови.

Присутствие солдат, только что пришедших с театра войны, собрало в таверну толпу зевак. Все, разинув рты, стояли у стола и жадно слушали хвастливые рассказы солдат. В некотором расстоянии, за отдельным маленьким столиком сидел монах. Усердно прихлебывая пиво из огромной кружки, он внимательно прислушивался к новостям и по временам перемигивался с одною из женщин.

— Если бы вы видели, — говорил солдат, самый главный оратор за столом, — если бы вы видели, как эти бродяги побежали, когда Эдуард сам повел нас на них! По всему было видно, что не было с ними графа, так как его собственные солдаты дерутся как дьяволы.

— Но, — сказал другой, — между ними был один большой смельчак, который, наверно, добрался бы до короля, если б только не мы.

— Да, да, правда: мы спасли его величество, нас должны бы пожаловать в рыцари; да только в наше время нет благодарности.

— А кто же был этот грозный воин? — спросил один из присутствующих, в душе сторонник мятежников.

— Говорят, это был Робин Редесдейл.

— Наш Робин! — закричало много голосов.

— О, да, он всегда был удальцом! Бедный Робин.

— Ваш Робин! Бедный Робин! Я задам вам, бродяги! — закричал начальник солдат. — Берегитесь вы у меня! Ваш Робин! Что хотите вы этим сказать?

— Простите, сэр, — почтительно сказал мясник, почесывая в затылке. — Только позвольте доложить вам, что этот мистер Робин жил некоторое время в этом предместье, и что это был отличный сосед! А как говорил-то! Помните, соседи, — быстро прибавил он, видимо, торопясь дать другой оборот разговору, — помните ли, как он помешал нам сжечь мистера Уорнера, старого колдуна там, в его трущобе.

И он указал в окно на мрачный, полуразвалившийся дом Адама Уорнера.

— Кто бы другой осмелился сделать это? Но если б мы знали, что Робин восстанет против короля Эдуарда, мы поджарили бы его вместе с колдуном.

Предводительница шайки женщин, сидевшая обнявшись с солдатом, при этих словах подняла глаза и, взглянув по тому направлению, куда указывал мясник, грубо спросила.

— Это тот дом вы хотели сжечь?

— Да, но Робин сказал нам, что король повесит нас за это; и в самом деле через две, три недели старый Адам Уорнер сделан был главным колдуном его величества короля.

Услыша имя Уорнера, монах сделал легкое движение, придвинул свой стул к группе и совершенно опустил капюшон на лицо.

— Да, — вскричал ремесленник, сын которого был невинной причиной нападения на дом бедного Адама, — да! И что он еще сделал? Разве он не выдумал ужасную машину на гибель бедным людям... машину, которая при помощи дьявола могла бы делать все, так что нам бедным и работы бы не было! Много чего слышал я о нем от брата моего: он работает, у мистера Стоктона, мелочного торговца. Мистер Стоктон был одним из почтенных членов депутации, пред которой этот старый колдун осмелился хвалиться своей выдумкой.

— Это правда? — неожиданно сказал монах.

— Да, преподобный отец, это правда, — продолжал мастеровой, снимая берет и почтительно кланяясь монаху.

Ропот злобы и ненависти пробежал по толпе. Наступило короткое молчание. Все зеваки невольным движением перегнулись через стол, чтобы увидеть дом этого дьявольского притеснителя народа.

— Смотрите, — сказал булочник, — вон опять из трубы его дома идет дым. Я слышал, что он воротился. Старая Мэдж, его служанка, неделю тому назад покупала у меня пирожки и...

— Он воротился! — вскричал раздраженный ремесленник. — И если бы не король, я бы посмотрел, как колдун этот выдержит огонь и воду. Я отплатил бы ему за то, что он испортил моего бедного Тима.

— Смотрите. — И, приподняв прелестного мальчика с кроткими голубыми глазками, он засучил ему рукав, и присутствующие увидели широкую рану на худой, как щепке, ручонке.

— Я сам был виноват, — умоляющим тоном сказал ребенок.

Нежный отец пощечиной заставил сына замолчать и продолжал:

— Вы помните соседи, тот день, когда проклятый колдун взял этого малютку на руки. И вот, ровно три недели спустя, мальчик мой преспокойно стоял у окна, как вдруг вода в котле ни с того, ни с сего начала кипеть и обварила ребенку руку так, что она у него высохла, как осенний листочек: если это не колдовство, то зачем же, спрашивается, у нас законы против колдунов?

— Правда, правда! — отвечали все хором.

— Ведь кипяток обварил и нашу серую кошку, папа, — осмелился возразить ребенок, — а между тем, мистер Уорнер ее не портил.

— Он еще заступается за него! Слышите вы дурака? Заступается за старого колдуна... ну не ясно ли, что он испорчен... но я выколочу из него всю дурь! — И ремесленник замахнулся на сына. Но на этот раз мальчик ловко увернулся, юркнул под передник мясника, мигом бросился к дверям и убежал.

— Смотрите, он учит детей наших убегать от нас! — вскричал ремесленник, и в голосе его слышались слезы.

Соседи сочувственно вздохнули.

— О, — злобно продолжал оскорбленный отец, скрежеща зубами и грозя кулаком жалкому домишку Адама Уорнера, — о, повторяю, если бы только король не покровительствовал этому подлому колдуну, я избавил бы Англию от всех его дьявольских наваждений, прежде чем его черный приятель подоспел бы к нему на помощь.

— Король не даст и соломинки за вашего мистера Уорнера и за все его изобретения, сын мой, — сказал чей-то громкий и грубый голос. Все оглянулись и увидели монаха, который стоял уже среди их группы. — Разве вы не знаете, дети мои, что король выгнал Уорнера из дворца за то, что он до такой степени околдовал графа Уорика и его высочество, герцога Кларенса, что они осмелились поднять оружие против своего родственника и короля! Но видите ли по пословице: кулаки злых ломают их собственные кости. Вы слышали о брате Банджи, дети мои?

— Да, да, — разом отвечали несколько голосов, — он, правда, колдун и даже известный, но он никогда не вредит бедным людям, хотя и говорят, что он сделал восковую фигуру графа и...

— Тише! Тише! — перебил их монах. — Все, что делал Банджи, он делал с целью снять порчу с лорда Уорика, которую навел на него этот басурман! Бедный Банджи! Он истинный друг народа. Узнав, что мистер Адам замышляет погибель рабочих, он не жалел никаких усилий, чтобы только уничтожить его дьявольскую выдумку. Как он постился, не спал ночей! Как упорно боролся с нечистым, чтобы только овладеть этим адским изобретением. Потому что, раз эта машина будет у него в руках, он сделает из нее доброе употребление, обещаю вам это, он даст вам дождь, чтобы хлеб взошел, и солнце, чтобы он созрел. Но враг рода человеческого одержал верх. Король Эдуард и сам околдованный этим проклятым стариком, чуть было не повесил брата Банджи за оскорбление Адама, и бедняжке удалось спастись только тем, что он громко и внятно прокричал три раза: «Presto pepranxenon!» и, обратившись в птицу, вылетел из комнаты. С помощью дьявола восторжествовав над Банджи, Уорнер продолжал свои преступления: он приворожил к дочери своей лорда Гастингса, восстановил брата на брата и поселил раздор между королем и Уориком. Он разжег мятеж и черт знает, до чего дошел бы, если бы друг ваш, брат Банджи, который хотя и колдун, но колдовство свое употребляет в вашу пользу, если бы, говорю я, Банджи не снял порчи с короля, если бы он не явился Эдуарду во сне и не объяснил ему все злоумышления Уорнера против его престола и народа. Вот благодаря кому король одержал победу над врагами и изгнал их из своего королевства. И если вы хотите предохранить своих детей от злого влияния этого изверга, смело принимайтесь за дело; но смотрите, не трогайте машину Адама. Горе вам, если вы вздумаете истребить ее! В целости принесите ее брату Банджи, вы его найдете во дворце, и дневная заработная плата будет прибавлена на один пенни в продолжение десяти лет.

С этими словами, монах бросил на выручку деньги за выпитое им пиво и важно подошел к дверям.

— Если бы я мог верить вам, — сказал отец маленького Тима, удерживая монаха за край его рясы.

— Вы можете верить, вы можете верить ему! — закричала предводительница шайки женщин. — Это сам брат Банджи!

— Банджи! — с ужасом вскричали все.

— Да, сам Банджи, — повторил обманщик. — Ты права, я Банджи и сейчас же отправлюсь во дворец шепнуть на ухо Эдуарду несколько магических слов, которые вполне уничтожат чары Адама!

И с этими словами монах вышел из таверны. Предводительница развратниц легко вскочила на стол, положила одну ногу на плечо солдата и проворно выскочила в окно. Она застала еще монаха, уже садившегося на мула.

— Грауль Скиллит! — вскричал монах. — Имей уважение к моей рясе! Нас не должны видеть вместе на улице днем. Вот тебе пенни! Прощай, прелестная плутовка!

— Одно слово, брат! Ты хочешь сжечь, утопить или разорвать на куски старика? У него есть дочь, которая прежде отбивала у нас хлеб своей игрой на гитаре. Она ходила тогда в таком платье, которое я не желала бы поднять на улице. А теперь, в последний раз как я ее видела, она была разодета, и не мудрено, когда у нее любовник лорд. — И глаза Грауль сверкнули злобой и завистью. — Грауль Скиллит, — продолжала она, — не любит тех, которые, ходя сначала в шерстяных платьях, начинают вдруг разодеваться в шелк и кружева. Грауль Скиллит не любит девушек, которые, обзаведясь важными любовниками, бегут от Грауль и ее подруг, словно от проказы.

— Ах! — нетерпеливо перебил ее монах. — Я ничего не имею против девушки, она очень милая особа, но слишком горда для меня. Что касается отца, я не требую его смерти, мне нужна только его машина, я хочу во что бы то ни стало получить ее! Вот все, чего я требую. Он же пусть убирается куда угодно, хотя к самому черту.

— А ты научишь меня последним фокусам в картах и секрету вызывать тени на стене?

— Принеси мне машину, и я научу тебя гораздо большему. Гм! У тебя в шайке есть одна девушка, которой блестящие глазки мне больно нравятся! Но ступай, однако, и исполни мои приказания. На первом плане дело, а потом уже удовольствие!

Грауль одобрительно кивнула головой и, вполголоса напевая какую-то не благопристойную песенку, вернулась в таверну.

Этот короткий разговор показывал, что между колдуном и плясуньями существовала связь, что они действовали сообща. Девушки эти, а может быть еще их матери знали брата Банджи, когда он был еще фокусником и он в своем высоком положении при дворе все-таки не хотел прерывать сношений с ними. Этих детей порока можно было видеть всюду; во время войны они сопровождали войска и ночью бродили по полю битвы, доканчивая своим ножом раненых и обшаривая карманы трупов. В мирное время они участвовали во всех народных празднествах и были всегдашними посетительницами таверн. Толкаясь постоянно среди черни, они могли доставить брату Банджи популярность в народе, потому-то он и не прерывал дружбу с ними.

Между тем Сибилла и Уорнер, не подозревая злобы и угроз соседей, погуляв в маленьком садике своего дома, вернулись в комнаты. Адам принялся за свою обычную работу; Сибилла же пошла к старой служанке.

— Что нового? Что нового, няня? Ты говоришь, война кончилась? Храбрый граф и прелестная дочь его удалились в безопасное место за море; но Гастингс, что говорят про Гастингса?

— Добрые вести, красавица моя, добрые вести, моя пташечка. Я видела солдата, который служил под командой самого Гастингса: он мне сказал, что лорд Гастингс цел и невредим; он в Лондоне. Но, говорят, один отряд его войска стоит здесь, в этом предместье. Поговаривают о новом возмущении в графстве Гертфордшире.

— Боже мой! Когда же наконец водворится спокойствие в Англии и в моей душе? — вздохнув, сказала Сибилла.

Книга девятая. IV

IV

Настала ночь. Сибилла задумчиво слушала утешения своей почтенной, но болтливой няньки. Они сидели в комнате, дверь которой, выходившая в сад, была отворена. Весенний воздух был свеж и прохладен, вдали слышалось пение соловья.

Вдруг Мэдж страшно вскрикнула и указала на стену. Сибилла посмотрела по направлению руки старухи и увидела на стене какую-то черную фигурку, которая легко спустившись в сад, осторожно пробиралась к ним. Вскоре они увидели пред собой маленького мальчика, и страх их совершенно рассеялся.

— Эй, мальчик, что тебе надобно? — сказала Мэдж, вставая.

— Тс! Бабушка, тс! Ах, милая мисс! Тем лучше! Тише, говорят вам! — таинственно сказал мальчик, входя в комнату. — Я пришел спасти вас, — продолжал ребенок. — Через полчаса дом ваш будет окружен и, может быть, сожжен. Отец мой и все соседи готовятся напасть на вас. Слушайте! Слышите? Ах нет, это ветер. Сейчас подадут сигнал, и когда вы услышите звон их тамбуринов, толпа соберется. Спасайтесь же, мисс, с вашим отцом, если не хотите умереть и не говорите никому, что бедный Тим предостерег вас, а не то отец заколотит меня до смерти! Вы можете еще через сад бежать в поле. Скорей, скорей!

— Я побегу к хозяину, — вскричала Мэдж, выбегая из комнаты.

Ребенок взял холодную ручку Сибиллы и, крепко пожав ее, сказал:

— Милая мисс, если отец ваш действительно колдун, попросите его не наказывать ни отца моего, ни мать, ни бедного Тима, ни маленькую сестру его, хоть Тим в тот раз и дурно поступил с мистером Уорнером, кричав ему вслед разные дерзости. О, сколько раз снилось мне доброе и кроткое лицо вашего отца совсем такое, как в тот раз, когда в ответ на мои ругательства и пинки он ласково сказал: «Неужели ты думаешь, друг мой, что я обижу тебя?» Но он забудет все это, неправда ли мисс? В тот день, когда меня обварило кипятком и все в доме обвиняли в этом вашего отца, сердце мое болело еще, больше, чем рука. Но как только начну заступаться за него и уверять, что котел опрокинулся сам собой, меня бьют, ругают, и говорят, что я одержим бесом. Ох уж эти мне плясуньи! Если б вы знали, как они раздражают соседей против вас! Я боюсь их! А когда они смеются, волосы становятся у меня дыбом. Но вы спасетесь благодаря Тиму! О, как буду хохотать я, когда они явятся сюда и не найдут никого!

— Да благословит тебя Господь, дитя мое! — рыдая сказала Сибилла и горячо обняла мальчика.

В эту минуту на пороге показалась Мэдж со свечою в руке, за ней шел и Уорнер. Он успел уже второпях набросить на себя плащ и надеть шляпу.

— Что случилось? — спросил бедный ученый. — Может ли это быть? Неужели люди и вправду так злы? Что я им сделал? Боже милосердный! Чем заслужил я их ненависть? За что преследуют они меня?

— Пойдем, батюшка, — сказала Сибилла, отирая слезы. Присутствие старика-отца разом возвратило к ней всю ее энергию и мужество. — Пойдем скорей! Но сначала благослови этого ребенка: его послала нам судьба для нашего спасения.

Ребенок вздрогнул, когда это бледное лицо с длинной, седой бородой повернулось к нему, но при виде добрых, ласковых глаз старика суеверный страх ребенка скоро пропал. Чувство счастия и благодарности охватило все его существо, когда старик, положил свои худые костлявые руки на его белокурую головку и торжественно произнес:

— Да сохранит Господь твою юность! Да сделает тебя честным человеком! Да успокоит Господь старость твою детьми с таким же великодушным сердцем, как ты.

Едва окончил старик благословение, как на улице послышались звуки тамбуринов, и вслед за тем раздался дикий, ужасный вой.

— Бегите! Бегите! — кричал ребенок, бледный от ужаса.

— Но, моя машина, дитя ума моего! — сказал Адам, внезапно остановившись у дверей.

— Идите, идите! — толкала его Мэдж. — Машина слишком тяжела, вам ее с собой не унести. Подумайте лучше о себе, о своей дочери, о ее покойной матери. Спасите по крайней мере ее жизнь, если вы не дорожите своей!

— Иди Сибилла, ступай и ты Мэдж! Я остаюсь! Что мне в жизни, она не более как раба мысли! Если должен погибнуть господин, то пусть гибнет и раб!

— Батюшка, если вы не идете со мною, я не двинусь с места. Бежать ли умереть ли, хотите вы, ваша участь будет и моей. Еще пропала минута! О Боже милосердный! Мы оба погибли.

— Ступайте, мистер, что им в вашей машине? Они и не подумают о ней; ступайте же, они не тронут ее. Не берите на свою душу греха; не сделайтесь виновником смерти дочери.

— Сибилла! Сибилла! Прости меня! Пойдем! — сказал Уорнер, почувствовавший уже что-то вроде угрызений совести.

Мэдж и мальчик побежали вперед. Старушка отперла калитку сада; Сибилла в сопровождении отца вышла в поле. Оно было тихо и безмолвно. Мальчик бросился за ними, поцеловал бледное личико Сибиллы и скоро исчез в траве.

— Не мешкай, Мэдж! Пойдем скорее, кричала Сибилла.

— Нет, — отвечала старуха, — они не тронут меня! К тому же, в мои лета я могу быть вам только в тягость. Я лучше останусь; может быть, мне удастся спасти наш дом, наши вещи и драгоценное изобретение моего бедного господина. Тс! Вы очень хорошо знаете, что сердце его разрывалось бы на части, если бы не осталось никого беречь его машину. Прощайте! Да хранит вас Господь.

И, положив, остававшиеся у ней золотые монеты в кошелек, висевший за поясом у Сибиллы, она быстро проскользнула в калитку и заперла ее на задвижку. Старик с дочерью не успели даже удержать ее.

— Какая подлость с нашей стороны — оставлять старуху, — сказал ученый.

Великодушная Сибилла ничего не могла сказать против этого, но вдали уже слышался страшный крик и топот; вдруг небо осветилось красноватым светом факелов.

— Колдун! Колдун! Смерть колдуну, который хочет уморить бедных людей с голоду! — бешено кричала чернь.

Адам не двигался с места. Сибилла стояла подле отца.

— Смерть колдуну и его дочери! — закричал чей-то голос. Это был голос Грауль.

Адам вздрогнул.

— Беги, дитя мое! Теперь они грозят и тебе! Пойдем! Пойдем! Пойдем!

И, взяв ее за руку, он с неестественной в его лета быстротой бросился бежать через поле. Одна мысль занимала его — спасти жизнь дочери. Наконец, запыхавшись и выбившись из сил, они остановились. Бешеные крики черни делались все глуше и глуше. Они оглянулись на свое жилище, ожидая увидеть зарево пожара. Но все было темно, только восходящая луна и звезды освещали синеву ясного, величественного неба.

— Они не обидят бедной старухи, — сказал Уорнер, — они не могут упрекать ее в учености. Ее седины не подвержены, как мои, проклятиям и ненависти людей!

— Вы правы, батюшка; не найдя нас, они, вероятно, разойдутся по домам. Но они могут отправиться искать вас, батюшка. Облокотитесь на меня; я молода и сильна. Потерпите еще немного, мы скоро доберемся до парка, там мы будем в безопасности.

Едва Сибилла произнесла эти слова, как по дороге, по которой они шли, послышались шаги и вдали, между листьями, блеснули факелы. К счастью, близ них находился густой лес, и наши беглецы бросились в чащу. В изнеможении опустились они под гигантский дуб, и соловьи своим меланхолическим пением словно приветствовали их.

Между тем, дикая толпа рабочих и развратниц напала уже на их жилище. С бешеными криками, бросались они из комнаты в комнату; обыскав весь дом и не найдя в нем ни души, они, по лестнице, бросились в башенку. Там нашли они маленькую дверь, запертую на ключ изнутри. Отец Тима, не думая долго, хватил по ней топором, и толпа ворвалась в комнату. Странная картина представилась бродягам. Перед огромной, невзрачной машиной Адама, верная служанка неподвижно и безмолвно сидела на тюках, в беспорядке разбросанных по комнате. В эту комнату, как самую безопасную в целом доме, добрая, преданная старушка, заботясь о хозяйском добре, перенесла все вещи, казавшиеся ей наиболее дорогими или по достоинству, или же по связанным с ними воспоминаниям. Тут была и гитара Сибиллы, подаренная ей Мармадюком, тут было и платье, которое покойная мать Сибиллы носила во дни своей юности и которое Мэдж и Сибилла хранили, как святыню, тут была и старая серебряная брошь, подарок, полученный служанкой в молодости от любимого человека, тут была, наконец, посуда и разные другие вещи, необходимые принадлежности мебели и туалета.

Пораженные этим зрелищем негодяи охвачены были каким-то суеверным страхом и удивленными глазами обводили комнату.

Предводительница танцовщиц первая подошла к старухе.

— Где твой господин, старая колдунья? — спросила она у бедной Мэдж. — Где прелестная мисс, так хорошо привораживающая к себе лордов и презирающая добрых и веселых девушек, как мы?

— Увы, господа мои уже несколько часов как уехали. Я одна в доме. Чего вам нужно?

— Старуха очень походит на колдунью, — сказал отец Тима, крестясь и избегая мрачного, тревожного взгляда служанки. И в самом деле, бедная Мэдж, худая как скелет, с морщинистым лицом и в конусообразном чепчике, более походила на представление черни о колдунах, чем Адам Уорнер со своим красивым, приятным лицом и благородной осанкой.

— И в самом деле, она выглядит совершенной колдуньей, — сказал горбатый медник. — Попробуем-ка окунуть ее в воду! Быть может, это не повредит ей.

— Да, да, покончим с нею! — закричало несколько голосов.

— Нет, нет, — сказал булочник, — это доброе создание: вот уже несколько лет, как она забирает у меня хлеб. О колдуне я не забочусь! Все знают, — прибавил он с гордостью, — что я один из первых желал поджечь его дом, когда Робин воспротивился этому. Но правда прежде всего. Сожгите хозяина: но не трогайте этой бедной старухи.

Заступничество булочника, пожалуй, имело бы успех, если бы не неожиданное приключение, виновницей которого была Грауль. Помня обещание, данное ею брату Банджи, Грауль прежде всего набросилась на машину. По приказанию ее двое негодяев подняли и вынесли машину из комнаты. В ту же минуту другие женщины накинулись на остальные вещи и расхватали все, кому что нравилось.

Это покушение на хозяйское добро страшно взбесило бедную Мэдж. С криками отчаяния, дрожа от гнева, бросалась она от одной к другой, своей слабой рукой нанося удары направо и налево. Смешно и жалко было видеть, как слабая старуха боролась со здоровыми женщинами, осыпавшими бедную Мэдж ругательствами и пинками. Эта борьба только раздражала ярость негодяев. Горбатый медник бросился на помощь одной из фурий, лицо которой было страшно исцарапано когтями старухи. Негодяй так ударил кулаком бедную Мэдж, что та лишилась чувств. Он подхватил ее на руки и понес на двор. Между тем отец Тима вместе с товарищами своими, осмотрев сад и найдя следы беглецов на измятой траве, перелезли через забор и пустились в погоню за Адамом и его дочерью. Горбатый медник отнес бесчувственную Мэдж к пруду и дикая, безумная толпа решила бросить старуху в воду, чтобы испытать колдунья ли она или нет. Если она колдунья, рассуждали они, она не потонет, если же пойдет ко дну, значит, она невинна.

И ударяя в тамбурины, пением и пляской сопровождали они погруженье в воду колдуньи, как они называли бедную Мэдж.

Слышен был плеск воды и шум падающего тела. Затем поверхность воды осталась по-прежнему тиха и невозмутима.

— Черт побери колдунью! Она даже не старается выйти, — сказал горбатый изверг.

— Нет, нет! Она насмехается над нами под водой. Будем пытать ее огнем! Вынуть ее, вытащить ее из воды! — кричала одна из мегер.

— Черт ее возьми! Ей теперь не до смеху, — сказал медник, своими костлявыми пальцами схватив труп и бросая его на берег пруда.

— Умерла! — содрогнувшись, сказал булочник, — мы были неправы, я говорил вам это. Она уже несколько лет забирала у меня товар. Бедная Мэдж! Правда прежде всего; она не была колдуньей.

— Но ведь это был единственный способ убедиться в ее невинности, — сказал медник. — А если она не была колдуньей, зачем же она так походила на нее? Я терпеть не могу таких безобразных людей!

Все присутствующие покачали головами: и в их черствые души проникло раскаяние. В смущении стояли они, не двигаясь с места. Вдруг громкий шум вывел их из оцепенения. Прежде всего они услышали громкие крики торжества. Это кричали негодяи, оставшиеся грабить дом и теперь возвращавшиеся с добычей. Двое из них с триумфом тащили машину, при песнях и пляске ужасной Грауль. Вслед за тем вдали послышались звуки рожка, и на краю дороги показалось много всадников и пехотинцев с пиками и знаменами. Сам лорд Гастингс ночью вел королевские войска против нового восстания, только что вспыхнувшего в десяти милях от Лондона. Вождь восстания сэр Джеффри Гейтс, недавно захваченный лордом Говардом в Саутгемптоне, бежал и собрал шайку бродяг, грозивших теперь самому Лондону. При звуках труб, все эти храбрецы разбежались: они питали какой-то инстинктивный страх к военным и от нападения быстро переходили к страху наказания.

При звуках военной музыки, тамбурины смолкли и женщины, вместо того, чтобы бежать, собрались все вместе и втихомолку стали держать совет.

Грауль приказала несшим машину отправить ее пока в таверну Санкрофта, с рассветом же отнести ее к Банджи. Затем, бросившись в средину кружка, составленного подругами, Грауль сказала:

— Что, чутье дает вам знать о близкой битве?

— Да, да! — отвечали все.

— Но мы, черт знает, сколько миль сделали сегодня. Я устала, я не могу идти дальше, — заметила одна из них.

Тогда, самая младшая в шайке, дала пощечину своей подруге и сказала:

— Ты не можешь больше, лентяйка, не можешь больше в то время, как в воздухе носится запах крови и добычи?

При этой выходке, все усмехнулись едкою усмешкой. Предводительница скомандовала им: «смирно», и все с минуту стояли вытянув шеи и затаив дыхание прислушивались к звукам рожка, топоту коней и грому оружий. Эти коршуны в человеческом образе уже заранее наслаждались пиром смерти. По сигналу, данному предводительницей, они быстро бросились в соседний переулок, и там спрятались за развалины домов. Войско прошло мимо: в нем было до 1500 рыцарей и пехотинцев. Когда все прошли, плясуньи выскочили из переулка и на расстоянии нескольких сот ярдов, последовали за отрядом, молча, мерным и осторожным шагом, как гады, движимые инстинктом и алчностью, следуют за львом, чтобы разделить его добычу.

Книга девятая. V

V

Адам и дочь его отдыхали под огромным дубом. Они не знали, куда бежать, где укрыться; день и ночь были одинаково страшны для них; ночью им угрожали разбойники, днем дикая чернь. Между тем они не отчаивались, мужество не оставляло их. Сложив на груди руки, устремив глаза к небу, они молились, молились без слов, но душа их рвалась к Богу, на Его одного возлагали они все свои надежды.

И звезды казались им глазами Ангелов, казалось, они обещали беднякам, что надежды их осуществятся.

Молитва успокоила измученные души бесприютных беглецов, и скоро тихий и спасительный сон смежил их усталые веки.

Прошла ночь; занялась заря, пение соловья умолкло. Вот уже утренняя звезда померкла перед яркими лучами восходящего солнца. В это самое время шайка бродяг со зверскими лицами остановилась перед спящими. Бродяги эти были некогда Ланкастерскими солдатами; нужда заставила их сделаться разбойниками. Узнав, что прежний их начальник, сэр Джеффри, стал во главе нового восстания, бродяги отправились на соединение с мятежниками. Но так как цель войны для них была добыча, то при виде старика и девушки, хищные инстинкты снова вспыхнули в них. На Адаме и на дочери его надеты были те роскошные платья, которые они носили при дворе, и разбойники решились захватить беглецов в надежде на богатый выкуп.

— Ну, вставайте! — сказал предводитель шайки, грубо дернув Адама за руку.

Старик проснулся и испуганными глазами смотрел на дикие лица окружавших его людей.

— Как вы сюда попали? Странные желуди нахожу я под дубом? — сказал начальник.

— Благородный сэр, — отвечал Адам, не вставая с места и инстинктивно прикрывая полой своей одежды лицо Сибиллы, которая лежала у него на груди, погруженная в такой глубокий сон, что даже грубый голос солдата не мог разбудить ее. — Благородный сэр, — продолжал Уорнер, — мы заблудились и теперь без крова, пожалейте меня старика и бедную молодую девушку. Злонамеренные люди напали на наш дом, мы бежали среди ночи, и...

— Напали на ваш дом! Довольно! Остальное мы теперь знаем! — сказал предводитель.

В эту минуту Сибилла проснулась: с удивлением и ужасом смотрела она на разбойников, на которых необыкновенная красота ее, казалось, произвела сильное впечатление.

— Не бойтесь, миледи, — почтительно сказал начальник. — Вы и сэр Джон должны следовать за нами. Но мы будем хорошо обходиться с вами, а со временем мы поговорим о выкупе, который вы должны будете заплатить за себя. Джек, сними тюки с того мула и навьючь их на черного. Садитесь, миледи, лучшего мы пока ничего предложить вам не можем, но первая попавшаяся лошадь заменит мула. Солдаты устроят вам подушку из своих плащей.

— За кого принимаете вы нас? Вы ошибаетесь, — вскричала Сибилла. — Мы люди бедные, мы не можем заплатить за себя выкупа.

— Люди бедные! Вот еще новости! — сказал начальник, указывая на роскошное платье девушки. — Богатство вашей милости нам хорошо известно. Садитесь скорей, миледи, нам некогда!

И не обращая внимания на возражения Сибиллы и бедного ученого, капитан двинул свой отряд в путь и сам, вместе с помощником, поехал впереди. Подчиненные оказались еще несговорчивее своего начальника. Уорнер хотел было сопротивляться, но один из разбойников замахнулся на него секирой, и Сибилла уговорила отца уступить силе. Вежливо отказалась она от предлагаемого мула, и оба пленника пошли пешком, окруженные со всех сторон бродягами.

— Клянусь Богом, начальник, — сказал его помощник, — я не вижу, какую пользу может извлечь сэр Джеффри от этих новых рекрут?

— Глупец! — презрительно отвечал разбойник. — Если мятеж не удастся, пленники эти могут спасти наши головы. Уилл Сомерс хотел вчера вечером напасть на дом сэра Джона Буршье, чтобы захватить у него оружие и деньги, которых у него очень много. Будь уверен, что сэр Джон спасся бегством, и что они-то и попались теперь в наши руки. Ты знаешь, что сэр Джон один из сильнейших и богатейших рыцарей, которыми гордятся йоркцы, и мы можем назначить какую угодно цену за его выкуп. Но где поместим мы их покамест?

— Гостиница Неда Порпустона находится недалеко от лагеря, а Нед Порпустон добрый ланкастерец, на которого можно положиться.

— Но мы не обыскали пленников, — сказал помощник. — Быть может, у них есть с собой золото!

— Какой вздор! Когда Уилл Сомерс нападает на улей, он не дает пчелам времени унести с собой много меду. Впрочем, ты можешь обыскать старого рыцаря, только вежливо, соблюдая все приличия.

— А девушку?

— Нет, это будет неприлично, чем учтивее будем мы, тем богаче будет выкуп. Вот как надо вести дела со знатными.

Лейтенант вернулся обыскать дорожную сумку Адама, но не нашел ничего, кроме книги и рукописи. Не трогая Сибиллы, он вернулся к капитану.

Пройдя несколько шагов, они вошли в деревню. На минуту остановившись у одной таверны, предводитель шайки нашел на дворе запряженную повозку. Не обращая внимания на крик и сопротивление несчастного хозяина повозки, разбойники преспокойно завладели ею и, посадив туда пленников своих, продолжали путь. Без всяких приключений, добрались они до гостиницы мистера Порпустона, расположенной в стороне от большой дороги.

Переговорив с начальником отряда, хозяин гостиницы почтительно проводил Сибиллу и отца ее в чистую, хорошо меблированную комнату, уверяя, что бояться им нечего, что они будут здесь в безопасности, если только будут молчать и не делать попыток к бегству.

— Вы приедете еще вовремя, — сказал мистер Порпустон капитану. — Лорд Гастингс на рассвете объявил, что дает мятежникам два часа сроку, для того, чтобы они разошлись по домам.

— Черт возьми, не люблю я этих прокламаций. Ну а что товарищи не убрались?

— Нет, но сэр Джеффри, как искусный полководец занял только более выгодную позицию, отступив за лес. Гастингсу нелегко будет добраться до него; ведь сэр Джеффри рассыпал своих стрелков по всему лесу. Но войдите пожалуйста, пока солдаты ваши закусывают там на улице, пять, шесть лишних минут ничего не значат.

— Спасибо, Нед, ты добрый малый! Мы заплатим тебе за все издержки, получив выкуп с сэра Джона. А что нового знаешь ты о храбром Робине?

— Он спасся и бежал на север, — отвечал Порпустон, вводя капитана в комнату, где его ждали бутылка хорошего вина и холодная говядина.

— Если Джеффри Гейтсу удастся побить йоркцев, посоветуйте ему от меня не идти на Лондон, и вернуться в Ла-Марш. Там он будет хорошо принят, я это знаю: весь север за Уорика или за Ланкастеров, а эти две партии, теперь, надеюсь, действуют за одно.

— Но ведь Уорик бежал! — сказал капитан.

— Да, но он бежал как сокол, готовящийсянапасть на цаплю! Но горе цапле, когда сокол налетит на нее! Но вы не пьете!

— Нет, голова должна быть у меня сегодня свежа. Ведь Гастингс опасный противник. Твою руку, дружище! Если я паду, я оставляю тебе сэра Джона и его дочь, чтобы свести наши старые счеты: если напротив, мы побьем йоркцев, я обещаю поставить в Уолсингеме восковой образ Богоматери, который будет весить столько же, сколько я.

С этими словами капитан отправился к своим солдатам, которые второпях закусывали на улице.

— Гастингс был здесь перед утром, — шепнул ему трактирщик, — но его солдаты не получили ничего кроме дурного пива, ваши же будут драться, подкрепившись хорошим вином.

— Вперед! Друзья, за пики! — закричал капитан громовым голосом. — Разве могут эти йоркские лентяи, напившись выдохшегося пива, разве могут они устоять против доброго вина и ланкастерцев? Вперед! Распустите знамя Газели, и да здравствует Генрих VI. Шумные крики, которыми разбойники приветствовали речь своего капитана, слышны были и в комнате пленников, очень довольных отъездом солдат. Через какое-то время к ним вошел сам мистер Порпустон в сопровождении своей хорошенькой ключницы. Они принесли с собою отличный обед и чистое как хрусталь вино, и все это почтительно поставили на дубовый стол перед Адамом и его дочерью.

— Сделайте милость, кушайте, сэр, — радушно говорил хозяин. — Кушайте, миледи! Это единственное средство убить время и разогнать скуку. Что делать? Военное дело, сэр Джон, военное, дело, но никогда не надо унывать. Сегодня я наверху, а завтра могу быть внизу! Чтобы не случилось, йоркец ли, ланкастерец ли, богатый человек никогда не пропадет. Заплатите пятьсот марок капитану, да из щедрости нобла два-три Неду Порпустону, и вы миледи, можете завтра же обедать у себя дома, если же капитан и его любимый лейтенант будут сами взяты в плен, они выкупят свои головы, возвратив вам свободу, понимаете? Кушайте же, прошу вас, кушайте!

— И то правда, — сказал Адам, важно садясь за стол. — Признаюсь, я умираю с голоду, а пирог этот чудо как пахнет, но скажите, пожалуйста, зачем все зовут меня Джоном. Мое настоящее имя Адам.

— Ха, ха, ха! Чудесно, ваша милость, чудесно! Конечно, правда ваша, и отца вашего звали Адамом! Мы все сыновья Адама, а каждый сын имеет законное право носить имя отца.

И трактирщик, смеясь от души, вместе с ключницей своей вышел из комнаты, и запер дверь на ключ.

— Понимаешь ли ты тут, что-нибудь, Сибилла? — спросил ученый.

— Да, дорогой батюшка, понимаю, они нас принимают за знатных пленников, но когда откроют свою ошибку, то без сомнения, возвратят нам свободу. Потерпи, дорогой батюшка!

— По-моему, — весело сказал Адам, наполняя вином свой стакан, — по-моему, если обман их продлится и дольше, так не беда. Ха, ха, ха! — Но вдруг он задумался, поставил свой бокал на стол, и лицо его приняло озабоченное выражение.

— Боже, прости меня, — сказал он. — А бедная моя машина? А верная Мэдж?

— О, батюшка, не бойтесь, у нас есть покровитель. Лорд Гастингс вернулся в Лондон. Мы отправимся к нему, он заставит жестоких соседей уважать тебя. А Мэдж, бедная Мэдж, как обрадуется она, когда мы вернемся домой, не может быть, чтобы кто-нибудь осмелился обидеть ее, одинокую старушку: нет, нет, люди не могут быть настолько злы!

— Дай Бог, чтоб слова твои сбылись; но ты ничего не кушаешь, дитя мое.

— Потом, батюшка, потом, я нездорова. Я устала. Нет, нет, мне теперь уже лучше! Улыбнись батюшка. Я голодна, я тоже голодна. О, пресвятая Дева, пошли мне жизнь и силу, надежду и терпение, из любви к нему. Тихо прибавила молодая девушка.

Уорнер, немного успокоенный, погрузился в свои размышления. Сибилла тоже отдалась своим мечтам. Так провели они весь день.

Солнце клонилось уже к западу, когда глухой шум заставил Сибиллу подойти к окну.

Она увидела толпу вооруженных людей, одежды которых были в страшном беспорядке: на ходу пили они пиво и вино.

— Все погибло, — сказал один из них трактирщику, — сэр Джеффри еще держится; но какая там резня. Войска Гастингса окружают его, словно рыбку.

— Гастингс! Он был близко! Они скоро будут освобождены!.. — Сердце Сибиллы сильно забилось.

— А капитан? — спросил Порпустон.

— Он был еще жив, когда я его оставил; но надо бежать, через час начнется общее бегство.

В это время из одного из сараев выбежали танцовщицы. Пробродив всю ночь по полю битвы, они спали днем и теперь снова выступали на сцену, как раз в ту минуту, когда битва в окрестностях приближалась уже к концу и все поле буквально было усеяно мертвыми и умирающими. Грауль прежде всего бросилась к беглецам узнать, на чьей стороне победа. Дикою радостью осветилось лицо ее, когда она услышала, что йоркцы одержали верх. Все эти мегеры были преданы королю, который очень любил женщин и для каждой находил ласковое слово и приветливую улыбку. При виде этих женщин Сибилла в испуге отскочила от окна, не успев даже закрыть его.

— Эй вы, девушки! — сказал хозяин. — Вы, надеюсь, заплатите мне за ночлег и за стол, показав нам свое искусство. Там на верху у меня остановились два знатных путешественника. Постарайтесь же развлечь их.

Сибилла дрожа прижалась к отцу.

— К тому же, — продолжал трактирщик, — если эти почтенные господа любят вашу музыку, вы можете еще кое-что заработать от них: вам это пригодится для путешествия. Но куда вы отправляетесь?

— На прекрасную и выгодную ярмарку! — отвечал зловещий голос Грауль.

И по знаку своей предводительницы все женщины усердно принялись петь и плясать. Но несмотря на все их старания, важные господа, о которых говорил им хозяин, все не подходили к окну. Это страшно взбесило Грауль и подруг ее.

— Клянусь честью, — сказал трактирщик, надрываясь от смеху, — я без сомнения делаю худо, что смеюсь в такое время, когда столько добрых друзей, быть может, плавают в собственной крови. Но жизнь так коротка, что надо смеяться, пока смеется.

— Тс, — шепнула ему ключница, — ты с ума сошел Нед? Ты, пожалуй, откроешь, что у тебя там припрятаны те важные птицы, благородные йоркцы, в то время как лорд Гастингс каждую минуту может пройти здесь после победы!

— Ты всегда права, Мег... А я... постоянно осел, — отвечал так же тихо Порпустон. — Моя простота когда-нибудь погубит меня. Бедняжки, как должно быть скучно им там, на верху!

— Если йоркцы придут сюда, о чем шпионы наверно известят нас, тогда придется сэра Джона и дочь его перевести в заднюю половину дома, над твоим залом.

— Делай, как знаешь, Мег; но ты видишь, они спокойны и, по-видимому, довольны. И он снова принялся хохотать над пляской и безобразиями некоторых из женщин. Но вдруг он в испуге закричал: Эй, вы, плясуньи! Бродяги, чертовы куклы! Прочь! Прочь!

Но запрещение это сделано было уже слишком поздно. Грауль, давно уже пристально смотревшая в открытое окно на пленников, мигом влезла на перила лестницы, а оттуда легко вскочила на карниз и протянула вперед длинную свою руку с тамбурином, прося у знатных господ денег за игру.

Увидя плясунью, Сибилла вскрикнула от ужаса, и Грауль узнала ее.

— У! Колдун! — закричала Грауль. — У! Дочь колдуна! У! Девушка, которая привораживает джентльменов и благодаря им разодевается в шелка и кружева! У! Колдун, который хочет уморить с голоду бедных людей!

Услышав эти крики, все мегеры, одна за другой, бросились через окно в комнату, вслед за своей предводительницей.

Трактирщик от изумления не мог двинуться с места.

Но более распорядительная Мег мигом созвала дворню, собравшуюся смотреть на пляску, и приказав ей следовать за собою, бросилась по лестнице и вбежала в комнату как раз в ту минуту, когда хищные фурии бросились уже на пленников, чтобы завладеть их богатыми платьями.

— Это что значит, злодейки? — повелительным голосом закричала смелая Мег, бросаясь на помощь старику и Сибилле. — Вы за тем ходите в порядочные гостиницы, чтобы среди белого дня грабить благородных постояльцев, знатных людей? О, сэр Джон! Сэр Джон! Что подумаете вы о нас?

— О сэр Джон! Сэр Джон! — бормотал и трактирщик, тоже решившийся наконец войти в комнату. — Их накажут, сэр Джон, привяжут к позорному столбу, будут жечь каленым железом, их...

— Ха, ха, ха! — вскричала страшная Грауль. — Благородные постояльцы, знатные гости! Как бы не так! Перед вами Адам Уорнер, колдун, и дочь его, которых мы вчера вечером прогнали из их берлоги, как нередко гнали мы, крыс из кладовых и погребов!

— Колдун! Адам! Что все это значит? — пробормотал трактирщик. — Что ж, его в самом деле, что ли, зовут Адамом?

— Имя мое Адам Уорнер, — с достоинством сказал старик, — но я не колдун, а смиренный ученый и бедный джентльмен, никогда никому не делавший вреда. За что же вы женщины, если только можно назвать вас женщинами, за что, говорю, оскорбляете вы меня и мою бедную дочь?

— Иди, колдун! — отвечала Грауль, сложив руки на груди. — Не ты ли посылал твое отродье отбивать у нас хлеб своей гитарой? Не ты ли выучил ее завлекать благородных лордов? О, какие чудесные платья у этой колдуньи! Атлас да кружева! А мы должны дрожать от стужи зимой и жариться летом. Ну, раздевайся, красотка!

И своею хищною рукою Грауль уцепилась уже за платье Сибиллы, но трактирщик с силою оттолкнул ее.

— Потише, красотка, потише! Сделайте милость, убирайтесь вон отсюда.

— Смотри трактирщик, берегись нарушить законы, давая убежище колдуну... Колдуну, которого король Эдуард предал в руки народа... смотри за своими житницами... они сгорят... смотри за своим скотом, он заразится оспой... береги свои тайны, они будут открыты! Ланкастерец, ты будешь повешен! Мы уходим! Да, мы уходим! Но между йоркскими солдатами у нас есть приятели. Горе тебе, сели ты дашь убежище колдуну и колдунье!

И с этими словами Грауль медленно направилась к дверям. Трактирщик, ключница и слуги в ужасе расступились перед ними. Когда плясуньи удалились, Мег отослала слуг и заперла дверь за ними.

Порпустон и Мег значительно переглянулись. Сибилла лежала в объятиях отца. Дыхание ее было тяжело и прерывисто. Голова старика безмолвно лежала на плече дочери.

Мег, отведя своего хозяина в сторону, сказала ему:

— Надо раз навсегда избавить дом наш от подобных людей. Я много слышала об этих мегерах, они ужасны своей злобой. Каждый должен беречь себя!

— Бедный старик! Он так добр! — сказал Порпустон. — А эта девушка так прелестна!

Комплемент этот пришелся не по вкусу хорошенькой Мег. Не ответив ни слова, она подошла к Адаму и решительно сказала ему:

— Сударь! Колдун ли вы или нет — это не касается бедного трактирщика, дом которого открыт для всех. Но вы поели и попили, потрудитесь заплатить, и тогда Господь с вами. Можете идти, куда угодно.

— Мы можем заплатить вам, мистрис! — вскричала Сибилла. — У нас есть еще деньги. Вот... вот... — И она вынула из кошелька несколько золотых монет.

Вид золота несколько смягчил ключницу.

— Мы знаем лорда Гастингса, — продолжала Сибилла, — позвольте нам остаться здесь до его прибытия, и вы будете вознаграждены за вашу доброту.

— Клянусь честью, — сказал хозяин, — все в доме моем к вашим услугам. Что касается тех женщин, я не дал бы за них ни соломинки. Никто не может сказать, что Нед Порпустон не добрый и не гостеприимный человек! Всякий, кто хорошо платит, может быть уверен, что найдет в гостинице Тальбот доброе вино и хороший прием.

После всех этих и тому подобных уверений, повторенных и ключницей, но уже с меньшим жаром, Порпустон отвел своих постояльцев в другую, более отдаленную часть дома, где они могли быть в большей безопасности. Но и тут несчастные Адам и Сибилла не долго наслаждались спокойствием. Вскоре в гостиницу ворвалась толпа йоркских солдат, которым Грауль сказала, что трактирщик Ланкастерец и укрывает у себя старого колдуна. Вместе с ними пришли и страшные преследовательницы несчастных. Голодные солдаты прежде всего набросились на кушанья и вина, бывшие в запасе у трактирщика. Сопротивляться им было невозможно, хозяин оставил их пьянствовать, и сам, не желая навлечь на себя гнев лорда Гастингса, отдав в обиду его друзей, решился спасти их. Тихонько от солдат пробрался он в комнату своих постояльцев и в коротких словах объяснил им опасность, угрожающую им в его доме. Затем он провел их в сад, и, показав дорогу к ферме, где остановился лорд Гастингс, велел им скорей спасаться бегством от буйных солдат и их наглых подруг.

Утолив голод и жажду, солдаты, поощряемые мегерами, стали требовать у Порпустона выдачи колдуна и его дочери.

Трактирщик с редким присутствием духа объявил им, что, узнав от танцовщиц, что за люди были его постояльцы, он сам постарался спровадить как можно скорее таких гостей, и они покинули его дом вскоре после ухода Грауль и ее подруг.

Но не доверяя словам хозяина, буйные гости обшарили весь дом и, не найдя нигде Адама, с досады снова принялись за пиво и предались дикому разгулу вместе со своими наглыми приятельницами. Оргия их была так ужасна, так отвратительна, что даже трактирщик, сам старый солдат, и то не мог видеть этой сцены; дрожа от ужаса и крестясь, словно перед ним пировали демоны, выбежал он из дома.

Но вино и усталость взяли свое, скоро все солдаты спали мертвым сном, кто где, на столах, на скамейках, на полу. Плясуньи того только и ждали; на цыпочках выбрались они из комнаты и опрометью бросились на поле битвы.

Едва Сибилла и отец ее вышли из сада на поле, как увидали толпу всадников, беспокойно бросавшихся из стороны в сторону. Они искали сэра Джеффри, вождя мятежников, голова которого оценена была в триста марок. Один вид людей уже внушал ужас нашим бедным изгнанникам. Поскорее спрятались они за густую изгородь и, когда всадники скрылись из вида, отец с дочерью вошли в лес. Но и тут, услышав человеческие голоса, они бросились в кусты. На этот раз это были мирные крестьяне, из любопытства ходившие на поле битвы и теперь возвращавшиеся домой. Но и солдаты и крестьяне были равно страшны для людей, которых понятия века ставили вне законов. Когда толпа прошла, несчастные изгнанники продолжали путь. Из леса вышли они на поляну. Была уже поздняя ночь. Кругом все было тихо. Бледный свет луны слабо освещал равнину, усеянную трупами. Сибилла с ужасом увидела, что они были на поле битвы. Но крыша фермы, куда они стремились, виднелась по ту сторону поляны. Нечего делать, надо было идти этим залитым кровью путем. Рука в руку осторожно подвигались они вперед. Чего им было бояться? Мертвые для бедных изгнанников были менее страшны, чем живые. Порой мрачное, искаженное предсмертной агонией лицо, дико смотрело на них. В мутных, стеклянных глазах виднелась угроза. Но оружие было бессильно в окоченелых руках. Угрозы и оскорбления не сходили более с неподвижных губ. Здесь некому было гнать и преследовать их. Они прошли уже половину пути, как вдруг до ушей их донесся слабый голос, выходивший из груды трупов. Жалобно молил он Бога о прощении. Дикий предсмертный крик проклятием отозвался на эту молитву.

Сострадательные бедняки поспешили к тому месту, откуда слышались голоса. Несчастный умирающий, взывавший Богу о прощении, оказался юношей, почти мальчиком. Шлем его был прорублен, голова обнажена, и длинные белокурые волосы, слипшиеся от крови, падали по плечам. Возле него сильный, здоровенный мужчина, корчился в предсмертных судорогах. Он был ранен йоркцем, и стрела торчала еще у него из раны. Он-то и отвечал проклятием на молитву мальчика.

— Мир душе твоей, переселяющейся в вечность, — произнес Уорнер, наклоняясь над несчастным грешником.

— Бедный мученик, — сказала Сибилла мальчику, — потерпи, мы сейчас подадим тебе помощь, ты будешь жить!

— Воды! Воды! Я терплю адские муки, воды! — кричал ожесточенный страданиями раненый.

Это был капитан мародеров, в руки которых попали Адам и Сибилла.

— Дай мне руку! Приподними меня! Возьми меня отсюда! Этот злой человек мешает мне молиться, — говорил мальчик, судорожно открывая рот.

Между тем лорд Гастингс в скромной зале фермы пировал вместе со своими офицерами; они праздновали победу.

— Итак, — говорил он, — мы потушили последнюю искру мятежа! Этот сэр Джеффри Гейтс — человек смелый и беспокойный. Как жаль, что ему удалось ускользнуть, он может наделать нам новых хлопот. Но дом Невиллов, затемнявший собою все новые дворянские фамилии, наконец пал! Слава новым людям, храбрые товарищи!

Но вдруг дверь отворилась, и в комнату вбежал старый солдат.

— Милорд, милорд! О, мой бедный сын! Его не могут отыскать нигде. Мегеры, всегда следующие за солдатами, скоро явятся на поле битвы покончить с ранеными и грабить трупы. О Боже! Если сын мой!.. Если дитя мое... Мой единственный сын...

— Я не знал, мой храбрый Мервил, что у тебя есть сын в нашем войске; а между тем я знаю имена всех своих солдат и даже знаю в лицо каждого. Ну, не унывай! Наши раненые взяты, и часовые стерегут поле битвы.

— Часовые! Ах милорд, вы не знаете их. Они сквозь пальцы смотрят на эти преступления и позволяют грабить мертвых. К тому же те негодяйки как черви ползают между трупами, их и не заметишь. Отпустите со мной несколько солдат: позвольте мне конвой, мне надо отыскать на поле битвы моего сына... мое дитя... Ему нет еще 16-ти лет!.. И его мать!..

Рыдания заглушили его слова.

— Хорошо, — отвечал великодушный Гастингс, — хорошо, я согласен! И горе часовым, если ты говоришь правду! Я пойду туда сам! Скорей факелы! Добрый начальник должен заботиться о своих мертвых и раненых. Твой сын... удивительно, что я его не знаю... В чьем отряде служил он?

— Милорд, милорд! Простите его! Он еще ребенок! Мятежники увлекли его! Он дрался в их рядах. Сегодня он проклял меня! Я уже поднял руку... Мы узнали друг друга, он бегством спасся от меча отца. Под конец битвы я увидел его снова. Я видел, как он упал. О, ради Бога, сжальтесь, милорд! Хотя он и мятежник, не дайте ему умереть от ран или под ножом грабительницы.

— Homo sum! — отвечал благородный Гастингс, — я прежде всего человек. Даже в эпоху кровавых распрей, природа сохраняет свои права, когда она говорит устами отца. Мервил, я сегодня заметил, как ты храбро дрался. Ты молодец. Я хотел дать тебе повышение. Вместо этого я обещаю простить твоего сына, если он жив, и отслужить десять обедень за упокой его души, если он умер солдатом, под каким бы ни было знаменем: Газели или Льва, раненый в честном бою лицом к лицу с неприятелем. Пойдем, я отправляюсь с тобой искать его.

Между тем мальчик уже скончался, напутствуемый молитвами Сибиллы; нежный голос молодой девушки облегчил предсмертные муки страдальца. И другой умирающий успокоился под влиянием кротких, благочестивых речей Адама Уорнера, проклятия смолкли, мятежный дух его смирился; он с жадностью слушал, как старик говорил ему о могуществе и милосердии Господа. Дыхание его делалось все реже и реже. Вдруг он, дико вскрикнув, вскочил на ноги и в ту же минуту грянулся на землю. То была последняя борьба его со смертью. Теперь это был уже труп.

Крик этот был услышан плясуньями. Грауль выползла из-за трупа, у которого удалось ей украсть несколько монет, и бросилась к тому месту, откуда слышался крик. С ужасом увидела Сибилла перед собою эту фурию с окровавленным ножом в руке. В одно мгновение со всех сторон, с оглушительным криком, сбежались ее подруги. Опасность была неминуемая: от этих демонов нельзя было ждать жалости. Дикая радость светилась в их взорах. Адам и Сибилла готовились умереть. Вдруг свет от факелов осветил все поле.

— Вот они, грабительницы трупов! — послышались крики. И толпа вооруженных людей бросилась к тому месту, где стояли наши бедные изгнанники. Плясуньи с пронзительным криком мигом разбежались в разные стороны и скрылись во мраке леса.

— Главный профос! — сказал чей-то повелительный голос. — Прикажите на рассвете повесить часовых.

— Сын мой, дитя мое! Скажи что-нибудь, Генрих, отвечай мне. Вот он, он найден, — кричал старый солдат, преклонив колени пред трупом сына.

— Милорд, мой милый, дорогой мой Гастингс! — и Сибилла без чувств упала в объятия Гастингса.

Книга девятая. VI

VI

Через несколько недель после поражения сэра Джеффри Гейтса Эдуард был в Шене со своим веселым двором. Небрежно лежа в павильоне, возле которого бил прохладный фонтан, король слушал менестрелей и, держа на руке любимого сокола, ласково гладил его. Он снова погрузился в свою прежнюю веселую и беспечную жизнь, и трудно было узнать в нем неустрашимого воина, разгромившего своими победами ланкастерцев. За павильоном, в одной из тенистых, уединенных аллей, в стороне гуляли принц Ричард и лорд Монтегю и вели оживленный разговор. Монтегю во время смут оставался нейтральным, и король, по-видимому, не подозревал за ним участия в мести Уорика. Эдуард, правда, отнял у него земли и титул герцога Нортумберлендского для Перси, любезно извиняясь необходимостью привязать к себе главу знаменитого дома, недавно принесшего присягу в верности йоркской династии. Взамен этого герцогства, король пожаловал своему бывшему фавориту титул маркиза. Эдуард, как искусный политик, не без цели лишил Монтегю его земель и вассалов, этим способом он рассчитывал довести его, как младшего в роде, до относительной бедности и незначительной роли в королевстве. Поставленный в полную зависимость от королевских милостей, он будет лишен возможности вредить мне, думал Эдуард. В то же время король, более чем когда-нибудь, искал общества Монтегю, беспрестанно призывал его ко двору и следил за всеми его действиями.

— Нет, милорд, — с чувством говорил Ричард, продолжая начатый разговор, — клянусь Св. Павлом, вы дурно судите обо мне, если не верите, как глубоко огорчен я несчастными причинами раздора моих родных! Мне кажется, Англия потеряла веселье, лишившись славного присутствия Уорика, а Кларенс по-прежнему дорог мне, как брат и друг. Вы знаете также, Монтегю, вы знаете, как дорога была моему сердцу надежда получить руку прелестной Анны.

— Принц, горячо сказал Монтегю, хотя гордость Уорика и честь нашего дома и не позволяют открывать всем причину, заставившую брата моего взяться за оружие, вы по крайней мере знаете тайну...

— Довольно! — вскричал Ричард в сильном волнении, без сомнения искреннем, так как лицо его побагровело и подернулось судорогой. — Я хотел бы, чтобы воспоминание это предано было полному забвению. Я хотел бы забыть безумство брата или верить его вечному раскаянию. Он остановился, отвернулся, перевел дух и продолжал: я сам был бы в праве принять сторону отца, если бы он дал мне право считать оскорбление его дочери своим собственным.

— А если бы, принц, — понижая голос, отвечал Монтегю, робко озираясь кругом, — если бы рука леди Анны, была обещана вам?

— Ах, не искушайте, не искушайте меня! — воскликнул принц, перекрестившись.

— Дело наше, я хочу, сказать дело лорда Уорика, — продолжал Монтегю, — вовсе не проиграно, как это, по-видимому, думает король.

— Продолжайте, — произнес Ричард, опустив глаза, и лицо его снова приняло свое обычное спокойное выражение.

— Я хочу сказать, — отвечал Монтегю, — что при бегстве брата моего его вассалы были захвачены врасплох. Напрасно будет король конфисковать их земли, он не может конфисковать сердца людей. Если Уорик завтра же с вооруженною силою вступит на нашу территорию, как вы думаете, проницательный принц, борьба, начатая им, будет ли повторением битвы при Лоскоте? Вы знаете, с какими почестями принял графа король Людовик. Откажет ли ему этот монарх в деньгах и вассалах? А тем временем приверженцы его, вы думаете, дремлют?

Всю эту речь Ричард выслушал с большим вниманием, весьма льстившим надеждам Монтегю, который далеко не прочь был бы приобрести такого сильного союзника.

— Но если граф явится сюда, Монтегю, — отвечал принц, — скажем прямо, если он вступит в открытую борьбу с Эдуардом, каковы будут его намерения. Недостаточно сказать, что король Эдуард не должен царствовать больше, надо, чтоб граф еще сказал, какого короля должна избрать Англия.

— Принц, — отвечал Монтегю, — прежде, чем я отвечу на ваш вопрос, соблаговолите выслушать мои пламеннейшие желания. Хотя король и глубоко оскорбил моего брата, хотя он лишил меня земель, которые, я думаю, были не слишком большой наградой за двадцать побед, одержанных мною в его пользу, хотя он и отдал эти земли семейству, которое всегда считались одной из самых твердых опор его Ланкастерского врага, несмотря на все это, часто среди порывов гнева, мне приходит в голову старинная дружба и милости моего государя и в особенности торжественный союз между его дочерью и моим сыном и я чувствую теперь, когда немного успокоилось первое ощущение справедливого гнева за оскорбление моей племянницы, я чувствую, что если Уорик явится сюда, я могу почти забыть брата для короля.

— Почти! — улыбаясь, повторил Ричард.

— Я говорю с вашим высочеством откровенно, я говорю только то, что думаю. Мне хотелось бы даже, чтобы король, по ходатайству вашему, принц, согласился сделать уступку и извиниться перед Уориком, что, сказать правду, ему не мешало бы сделать в отношении своего ближайшего родственника, отца оскорбленной им леди Анны. Я желал бы, пока еще не поздно, избавить себя от этого ужасного выбора между узами крови и верностью к своему монарху.

— Но если эта надежда, которую я к счастию и сам питаю, окажется обманчивой? А надо сознаться, что Эдуарда нелегко будет заставить доверить признание в своем преступлении письму или гонцу. Если надежда эта окажется обманчивой, если брат ваш явится сюда, если из любви к Анне, в случае рука ее будет обещана мне, если из любви к ней я приму его сторону, кого назначит он королем Англии?

— Герцог Кларенс горячо любит вас, лорд Ричард, — отвечал Монтегю, — если бы вы знали, сколько раз повторял он: «Клянусь св. Георгием!» Если бы Глочестер захотел соединиться со мной, я показал бы Эдуарду, что все мы дети одного отца, и что нам должно быть отдано предпочтение перед жениной родней!

Лицо Ричарда выражало сначала досаду, но он хладнокровно отвечал:

— Так Уорик назначил бы королем Кларенса? И вы думаете, знатные бароны, честные буржуа и добрые иомены не удивились бы манифесту, в котором бы объявлялось не то, что династия йоркская виновна и недостойна престола, но, что младший сын должен царствовать в ущерб старшему? К тому же, заметьте Монтегю, этот младший не только не знаком с войной и не сведущ в государственных делах, но еще ветрен и нерешителен — это ум, которому недостает тонкости, решимости, предприимчивости. Подобный претендент, пустая мечта.

Ричард остановился, потом гораздо тише, как бы обращаясь к самому себе, продолжал:

— О нет! Королей не так-то легко лишить престола, нужен предлог, чтобы обмануть народ, нужно иметь возможность сказать, что они незаконны, слишком молоды, слишком слабы, слишком... все что угодно, и втереться на их место, и тогда, дело обойдется без войны... без войны. Вы их не убиваете, они исчезают.

И когда герцог бормотал эти слова, лицо его приняло мрачное, зловещее выражение. Глаза его, казалось, глядели в будущее. Вдруг, как бы в испуге пробуждаясь от своей задумчивости, он обернулся к удивленному Монтегю, и лицо его снова выражало свое обычное спокойствие.

— Любезный милорд, — сказал он, — я только припоминал историю Италии, которая изобилует поучительными, но страшными и кровями уроками. Но вернемся к предмету нашего разговора. Итак, вы видите, что Кларенс немыслим. Я мог бы, — прибавил принц с легким вздохом, — я точно так же, как и он, даже еще скорее его, мог бы добиваться короны моего брата, так как, сказать без хвастовства, я более его способен быть королем.

Он снова остановился, бросил на маркиза быстрый и проницательный взгляд. Не хотел ли он словами этими испытать Монтегю, или взгляд, брошенный им на маркиза, убедил его, что бесполезно и даже опасно высказываться яснее, только он изменившимся голосом продолжал:

— Но довольно об этом. Уорик сам увидит всю несбыточность этого намерения. Если он явится сюда, надо, чтобы трубы его играли более пленительные арии. Разве вы не думаете, Джон Монтегю, что Маргарита Анжуйская и ланкастерцы скорее привлекут брата вашего на свою сторону? Вот где истинная опасность для Эдуарда.

— А если бы было и так? — сказал Монтегю, всматриваясь в физиономию своего собеседника.

Ричард вздрогнул и с досады прикусил себе губы.

— Выслушайте меня, — продолжал маркиз. — Повторяю, я пламенно желаю примирения Эдуарда с графом, но если оно не состоится, если Уорик, вместо того, чтобы оставаться оскорбленным и опозоренным, присоединится к ланкастерцам, если вы пристанете к нему в качестве жениха Анны, что нам за нужда, кто будет на престоле? Управлять будем мы с вами. Если же вы откажетесь, — прибавил маркиз, ловко рассчитывая возбудить в герцоге ревность, — если вы откажетесь, то у Генриха есть сын, как говорят, храбрый и прекрасный принц: он основательно знает наши английские законы, и лорд Оксфордский, пользующийся большим доверием ланкастерцев, уверяет, что принц рад бы был потушить старинные распри и назвать Уорика своим отцом, а мою племянницу — Валлийской принцессой.

Несмотря на всю скрытность Ричарда, на лице его невольно отразились чувства страха, ревности и досады, которые возбудили в нем слова Монтегю.

— Лорд Оксфордский! — вскричал он, топнув ногой. — А, Джон, бесчестный изменник, так вот что замышляешь ты против нас? Но тебя еще можно захватить вовремя и заставить пасть твою гордую голову.

Встревоженный таким исходом дела и заметив, что он слишком доверялся этому молодому человеку, желая привлечь его на свою сторону, Монтегю сказал смущенным тоном:

— Но, милорд, наш разговор вполне секретный. Вы сами просили меня говорить с вами откровенно и дали мне слово принца и родственника, что все мною сказанное останется между нами. Вот вам моя голова, с достоинством прибавил Монтегю, возьмите ее вместо головы лорда Оксфордского, я заслужил смерть, открывая слова, сказанные мне по дружбе, человеку, который может выдать их.

— Простите, кузен, — ласково сказал Ричард, — любовь к Анне завела меня слишком далеко, слова лорда Оксфордского открыли мне моего соперника и... но оставим это. Теперь, — сказал он, с той твердостью в голосе и осанке, которая придавала некоторое величие его невзрачной фигуре, — теперь я буду говорить с вами также откровенно, как вы говорили со мной. Я чувствую оскорбление, нанесенное леди Анне, так же сильно, как если бы оно было нанесено мне самому. Оно будет глубоко, вечно жить в моем сердце, может быть даже рано или поздно, оно вызовет ужасную месть против Эдуарда или его семейства. Но нет, я слышал от короля самые искренние уверения в раскаянии; его преступная страсть истлела в пепел и теперь сердце шалуна-Эдуарда занято другою, более легкою привязанностью. Я не могу пристать к Кларенсу, еще менее к ланкастерцам. Происхождение мое делает меня опорой йоркского трона, я должен защищать его, как наследие, (кто знает?) быть может, предназначенное моим детям или даже самому мне! Обратите внимание на мои слова. Если Уорик замыслит братоубийственную войну, он погиб, если с другой стороны, он пристанет к Маргарите, еще обагренной кровью его отца, успех одного часа будет позором целой его жизни. Остается третье: Пусть Уорик, по примеру моему, откажется от мести, пусть он не требует признания, на которое не может решиться король, хотя бы даже и не Эдуард Плантагенет; пусть он примет условия, какие может предложить ему государь. Его титулы и замки будут возвращены ему, вы получите владения равные тем, какие потеряли, а моей единственной наградой (если только я в силах буду привести переговоры эти к чему-нибудь доброму), моим единственным желанием — будет рука его дочери. Подумайте обо всем этом, и для блага и спокойствия государства, ограничьте этим свои планы, милорд и кузен!

И с этими словами принц пожал руку маркизу и направился к королевскому павильону.

— Стыдись, Монтегю, ты зрелый, опытный мужчина, — с сильной досадой пробормотал глубоко оскорбленный Монтегю. — Как! Фраза за фразой, шаг за шагом этот хитрый пигмей осторожно довел меня до того, что я открыл ему все наши опасения, все наши надежды, ему, который враждебно относится к нам! Анна, невеста человека, который в пылу юности обладает таким притворством и лукавством! Уорик, обманутый человеком, который научился в Италии (тут ты изменил себе, мой мальчик), как заставлять исчезать принцев, не убивая их! Нет, нет, пусть это послужить мне уроком! Но твоя правда! Твоя правда! Царствование Кларенса невозможно, а царствование ланкастерского дома имело бы гибельные последствия. К тому же сын мой, через брак с леди Елизаветой станет ближайшим к трону подданным. Дай Бог, чтобы король еще согласился. Но о чем думаю я? Теперь не время помышлять о своем возвышении. Отправлюсь, как можно скорее предупредить Оксфорда, которого я своею неловкостью подвергнул опасности, пойду предупредить его.

Предаваясь этим размышлениям, показывающим, что несмотря на свое легкомыслие, он не забывал одной из первых обязанностей рыцаря и честного человека, Монтегю поспешно отправился в сторону, противоположную той, куда пошел Глочестер. Скоро он очутился во дворе, где большая компания дам и кавалеров садилась на лошадей, собираясь прокатиться по соседнему парку. Холодные, почти презрительные поклоны этих людей Монтегю Невиллу, лишенному титулов и поместий, жалованных ему за его блестящие заслуги, представляли резкий контраст с почестями, которые, еще недавно, все оказывали ему. Это уязвило самолюбие Монтегю.

— Куда вы идете, маркиз? — спросил молодой Дорсет, сын Елизаветы от первого брака, в ту минуту, как Монтегю звал своего оруженосца, ожидавшего его с лошадью. — Вероятно вы замышляете что-нибудь таинственное, так как я помню то время, когда лорд Монтегю не иначе выезжал из королевского дворца, как в сопровождении по крайней мере тридцати оруженосцев.

— Если лорд Дорсет хвалится такой хорошей памятью, он может также припомнить то время, когда, Невилл, не торопясь вскочить на коня, звал первого попавшегося Вудвилла подержать ему стремя, с презрительным тоном отвечал Монтегю.

И бросив на своего собрата маркиза надменный взгляд, заставивший того замолчать, Монтегю шагом проехал мимо придворных и ехал так до тех пор, пока дворец не скрылся у него из виду. Тут он пустил коня в галоп и остановился только в Лондоне перед домом герцога Оксфордского. Этот могущественнейший из ланкастерских дворян, не подвергшихся ссылке, до сих пор держался благодаря уменью ладить с царствующим домом...

Два дня спустя Эдуард узнал, что лорд Оксфордский и Джаспер Пембрук, дядя ребенка, впоследствии восшедшего на престол под именем Генриха VII, оставили Англию.

Известие это пришло к королю во время его аудиенции с Глочестером. Должно быть, между братьями происходил очень оживленный разговор, потому что лицо Эдуарда было красно, Глочестер же имел вид мрачный и озабоченный.

— Слава Богу! — вскричал король, подавая Ричарду письмо, уведомлявшее его об отъезде двух подозрительных лордов. — У нас в королевстве теперь двумя врагами меньше и несколькими конфискованными баронствами больше для покрытия наших королевских расходов. Ха, ха! Эти ланкастерцы намерены, кажется, обогащать нас. Ричард, зачем хмуриться? Улыбнись же, мой мальчик!

— Клянусь честью, Эдуард, — сказал Ричард с горечью, странно противоречившею с его обычной льстивой уступчивостью королю, — веселость вашего величества теперь не у места, вы отвергаете все средства, могущие укрепить ваш трон, вы радуетесь всему, что может подвергнуть его опасности. Я просил вас не терять времени для примирения, если это возможно, с благородным лордом, который как признались вы сами, оскорблен вами. Вы же мне отвечали, что лучше готовы лишиться короны, чем возвратить себе ту руку, которая дала ее вам.

— Которая дала мне ее! Ошибаешься, Ричард! Корону эту я нашел в своей колыбели и сохранил ее своим мечом!

— Но если бы даже было так, как ты говоришь, то король не должен сносить силы, которая грознее его собственной; он не должен покоряться голосу, который повелевает вместо того, чтобы советовать. Лучше ссылки графа для меня ничего быть не может. После всего случившегося, как могу я смотреть ему в лицо, не чувствуя унижения? Как может он смотреть на меня без гнева.

— Это вы уже мне говорили, и я вам отвечал, что, если вы, государь, не можете видеть человека, которого обидели, то сделайте так, чтобы Уорик по крайней мере не возвращался в Англию непримиримым врагом, если не может вернуться другом. Если вы не желаете примирения, уничтожьте его. Употребить все старания, чтобы разъединить Кларенса с Уориком. Поторопитесь и не давайте Уорику времени присоединить свою популярность к правам Генриха. Наблюдайте за всеми ланкастерскими лордами и смотрите за тем, чтобы никто из них не оставлял этого королевства, где они пленники, для того, чтобы отправиться в лагерь, где они могут стать вождями восстания. И в ту самую минуту, когда я убедительно прошу вас, как можно строже наблюдать за лордом Оксфордом, и послать самых верных из ваших рыцарей захватить Джаспера Пембрука, вы начинаете смеяться, узнав, что Оксфорд и Пембрук отправились подкрепить армию ваших врагов.

— Я предпочитаю видеть моих врагов вне королевства, чем в его пределах, — сухо отвечал Эдуард.

— Государь, я сказал все, позвольте мне удалиться, — произнес Ричард, вставая с места. — Я хотел предупредить опасность, теперь мне остается только разделить ее с вашим величеством.

Король был тронут этими словами.

— Подожди минуту, Ричард, — сказал он, затем, пристально глядя в лицо брата, он продолжал с полуулыбкой и слегка краснея. Хотя мы уверены в твоей верности и честности в отношении нас, но мы тоже убеждены, что твой личный интерес также кое-что значит в советах, которые ты даешь мне. Ты хотел бы так или иначе получить от графа руку его дочери Анны. Ну, предположи, что Уорик и Кларенс свергнут короля Эдуарда с престола, тогда они могут дать тебе жену, чтобы утешить тебя в гибели брата.

— Государь, — дрожащим голосом сказал Ричард, — какое право имеете вы оскорблять меня подозрением... Умышленное оскорбление Уорика касается и меня, и если бы оно было нанесено...

— Может быть, ты и вступился бы за Уорика?

— Сказать откровенно, да! — почти с бешенством вскричал Ричард, играя своим кинжалом. — Но, — прибавил он, сразу изменяя тон, — я вас понимаю, я знаю вас так хорошо, как граф не знает и никогда не может знать вас. Я знаю, что с вашей стороны это было делом необдуманным, простым увлечением, королевской привычкой забывать все для любви или ненависти, минутной прихоти или гнева. Вы сами со слезами рассказали мне свою ошибку, вы, как молодому человеку, простили мне мой гнев: я простил вам ваше преступное намерение; вы сказали мне, что другая красота заменила в вашем сердце непродолжительное владычество голубых глаз прелестной Анны, вы дали мне королевское слово, что, если я могу еще получить руку кузины, которую люблю с детства, то вы согласитесь на этот брак.

— Это правда, — сказал Эдуард. — Но если ты женишься на ней, держи ее подальше от двора; ну, не хмурься дитя, я хочу только сказать, что мне неприятно было бы краснеть перед женой моего брата.

Ричард низко наклонил голову, чтобы скрыть выражение своего лица, и продолжал:

— По всем соображениям, Эдуард, клянусь Св. Павлом, покровителем умных людей, и Св. Георгом, великодушнейшим патроном благородных воинов, ваша честь и корона мне так же дороги, как если бы они были мои собственные. Каковы бы не были проступки, которые Ричарду Глочестеру придется совершить на своем веку, его никогда не укорят в низости, когда дело идет о счастии Англии, или в нерадении к защите прав его предков от измены вассала или меча иноплеменника. Еще раз повторяю вам, что если вы отвергнете мои добросовестные советы, если вы дадите Уорику соединиться с ланкастерцами и Францией, если вассалы Людовика высадятся на нашу территорию в качестве врага, могущество которого неукротимая храбрость ваша заставляет вас слишком мало ценить, то Ричарда Плантагенета увидят всегда в первых рядах на поле битвы, и возле вас в изгнании!

Это обещание, сделанное тоном искренности, и которое Ричард сверх того никогда не нарушал, подействовало сильнее, чем вкрадчивое красноречие, которым этот ловкий и хитрый принц пользовался, в случае, если надо было кого-нибудь обмануть. Эдуард был глубоко тронут верностью брата и, горячо обняв, Ричарда сказал, что готов следовать всем советам, какие может внушить ему политика брата, для их взаимного блага и общих интересов.

Тогда с удивительной энергией, характеризовавшей Глочестера, он быстро развернул перед королем планы своей глубокой и хитрой политики. Инстинкт Ричарда, его глубокое знание человеческого характера заставляли его угадывать, что крайняя нужда против воли, соединит Уорика с Маргаритой Анжуйской. После разговора с Монтегю он не сомневался более в этой опасности. Он предвидел, что союз этот будет скреплен и освещен браком леди Анны с принцем Эдуардом. Помешать этому союзу, было теперь его главной задачей. Он достигнет этого посредством Кларенса и самой Маргариты.

Одна дама из свиты герцогини Кларенс, была задержана в ту минуту, когда она садилась на корабль, чтобы отправиться к своей госпоже. Ричард уже видел ее, и переговорил с этой особой, которой честолюбие, хитрость и талант к интригам были ему хорошо известны. Уверившись в ней, он предложил ей отправиться к герцогине, снабдив ее тайными поручениями к Изабелле и герцогу Кларенсу. За труд этот, разумеется, обещана была приличная награда. Он извещал брата и невестку, что Маргарита и Уорик готовы были забыть свою старинную вражду, так как настоящие обстоятельства сильно сближали их, что восстание против Эдуарда вместо того, чтобы доставить герцогу и герцогине престол, унизит их до второстепенной роли, а все выгоды будут на стороне Ланкастеров. Ричард заранее предвидел, какое действие произведут эти известия на тщеславного герцога и честолюбивую Изабеллу. Он очень удивил короля, настаивая на необходимости в то же время послать верного дипломата к Маргарите Анжуйской с предложением руки принцессы Елизаветы (уже обрученной сыну Монтегю) для сына ее, молодого принца Эдуарда.

— При этом, — продолжал лорд, — не мешало бы объяснить ей, что, так как у Эдуарда нет сына, то со смертью короля, сын Маргариты по праву жены и по своему собственному может мирным образом занять престол Англии.

— Нет нужды прибавлять вам, что я говорю не серьезно, — заметил Ричард королю, все более и более удивлявшемуся его словам. — Я хочу только поводить за нос Маргариту и сделать ее глухой к предложениям Уорика. Если она послушает нас, мы выиграем время. А там неизбежно возникнет непримиримый раздор между нею и графом. Настойчивый характер Уорика, его жажда мести, не дозволят ему ждать. Он явится сюда без помощи Маргариты и ее партизан и без определенной цели, которая силой убеждения могла бы служить новым подкреплением его оружия.

— Ты прав, Ричард, — сказал Эдуард, хитрый и вероломный ум которого хорошо понимал эту политику Макиавелли, которой он, однако, не сумел бы выдумать. — Делай, как знаешь!

— А тем временем, — сказал Ричард, — вы хорошенько присматривайте за Монтегю и архиепископом, но берегитесь раздражать их. Было бы опасно открыто подозревать их, пока не будет ясного доказательства против них. Но глупо было бы доверять их верности. Я сейчас же приведу свои планы в исполнение.

Книга девятая. VII

VII

Перенесемся теперь из Шена в Амбуаз. В одном из зал дворца, в котором жил граф Уорик, у открытого окна сидела Анна и задумчиво смотрела в сад. Изабелла же неровными шагами ходила по комнате. Губы ее по временам шевелились, словно она говорила сама с собой, брови ее были нахмурены. Посреди комнаты, возле маленького столика, на котором лежала библия, сидела графиня. Но глаза ее не были устремлены на книгу, с материнскою нежностью и беспокойством обращались они то на Изабеллу, то на Анну.

— Поди сюда, дитя мое, поди сюда, Изабелла, — сказала наконец прекрасная графиня, — дай мне руку и скажи, что тебя так огорчило.

— Матушка, — отвечала герцогиня, — мне не прилично иметь от вас тайну, но еще неприличнее говорить вам такие вещи, которые могут возбудить ваш гнев.

— Мой гнев. Изабелла! Разве сердятся на тех, кого любят?

— Простите, милая матушка, — сказала Изабелла, и гордое, нахмуренное лицо ее слегка прояснилось. С этими словами герцогиня подошла к матери и поцеловала ее. Графиня нежно привлекла ее к себе и усадила возле.

— Ну, — сказала она, — теперь расскажи мне все, что тревожит тебя, или только это недомолвка с твоим влюбленным Кларенсом. В семейные тайны не должна вмешиваться и мать. Изабелла молчала, бросив выразительный взгляд на Анну.

— Вот видишь, — продолжала графиня с грустною улыбкой, — и у нее есть мысли, которые она не хочет открыть мне, но ее мысли, кажется, далеко не так тревожны, как твои. Я следила за вами: ты хмурилась, сестра же твоя — улыбалась. Она не слышит нас. Ты смело можешь говорить.

— Правда ли, матушка, что Маргарита Анжуйская скоро будет здесь? Неужели король Людовик мог уговорить лорда Уорика, отца моего, встретиться со смертельным врагом нашего дома иначе, как на поле битвы?

— Спроси сама графа, Изабелла. Лорд Уорик не имеет тайн от своих детей. Но они не должны забывать, что все, чтобы он ни предпринял, все это умно и достойно истинного рыцаря.

Изабелла побледнела, и глаза ее сверкнули каким-то недобрым огоньком. Но не успела она еще ответить, как в комнату вошел лорд Уорик. В лице и манере его не было уже той сердечной радости и нежности, какою встречал он всегда свою семью. Теперь он был мрачен и задумчив. Во всей фигуре его, даже в беспорядке костюма, во всем проглядывала сильная перемена, происшедшая в графе. (Англо-нормандец той эпохи смотрел на небрежность в костюме как на унижение своего достоинства). И перемена эта была ужасна; в такой сильной натуре, какая была у графа, она могла быть вызвана только тяжким горем или мучительной злобой. При входе мужа графиня встала и хотела уже идти к нему навстречу. Но мрачный вид графа остановил ее. Уорик, по-видимому, не замечая графини, бросился в кресло, провел рукой по лицу и тяжело вздохнул.

Вздох этот рассеял боязнь жены и напомнил ей, что одна она могла и должна была облегчать душевные страдания мужа. Она подошла к нему, стала на ковер у ног его, взяла его руку и поцеловала ее, но не сказала ни слова.

Граф с нежностью поглядел на кроткое, прелестное лицо жены. Заметив у нее на глазах слезы, он тихо высвободил руку свою из ее руки и, положив ее на голову жены, произнес:

— Да благословит тебя Господь и Пресвятая Дева!

Потом, увидя Изабеллу, он встал, обнял ее и сказал:

— Дочь моя, день и ночь бился я за тебя и за твоего мужа; но все усилия мои оказались тщетными. Я не могу наградить твоего мужа, как бы желал, я не могу доставить тебе престол, как я это надеялся сделать.

— Какой титул может быть для Изабеллы дороже имени дочери Уорика? — отвечала за нее графиня.

Изабелла молчала. Холодно отнеслась она к поцелую отца и даже не отвечала на его ласки.

Но погруженный в свои мысли Уорик, к счастью, не заметил этого. Быстрыми шагами начал он ходить по комнате, что всегда было у него признаком сильного волнения. Изабелла, вылитый портрет отца и лицом и характером, сама того не замечая, переняла у него эту привычку.

— Еще сегодня утром, — продолжал немного погодя граф, — я надеялся, что имени моего, моих заслуг, популярности Кларенса, его имени Плантагенета, достаточно будет для того, чтобы английский народ собрался под наши знамена, я надеялся, что вероломный Эдуард принужден будет бежать из своего королевства, как только мы высадимся на территории Англии, и что престол Англии останется за йоркской династией, перейдя к Кларенсу, как к ближайшему наследнику Эдуарда. Правда, я заранее видел все трудности... я знал их еще до выезда из Англии, и однако же я все еще надеялся. Лорд Оксфорд здесь, он только что был у меня. Мы по карте пробежали все отечество; взвесили, насколько та или другая местность может быть благоприятна или противна нашим планам. Но увы! Я принужден был сознаться, что всякая попытка возвести младшего брата на престол старшего, привела бы только к бесполезному кровопролитию и к гибельной, ничем непоправимой развязке.

— Кто сказал вам это, милорд? — с жаром спросила Изабелла. — У вас шесть тысяч одних вассалов, Эдуард и все его новое дворянство не могут выставить армии многочисленнее вашей.

— Дитя мое, — отвечал граф, — армии могут одержать победы, но не могут завоевать трона, если только не состоят на службе у тирана. Но ни мне, ни Кларенсу не прилично оружием покорять себе отечество, мы должны быть восстановителями свободного правления, принявшего ложное направление в руках лицемера.

— Что же вы хотите предпринять, батюшка! — воскликнула Изабелла. — Неужели вы решитесь соединиться с ненавистными ланкастерцами, с жестокой Маргаритой Анжуйской, обезглавившей деда моего, Солсбери? Я помню ваши собственные слова: «Пусть Господь и Св. Георг забудут меня, если я забуду его окровавленные седины».

Слабый крик Анны прервал слова Изабеллы. Анна, сидя в амбразуре окна, не была замечена графом; но как только сестра ее заговорила с отцом, молодая девушка встала и, затаив дыхание, внимательно прислушивалась к их разговору.

— Неправда, неправда, — страстно вскричала Анна. — Маргарита не виновата в этом бесчеловечном поступке.

— Ты права, дочь моя, — сказал Уорик. — Но странно, как могла узнать ты, что слух этот, распространенный повсюду, неверен; я сам узнал это только сегодня. Людовик торжественно уверил меня, что эта бесчеловечная казнь совершена была по приказанию Клиффорда, без ведома Маргариты, и что весть об этом глубоко опечалила и сильно раздражила ее.

— Называя Эдуарда лицемером, как можете вы верить Людовику? — сказала герцогиня.

— Перестань, Изабелла! Перестань! — остановила ее графиня. — Так ли дочь моя должна говорить с моим супругом и повелителем? Прости ей, мой возлюбленный Ричард.

— В этой горячности нет ничего предосудительного для жены Кларенса, — отвечал Уорик. — Я могу допустить и извинить в моей гордой Изабелле злобу, которая должна же будет наконец покориться рассудку. Ибо, верь мне Изабелла, не без сильной, тяжелой борьбы покоряюсь я печальной необходимости примириться со своей старинной неприятельницей и даже вступить в союз с нею. Но этой жертвы требуют моя честь и отчизна, и я должен уступить. Честь моя, как дворянина и как человека, взывает о мести, а благо и слава моей отчизны требуют монарха, который не унижал бы воина, не оскорблял бы робкую девушку, не позорил бы народа своим безнравственным поведением и не разорял бы страны чрезмерными налогами. Пусть честь моя будет отомщена! Пусть отчизна моя оправится! Для этих двух целей я готов жертвовать своими привязанностями, гордостью, всем на свете!

Слова эти и тон графа внушили уважение даже Изабелле, но не надолго. После короткого молчания, она с горечью сказала:

— Так для этого-то Кларенс присоединился к вам, для этого-то разделил он с вами изгнание? Для того чтобы возведением Ланкастерского дома воздвигнуть вечную преграду между ним и престолом Англии!

— Мне хотелось бы надеяться, что Кларенс снисходительнее тебя отнесется к нашему затруднительному положению, — отвечал граф. — Хотя он и не получит всего, что я желал бы дать ему, но все-таки он много выиграет, в случае, если предприятие наше увенчается успехом. Не раз, Изабелла, твой муж уговаривал меня принять строгие меры против Эдуарда! Как часто жаловался он мне на обиды Елизаветы и ее любимцев и на оскорбления Эдуарда. Хотя он и не взойдет на престол, зато получит от отца твоего в наследство земли Бошан, богатое герцогство Йоркское, с его обширными поместьями и сверх того вице-королевство Ирландии. Ни один принц крови не обладал таким богатством и такими почестями, какие некогда достанутся твоему мужу. Впрочем, я не уговаривал его присоединяться ко мне. Тебе же, Изабелла, как дочери и как сестре, вовсе не следует досадовать на то, что зять мой, без всяких личных расчетов, как подобает человеку, принял к сердцу оскорбление, нанесенное семейству его жены. Но если я преувеличиваю его рыцарские чувства и привязанность ко мне и к моему семейству, если я мешаю его честолюбивым надеждам, то с Богом! Мы не удерживаем его здесь; пусть мирится с Эдуардом и воротится к нему.

— Я передам ему слова ваши, милорд, — холодно и резко сказала Изабелла и, церемонно поклонившись отцу, пошла к дверям. Анна бросилась к ней и взяла ее за руку.

— О, Изабелла! — тихо сказала она. — Неужели у тебя хватит духу расстаться таким образом с отцом, когда он и без того так опечален?

И кроткая Анна залилась слезами.

— Анна, — возразила Изабелла с горькой усмешкой, — сердце твое лежит к ланкастерцам и, может быть, то, что составляет горесть отца нашего, только радует тебя.

Бледная и дрожащая отступила Анна, и сестра ее удалилась.

Граф не слышал последних слов, которыми тихонько обменялись сестры, но он следил за ними, и губы его дрожали от волнения, когда дверь заперлась за Изабеллой.

— Поди ко мне, милая моя Анна, — нежно сказал он, — ты живой портрет своей матери, ты никогда не подумаешь оскорбить отца!

Анна бросилась в его объятия.

Вдруг из сада раздались мелодические звуки провансальской лютни. И звучный, приятный голос с глубоким чувством пропел меланхолический романс, в котором говорилось о любви Эдуарда Валлийского к леди Анне Уорик.

Когда певец кончил, глубокая тишина воцарилась в комнате, прерываемая только полу-сдерживаемыми рыданиями Анны. Граф тихо отвел ее от себя, чтобы заглянуть ей в глаза; но она, не поняв намерения отца, бросилась перед ним на колени и умоляющим голосом воскликнула:

— Простите! Простите! Простите не мне, так ему!

— В чем же простить тебя? Разве ты скрывала что-нибудь от меня? Могу ли я думать, что ты тайно виделась с тем, который...

— Тайно! Никогда, никогда батюшка. Я третий раз только слышу его голос с тех пор как мы в Амбуазе, исключая того дня, когда... того дня, когда...

— Говори, говори дальше.

— Когда король Людовик во время празднества представил мне его под именем Ф... и когда он спросил, прощаю ли я его матери преступление лорда Клиффорда.

— Так, значит, Эдуард Ланкастерский любит дочь лорда Уорика и добивается руки ее?

В тоне, которым произнес граф эти слова, было что-то особенное, ободрившее Анну; смело взглянула она в лицо графу, и слабый крик робкой радости вырвался из ее груди. На лице графа не было ни негодования, ни гнева... глаза и губы его весело улыбались. В одну минуту пропало все отвращение его к союзу со своей старинной неприятельницей. Теперь ему представлялся прекрасный случай вполне удовлетворить своей гордости и желанию мести. Эдуард Йоркский осмелился предлагать леди Анне свою постыдную любовь; Эдуард Ланкастерский не смеет даже предложить ей быть его женой ранее, чем он добудет корону. Возвести на престол девушку, которую недавно еще оскорбил неблагодарный монарх, сделать эту женщину, которую он унизил, не только орудием его падения; но и наследницей его престола: эта мысль всецело овладела теперь Уориком... Он тихо приподнял дочь с колен и, не говоря ни слова, передал ее в объятия матери.

— Так вот твоя тайна, милая Анна? — шепнула ей графиня. — Я почти угадала ее вчера вечером, когда, молясь Богу у твоего изголовья, слышала твой бред.

— Добрая матушка! Ты прощаешь меня! Но батюшка... Ах! Он не говорит... Ни слова. Батюшка, милый батюшка, если я огорчила тебя, то даже его любовь не утешит меня!

Граф не двигался с места, глаза его как будто глядели в будущее. Но при последних словах дочери, он быстро обернулся к ней и сказал:

— Я увижусь сейчас с наследником Ланкастерским. Если этот юноша обладает мужеством и благородством, если он достоин Англии и тебя, мы превратим грустные звуки его лиры в такие громкие звуки труб, какие приличны торжеству победителя и свадьбе принца!

Книга девятая. VIII

VIII

Молодой принц Ланкастерский действительно, вернулся в Амбуаз, по тайному приглашению старого Людовика и явился при дворе его под именем графа де Ф. Король французский давно уже знал о романической привязанности принца Эдуарда к дочери графа Уорика, от поверенного принца, которому Эдуард, еще во время пребывания своего в Руане, поручил отвезти его портрет леди Анне.

По его внушению, без сомнения, лорд Оксфордский рискнул намекнуть Монтегю о возможности союза между Уориком и Ланкастерским домом.

Людовик XII имел основание бояться мужества и военных талантов Эдуарда IV, а потому употребил все старания, чтобы низвергнуть его, устроив союз Маргариты с Уориком, могущество и популярность которого были ему хорошо известны. Он отлично понимал, что нелегко будет ему победить злобу и мстительность Маргариты, нелегко будет убедить гордого графа признать своей государыней женщину, клеймившую его именем изменника.

Еще задолго до приезда лорда Оксфорда хитрый Людовик мало-помалу сумел заставить графа свыкнуться с мыслью, что союз этот неизбежен для него, если он только не желает отказаться от мести и остаться навсегда в изгнании. Гораздо труднее было королю уговорить Маргариту, и в этом случае он более всего рассчитывал на любовь ее к единственному сыну.

Молодость свою Эдуард провел главным образом в Анжу, среди менестрелей и поэзия их имела большое влияние на любящий, пылкий характер принца. Старинная вражда, разлучавшая его дом с домом Уорика, быть может, в глазах его делала Анну еще дороже. С радостью принял он приглашение Людовика и явился ко двору его, где и был представлен Анне под именем графа де Ф. Молодая девушка с первого взгляду узнала его; она постоянно носила портрет его на груди, и память о нем в сердце. Два раза, ночью, когда весь замок спал, он пробирался к окну дамы своего сердца и крытый тенью дерев, пел ей о своей любви. В третий раз, сбросив с себя свою обычную сдержанность, он в присутствии всей ее семьи смело открыл ей свою любовь и настоящее свое звание. На этот раз он действовал уже по совету Людовика, который хотел воспользоваться его романическою привязанностью для задуманного им дела.

Людовик только что узнал от Оксфорда результат его свидания с Уориком. Почти в то же время он получил письмо от Маргариты, которая извещала короля, что она отправилась из замка Вердена в Тур и просила Людовика встретить ее, так как она получила из Англии известия, которые изменяют ее планы и делают, более чем когда-нибудь, невозможным ее примирение с графом Уориком. Король понял, что надо не теряя времени прибегнуть к содействию принца, пустив в ход его любовь к Анне. Сейчас же отправился он искать Эдуарда и нашел его в уединенной аллее парка. Принц в эту минуту вполголоса напевал только что сочиненный им романс.

— Pasque Dieu! — сказал король, положив руку на плечо юноши, — если ты только согласен пропеть этот романс где и когда я тебе назначу, даю тебе слово, что к концу этого месяца ты получишь от лорда Уорика руку его дочери, а к концу года будешь уже сидеть возле леди Анны в Вестминстерских залах.

Понятно, что Эдуард последовал совету короля. Окончив романс, певец вышел из парка.

Но едва дойдя до лужка, он заметил, что лорд Уорик хочет догнать его. Эдуард остановился. Несколько минут оба молча глядели друг на друга. Уорик, может быть, видел графа де Ф. среди свиты Людовика, но не подозревал в нем наследника английского престола, и потому не обратил на него внимания. С тайным удовольствием смотрел он теперь на мужественную, сильную фигуру Эдуарда, нежные черты которого носили еще печать ранней юности.

— Любезный поэт, — спокойно сказал Уорик, — тот, кто добивается славы и любви красавицы, может любить лиру, но должен также владеть и мечом. Я думаю, то же самое сказал бы и Генрих V своему внуку.

— О, благородный граф! — вскричал принц, тронутый словами Уорика. — О, благородный граф! Вы теперь знаете меня, знаете мою тайну, я открыл вам надежду, которая настолько же дорога мне, как и корона и гораздо дороже жизни. Скажите же мне, должен ли я видеть в ваших словах знак вашего расположения ко мне? Должен ли я надеяться, что, под руководством лорда Уорика, внук Генриха V может показать себя достойным той крови, которая течет в его жилах.

— Государь, — отвечал граф, в восторге от волнения и пылкости Эдуарда, — увы, нас разделяют ужасные воспоминания. У нас с твоей матерью живы еще в памяти кровавые сцены, смертельные оскорбления, вызванные ненавистью партий и междоусобной войной. Хоть мы и можем теперь соединиться против общего врага, я все-таки сильно опасаюсь, что леди Маргарита едва ли согласится видеть своего сына в дружбе с Ричардом Невиллом, более тесной, чем, того требуют обстоятельства.

— Нет, граф, нет, позвольте мне надеяться, что вы ошибаетесь в моей матери. Она горяча, это правда, но никогда не будет бесчестной, никогда не изменит своему слову. С той минуты, как она примет ваши услуги, она забудет, что вы были ее врагом. И, если как наследник престола отца, я вернусь в Англию, я надеюсь начать своим царствованием новую эпоху. Я чужд ненависти партий, для меня все равно, что йоркцы, что ланкастерцы, и те и другие англичане. Справедливость к тем, кто за нас, прощение тем, кто против нас, вот мой девиз! Если мой план нравится вам, — продолжал принц после короткого молчания, — если, благородный граф, вы в самом деле таковы, каким выставляют вас враги, если все могущество ваше опирается не столько на ваши поместья, как они ни обширны, не столько на ваших вассалов, сколько на известную всем любовь вашу к Англии, к славе и спокойствию отчизны, то предайте забвению все распри йоркцев с ланкастерцами. Кто из йоркцев, сражавшихся при Таутоне или при Сент-Олбансе под знаменем лорда Уорика, осмелится поднять меч на мужа дочери Уорика? Кто из ланкастерцев не простит приверженцам йоркского дома, когда увидит лорда Уорика, родственника герцога Ричарда, отцом наследника Ланкастерского дома и опорой его трона. О Уорик, если не для меня, если не для наказания неблагодарного монарха, возведенного вами на престол моего отца, то хотя для блага Англии, выслушайте мольбы внука Генриха V, мольбы законного наследника престола, который просит у вас теперь руки вашей дочери!

И влюбленный принц, в порыве страсти забывая свое царское достоинство, хотел было броситься на колени перед отцом своей возлюбленной, но могущественный подданный удержал его; схватив руку юноши, граф поднес ее к губам, а молодой принц дружески обнял «делателя королей».

Книга девятая. IX

IX

Людовик поспешил в Тур. Вместе с ним Маргариту встретили там ее отец, брат, сестра и граф Видемон. Трогательно было свидание королевы с отцом. Даже бесчувственный Людовик XII и тот прослезился. Но Маргарита скоро победила свое волнение, и показала, как мало несчастия смирили ее гордость и укротили ее ненависть. Упорно отвергала она все доводы, какие приводил Людовик в пользу примирения ее с Уориком.

— Клянусь честью моей и моего сына, — запальчиво вскричала королева, — я никогда не прощу жестокого графа, бывшего главной причиной падения короля Генриха. Не старайтесь примирить меня с Уориком; примирение наше было бы пустой формальностью; истинного же мира между нами быть не может. Я слишком горда, чтобы когда-нибудь видеть его без отвращения или простить ему.

Несколько дней уговаривал ее Людовик переговорить с Уориком; но Маргарита упорствовала по-прежнему. Этому много способствовало письмо, полученное ею от Эдуарда IV, которое она и показала Людовику. Король английский предлагал ее сыну руку своей дочери, Елизаветы.

— Не более ли это выгодная партия для моего сына? — говорила Маргарита. — И если нужно мне прощать, то, во всяком случае, не приличнее ли королеве иметь дело с Эдуардом, чем с человеком, который уже два раза был мятежником?

Может быть королева и попала бы в ловушку хитрого Глочестера, несмотря на все доводы и даже угрозы хитрого, дальновидного Людовика, если бы не влияние сына, которое упустил из виду Ричард. Принц Эдуард позже короля приехал в Тур встретить мать.

Просьбы принца подействовали на Маргариту гораздо больше всех доводов и увещаний хитрого Людовика. Королева до безумия любила сына; никогда ни в чем не отказывала она ему, исполняла все его ребяческие капризы, как же теперь могла она отказать ему, когда он говорил с красноречием мужчины, изливая в словах своих всю свою душу. Скрепя сердце согласилась она наконец на свидание с Уориком.

В назначенный день, граф, в сопровождении герцога Оксфорда, явился в Тур, и король Людовик представил обоих лордов Маргарите.

Свидание происходило в тронной зале дворца. Окна завешаны были тяжелыми занавесями, и в комнате царствовал полумрак. Королева сделала это специально. Эта гордая женщина не хотела, чтобы граф заметил перемену в ее красоте, произведенную в ней годами и страданиями оскорбленной гордости. Неподвижно сидела она на троне, руки ее судорожно сжимали ручки кресел. Лицо ее было бледно и мрачно. Возле нее стоял Эдуард, слегка опираясь на спинку королевского кресла. Эдуард Ланкастер не был так замечательно хорош, как соперник его Эдуард Йоркский: ни во всей фигуре его было разлито какое-то особенное благородство, какое-то неуловимое изящество, резко отличавшее его от Эдуарда IV. Стан его был тоньше, выше, стройнее, чем у Эдуарда Йоркского: но ему не доставало полноты и той гордой осанки, которая придавала такой величественный вид его сопернику.

Однако вся наружность принца Ланкастера обещала, что он не уступит королю Эдуарду ни в силе, ни в ловкости и обладает той юношеской свежестью, которой уже не было у английского короля. На принце надета была короткая пурпуровая мантия, опушенная горностаем, и украшенная богатым шитьем, изображавшим эмблему его деда: серебряного лебедя. На груди его блестел крест Св. Георгия, а над его высоким, и умным лбом развевалось страусовое перо принца Валлийского. Короткие, вьющиеся, каштановые волосы оттеняли его благородное лицо. Во всей фигуре его проглядывал зрелый не по летам ум и энергия; в костюме и обращении видна была простота и безыскусственность. Суждения его обличали серьезный характер и искренние, возвышенные чувства.

Внизу эстрады стояли храбрые дворяне, испытанные друзья Ланкастерского дома, которые из преданности к королеве не побоялись изгнания, пожертвовали всем своим благосостоянием и дошли чуть не до нищеты. Их потертые, поношенные платья составляли резкий контраст с блестящими, шитыми золотом, кафтанами придворных французского короля.

С грустным участием смотрели изгнанники на бледное лицо королевы, едва сдерживая свое негодование, когда на пороге комнаты показался их могущественный враг.

Сам граф чувствовал невольное смущение, походка его была менее тверда, осанка менее горда и надменна, взгляд менее спокоен и самоуверен.

Возле него, в костюме еще проще, чем у бедных изгнанников, шел Людовик XII, известный под именем Жестокого.

— Государыня и кузина, — сказал король, — представляем вам человека, высокое мужество и заслуженная слава которого ставят его, в глазах наших, на один уровень с королями. Мы любим и глубоко уважаем этого человека и готовы для него сделать все. Вместе с лордом Уориком вы видите также благородного графа Оксфорда. Он был некоторое время в числе врагов вашего семейства; но теперь пришел вымолить у вас прощение и сложить к ногам вашим свой меч.

Лорд Оксфорд, всегда неохотно принимавший сторону йоркского дома, бросился на колени перед Маргаритой и, обливая слезами ее руку, произнес: «Простите!»

— Встаньте, сэр Джон, — сказала королева. — Я охотно прощаю вас, вы, я знаю, только покорялись необходимости и никогда не вредили нашему дому, вы и родственники ваши много пострадали за короля Генриха. Встаньте, милорд.

— Но простит ли Маргарита человеку, который был главной причиной низвержения Генриха и который один только может возвратить ему престол?

— А! — вскричала Маргарита, в сильном негодовании вскакивая с места и отталкивая руку сына, которую тот положил ей на плечо. — А! Так ты сознаешься в вине своей, гордый граф! И ты пришел наконец преклонить колено перед королевой Маргаритой. Смотри, вот ее двор. Человек десять дворян храбрых и несчастных людей, изгнанных из отчизны, лишенных своих наследственных имений ставших добычею самых низких холопов. Государь их в плену, жена и сын его притесняемы и изгнаны из отечества. Что ж в присутствии этою величия несчастий и беспомощности ты пришел с гордостью сказать: «ведь это мои подвиги!»

— Матушка! Государыня! — останавливал ее принц.

— Оставь меня, сын мой! Я могу простить тому, кто кается в счастьи, а не тому, кто сознает вину свою только в минуту горя и несчастия!

— Выслушайте меня, — сказал граф, употребляя все усилия, чтобы смирить свою гордость. — Выслушайте меня; вы должны это сделать; пусть ни один из собравшихся сюда рыцарей, благороднейших и вернейших друзей ваших, пусть никто из них не скажет, что Уорик унизился до того, что прибегает к хитрым уловкам для оправдания своих поступков. Ричард Йоркский был дорог мне, как товарищ по оружию, голова его была для меня также священна, как голова отца; женившись на сестре лорда Солсбери, он стал мне дядей. Я не говорю о наследственных правах Эдуарда; прав этих не мог бы оспаривать сам Генрих; если я утверждаю это в присутствии вашего величества, то для того, чтобы поставит вне всякого подозрения в вероломстве и измене себя и толпу верных и храбрых слуг, проливавших свою кровь на поле битвы и на эшафотах. Что это была ошибка с моей стороны и со стороны храбрых солдат, вполне уверенных, что защищают правое дело, не спорю, но я говорю, что они никакой измены тут не было. Я низверг Генриха это правда, я доставил престол сыну Ричарда! Но что принудило меня к этому? Доверие короля к низким советникам, замышлявшим мою гибель и смерть! Простите мне, королева, мою грубую откровенность, но такова моя натура, я говорю еще смелее, когда нет передо мной этого прекрасного и гордого женского лица, которое внушает мне больше почтения, чем грозное лицо Ричарда Львиное Сердце или Великого Эдуарда II. Итак, простите меня, если я буду говорить откровенно. В самое мирное время в Ковентри я с отцом моим едва спасся от кинжала убийц. В самых улицах Лондона ваши слуги и палачи напали на меня, безоружного. Вскоре после того имя мое было оклеветано в незаконном парламенте. Тогда только Ричард, герцог Йоркский, отправился в Вестминстерскую залу и взял себе корону. Тогда только мы с отцом сказали друг другу, что нам до тех пор не будет ни спокойствия, ни безопасности, пока Генрих VI на престоле! Осуждайте меня, королева Маргарита, оттолкните меня, если не нуждаетесь в моем мече; но то, что сделал я тогда, всякий благородный лорд сделал бы на моем месте! Помните, что Англия не наследственное имение короля, и что безопасность, честь, правда и свобода — суть права ее Нормандских дворян и ее Саксонского народа. Но права эти суть не что иное, как насмешка, если не дают власти противиться тем, кто посягает на них!

Неимоверных усилий стоило Маргарите удержаться от возражения. Но все присутствующие были сильно тронуты речью Уорика, и негодование королевы неожиданно перешло в печаль, когда юный принц по окончании речи графа быстро подошел к нему.

— Благородный граф и кузен, — сказал Эдуард, — твои слова благородны и справедливы, да, несмотря на откровенность твою, ты говорил хорошо; и я, не нарушая уважения, какое обязан оказывать моей королеве и матери, я, представитель государя, отца моего, от его имени обещаю тебе прощение и полное забвение прошедшего, если ты со своей стороны избавишь мать мою от ужасного подозрения в тех гнусных кознях против твоей жизни и чести, которые совершались без ее ведома, и если ты дашь твое рыцарское слово быть отныне верным Ланкастерскому дому. Пусть навсегда исчезнет воспоминание прошлого, могущее воздвигнуть вечную преграду между сердцами храбрых воинов!

До сих пор Людовик оставался равнодушным зрителем всей этой сцены. Теперь он решился поддержать принца. Лицемерно закрывая глаза, словно вытирая небывалые слезы, он сказал Маргарите:

— Блаженные минуты! Счастливый союз! Да благословят Святая Дева и патрон наш Св. Мартин и да осветят они этот союз, который один может возвратить моей возлюбленной кузине ее права и королевство! Аминь!

— Так вот как, принц Эдуард Валлийский, обиды матери не касаются тебя более? Ты принимаешь сторону моего смертельного врага, который вместо того, чтобы раскаяться в своем вероломном поведении, осмеливается жаловаться на нанесенные ему обиды. Неужели я пала так низко, что голос мой уже ничего не значит в деле прощения или осуждения? О Боже, Отец мой, услыши меня! Охотно я вырываю из своего сердца последнюю надежду, которая еще могла бы привязать меня к суете мира; я гнушаюсь короной, которая может достаться мне только ценой унижения перед врагом и мятежником. Прочь, граф Уорик, супруге Генриха VI не подобает видеть тебя возле сына Генриха!

Глаза всех с напряженным вниманием и беспокойством обратились на графа; зная его гордость и вспыльчивость, все ожидали услышать от него резкого ответа, который должен был навсегда уничтожить последнюю надежду Ланкастерского дома. Но от сознания ли своей власти над судьбой этой гордой женщины, под влияниями ли рыцарского уважения к даме и жалости сострадания к несчастью или же вследствие неукротимой вражды к Эдуарду Йоркскому и неутомимой жажды мести, только граф, несмотря на смертельную бледность лица, оставался спокойным и бесстрастным и с холодной, грустной улыбкой отвечал:

— Я гораздо более уважаю тебя, королева, за эти жестокие слова, доказывающие искренность, редкую в королях, чем если б ты удостоила меня лживого прощения и притворной благосклонности, которую горькие воспоминания не дозволяют тебе питать к графу Уорику. Нет, принцесса Маргарита, между нами не может быть еще искренней дружбы; я не могу хвалиться такой же преданностью, какую оказали эти храбрые дворяне, защищая твои права. Я должен говорить с тобой также откровенно, как и ты давеча говорила со мной, я должен сказать тебе, что только оскорбления, нанесенные мне другим монархом, побудили меня присягнуть тебе. Не отвергай моих услуг из-за того, что я предлагаю их тебе только из желания мести Эдуарду Йоркскому, которого непримиримым врагом буду я отныне, как до сих пор был его верным другом и самой твердой опорой его трона. Впоследствии, когда ты снова утвердишься на престоле, хотя бы ты и не простила мне прежней вражды, я не буду иметь права упрекать тебя в неблагодарности, не буду иметь права сказать тебе, что ты озлобила мое сердце и расстроила мой ум, как это сделал человек, которого я любил как родного сына. Итак, я удаляюсь, государыня, ничуть не оскорбленный твоим гневом и презрением: но никогда не забуду я, юный принц, твоей доброты и справедливости ко мне. В глубине души моей я как в зеркале вижу будущее: я уверен, что в тот день, когда твой здравый рассудок, королева, одержит верх над ненавистью, ты сознаешь необходимость вступить в союз с Уориком, позабыть оскорбление жены для обязанностей матери, пожертвовать обязанностями супруги для интересов народа, о котором ты должна, заботиться как королева. Среди ночи будет слышаться тебе голос Генриха в темнице, умоляющего Маргариту возвратить ему свободу; твой сын предстанет пред тобой во всем цвете молодости с блестящими надеждами на будущее и спросит у тебя, зачем мать лишает его короны; толпа крестьян с бледными, изнуренными лицами, томящихся под игом жестокой тирании, несчастные отцы, оплакивающие честь своих дочерей, все будут спрашивать у христианнейшей королевы, одобрит ли Бог ее безрассудную запальчивость, отталкивающую единственное орудие спасения своего народа.

Сказав это, граф поклонился и хотел удалиться. Но вся свита Маргариты, заметив это, бросилась к ногам своей королевы и почти в один голос воскликнули:

— Сжальтесь, великодушная королева! Помилуйте великого лорда Уорика!

— Сестра, — шепнул ей Джон Калабрийский, — ты будешь виновницей гибели сына, если позволишь графу удалиться.

— Pasque Dieu! — с насмешливой улыбкой вскричал хитрый Людовик. — Не докучайте моей кузине! Если она предпочитает монастырь трону, зачем мешать ее благочестивым желаниям?

Один принц молчал. Неподвижно в гордой позе стоял он все на том же месте и с грустью и отчаянием смотрел вслед удалявшемуся графу.

— О, Эдуард! Эдуард, сын мой! — вскричала несчастная Маргарита. — Если для тебя и твоего будущего рода должна я забыть прошлое, то... говори за меня!

— Я уже высказал свое мнение, — кротко сказал принц. — Ты оскорбилась моими словами, между тем, я думаю, сам Генрих V сделал бы то же самое, если бы ему представилась возможность из могущественного врага создать себе благородного друга!

Судорожный стон вырвался из груди Маргариты. Но гордая королева сразу овладела собой. Величественно встала она с места и на прекрасном, мраморном лице ее не видно уже было ни малейшего следа волнения.

— Лорд Уорик, — естественно спокойным тоном остановила она графа, — защищай этого юношу, восстанови права его, и Маргарита простит защитнику сына свои горькие дни и изгнание.

В одну минуту принц Эдуард был уже возле графа. Гордый Уорик преклонил колено перед королевой. Слезы радости блистали в глазах ее друзей и родных: торжествующая улыбка играла на губах короля Людовика. Холодный, неподвижный взор Маргариты был обращен к небу, словно умоляя Всевышнего простить ей, великой грешнице, прощение, сейчас дарованное ею врагу.

Книга девятая. X

X

Некоторое время спустя в церкви Святой Марии в Анже граф Уорик поклялся над крестом Спасителя всеми силами защищать права короля Генриха. Над тем же святым символом король Людовик и брат его, герцог Гентский поклялись помогать Уорику, а Маргарита возобновила клятву поступать с графом как с верным подданным и никогда не упрекать его за прошедшее.

Затем подписаны были условия брака между принцем Эдуардом и леди Анной. Последняя должна была оставаться пока у Маргариты; но свадьба ее могла состояться только по вступлении лорда Уорика в Англию и покорении королевства, или по крайней мере большей части его, для короля Генриха. Условие это нравилось графу, он хотел дать своей любимой дочери в приданое корону.

Для большего обеспечения своей безопасности и успеха задуманного им предприятия, граф поставил в непременное условие — устранение гордой, нелюбимой народом Маргариты от государственного управления, которое всецело должно было перейти в руки самого Эдуарда по достижении им совершеннолетия. Блестящие качества принца с каждым днем все более и более привлекали к нему Уорика, а в будущем обещали любовь и уважение народа. Что касается герцога Кларенса, ему предоставляли все владения и титулы герцогства Йоркского, и право престолонаследия ему и его потомству, в случае если у принца Валлийского не будет мужеского наследника. Кроме того ему обещано было вице-королевство Ирландии.

Маргарита не иначе согласилась на брак сына своего с дочерью Уорика, как с тем условием, что он явится в Англию только тогда, когда отец его снова будет провозглашен королем. К величайшему удивлению и радости Маргариты, граф не только согласился, но даже объявил, что Эдуард тогда только может вернуться в Англию, когда у него не будет там более врагов.

— Пусть предоставит он другим проложить ему путь к престолу, говорил граф, а сам пусть держится в стороне от той или другой партии, и не пятнает меча кровью: он должен быть примирителем враждующих и водворителем мира и спокойствия в Англии. По заключении брачного договора, совершено было в Амбуазе торжественное обручение Эдуарда Ланкастера с леди Анной в присутствии Рене и Людовика, графа и графини Уорик.

По этому случаю Людовик задал роскошный пир у себя во дворце. В самом разгаре бала Уорик незаметно оставил блестящее общество и удалился в ту самую комнату, где в первый раз узнал он тайну молодого принца. Граф был в сильном волнении. Он был почти у цели своих желаний. Близок был тот день, когда отец возведет дочь свою на престол того, кто хотел опозорить ее. Если предприятие его удастся, он как отец будущей королевы займет такое видное место при дворе Ланкастерском, какого никто не имел при дворе неблагодарного Эдуарда Йоркского. В случае, если у Анны не будет мужского потомства, престол перейдет к сыну Изабеллы, и в том и другом случае Уорик станет родоначальником королей Англии. Но несмотря на такое блестящее будущее, вполне удовлетворявшее его честолюбию, гордости и мести, граф был печален, какая-то безотчетная тоска сжимала ему сердце. Запальчивость надменной Маргариты отравила его блестящие надежды. Если счастье покинет его, если война будет для него проиграна, какой жалости можно ожидать от этой надменной, спесивой женщины? Даже целомудренное счастье, сиявшее на лице его любимой дочери, не могло развеселить графа. Какая разница между дружескими поздравлениями, какие сделали бы ему в этом случае его сподвижники в Англии и холодной церемонной любезностью врагов.

Теперь, когда прошла первая вспышка гнева, он мог здраво обсудить свое поведение. Тяжелые упреки подымались в его душе. Там в Англии оставил он всех друзей. Как-то они отнесутся к нему, когда он явится во главе ненавистных ланкастерцев! Конечно, если бы они знали истинную причину его измены, они наверно оправдали бы его. Но открыть ее теперь было более, чем когда-либо, невозможно: разве будущая королева Англии могла возбуждать к себе обидное сожаление? Но был ли он изменником? Ведь он не желал гибели отечества, он не вызывал против него оружие иноземцев, он желал только заменить одного английского принца другим, тоже английским, возвести на престол человека достойного, вместо кровожадного лицемера.

Но ведь он обещал Ричарду Йоркскому защищать его сыновей, и теперь сам восстает против его первенца! Эта мысль сильно тревожила Уорика. Но и с этой стороны его оправдывало поведение Эдуарда. Если бы, думал он, Ричард был жив, если бы он видел, каким низким поступком бесчестный сын его отплатил мне за всю любовь мою к нему, он сам сказал бы, что честь запрещает мне прощать это оскорбление Эдуарду.

Человек всегда склонен оправдывать свои поступки и всегда находит к тому предлог. То же самое было и с Уориком. Он старался уверить себя, что не одни личные оскорбления заставили его восстать на Эдуарда: но главным образом желание избавить Англию от жестокого тирана. Увы, он забывал, или старался скрыть от себя, что пока пороки Эдуарда не трогали его семьи, его чести, он только оплакивал их, не решаясь наказывать. Немного успокоенный, Уорик перестал думать о будущем, о прошлом и весь отдался счастливому настоящему. Из своей комнаты мог он видеть блестящее общество, толпившееся в залах. У окна увидел он прелестную Анну; опустив глаза, краснея, слушала она любезности жениха. Не далеко от них заметил он свою милую жену. «Дай Бог, — прошептал он, — чтобы через двадцать лет моя прелестная Анна была также дорога своему мужу, как дорога ты мне до сих пор!» Графиня с нежностью глядела на влюбленную парочку и, казалось, искала глазами того, кто должен был делить с нею ее материнскую радость. Но что это за дама величественной походкой подходит к жениху и невесте, не говоря ни слова, останавливается перед ними и в упор смотрит на них? По герцогской короне, по цвету шарфа, по гордости, в которой трудно было ошибиться, он сразу узнал свою старшую дочь, Изабеллу. Нельзя было видеть выражения ее лица; но смутное предчувствие чего-то недоброго кольнуло его в сердце: в позе этой женщины не видно было ни любви, ни участия к сестре. Он отвернулся, потом снова принялся смотреть в зал. Герцогиня исчезла среди блестящей толпы гостей. Графиня и влюбленная парочка тоже куда-то скрылись. На месте их граф видел теперь своих старинных врагов Эксетера и Соммерсета, занятых интимной беседой. Уорик отвернулся и принялся смотреть на прекрасный ландшафт, расстилавшийся перед открытым окном. Но вот чья-то нежная рука ласково опустилась ему на плечо! Граф быстро обернулся и увидел перед собой жену. Графиня, заметив отсутствие мужа, любящим сердцем угадала его печаль и, оставив все удовольствия, пришла рассеять его грустные мысли.

— Ах, — сказала графиня, — зачем буду я хоть час лишать себя твоего общества, нам и так не долго остается быть вместе!

— Друг мой, — отвечал граф, — одна мысль о разлуке с тобою уже омрачает для меня торжество этого дня, к тому же важные мысли, занимающие меня теперь, плохо вяжутся с весельем. Но в настоящую минуту я, правда, думал о предметах более близких. Я просто не узнаю Изабеллу с тех пор, как она узнала, что Анна будет женой наследника Ланкастерского дома: такой задумчивой, такой мрачной я никогда еще ее не видал.

Графиня подавила вздох.

— Простим ее, друг мой, или по крайней мере будем снисходительны к жене, любящей мужа и оплакивающей его обманутые надежды. Увы, мне очень жаль, что она не хочет даже довериться мне: она все время проводит с этой новой дамой из ее свиты. Кажется, эта новая поверенная дает ей менее добрые советы, чем мать.

— Как! Какие советы может принимать Изабелла от посторонней женщины? Если Эдуард, или скорей его хитрая Елизавета подкупила эту женщину, дочь наша все-таки даже в минуту гнева не должна слушать никакой вести, идущей от врага, опозорившего нас.

— Нет, но льстецы своими похвалами часто вселяют дурные мысли. Изабелла, милый муж, обладает твоей гордостью и твоим мужеством. С самого детства ее способности, величественная красота ее заставляли ее надеяться на более блестящее положение, чем нашу милую Анну. Положимся на время, будем ждать и надеяться, что любовь и великодушие ее сестры преодолеют зависть обманутой в своих ожиданиях принцессы.

— Будем просить Бога, чтобы это было так. Изабелла имеет на Кларенса слишком сильное влияние, которое может сделаться опасным. Я желал бы, чтобы она согласилась остаться здесь во Франции с тобою и Анной. Муж ее, надеюсь, убедится моими доводами: он, кажется, согласен со мной. Обширные богатства и вице королевство Ирландии, утешат эту легкомысленную натуру в потере короны, которая, сказать правду, никогда не могла бы удержаться на его голове. Я теперь хорошо узнал его и убедился, что он недостоин управлять таким великим народом. Как далеко ему до Эдуарда Ланкастера, тот как будто создан быть королем. Ах, если я совершил грех, дав волю своему гневу, то пусть он падет на одного меня! Дай Бог мне быть по крайней мере орудием для доставления Англии способного, достойного короля, который бы вознаградил ее за все страдания, какие она вынесла!

Едва граф произнес эти слова, как в комнате, до сих пор освещенной только луной, блеснул свет. На пороге показалась Изабелла в сопровождении той дамы, о которой говорила ее мать графу. Физиономия этой женщины с первого взгляда, казалось, выражала пленительную кротость, но черты лица ее были угловаты, губы тонки и сжаты, а вьющиеся волосы ее были ярко-рыжего цвета, что по мнению новейших физиономистов служит признаком лукавства и лицемерия. В руках у нее была свечка, свет от которой падал на бледное, расстроенное лицо герцогини. Увидя родителей, Изабелла сразу прекратила интимный разговор со своей наперсницей, и даже чуть не вскрикнула от испуга.

— Ты рано оставляешь бал, дитя мое, — сказал граф, строго глядя в лицо дочери.

— Миледи очень беспокоится о своем малютке, с низким поклоном отвечала за нее поверенная.

— Твоя госпожа, моя милая, — сказал Уорик, — не нуждается в твоем языке, чтобы отвечать отцу, иди своей дорогой.

Статс-дама закусила себе губы от злости, однако промолчала и тотчас же вышла из комнаты. Граф подошел к Изабелле и взял ее за руку: она была холодна как мрамор.

— Дитя мое, — ласково сказал он, — ты хорошо делаешь, что идешь уже спать. С некоторых пор, щечки твои потеряли свою свежесть. Сейчас только по разным причинам я говорил твоей матери, что не желал бы, чтобы ты разделяла опасности нашего возвращения в Англию. Теперь я и сам не знаю, что беспокоило бы меня более: твоя безопасность, если бы ты была со мной, или твое здоровье, если бы ты осталась здесь.

— Милорд, — холодно отвечала Изабелла, — долг мой обязывает меня быть всегда возле мужа, в особенности с тех пор, как он должен идти на опасность, не ожидая награды! Пусть Эдуард и Анна остаются здесь в безопасности, Кларенс же и Изабелла пойдут добывать для других венец и престол!

— Не будь так резка с отцом, дитя мое, не завидуй сестре! — со строгим упреком сказал граф. Затем смягчая тон прибавил: — Дамы благородного рода, не должны иметь личного честолюбия, пусть отдадут они в руки мужчин свою славу и честь. Не сокрушайся, если сестра твоя взойдет на престол человека, хотевшего опозорить ее и твое имя!

— Я никого ни в чем не упрекала, милорд, пожалуйста, извините меня, что я ухожу сейчас к себе: я ужасно устала, а мне хотелось бы поберечь силу и здоровье, чтобы не быть вам в тягость в дороге.

Герцогиня поклонилась почтительно и в то же время гордо и пошла дальше.

— Остерегайся, тихо сказал граф.

— Остерегаться! Чего же это? — спросила Изабелла, слегка смутившись.

— Остерегайся твоего собственного сердца, Изабелла, прежде чем лечь спать, подойди к колыбели сына и пусть сон невинности возвратит тебя к чувствам твоего пола.

Герцогиня быстро подняла голову, но уважение к отцу удержало ее гнев, и церемонно поцеловав руку матери, она отправилась в свою комнату. Там, в великолепной колыбели, обитой шелком и украшенной золотыми гербами Кларенса, безмятежно спал ее ненаглядный сын, для которого она добивалась короны. У колыбели сидела ее поверенная.

Герцогиня отдернула занавеску и молча любовалась на розовое личико спящего ребенка.

Потом, обратившись к наперснице своей, она сказала:

— Три месяца назад я еще надеялась, что мой первенец будет королем! Долой эти пустые украшения царского рода! Они не приличны будущему вассалу ненавистных ланкастерцев!

— Миледи, — сказала наперсница, — разве я первая не говорила вам, что союз этот послужит ко вреду милорда-герцога и этого прелестного ребенка? Я надеялась на ваше влияние на графа.

— Он не слушает меня! Он не заботится обо мне более! — вскричала Изабелла. Вся любовь его обратилась теперь на Анну. Анну, которую я даже никогда не считала равною себе: в ней нет ни гордости, ни энергии! А теперь я должна преклонять колено перед младшей сестрой, должна считать за счастие, если она только удостоит меня чести нести шлейф ее королевского платья! Нет! Никогда, никогда!

— Успокойтесь. Гонец должен отправиться в эту ночь. Милорд Кларенс уже в своей комнате; он ждет только вашего согласия, чтобы написать Эдуарду, что он не отвергает его дружелюбных предложений.

Герцогиня в сильном волнении прошлась несколько раз по комнате.

— Но это значило бы изменить отцу!

— Разве он стоит того, чтобы вы пожертвовали для него своим ребенком? Подумайте, у короля нет сына; английские бароны не допускают женщин до престола. Если Эдуард останется на престоле, сын ваш будет считаться наследным принцем. Мало надежды, чтобы королева Елизавета дала королю мужеского наследника, в то время как Анна и Эдуард могут надеяться на большое потомство. К тому же, несмотря на все условия, писанные ими на пергаменте, король из дома Ланкастеров будет всегда смотреть на Кларенса и на детей его как на врагов, и им всегда будет угрожать темница или эшафот при малейшем предлоге к истреблению законных королей.

— Перестань! Довольно! Довольно! — вскричала Изабелла в страшной душевной борьбе между долгом и сердцем.

— Миледи, время дорого! Подумайте! Что значит для вас написать несколько строк? От вас будет зависеть исполнить или отказаться от них. Если Уорик будет иметь успех и король Эдуард лишится короны, вы можете отказаться еще заранее. Но если граф проиграет, если он снова будет изгнан, эти несколько строк избавят вас и детей ваших от вечного изгнания, возвратят сыну вашему его родовое наследство и освободят вас от дерзостей принцессы Анжуйской, которая, если не ошибаюсь, еще сегодня осмелилась издеваться над вашим высочеством.

— Да, она сделала это! О, если бы отец мой слышал, как она просила меня отступить, чтобы дать дорогу Анне, не как младшей дочери лорда Уорика, но как леди, удостоившейся вступить в родство с королевским домом Ланкастерским. Даже Елизавета Вудвилл никогда не посмела бы этого сделать!

— И эту-то Маргариту герцог Кларенс должен возвести на престол, которого некогда должен добиваться ваш сын!

Изабелла судорожно сжала руки.

— Смотрите! — сказала наперсница, приотворяя дверь.

По коридору медленно тянулась величественная процессия. Впереди шел камергер, громко докладывая о принцессе Валлийской, а Людовик XII вел невесту Эдуарда в ее комнату. Эта пышность, эти почести, оказываемые младшей сестре, довершили в завистливом сердце Изабеллы торжество искусительницы. Лицо ее выражало твердую решимость, и она немедленно пошла в соседнюю комнату, где герцог Кларенс сидел один за столом. Роскошные вина, поставленные перед ним, были не тронуты и чернила еще не засохли на письме, только что им написанном.

Он повернул нерешительное лицо свое к Изабелле в ту минуту, как она наклонилась, чтобы прочесть письмо. Оно было адресовано к Эдуарду. После короткого предостережения насчет замышляемого Уориком нападения, он прибавлял следующие знаменательные слова: «Хотя я, по-видимому, и принимаю участие в этом заговоре, которому я, здесь и один, не могу противиться; но когда настанет решительная минута, ты найдешь во мне преданного брата и верного подданного».

— Ну, Изабелла, — сказал герцог, — ты знаешь, что для твоего удовольствия я отложил это дело до последней минуты, так как, моя милая жена, твоя воля для меня закон. Но теперь, если ты боишься...

— Да... да... я боюсь, — рыдая, вскричала герцогиня.

— Если ты боишься, — продолжал Кларенс, который, несмотря на слабость характера, едва ли уступал братьям в лукавстве, — в таком случае не будем говорить об этом более! Будем рабами надменной Маргариты... вассалами супруга твоей сестры... Оставим победу за этим домом, который мы с тобой привыкли ненавидеть с самого детства! Перенесем все это, лишь бы только Изабелла не плакала и пусть дитя наше не делает нам упреков в будущем!

Вместо ответа Изабелла бросила на стол письмо, которое она до сих пор держала в руках, и толкнула его к герцогу, сама отвернувшись от него, и вернулась к колыбели сына. Рыдания матери разбудили ребенка, в испуге он громко заплакал и впросонках тянулся к матери, волнуемой угрызениями совести.

Улыбка самодовольной радости пробежала по тонким губам женщины-предательницы, и не говоря ни слова она отправилась к Кларенсу. Он сложил письмо и запечатал его, прибавив только следующие слова. «Герцогиня, жена моя, несмотря на все узы родства, видела и одобрила это письмо, потому что она более привязана к йоркскому дому, чем к графу, с тех пор как он стал ланкастерцем». Запечатав письмо, Кларенс положил его в железный ящичек, запер ящик на замок и отдал его поверенной, с выразительным взглядом сказав ей:

— Поспеши, пока она не раскаялась! Гонец ждет, лошадь оседлана! Передай ему письмо и скажи, чтобы он ехал сейчас же. У него есть пропуск! Все готово. Прежде чем пробьют часы, он должен быть уже в дороге!

Поверенная удалилась. Герцог бросился в кресло, радостно потирая руки.

— Ага, любезный тесть, ты считаешь меня слишком глупым для того, чтобы носить корону! Но я не настолько глуп, чтобы быть твоим орудием. У меня хватит ума обмануть тебя и скрыть злобу под улыбкой. Глуп ты, что подумал, будто можешь привлечь Кларенса на свою сторону, обещая ему вместо королевской власти что-то другое. С самодовольным видом подошел он к столу и с наслаждением осушил свой кубок.

Вдруг он увидел перед собой Изабеллу, бледную, с блуждающим взглядом.

— Я была сумасшедшая! Джордж! Сумасшедшая! Письмо! Где письмо? Не надо отсылать его!

В эту минуту часы пробили.

— Уже поздно, друг мой! — отвечал герцог.

Книга десятая. I

КНИГА ДЕСЯТАЯ

I

Ужасные следы войны исчезли с полей, где Сибилла с отцом бродили среди мертвецов, а на зеленых пастбищах паслись уже мирные стада.

Прелестный вид на зеленеющую лужайку расстилался пред окнами фермы, куда Гастингс поместил бесприютного ученого с дочерью.

Был прекрасный летний вечер. Сибилла оставила свое шитье и с нетерпением и беспокойством принялась смотреть в окно на извилистую дорогу. Комната ее помещалась в верхнем этаже дома и была убрана хотя и не роскошно, но очень изящно. Стены обиты были ярко-голубой саржей; большая суконная салфетка покрывала дубовый стол. На ней были разложены разные музыкальные инструменты редкой работы, рядом с ними лежало несколько рукописей большею частью английской или провансальской поэзии. Табуреты, были обиты шитыми по канве подушками ярких цветов. Все было просто, но везде проглядывал комфорт и вкус.

Но вот лицо Сибиллы прояснилось, с радостным криком выпорхнула она из комнаты, мигом сбежала по лестнице, мимоходом поцеловала в лоб отца, задумчиво сидевшего у входа и бегом бросилась на лужайке. В одну минуту она была уже у ивовых ворот и, вся дрожа от волнения, стала прислушиваться к отдаленному топоту лошади. Ожидание не обманывало ее, скоро перед ней очутился всадник. Не успела Сибилла опомниться, как он уже соскочил с седла, оставил лошадь идти в знакомую конюшню, а сам ловко перескочил через ворота.

— Ты ждала меня, Сибилла? — радостно вскричал он.

Девушка, краснея, освободилась из его объятий и трогательным тоном сказала ему:

— Сердце мое всегда ждет тебя; но я не знаю, благодарить или упрекать тебя за столько хлопот о нас! Ты сейчас увидишь, каким прелестным уголком стала, благодаря тебе, эта жалкая лачужка.

— Увы, моя дорогая Сибилла, мне хотелось бы, чтобы это жилище было еще более достойно твоей красоты и нашей взаимной любви! Да благословить тебя Господь за твое терпение и доверчивость. Я стараюсь мольбами моими ускорить тот день, когда я буду в праве ввести тебя в более благородное жилище, где я услышу, как рыцари и бароны будут завидовать участи молодой жены Гастингса.

— Любезный лорд... — сказала Сибилла, со слезами благодарности. — Она остановилась, потом робко продолжала: — Неужели король всегда будет строг к моему бедному отцу?

— Король очень раздражен, я никогда еще не видывал его таким. Известия о заговоре, замышляемом Уориком во Франции, ожесточили характер Эдуарда: он не может слышать твоего имени, не произнося угроз отцу твоему, которого он считает тайным приверженцем ланкастерцев. Тебя же он обвиняет в том, будто ты приворожила меня к себе, что, клянусь честью, отчасти и верно. Герцогиня Бедфорд более чем когда-либо находится под влиянием Банджи, его волшебству, а не успеху нашего оружия приписывает она невероятное бегство Уорика и истребление наших врагов. Банджи всегда, кажется, возбуждал и теперь еще возбуждает в Эдуарде подозрения против твоего невинного отца. Король раскаивается теперь, что отпустил на свободу бедного Уорнера. Он помнит еще несчастное приключение с машиной и готов держать пари, что отец твой уже тогда был в заговоре с Маргаритой. Если бы я имел несчастие жениться на тебе теперь, пока еще не прошел его гнев, я уверен, он осудил бы тебя на смерть, как колдунью, а меня предал бы в жертву тайной злобе моих старинных врагов, Вудвиллов. Но, не бойся, моя дорогая Сибилла; страсти Эдуарда ужасны, но к счастию они скоро проходят, мы оба будем вознаграждены за наше терпение.

— Но, Гастингс, ты все еще любишь меня, неправда ли? Сказала глубоко взволнованная Сибилла. Ах! Если б ты знал, как я страдаю, когда тебя нет со мной! Я вижу тебя окруженным прекраснейшими и знатнейшими леди и говорю себе: Возможно ли, чтобы он думал всегда обо мне! Но ты очень любишь меня, не правда ли? Ты всегда будешь любить меня... говори, говори скорее?..

Гастингс поклялся ей в вечной любви.

— А леди Бонвиль? — нерешительно спросила Сибилла, и в тоне ее голоса слышалась скрытая ревность.

— Я уже несколько месяцев не видал ее, — отвечал Гастингс, слегка меняясь в лице. — Она теперь в одном из своих западных замков. Говорят, муж ее опасно болен. А леди Бонвиль ханжа и лицемерка, строящая из себя нежную жену. Но оставим эти воспоминания, уже почти забытые. А отец твой, все еще грустит о своей машине? Я никак не мог напасть на ее след.

— Посмотри, — сказала Сибилла, указывая на Уорнера (они уже подходили к дому), — посмотри, он создает в уме своем новую.

— Ну, что, любезный Уорнер, как поживаете? — сказал лорд, пожимая руку ученого.

— Ах! — вскричал Уорнер, словно оживший при виде своего могущественного покровителя. — Ты принес мне какие-нибудь известия о ней? Твои веселые глаза доказывают, что... Но нет, нет, ты меняешься в лице; увы! Они уничтожили ее! О, если бы юность могла снова вернуться ко мне!

— Но неужели, — сказал Гастингс, весьма удивленный его словами, — неужели, если бы ты мог опять помолодеть, ты снова предался бы своей мечте и согласился бы на прежнюю жизнь труда, гонений, оскорблений?

— Благородный сын мой, — отвечал ученый, — часы оскорблений, гонений, трудов, вполне вознаграждались для меня днями и ночами, когда я знал одни надежды, радость и счастье. Бог гораздо добрее для нас, чем это думает человек. Человек поверхностно судит обо всем, он видит одно горе, а не замечает утешений, скрытых в глубине души.

Сибилла оставила Гастингса с отцом, а сама пошла распорядиться насчет ужина. Придворный уселся возле старика на простом деревенском стуле в тени роскошно разросшихся каприфолий. Какое-то сладкое спокойствие проникло в взволнованную душу Гастингса. С наслаждением слушал он старика. Чистая душа ученого, на время, работой, прикованная к земле, снова предалась созерцанию глубоких, вечных тайн природы. С увлекательным красноречием говорил он о существовании Бога, о гармонии мира, о воскресении мертвых, о вечности природы и о бессмертии души. Этот седовласый старец, изгнанный из общества людей, был гораздо возвышеннее в своих словах, чем могли быть они на деле; слова могут приближаться к истине, действия же стремятся к ней наобум, часто оступаясь и сбиваясь с истинного пути.

Взволнованный и увлеченный словами старика, Гастингс не находил ответа, и сердце его, позабыв в эту минуту свое мелочное честолюбие, говорило ему: Что могут дать тебе милости, и улыбка короля, взамен ясного спокойствия и самоотверженной любви?!

Книга десятая. II

II

После той ночи, когда Гастингс спас Сибиллу и отца ее от смерти, чувство рыцарской преданности сделало его их покровителем. Хозяева фермы: вдова с детьми, были люди простые и добрые. Где могли наши изгнанники найти более надежное убежище, как не в том доме, где приютил их Гастингс? Сибилла вполне овладела его сердцем. Снова обменялись они клятвами любви и верности.

Антоний Вудвилл, лорд Риверс, разделявший нерасположение сестры своей, королевы, к Гастингсу был теперь в большей, чем когда-либо, милости у Эдуарда. Оскорбленный надменным обращением своего соперника, Гастингс часто удалялся от двора и проводил время с Сибиллой. Его частые визиты на ферму ни в ком не возбуждали ни малейшего подозрения. Хозяева фермы считали его близким родственником своих жильцов. Сибилла в своей доверчивости и преданной любви к Гастингсу не находила никакого оскорбления для своей гордости в его услугах, напротив в них она видела новые доказательства его любви к ней и заботы о ее счастье. Что касается Уорнера, он смотрел на внимание Гастингса, как на дань, которую благородный лорд платил его учености, как на доказательство участия, какое государственный человек, очень естественно, должен был принимать в изобретении, могущем принести пользу стране. К тому же Гастингс всегда находил благовидные предлоги своим частым визитам, и Адам, по-видимому, не обращал на них ни малейшего внимания. Гастингс привык уже считать Уорнера совершенно слепым и безразличным к тому, что совершается у него перед глазами. Но вдруг однажды, на другой день после описанного нами посещения Гастингса, когда он снова был на ферме, во время нежного разговора его с Сибиллой, Адам неожиданно подошел к ним, взял гостя за руку и повел его в сад.

— Благородный лорд, — сказал он, — в несчастиях наших вы показали себя добрым и великодушным. Бедная машина навсегда потеряна для меня и для целого света; да будет воля Божия! Само небо, кажется, захотело обратить меня к моим семейным обязанностям. У меня есть дочь, умоляю вас, не позорьте ее имя, прошу вас, не разбивайте ее сердца. Милорд Гастингс, не ходите больше сюда.

Слова эти так поразили Гастингса, что ему стоило большего труда, чтобы прийти в себя. Бедный мой ученый, — сказал он наконец, — откуда явились у тебя, так внезапно, подозрения, обидные для меня и твоей дочери?

— Вчера вечером, когда вы были здесь, я видел, как вы жали ей руку, и я как-то разом вспомнил то время, когда сам был молод и ухаживал за матерью Сибиллы. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз, все мысли мои сосредоточились на моей дочери, с такой же силой, как до сих пор сосредоточивались только на той машине, детище ума моего. «Лорд Гастингс, думалось мне, друг короля Эдуарда; король Эдуард не щадит чести девушек. Лорд Гастингс — могущественный пэр, он не захочет жениться на бедной, не имеющей никакого положения в свете девушке». Сжальтесь надо мной! Уйдите! Оставьте дочь мою!

— Но, — вскричал Гастингс, — если я честно люблю твою прелестную Сибиллу... если я дал ей слово!

— Увы! Увы! — бормотал Адам. — Если я жду только позволения короля, чтобы жениться на ней, можешь ли ты запретить мне видеться с моей невестой?

— Значит, она любит вас? — сказал Адам, и сильная тоска сжала его сердце. — Так она действительно любит вас? Говорите!

— Я горжусь ее любовью!

— Ну так уйдите сейчас же! Уйдите! И не возвращайтесь до тех пор, пока не в силах будете принести жертву... Не приходите до тех пор, пока священник не будет ждать вас у алтаря! И так как этого не будет никогда, никогда... никогда... то оставьте мне в утешение честь и добродетель моей дочери!

Явление мертвеца, кажется, не удивило бы так Гастингса, как это внезапное проявление чувства и энергии в человеке, который до сих пор жил только умом. Но потеря машины обратила мысли Уорнера к действительной жизни и возвратила его в прямому его долгу защитника священных прав отца.

Эти энергические просьбы Адама, сильная тоска, написанная на его лице, сильно подействовали на Гастингса: все хладнокровие разом оставило его; он не мог произнести ни слова. В эту самую минуту Сибилла, удивленная продолжительным отсутствием отца и Гастингса, ничего не подозревая, вошла в сад.

Вид Сибиллы успокоил Гастингса и возвратил ему его обычную энергию.

— Почтенный старик, — сказал он, почтительно целуя руку Адама, — ты говорил то, что требовал от тебя долг, и я сейчас дам ответ твоей дочери.

И подойдя к сильно удивленной всей этой сценой Сибилле, он с жаром сказал ей:

— Отец ваш справедливо находит, что я не должен посещать вас, пока не получу права назвать вас своей женой. Я повинуюсь; я оставляю вас, Сибилла; я сейчас же пойду к королю и, в награду за мою долгую и верную службу, буду просить позволения жениться на вас.

— О, милорд, — вскричала Сибилла в сильном испуге, — подумайте хорошенько, вспомните, что говорили вы мне еще вчера. Король так сердит! Имя мое так ненавидимо всеми! Нет, нет, оставьте меня! Прощайте навсегда если так должно быть, если отец мой и вы находите это нужным. Ваша жизнь, свобода и благосостояние для меня дороже всего на свете, в этом все мое счастие. Вы не имеете права рисковать ими.

И она бросилась перед ним на колени.

Он нежно поднял ее, сжал в своих объятиях, потом передал ее отцу и задыхающимся от волнения голосом сказал:

— Не как пэр и рыцарь, а как человек, буду я требовать у короля права иметь свою семью, свой очаг! Пусть сердится Эдуард, пусть отнимет он от меня свои подарки, пусть удалит меня от двора, ты для меня дороже всего на свете! Посмотри на меня не вздыхай, не плачь, улыбайся и жди меня!

С этими словами он удалился, побежал в конюшню, сам оседлал коня и поскакал в Тауэр. Сибилла долго прислушивалась к удалявшемуся топоту лошади, как вдруг грозное явление, вестник ужаса и несчастия предстало перед нею. За забором сада стояла страшная Грауль. С громким криком ужаса бросилась Сибилла на грудь отца. Адам озирался кругом, желая узнать причину ее ужаса, но не видел никого, Грауль уже исчезла.

Книга десятая. III

III

Вернувшись в Тауэр, Гастингс узнал, что двор был еще в Шене. Немедленно отправился он туда. Когда он приехал в Шен, король в это время ужинал и Гастингс, как опытный придворный, не решился беспокоить его в такую минуту. Он хотел уже отправиться в обыкновенно занимаемые им комнаты, как вдруг к нему подошел один из придворных и почтительно объяснил ему, что покои его отданы старшей статс-даме, графине Риверс; что касается других комнат, менее просторных и удобных, то они в полном распоряжении милорда. Это очень оскорбило гордость Гастингса.

— Покои лорда-камергера его величества, отданы для статс-дамы, супруги сэра Антония Вудвилла! Но кто же мог отдать такое распоряжение, сэр?

— Ее величество королева, — отвечал придворный. — Извините милорд, — прибавил он, тревожно озираясь кругом и понижая голос, — извините милорд, но вот что еще сказала ее величество: Если милорд камергер не вернется к концу этой недели, он может найти занятыми не только свои покои, но и свою должность. Мы все вас любим, милорд; извините мне мое усердие и остерегайтесь, если вы намерены сохранить то, что принадлежит вам.

— Благодарю вас, сэр. Герцог Глочестер во дворце?

— Да, милорд, он у себя в комнате, он долго не сидит за столом.

— Пожалуйста, спросите у его светлости, когда удостоит он принять меня; я буду ждать ответа здесь.

И прислонившись к стене коридора, Гастингс глубоко задумался. Теперь уже не любовь занимала его мысли. Такова сила привычки, такова власть тщеславия и честолюбия, стоит только раз предаться им. Пренебрежение, оказанное царедворцу, произвело внезапную реакцию в его уме. Снова вспыхнула в нем жажда этой бурной, блестящей придворной жизни, которая казалась ему такой несносной, пока он был уверен в ней, и стала так дорога ему теперь, когда была опасность потерять ее. Бороться с врагами, унизить соперников, добиться снова расположения короля, с помощью хитрого ума своего разрушить все козни своих противников, вот какие мысли теснились теперь в голове Гастингса, и бедная Сибилла была забыта.

Через несколько минут придворный вернулся к Гастингсу.

— Принц Ричард примет милорда с большим удовольствием, — сказал он.

Лорд Гастингс отправился в комнату герцога. Ричард в широком халате, скрывавшем недостатки его стана, встал из-за стола, заваленного бумагами, и дружески обнял Гастингса.

— Я как нельзя более рад видеть тебя, любезный Вильям! Король нуждается в твоих мудрых советах; к тому же мне надо сообщить тебе весьма приятные для тебя новости.

— Клянусь Богом, принц, королю, я думаю, мало нужды в советах отжившего.

— Отжившего?

— Конечно. При дворе люди отживают, покои их занимают, должности их обещаются или даются другим, если они не являются утром и вечером своим присутствием доказывать королю, что они еще живы. И Гастингс с притворной веселостью рассказал принцу свою обиду.

— Что будешь делать, Гастингс? — сказал Ричард, пожимая плечами. — Лорд Риверс сам по себе ничего не значил, но жена его богатая наследница, она требует положения, которое соответствовало бы ее богатствам. Скажи, видел ли ты хоть одного человека, который бы мог удержать за собою власть, не имея ни обширных связей, ни богатого приданого за женой. Как может бедный человек защитить свою репутацию, свою популярность против интриг и женских сплетен? Но пусть человек этот женится, и с женою явится у него целый полк прелестных защитниц, которые без его ведома будут вести тайную борьбу с его неприятельницами. Итак, любезный друг, пока ты не женишься, лучше и не думай соперничать с лордом Риверсом, у которого есть жена, три сестры, две тетки и с полсотни кузин.

— А если я теперь же пришел просить у короля позволения жениться?

— Если невеста твоя богата, с большими связями, принята при дворе, то ты будешь первым лордом в королевстве, так как Уорик теперь в изгнании.

— А если у нее нет ничего, кроме молодости, красоты и добродетели?

— О, в таком случае. Гастингс, ты лучше уже проси святого патрона твоего послать хорошую войну; в мирное же время ты затеряешься в толпе. Но оставь, пожалуйста, эти шутки; я знаю, ты не такой человек, чтобы говорить серьезно о молодости, добродетели и тому подобных вещах, в этом свете, где ничто не молодо и не добродетельно. Но перейдем к делу.

И герцог рассказал Гастингсу о последних известиях, полученных им из Франции. Он был не в духе: его извещали, что Маргарита не согласилась на брак сына своего с дочерью Уорика, а с другой стороны герцог Бургундский, знавший все через своих шпионов, уведомлял Эдуарда, что Уорик на свой счет запасается провиантом на 60 тысяч человек и что, в случае отказа ланкастерцев соединиться с ним, он готов одними силами своей семьи выдержать борьбу с войском Эдуарда.

— А если бы все силы семьи его соединились с ним, то какой иноземный король мог бы сделать такое грозное нашествие? Мальтраверсы, Мобреи, Фоконберги, Уэстморленды, Фитцхью, Стэнли, Бонвили, Ворчестеры.

— Но к счастию, — продолжал Глочестер, — Мобреи в родстве с сестрою королевы; Ворчестер ненавидит Уорика, Стэнли постоянно ворчит на нас, верный знак, что он примет нашу сторону: Бонвили... У меня есть надежный приверженец йоркской династии, которому можно доверить вассалов этого дома; но об этом поговорим после. Теперь ты должен помочь мне пробудить Эдуарда от его спячки: он презирает опасность, не отдает никаких приказаний и не укрепляет границ. Храбрость делает его до невероятия беспечным. Затем Глочестер переговорил с ним еще о некоторых военных распоряжениях, которые, по его мнению, необходимо было посоветовать королю. Потом, придвинув стул свой к Гастингсу, он с улыбкой сказал:

— Теперь, Гастингс, поговорим о тебе. Я вижу, что ты не знаешь новости, полученной нами. Лорд Бонвиль умер, три месяца тому назад в своем Девонском замке. Катерина твоя свободна, она в Лондоне. Ну, что же, друг мой, ты не радуешься?

— Прошедшего не воротишь, — грустно сказал Гастингс, — далеко уже то время, когда подобное известие могло меня обрадовать!

— Далеко! Нет, судьба все это время покровительствовала тебе: семь прекрасных замков увеличивают богатство прелестной вдовы. Богатое приданое, которое она принесла мужу, остается при ней. Даже дочь ее усилит твое могущество. Молодая наследница Цецилия Бонвиль выходит замуж за лорда Дорсета. Ты был бы женат на теще сына королевы. С другой стороны леди Бонвиль тетка герцогини Кларенс. Будь уверен, Джордж рано или поздно бросит Уорика и помирится с королем. Итак, Гастингс, впереди ожидает тебя знатное родство, огромные имения, жена с незапятнанным именем и к тому же замечательная красавица, да еще твоя первая любовь!.. Рука твоя дрожит... Да первая любовь твоя, Гастингс, и последняя!..

— Принц, принц, пожалуйста, пощадите меня. Катерина не любит меня.

— Ошибаешься! Я видел ее и понял, что только добродетель заставляла ее скрывать свою любовь к тебе, отчего она сделалась еще сильнее.

Радостный крик невольно вырвался у Гастингса, но лицо его опять сделалось мрачно.

Глочестер тихонько наблюдал за ним. Кроме искренней любви к Гастингсу, и политика побуждала герцога укрепить за таким верным йоркцем руку и богатство сестры лорда Уорика. Но благоразумие не дозволяло ему распространяться далее об этом предмете.

— Прости мне, — сказал Ричард притворно небрежным тоном, — если я вступаюсь не в свое дело. Но так как я, несмотря на все препятствия, в один прекрасный день все-таки получу руку Анны Невилл, то мне было бы очень приятно быть в близком родстве с лордом Гастингсом. Но время уходить. Теперь ступай, пожалуйста, к Эдуарду.

Король холодно встретил своего бывшего любимца. Сначала Гастингс приписал это интригам королевы и ее брата. Но Эдуард скоро сам высказал настоящую причину своего неудовольствия.

— Милорд, — сухо сказал он, — ты знаешь, я и сам не святой. Но есть известные любовные связи, которые, по моему мнению, неприличны рыцарям, дворянам, состоящим на службе у короля.

— Государь, я вас не понимаю.

— Молчи, Вильям! — более ласковым тоном перебил его Эдуард. — Не раз надоедал ты мне просьбами своими простить колдуна Уорнера. Весь двор возмущен твоею любовью к его дочери. Под пустыми предлогами ты оставляешь для нее свои служебные обязанности. Я очень хорошо знаю тебя и вполне уверен, что одна любовь может заставить тебя редко бывать у короля. Ты проводишь все это время на коленях пред этой колдуньей или в ее объятиях. Говорю тебе раз навсегда. Тот, кто опутан сетями колдуньи, не может быть верным слугой королю. Я прошу и требую от тебя не видеться больше с этою дрянью. Как! Неужели в нашей Англии мало хорошеньких девушек, что ты связался с этой безбожницей.

— Государь, чем могла эта бедная девушка заслужить такое отвращение вашего величества?

— Ты не знаешь... — раздражительно начал было король. — Но заметив печальное изумление своего фаворита, он слегка побледнел и остановился. Хорошо, думал он; до сих пор они молчали. Но будут ли они и впредь настолько же благоразумны? — Достаточно уже того, — продолжал он вслух, — что наш ученый Банджи считает ее отца самым опасным колдуном, волшебство которого действует в пользу ланкастерцев и мятежника Уорика. К тому же, дочь опасна не менее отца. А потому, я приказываю тебе, как король, и как друг прошу тебя не видеться более ни с отцом, ни с дочерью. Говорю тебе это раз навсегда. Теперь поговорим о делах государственных.

Каковы бы ни были чувства Гастингса, он понимал, что в такую минуту нельзя было осмелиться спорить с королем. Он постарался собраться с мыслями и спокойно говорить о важных вопросах, которые обсуждал с ним Эдуард. Но Гастингс был так расстроен, что голова его отказывалась работать и король, заметив это, сжалился над своим фаворитом и отпустил его.

Гастингс лег спать, но сон бежал от его глаз. Он очень хорошо понимал, что каково бы ни было суеверие Эдуарда, искренно верившего в колдовство, но тут скрывалась другая, более существенная причина нелюбви его к бедной Сибилле. Нет нужды прибавлять, что ни от рассеянного Уорнера, ни от его невинной дочери, Гастингс ничего не слышал об истинной причине гнева короля. Он терялся в пустых догадках и не знал, что Эдуард невольно воздавал уважение рыцарской чести своего достойного любви фаворита, больше всего опасаясь, чтобы Гастингс не узнал постыдной тайны, которую могли открыть философ и его дочь.

Если бы лорд Гастингс дал имя и звание Сибилле, какой вес приобрело бы вдруг показание этой девушки, теперь бедной и неизвестной! Но, вместе с образом Сибиллы, Гастингсу представлялись опасности, препятствия, унижения, немилость, падение, и невольно вспоминались ему слова Глочестера. Величественный образ Катерины предстал пред ним, окруженный воспоминаниями первой любви и сулил ему славу и богатство. Наконец Гастингсу удалось заснуть, и во сне грезилась ему не Сибилла, не скромный садик фермы, но Катерина, во всем блеске молодости, то дерево, под которым объяснились они друг другу в любви, сломанное кольцо, восторги и отчаяние его первой, благородной юношеской любви.

Книга десятая. IV

IV

На другой день Гастингс немного успокоился; из Франции пришли важные известия, заставившие его всецело отдаться государственным делам. Весть об обручении леди Анны с принцем Эдуардом привела Глочестера в страшное бешенство, которого он не мог скрыть, несмотря на все свое благоразумие и притворство. Ничто не могло утешить Ричарда в этой потере, ни даже письмо Кларенса к королю, убедившее герцога, что один из его проектов удался. Письмо из Бургундии предостерегало Эдуарда насчет вторжения Уорика и объявляло, что герцог Карл намерен выслать против Уорика флот, чтобы помешать его высадке на берега Англии.

Но беспечный Эдуард и не думал принимать никаких мер предосторожности против такого грозного врага. Он даже смеялся над словом «высадка».

— Черт возьми эти бургундские корабли! — сказал он в совете. — Я того только и желаю, чтобы граф высадился!

Но, разумеется, никто не разделял этого желания короля.

В тот же день прибыл третий гонец с известиями, страшно взбесившими Эдуарда. Пренебрегая опасностью, пока она была далека, он предавался бешенству и жажде мести, когда враг был уже близко.

Молодой лорд Фитцхью, которого мы уже видели среди мятежников Олни, теперь глава семьи, неожиданно стал во главе сильного мятежа на севере.

Лучше Монтегю никто не умел вести войну в этих провинциях; никто не знал так хорошо, как он, характера населения, настроения разных городов и дворянства. А потому совет объявил его лучшим вождем, какого только можно было выслать против мятежников. Но тут возник спор, можно ли вполне довериться ему? Благоразумнейшая партия решила, что его никак нельзя обойти в этом случае, и непременно надо послать на север, чтобы удалить его с Норфолкского берега, где, согласию с известиями, должен был сделать высадку Уорик.

Эдуард, с невероятным ослеплением, положился на верность человека, с которым он поступил так бесчестно, которого он разорил и еще недавно обманул, предлагая руку своей дочери принцу Ланкастерскому. Немедленно вызвал он Монтегю и приказал ему тотчас же набирать войска и, во главе их, двинуться на север.

Монтегю молча выслушал приказание короля, молча оставил покои Эдуарда, вскочил на коня и, выехав из дворца, вынул письмо.

— А! Эдуард, — сказал он, злобно стиснув зубы, — торжественно обещав дочь твою моему сыну, ты захотел отдать ее твоему Ланкастерскому врагу. Трус, который хочет купить себе мир! Негодяй, изменяющий своему слову. Спасибо тебе, Уорик, за эти известия, без этого оскорбления я никогда не мог бы, я это чувствую, обнажить меч против этого бесчестного человека, и тем более не мог бы обнажить его за ланкастерцев. О, трепещи, бесчестный король, насмехающийся над чувствами верности и чести! Изменник не имеет права назвать изменой законную месть.

Между тем Эдуард, с целью продолжать военные приготовления, отправился в Тауэр. Земля колебалась у него под ногами, каждую минуту он видел новые доказательства угрожавшей ему опасности. На дверях церкви Св. Павла и других столичных церквей, на галерном флаге в Чепе и на Лондонском мосту были неизвестно кем прибиты знаменитые прокламации, подписанные Уориком и Кларенсом и составленные смелым слогом графа. В них говорилось о скором возвращении Уорика и Кларенса, в коротких словах перечислялись недостатки государственного правления и объявлялось желание графа и герцога исправить все зло и вознаградить народ за нанесенные ему обиды. Хотя в прокламациях и не говорилось о восстановлении Ланкастерской династии, без сомнения для того, чтобы оградить безопасность Генриха, однако все жители Лондона знали уже о грозном союзе Маргариты с Уориком. Но Эдуард по-прежнему презрительно улыбался, он верил письму брата и убежден был, что в минуту высадки Кларенс оставит своего соучастника и тайно вернется к королю. Оттого, несмотря на все дурные предзнаменования, ужин в Тауэре никогда еще не был так весел и оживлен, как в эту ночь. Гастингс рано оставил пир, пока он не обратился еще в оргию и, погруженный в печальные размышления, вернулся в свою комнату. В изнеможении бросился он на стул и, опершись головой на руки, глубоко задумался.

«О, нет, нет, — думал он, — теперь, когда настала для меня минута, во всей полноте созерцать истинное величие. Теперь, когда принцы и пэры теснятся вокруг меня за советами, теперь, когда дворяне, рыцари, оруженосцы, все просят позволения быть принятыми в армию, предводительствуемою Гастингсом, я чувствую теперь, как невозможен, как ошибочен мой прекрасный сон. Как заблуждался я, думая, что могу забыть все... забыть все для уединенной жизни... для любви девушки. Любовь! Как будто бы я не был обманут ею! Любовь! Как будто я могу еще любить! Как будто любовь!.. Но, увы! Любовь может быть для меня теперь только одним воспоминанием. А Катерина снова свободна!»

При этих словах он опустил глаза. Может быть, он чувствовал стыд и угрызения совести, сравнивая чувства, волновавшие его теперь, с теми, которые заставили его вчера просить Сибиллу не скучать в его отсутствии.

«Эта проклятая придворная атмосфера портит все лучшие намерения», — подумал он, словно оправдывая себя в собственных глазах. Но едва успел он прибегнуть к этому жалкому оправданию, как громкий крик удивления и радости невольно вырвался у него. Перед ним лежало письмо: он узнал руку Катерины. Сколько лет прошло с тех пор, как глаза его в последний раз видели этот почерк, с тех пор как он прочел роковые слова: «Прости и забудь!» Те слова были смочены слезами, и на этом письме он тоже видел следы слез. Письмо было очень коротенькое и, как видно, писано дрожащей рукой. Вот его содержание:

«Завтра до полудня лорда Гастингса ждет к себе та, которую он глубоко огорчил, своим обидным подозрением и несправедливым обвинением будто бы она погубила его жизнь. Катерина де Бонвиль».

Оставим Гастингса за чтением письма и перенесемся недалеко от него, в комнату знаменитого Банджи; с выражением бешенства и отчаяния смотрит он на похищенную у Адама машину. Он разобрал ее на части, желая извлечь из нее какую-нибудь пользу, но все старания его были напрасны. Возле монаха стояла женщина, закутанная в длинный, ярко-красный плащ, капюшон которого наполовину закрывал ее резкое, злобное лицо.

— Повторяю тебе, Грауль, — говорил монах, — что ты в этом деле осталась в барышах. Я давал всевозможные формы этой дьявольской выдумке, я шептал над нею столько латыни, сколько нужно для того, чтобы приручить чудовище, а эта проклятая машина, ущипнув мне несколько пальцев, обварив меня кипятком, оглушив меня настолько, что всякой другой на моем месте непременно бы испугался, все так осталась obstinatus nuilus, то есть упряма, как осел. Она оказалась совсем ни к чему негодной. К счастию мне пришла славная мысль: вынуть из остова машины сосуд, в котором я теперь варю яйца. Но клянусь душою отца Мерлина, не стоило мне столько мучиться из-за таких пустяков.

— Скорей, уже поздно! Я тороплюсь. Говори же скорей, что нужно тебе от Грауль?

— Будь повежливее, дитя мое! — сердитым тоном сказал монах. — Вот что мне от тебя надо. Пусть бездельник Уорнер сам объяснит мне употребление и все хитрости этой дьявольской машины... Ты должна найти мне его и привести сюда.

— А если он откажется объяснить тебе это?

— Тюрьма и пытка развяжут ему язык.

— В чем же ты его обвинишь?

— Я скажу, что он подкуплен лордом Уориком и обращает колдовство свое в его пользу.

— А если я приведу к тебе колдуна, чему научишь ты меня взамен этого?

— Чего ты больше всего желаешь?

Грауль, немного подумав, отвечала:

— В воздухе пахнет войной; Грауль всегда сопровождает воинов; солдат ее добудет много золота и разной добычи. Но солдат сильнее Граули, и когда спит, возле него лежит кинжал. А сон его чуток и тревожен, ему снятся дурные сны. Дай мне питье, от которого он уснул бы непробудным сном, чтобы глаза его не могли открыться, когда Грауль будет брать у него золото, и пусть рука его так отяжелеет, чтоб он в силах был обнажить кинжал.

— Immunda, detestabilis! Своего собственного друга?

— Он поколотил меня уздечкой, он дал экю Гризелле; Гризелла сидела у него на коленях! Грауль никогда не прощает.

Как ни был низок монах, но и он ужаснулся.

— Я не могу помочь тебе совершить убийство: не могу дать тебе этого питья. Проси у меня что-нибудь другое.

— Ничего мне больше не надо: я ухожу.

— Нет, нет, подумай! Что бы мне дать тебе?

— Я знаю, куда скрылся Уорнер. Завтра вечером, в это самое время я могу отдать его в твои руки. Обещай мне только питье.

— Хорошо, хорошо, mulier abomuxabilis! То есть несговорчивая плутовка. Я не могу дать тебе этого питья, но могу указать тебе еще более действительное средство для произведения тяжелого сна. Так как оно не выдыхается подобно эссенциям, то действует еще сильнее. Это средство ты будешь иметь на кончиках пальцев. С помощью его часто вырывают у спящего самые сокровенные тайны.

— Это магия? — радостно вскрикнула Грауль.

— Да, магия.

— Я приведу к тебе колдуна. Но слушай: он ни на шаг не отходит от дочери: я приведу тебе обоих.

— Нет... дочери мне не надо.

— Однако не могу же я задушить ее, эту девчонку, ее любовник, важный лорд, может узнать о преступлении и тогда строго накажет меня. Оставить ее одну, тоже нельзя, она пойдет к своему лорду, он узнает, что замышляешь ты против колдуна и велит тебя повесить.

— Никогда не говори мне этого слова, Грауль, оно неприлично и не предвещает ничего хорошего. Но кто этот лорд?

— Гастингс.

— Проклятие! Он и так уже отыскивал эту машину, над которой я мучусь день и ночь. Впрочем, Гастингс скоро отправится на войну, в случае же какой опасности герцогиня защитит меня. Ну, пожалуй, приведи и дочь. Не души ее, убийство никогда не ведет ни к чему хорошему, разве уж если оно непременно нужно.

— Я знаю нескольких смелых бродяг, которые помогут мне обработать это дело, я уж берусь сама заплатить им. Мне не нужны твои деньги, мне нужна твоя наука. Когда пробьет колокол для тушения огней и летучая мышь будет охотиться за бабочками, мы принесем тебе твою добычу!

Грауль пошла уже к дверям, но вдруг остановилась и, отбросив назад капюшон, спросила:

— Сколько лет дашь ты мне на лицо?

— Клянусь, честью, — отвечал монах, — если бы я не видел тебя на коленях твоей матери, когда она следовала за моим походным театром, я дал бы тебе тридцать лет. Но ты ведешь слишком веселую жизнь, чтобы сохранить свежесть лица... Но к чему этот вопрос?

— Вот к чему, когда солдат и бродяга скажут мне: «Грауль, ты слишком устарела, чтобы пить с нами из одной чаши, чтобы сидеть у нас на коленях, чтобы сопровождать молодых любовников битву, чтобы танцевать веселые пляски на праздниках», тогда я оставлю сестер и буду иметь свою особую хижину и черную кошку, без одного белого волоска. Буду собирать травы при новолунии, буду отыскивать кости мертвецов... и проклятие тем, кого я ненавижу! Я буду летать по воздуху на метле! Тогда-то ты представишь меня на ночное сборище колдунов. Грауль создана быть хорошей колдуньей!

И с диким хохотом она скрылась из комнаты.

Банджи, быть может, в первый раз в жизни, набожно прочел «Отче наш». Потом снова принялся за разобранные части машины, но по-прежнему ничего не добившись, он подошел к шкафу, вынул оттуда утиное яйцо — главнейшую часть машины, с помощью которой Уорнер надеялся изменить все на поверхности земли, он употребил на варку яиц, единственную практическую пользу, какую нашел в ней скоморох.

Книга десятая. V

V

На следующее утро Эдуард, насколько мог, обложил своих богатых граждан налогами, хорошо зная, что золото есть главная сила войны. Ворчестер окружил войсками Тауэр, где королева, в последнем периоде беременности, должна была жить во все время кампании. Глочестер рассылал вассалам и баронам приказания набирать войска. Сэр Антоний Риверс занят был улучшением своих роскошных доспехов. Палатинская крепость была в сильном оживлении, повсюду шли приготовления к предстоящей войне. Один лорд Гастингс не принимал в них никакого участия. Он отправился к Катерине. Зачем? С какими намерениями? Он и сам не мог себе объяснить. Быть может, он заранее радовался мщению, которого требовала его оскорбленная гордость, и намеревался сказать идолу своей юности тоже, что сказал он Глочестеру: «Прошедшее невозвратимо». Быть может, воспоминания о клятвах, данных Сибилле, сильнее говорили в нем по мере того, как идеальная любовь к Катерине становилась на более реальную почву, теперь, когда он был почти уверен в ее взаимности. Так или иначе, но дело Сибиллы не совсем еще было проиграно, когда лорд Гастингс вошел в дом леди Бонвиль. Но, когда он подходил к Катерине, лицо его было бледно, и в походке его не было обычной твердости и самоуверенности.

Она была одна в той самой комнате, где видел он ее в последний раз. Глубокий траур, оттеняя бледность и нежную прозрачность кожи, еще резче выставлял ее удивительную красоту. Гастингс почтительно поклонился и молча сел возле нее.

Леди Бонвиль, с невыразимой нежностью и грустью, смотрела на него несколько минут. Вся гордость, казалось, оставила ее, лицо ее выражало теперь уже не суровую надменность, а кроткую застенчивость. Величественное самообладание, никогда не покидавшее ее прежде, теперь уступило место видимой борьбе надежды со страхом. «Гастингс... Вильям», страстно шепнула она. При звуке ее голоса, в первый раз, после стольких лет назвавшим его Вильямом, сердце благородного лорда сильно забилось, дрожь пробежала по его членам.

— Если, — продолжала Катерина, — поступок мой кажется тебе слишком смелым и неприличным для женщины, узнай по крайней мере мое намерение, выслушай мое оправдание. Было время (Катерина покраснела), было время, когда, если бы только я могла свободно располагать своей рукой, я отдала бы ее тому, кто мог потребовать половину этого кольца.

И Катерина вынула из маленького хрустального ящичка залог их любви, до сих незабытый ею.

— Сломанное кольцо, на самом деле, должно было только предвещать мне нарушение клятвы, — сказал Гастингс, отвернувшись от своей собеседницы.

— Совесть должна упрекать тебя за эти слова, грустно отвечала Катерина. Рука моя принадлежала бы тебе, если б ты только получил согласие отца. Могла ли девушка, и в особенности из дома Невиллов, не забывая долга и чести, обещать тебе большее? Мы были разлучены. Отец горячо любил меня; но, увы!, разве гордость и честолюбие когда-нибудь обращают внимание на пылкие чувства молодой девушки? Три претендента, богатые лорды, добивались тогда руки дочери графа Солсбери, и каждый из них мог, войдя в нашу семью, увеличить силу моих родителей, сила которых опиралась тогда на мечи. Граф Солсбери предоставил дочери выбор. Твой знатный друг и родственник мой, герцог Йоркский, сам хлопотал за твоих соперников. Он доказывал мне, что ослушание мое, если только в первый раз, в семье нашей, дочь осмелится ослушаться отца, что упрямство мое было бы вечным препятствием твоему возвышению; Солсбери, говорил он, станет твоим врагом, будет остерегаться хвалить твое мужество и заслуги; если же я соглашусь быть женою другого, мои великодушные родные, своим влиянием, первые помогут герцогу составить тебе карьеру. Трудно мне было решиться на это: я не хотела лицемерить; свет опостылел мне, я желала посвятить себя Богу. Но я должна была разделить участь всех благородных девушек — должна была повиноваться воле отца, принести себя в жертву его интересам. Монахиней, я могла только молиться за успех его оружия; выйдя замуж, я доставляла Солсбери и Йорку сильных вассалов и укрепленные замки какого-нибудь влиятельного барона. Я повиновалась. Выслушай меня дальше. Из трех моих претендентов двое были молоды и храбры; женщины находили их очаровательными. Если бы я решилась выйти за одного из них, ты мог бы подумать, что новая любовь вытеснила тебя из моего сердца. Я выбрала третьего, который, очевидно, не мог внушить мне любви. Вот печальное утешение, которым я старалась успокоить мое бедное сердце! Гастингс, оставленный мною, поймет, думала я, что, выбрав такого супруга, я только рабски повиновалась своему долгу. Подобное замужество было не лучше монастыря.

Катерина остановилась: крупные слезы катились по ее щекам. Гастингс закрыл лицо руками, чтобы скрыть свое волнение. Немного оправившись. Катерина продолжала:

— Выйдя замуж, я не забывала своих обязанностей жены... Мы снова встретились... В твоем обращении со мной видны были гнев и презрение. Я считала позором успокаивать тебя, признавшись, что замужняя женщина помнит девичью любовь. После гнева и презрения, в тебе вспыхнуло ужасное чувство мести, которое могло обречь меня на стыд и раскаяние. Тогда я, слабая женщина, нашла себе защиту в гордости и презрении. Я была сильно раздражена. Была ли я виновата? Я видела, что ты, неблагодарный, не мог оценить сердца, которое только одна добродетель вознаграждала за принесенную им жертву? А между тем... между тем... когда ты считал меня такой черствой, такой бесчувственной... Но зачем рассказывать тебе все эти испытания? Господь поддержал меня, спас меня от падения! И если ты не любишь меня более, то по крайней мере не имеешь права презирать меня.

При последних словах Катерины, Гастингс бросился к ее ногам и стал страстно целовать ее руки, он задыхался от волнения. Катерина сквозь слезы смотрела на него несколько минут, потом продолжала.

— Но ты мужчина, у вас есть утешения, недоступные для женщин. Более всего сокрушали меня не ревность, не оскорбленное самолюбие, меня мучили упреки, угрызения совести.

— Я уверяла себя, что без раздирающего сердце воспоминания отвергнутой любви, ты никогда не унижал бы своей юной, богато одаренной натуры, никогда не терял бы даром драгоценного времени. Замечая за тобой какой-либо недостаток, который в глазах моих делал тебя, мужчину, недостойным того благородного юноши с блестящими задатками, каким знала я тебя прежде, я винила в этом себя. Бессильная злоба к самой себе делала меня суровой и колкой в обращении с тобой. Когда я строго упрекала тебя за твою гордость, ты и не подозревал, что сладкие воспоминания прошлого заставляли меня быть резкой и несправедливой к тебе. Вот почему... вот почему, сделавшись снова свободной, я, воображая, что несмотря на все, образ мой все еще живет в твоем сердце, я поблагодарила Бога, что еще могла... — При этих словах бледное лицо Катерины ярко вспыхнуло, и она почти шепотом продолжала: — Я благодарила Бога, за то, что могла еще загладить прошлое и вознаградить тебя за все горе и страдания. Если поступком своим я унизила свою гордость, пусть это будет мне отплатой за прошлые оскорбления твоей. Теперь по крайней мере ты можешь наслаждаться справедливой местью!

Она замолчала.

Какая опасная соперница явилась у тебя, бедная Сибилла! Твой милый навсегда погиб для тебя. Он встретил свою первую, единственную любовь, свою прежнюю Катерину кроткую, любящую, откровенную вместо суровой и надменной леди Бонвиль, которую он почти ненавидел, хотя и заискивал ее расположения. Удивительно ли после этого, что первая любовь с новою силой вспыхнула в нем; Сибилла, ее чистая, самоотверженная любовь, клятвы, все было забыто.

— Катерина, никогда не переставал я любить тебя, всегда была ты мне дороже всего на свете, ты моя первая и последняя любовь, восторженно прошептал Гастингс, осыпая ее страстными поцелуями.

Наступило молчание, безмолвное слияние двух сердец, так долго разлученных друг с другом. Потом признания, клятвы, вопросы, ответы. Наконец Катерина, нежно освобождаясь из объятий Гастингса, с чувством сказала ему.

— Теперь, когда ты имеешь право знать мои мысли и руководить моими планами, согласись с моим настоящим намерением. Тебя ожидает война. Мы должны расстаться еще на какое-то время.

При этих словах Катерина нахмурилась, губы ее дрожали.

— Неужели мне суждено пережить тот мучительный день, когда лорд Уорик, изменивший дому Солсбери и Йоркскому, соединится с ланкастерцами и Маргаритой, когда Катерина должна будет краснеть за брата, которого до сих пор считала гордостью своего рода. Гастингс остановил ее, великодушно извиняя графа.

— Нет, нет, — продолжала Катерина, — не усиливай его вины, не говори мне, что недостойное чувство гордости и раздражения вследствие противоречия его политике или его авторитету, достаточно для того, чтобы забыть родственника своего, герцога Йоркского, и обезображенный труп отца своего Солсбери. Неужели ты думаешь, что иначе могла бы я... Она остановилась. Но Гастингс угадал ее мысль.

— Могла ли бы отвечать на любовь того, кто скоро сразится с моим братом? Вот, что хотела сказать она, решил он про себя.

Лицо Катерины не выражало уже более кротости, оно показывало, что гордость, которую наследовала она от своих предков, могла уступить только одной страсти.

— Пока будет длиться война, — продолжала леди Бонвиль, — мне как вдове и к тому же сестре графа, следует удалиться в монастырь, основанный моей покойной матерью. Я уезжаю завтра же.

— Ах! — сказал Гастингс, — слушая тебя можно подумать, что вся война кончится одной битвой. Но Уорик не для того собирается высадиться на берег Англии и соединиться с ланкастерцами, чтобы одному слепому случаю доверить успех своего дела. Глупо было бы думать, что граф не сделал приготовлений для серьезной и долгой войны. Сомневаюсь, чтобы Эдуард мог противостоять могуществу графа, при восторженной любви к нему народа, армия этого грозного мятежника постоянно будет пополняться свежими силами. Но если он будет иметь успех и мы в свою очередь должны будем отправляться в изгнание, как теперь приверженцы Генриха, тогда, Катерина, ты снова попадешь под опеку своих родных, враждебных мне, и опять Катерина, слишком богатая для меня, прекрасная Катерина вторично будет потеряна для Гастингса.

— Если ты боишься потерять меня, возьми с собой этот залог, пусть он служит тебе порукой, что измена Уорика дому, за честь, которого пал отец мой, Солсбери, лишает его всех прав на ту, которая должна отречься от него, перестать считать его своим братом. Я очень хорошо знаю, что и граф Солсбери отрекся бы от своего сына, если бы предвидел в нем измену. Если тебя ожидают поражение, бегство, измена, где бы ты ни был Гастингс, твоя Катерина всюду последует за тобой. Прощай. Да защитит тебя Святая Дева! Дай Бог, чтобы твое копье повергло к твоим ногам твоих всех врагов, исключая одного! Прости меня, я говорю о графе.

И Катерина залилась слезами.

— Победителями или побежденными будем мы, мне нечего бояться: у меня есть твой залог, — сказал Гастингс, стараясь успокоить ее.

— Смотри, — сказала Катерина, вынимая из хрустального ящика сломанное кольцо, — с тех пор, как я ношу имя Бонвиля, в первый раз сегодня кладу я эту святыню себе на сердце. Доволен ли ты теперь ответом Катерины?

Книга десятая. VI

VI

«Судьба! — думал Гастингс, на другое утро, подъезжая к ферме. — Да, судьба! От судьбы не уйдешь!»

Судьба! Вечная отговорка малодушных. Судьба! Жалкое оправдание всех ошибок. Люди сильные духом и добродетельные не признают судьбы.

Нелегко было Гастингсу исполнить свой грустный, последний долг в отношении Сибиллы, нелегко было ему с честною откровенностью сказать молодой девушке: «я не могу жениться на тебе, прости, забудь меня»! Без сомнения он отыскивал более цветистые фразы, в которые он мог бы облечь эти жестокие слова. Но вот он приехал на ферму, все тихо; он почувствовал какое-то облегчение, не слыша легких шагов прелестной Сибиллы. Он отправился в ее скромную комнату, сел и ждал, несколько минут. Везде все было тихо. Молчание удивило и даже испугало его. Он пошел дальше и столкнулся со вдовой, хозяйкой фермы, которая, узнав о приезде лорда, вся в слезах выбежала ему навстречу.

— О, милорд! — вскричала она. — Вы, вероятно, приехали сказать мне, что они спасены, неправда ли? Ведь они не попали в руки врагов? Этот добрый, ласковый джентльмен! Бедная красавица леди!

Гастингс был ошеломлен этим известием, но вдова тотчас же в коротких словах объяснила ему, в чем дело. Накануне вечером, какой-то незнакомец явился на ферму, приглашая Адама и дочь его к лорду Гастингсу, который, по словам его, упал с лошади, слегка ранен и перенесен в соседнюю хижину. Он требует их к себе, желая передать им что-то крайне важное. Адам и Сибилла вполне поверили этому рассказу, и не теряя ни минуты, последовали за незнакомцем, но не возвращались более. Беспокоясь о долгом отсутствии своих жильцов, вдова сама сбегала в хижину и узнала, что рассказ незнакомца — была выдумка. Она повсюду искала старика с дочерью; но все поиски ее не имели успеха. С самого начала принимая жильцов своих за ланкастерцев, преследуемых правительством, она предполагала теперь, что кто-нибудь изменил им и предал их в руки врагов. Гастингса сильно огорчило это известие. Подозрение его пало на короля: «Эдуард, думал он, как-нибудь открыл их убежище и выманил их отсюда, чтобы разом оборвать все отношения его камергера к прелестной дочери колдуна». Не теряя ни минуты он отправился в Тауэр. Приехав туда, он бросился в кабинет Эдуарда.

— Государь! — воскликнул он в сильном волнении. — Государь! Пожалуйста, не сводите меня с ума, не ослабляйте моей энергии в такую минуту, когда мне нужны все силы для службы вашему величеству. Этот старик... бедная молодая девушка!.. Сибилла... Уорнер... Говорите, государь, скажите мне только, что они вне опасности. Обещайте мне освободить их, и я клянусь повиноваться вам во всем. На поле битвы я докажу вам свою благодарность.

— Ты с ума сошел, Гастингс, — сказал король, сильно удивленный. — Но тише!.. — И Эдуард взглядом указал ему на человека, стоявшего в углу комнаты перед столом, заваленном кучами золота. — Смотри, — шепнул он, — вот золотых дел мастер принес мне сумму, которую дают мне в займы он и его товарищи! Будет что рассказать про твои глупости!

Но не успел еще Гастингс ответить, как золотых дел мастер, к большому удивлению Эдуарда, подбежал к Гастингсу и, забывая всякий этикет, схватив его за полу платья, вскричал:

— Милорд, милорд, что еще за новые ужасы? Сибилла... Я думал, что она имела слабость бежать с вами...

— Черт возьми! — вскричал король. — Неужели мне не будет покоя от проклятого колдуна и его дочери колдуньи? А вы господин пэр, и вы господин золотых дел мастер, вы, кажется, забываете, что находитесь в кабинете короля и вопреки всякому этикету, накануне битвы, начинаете спорить и ссориться, как сумасшедшие? Да вы, кажется, и в самом деле, не в своем уме!

Придворный опомнился первый и, преклонив колено, сказал с глубоким почтением, но твердо и решительно:

— Государь, если бедный Вильям Гастингс чем-нибудь заслужил от своего короля хоть одно милостивое слово, то простите ему в настоящую минуту все, что могло не понравиться вам в его безрассудном гневе и вопросе, и скажите ему, куда заключены несчастные, которые страдают по его вине. Если они будут посажены в тюрьму или вообще подвергнуться какой-нибудь опасности, он будет считать себя на веки обесславленным.

— Милорд, — отвечал король уже более мягким тоном, но все еще сильно удивленный, — неужели ты серьезно думаешь, что в такую минуту, когда мне нужно подумать о спасении короны, буду я занимать голову пустяками, придумывая разные хитрости, чтобы овладеть девчонкой, которую, клянусь Св. Георгом, я менее всего на свете желал бы назвать своей? Если тебе этого мало, неверный Фома, то вот тебе мое королевское слово, которое я никому еще не давал в таких пустяках, вот тебе мое королевское слово, что я ровно ничего не знаю ни о твоей любезной, ни о ее проклятом отце, не знаю, где он жил в последнее время. Сверх того, если кто незаконным образом дерзнул лишить свободы королевских подданных, то найди этого человека, и я предоставлю тебе произнести над ним приговор. Доволен ли ты теперь?

— Да, государь, благодарю вас.

— Но... — начал золотых дел мастер.

— Довольно! И вы туда же, мистер! Это уже слишком! Мы дали согласие человеку, вооружающему три тысячи вассалов.

— А я, с позволения вашего величества, я принес золото, для платы этим вассалам, — с грубой откровенностью сказал негоциант.

Король сначала закусил губы с досады; потом весело расхохотался.

— Ты прав, мистер Элвин; сосчитай монеты и ступай потом переговори с моим камергером. Он выступит завтра на рассвете. Но так как вы, кажется, отлично понимаете друг друга, то он может поручить тебе разыскать своих друзей. Я сделаю должные распоряжения для отыскания затерявшейся науки и похищенной красоты. Иди и успокойся Гастингс.

— Я сию минуту приду к вам, милорд, — шепнул ему Элвин.

— Хорошо, — отвечал Гастингс. И, полный благодарности к королю, он удалился в свою комнату. Скоро пришел туда и золотых дел мастер.

Узнав, что Уорнер и Сибилла оставили Тауэр, Элвин думал сначала, что молодая девушка бежала с Гастингсом. Теперь же он был вне себя от радости, когда камергер дал ему слово, что Сибилла оставалась по-прежнему чиста и непорочна. Но Элвина пугало таинственное исчезновение любимой девушки. Он не знал, что и подумать, и долго терялся бы в пустых догадках, если б Гастингс не вывел его из задумчивости.

— Вот что, — сказал камергер, озаренный внезапною мыслию, — очень может быть, что суеверная герцогиня Бедфорд захотела снова повидаться с великим ученым, астрологом и магиком. Если это так, Адам с дочерью спасены. Если же брат Банджи, любимец герцогини, всегда завидовавший бедному Адаму, если он спровадил куда-нибудь Уорнера, чтобы не допустить свидания его с ее светлостью, в таком случае, Адаму, может быть, и угрожает какая-нибудь неприятность, но Сибилла и тут не подвергается никакой опасности. Ступай, Элвин, я знаю, ты честно любишь эту девушку и... Тут Гастингс остановился. Странно создано человеческое сердце! Хотя он навсегда отказался от Сибиллы, но ему трудно было уступить ее сопернику. Ты любишь ее, — продолжал он несколько хладнокровнее, — и я смело могу поручить тебе отыскать их, меня же обязанности солдата призывают далеко, отсюда, на север. Верь мне, Элвин, устами моими говорит не ревность, но святое чувство братской любви. Если ты можешь отыскать ее и быть ее защитником, то будешь всегда иметь в Гастингсе самого искреннего друга.

— Милорд, сухо отвечал Элвин, мне не нужны друзья. Хотя я и молод, но успел убедиться, что друзья льнут к счастию и никогда не дают его. Я отыщу бедную девушку и почтенного отца ее, хотя бы пришлось мне истратить на это последний свой пенни. Дайте мне только приказ короля, чтобы я мог рассчитывать на покровительство закона и имел бы, чем зажать рот даже герцогине Бедфорд; все остальное я беру на себя.

Гастингс, с чувством пожал руку золотых дел мастеру, которую тот подал ему с видимым отвращением. Затем он оставил Элвина на несколько минут одного и вернулся уже с приказом короля.

Элвин тотчас же отправился начать розыски. Прежде всего он пошел к Банджи, но его не было дома, и по обыкновению, он унес с собой ключи от своего таинственного жилища. Но Элвин нисколько не унывая, направил свои поиски в другую сторону.

В Тауэре вечер прошел тревожно, за последними приготовлениями к отъезду. Мысль об угрожающих Эдуарду опасностях, пробудила королеву от ее обычной апатии. Всю ночь провела она в слезах и молитвах о муже, который спал мертвым сном неустрашимого храбреца. На следующее утро, король, вместе с полководцами своими, Глочестером, Риверсом и Гастингсом, отправился на север.

Книга десятая. VII

VII

Карл Смелый, герцог Бургундский, снарядил огромный флот и двинул его в устья Сены, чтобы помешать Уорику выйти из гавани.

Но ветры приняли сторону мстителя. Ночью поднялась страшная буря и разбросала корабли герцога. Но к утру после значительных опустошений она успокоилась, небо прояснилось и подул попутный ветер, тогда корабли графа подняли паруса и подошли к Дартмуту.

С небольшими силами высадился Уорик на берега Англии, так как друзья уведомляли его, что толпы вооруженных людей только ждут его прибытия, чтобы вступить в ряды его войск. И действительно, при приближении его кораблей, весь берег, покрылся массой вооруженных людей. На всем протяжении его засверкали потешные огни и шумными, радостными криками, встретил народ своего любимца, когда тот, в полном вооружении, но с обнаженной головой первый выскочил на берег. Немедленно сделал граф воззвание в пользу короля Генриха VI и, под страхом строжайшего наказания, приказал всем способным носить оружие, готовиться сразиться с Эдуардом, герцогом Йоркским, несправедливо завладевшим престолом Англии.

Но что делал в это время Эдуард? — Фитцхью и Робин Редесдейл, притворным отступлением своих войск, увлекали его все далее и далее на Север; остальные же части королевства свободно могли выслать своих солдат под знамена Уорика и Ланкастерского дома.

Когда весть о высадке графа дошла до ушей короля, она живо разнеслась и по всем городам Севера. Повсюду известие это встречено было шумною радостью, всюду слышались песни, крики: Король Генрих! Король Генрих! Уорик! Уорик! Но мужество и надежда на успех не покидали Эдуарда. Весть о прибытии графа пришла к нему как раз в то время, когда он принимал в своей палатке гонца из Бургундии.

— Вернись к герцогу, говорил ему Эдуард, скажи ему, чтобы он собрал свои корабли, держался на море и крейсировал при устьях, чтобы граф не мог снова бежать во Францию. Все остальное я беру на себя. У меня довольно могущества и способностей, чтобы восторжествовать над своими врагами и над всеми мятежниками в моем королевстве.

Эдуард тотчас же отказался от преследования Фитцхью и Робина, и послал лорду Монтегю приказание соединиться с ним, а сам двинулся навстречу графу. Король считал более благоразумным держать при себе Монтегю, так как друзья советовали Эдуарду не доверять его верности. Граф тоже не прочь был встретиться с королем. Он был в боле, выгодном положении, чем Эдуард. Войско его с каждой минутой увеличивалось; силы же Эдуарда и без того, сравнительно малочисленные, были преследуемы с тылу Фитцхью и Гильярдом. Но король рассчитывал на Кларенса, который должен был или тайно изменить графу, или открыто покинуть его. В таком-то положении были дела, когда обе армии приближались друг к другу.

Однажды король остановился в небольшой деревеньке, в укрепленном домике, к которому был доступ только через один мост. Утомленный трудным, продолжительным походом, король лег отдохнуть. Но едва закрыл он глаза, как в комнату вбежали Гастингс и Риверс.

— Вооружайтесь скорее, ваше величество! Лорд Монтегю сбросил маску! Он оставил нас, с громкими криками: «Да здравствует король Генрих!»

— А, изменник! — вскричал Эдуард, быстро вскакивая с постели. — Я заслужил ненависть Уорика, но не Монтегю. Риверс, помоги мне застегнуть кольчугу. Гастингс, поставь телохранителей моих на мосту. Мы дорого продадим нашу жизнь!

Гастингс удалился. Только Эдуард успел вполне вооружиться, как вошел Глочестер, всегда спокойный среди самых величайших опасностей.

— Враги хотят овладеть вашей особой, государь! Слышите! За вами раздаются крики: «Фитцхью! Робин! Смерть тирану!» А там впереди, слышите, кричат: «Монтегю! Уорик! Да здравствует король Генрих!» Я пришел сдержать свое слово, разделить ваше изгнание или умереть с вами. Выбирайте пока еще есть время: ваша участь будет и моею.

Громче и ближе слышались крики врагов.

— Подайте мне мой меч! — вскричал Эдуард. — Глочестер — вот мой выбор.

В эту самую минуту Эдуарда окружила толпа верных его баронов и рыцарей. Они преклонили пред ним колени и, со слезами на глазах, умоляли его поберечь себя для более счастливого времени.

— Спасайтесь бегством, — сказал д’Эгникур, — еще есть время перейти мост и добраться до гавани. Не думайте, что вас ожидает смерть солдата. Толпа бросится на вас, остановит вашу руку, овладеет вашей особой. Неужели вы хотите стать пленником Уорика, чтобы вас, как дикого зверя, в клетке показывали ликующей черни.

— Государь, если вы не жалеете себя, то пожалейте по крайней мере ваших верных слуг! — вскричал Риверс. — И чтобы спасти их жизнь, поберегите свою собственную! Что позорного в бегстве? Уорик бежал же!

— И вернулся! — прибавил Глочестер. — Вы правы, милорды. Государь, идемте, надо бежать. Но права наши останутся здесь. Они будут биться за нас в наше отсутствие.

Спокойствие Глочестера произвело свое действие на Эдуарда. В бессильной ярости, скрежеща зубами, последовал он за братом, вскочил на коня и, в сопровождении небольшой свиты рыцарей и баронов, поскакал к мосту, оберегаемому Гастингсом и малочисленной стражей.

— Пойдем, Гастингс, — сказал король с мрачной улыбкой. — Говорят, что нам надо бежать!

— Правда, государь; поторопитесь же! А я останусь здесь, чтобы обмануть неприятеля: пусть они думают, что я защищаю доступ к вам. К тому же я должен дать добрый совет верным солдатам, которые следуют там позади.

— Храбрый Гастингс! В добрый час! — сказал Глочестер, пожимая ему руку. — Я завидую твоему славному посту, идемте, государь.

— Да, да, — вскричал король с диким хохотом, — мы бежим, но зато по грудам трупов. Смотрите, вот скачет отряд изменников! Бросимся через ряды их! Мщение и погибель злодеям!

Он пришпорил коня, переехал мост и, прежде чем спутники могли догнать его, уже врубился в самый центр отряда, посланного неприятелем окружить крепость.

— Где тиран? Где Эдуард? — кричали мятежники.

— Здесь! — отвечал громовой голос. — Здесь, мятежники! Здесь, изменники! Эдуард в рядах ваших!

Этот неожиданный, грозный ответ навел панический страх на неприятеля. Мятежники в беспорядке отступили, многие из них бросили оружие и обратились в бегство. Глочестер и вся свита короля, размахивая мечами, бросились по кровавым следам Эдуарда, по телам убитых и раненых.

Между тем Гастингс, как истинный рыцарь, пользуясь этой удачной вылазкой, разогнавшей неприятеля, собрал солдат, остававшихся в крепости. Он посоветовал им, для спасения собственной жизни, притворно покориться Уорику, с тем, чтобы, когда придет время, вернуться к своим прежним обязанностям. Затем, обещая не оставлять их до тех пор, пока безопасность их не будет гарантирована врагом, он опустил забрало и вернулся на мост.

В это время король и свита уже успели проложить себе кровавый путь и помчались к берегу.

Приведенный в смятение неприятель по-видимому хотел уже отступать.

Но вот раздался крик: «Робин Редесдейл»! — и Гильярд с мечом в руке явился во главе конного отряда.

Стремглав бросился он вперед осаждающих; но узнав, что король бежал, пустился за ним в погоню. Его смелая, отрывистая речь, строгие упреки его воодушевили солдат, и в несколько минут они были уже на мосту.

— Стойте! — вскричал Гастингс. — Я желаю сдаться на капитуляцию. Где ваш начальник?

Из рядов неприятеля выехал всадник и подъехал к Гастингсу. Последний воткнул меч в землю.

— Сэр, мы сдаем вам эту крепость с одним условием: находящиеся там воины готовы покориться и подобно вам провозгласить Генриха VI. Дайте мне слово, что вы и солдаты ваши, пощадите их жизнь и честь, и мы сию же минуту сдадимся.

— А если я не принимаю этих условий? — сказал всадник.

— В таком случае на каждого из воинов, оберегающих этот мост, вы можете считать по десяти убитых в ваших рядах, — смело отвечал Гастингс.

— Как вам будет угодно, головы наши вздорожали! Мы требуем жизнь за жизнь! Мы хотим отомстить за смерть английских подданных, убитых вашим тираном, — сказал всадник.

И скомандовав ланкастерским солдатам ударить на неприятеля, он впереди всех бросился на йоркцев. Но первый же, сраженный мечом Гастингса, упал в ров.

Начался жаркий бой. Йоркцы так храбро защищались, что несмотря на численное превосходство ланкастерцев, бой несколько минут оставался нерешенным. Но вот лорд Монтегю, узнав о случившемся, во весь опор прискакал на театр войны.

«Стой!» — закричал он, бросив предводительский жезл.

Резня прекратилась. Гастингс повторил ему уже сделанные им раньше предложения.

— Как! — сердито вскричал Монтегю на ланкастерцев, составлявших отряд войска Фитцхью. — Разве возможно, чтобы англичане с таким остервенением убивали друг друга? Благодарите лучше лорда Гастингса за его великодушное желание сберечь столько подданных доброму королю Генриху. Предложения ваши приняты, милорд, мы щадим жизнь вашу и ваших воинов, которые напрасно тратят столько мужества на служение несправедливому делу.

— Ах, Монтегю, — шепнул ему растроганный Гастингс, — очень жаль, что такой храбрый джентльмен запятнал свой щит изменой!

— Когда начальники и государи — лицемеры и клятвопреступники, покорность им становится уже не верностью, а холопством. Возмущение далеко не измена, а напротив обязанность всякого свободного человека. Когда-нибудь сознаешь ты, может быть эту истину, но будет уже слишком поздно!

Гастингс ничего не отвечал. Махнув рукою тем из своих товарищей, которые защищали мост, он мерным шагом, выступил во главе их. Отъехав на порядочное расстояние от неприятеля, верные воины пришпорили коней и поскакали догонять своего короля. По дороге они встретились с Гильярдом. Завязалась жаркая схватка. Робин был выбит из седла и оглушен ударом, нанесенным ему Гастингсом.

Тогда йоркцы поскакали далее. Скоро они догнали короля и все вместе добрались до берега. Там, к счастию, нашли они готовые к отплытию корабли и эти люди, несколько часов тому назад король и пэры Англии, как изгнанники покинули отчизну.

Но и на море ожидали их новые опасности. Восточные пираты напали на их корабли, которые, чтобы спастись от них, стали на Алкмарскую мель, рискуя быть разбитыми. Но пираты и там преследовали их, и беглецы наши спаслись только благодаря вмешательству лорда той провинции Лодевика ван Грутхузе.

Защитив английские корабли от пиратов, лорд Грутхуз проводил их в Гаагу и уведомил герцога Бургундского, каким образом зять его лишился престола.

Тогда-то оправдалось предсказание Уорика о бургундской верности. Герцог, из-за родства с которым Эдуард обесславил человека, доставившего ему престол, так боялся гнева победоносного графа, что предпочел бы смерть Эдуарда его поражению. Первою мыслью Карла Смелого было отправить к делателю королей посла, просить у него дружбы и союза восстановленной династии.

Книга десятая. VIII

VIII

Теперь вернемся в Тауэр, в комнату брата Банджи и посмотрим, что делалось там на другой день после отъезда короля.

Грауль, как мы уже видели, сдержала слово. Когда Сибилла и отец ее, попав в ловушку, ушли с фермы, на дороге на них напали какие-то люди, связали их, посадили в закрытую карету и к ночи привезли в Тауэр. Монах Банджи обвинил Адама и дочь его в сообщничестве с мятежниками и, благодаря покровительству герцогини Бедфорд, легко выхлопотал позволение посадить их в камеры для государственных преступников. Монах был не против того, чтобы их поместили в смежные камеры, и тюремщик громко восхвалял доброту и великодушие брата, когда тот приказал ему порядочно кормить и хорошо обращаться с преступниками до самой минуты допроса.

Однако Банджи осмелился сделать допрос своим пленникам только после отъезда Эдуарда, когда дворец был в полном распоряжении его могущественной покровительницы, и он рассчитывал на бесконтрольную власть над бедным Уорнером.

Вот почему на другой день после отъезда короля, Адам Уорнер, из камеры своей, приведен был в комнату Банджи. Торжествующий монах принял его с величайшей важностью. При входе в комнату Уорнер увидел свою разобранную машину и с громким криком радости, смешанной с печалью, бросился к своему поруганному сокровищу. Монах дал знак тюремщику удалиться; но в то же время шепнул ему, чтобы он не уходил совсем, а стоял у дверей. Обвинитель и обвиняемый остались вдвоем.

— Ты знаешь тайну этой гадкой, дьявольской машины, — сказал Банджи, хлопнув Адама по плечу. — Но в твоих руках она ведет только к гибели и разорению. Открой мне эту тайну и в руках моих она доставит славу мне и пользу отечеству. Paucos verbos! Я не двуязычен! Исполни мое предложение, и ты с дочерью будешь свободен. Я буду покровительствовать тебе, дам тебе денег и мое отеческое благословление. Если же ты откажешься, то тебя бросят в мрачную тюрьму, наполненную ящерицами и крысами, там ты будешь томиться до тех пор, пока ногти твои отрастут, подобно когтям диких зверей, и кожа твоя, высохшая, как у мумии, так же обрастет волосами, как у Навуходоносора.

— Негодяй! Чтобы я открыл тебе мою тайну!.. мою славу... мою жизнь! Никогда! Я презираю твою злобу!

Лицо монаха побагровело от злости.

— Негодяй, — прошипел он, — как смеешь ты браниться с великим Банджи? Разве ты не знаешь, что по слову его стены эти могут сдвинуться с места и похоронить тебя в недрах своих? Разве ты не знаешь, что он может приказать этим змеям обвиться вокруг тебя, а этим ящерицам съесть твои внутренности? Не пренебрегай моим состраданием, возьмись за ум! Какую пользу извлек ты до сих пор из этой машины? Зачем же будешь ты жертвовать свободой, даже жизнью, если я захочу этого, зачем пожертвуешь ты всем из-за вещи, сделавшей тебя предметом ненависти и ужаса?

— Ты христианин, и еще монах, а спрашивать меня, зачем? Разве христиан не травили дикими зверями, разве их не жгли на кострах, не бросали в кипящие котлы, не производили над ними всевозможных мучений за веру? Знай же, низкий человек, что гонение всегда неразлучно было со всем, что есть на свете святого, ты можешь убедиться в этом, стоит тебе только прочесть Библию!

— Прочесть Библию! — закричал Банджи, надевая на себя маску благочестивого ужаса. — Ах, богохульник! Теперь я узнал тебя! Ты еретик и лоллард[1]. Эй! Сюда! Ко мне!

Монах топнул ногой... дверь отворилась, но к удивлению и ужасу его, вместо тюремщика вошла сама герцогиня Бедфорд в сопровождении Николаса Элвина.

— Не правду ли говорил я вашей светлости? — вскричал золотых дел мастер. — Низкий обманщик, куда девал ты дочь этого человека?

Монах с ужасом смотрел то на Николаса, то на Адама, то на герцогиню.

— Брат Банджи, — кротко сказала герцогиня, желая примирить соперников, — что значит этот противозаконный поступок? Правду ли говорит мистер Элвин, что ты заманил в ловушку и захватил этого почтенного ученого и дочь его, девушку, которую я нашла достойной принять в свой штат.

— Миледи и дорогая дочь моя, — угрюмо отвечал монах, — я наверно знаю, что злодей этот обращает колдовство свое в пользу лорда Уорика и врагов наших. Я призвал его сюда только для того, чтобы с помощью своего искусства разрушить его чары. Что же касается дочери его, лучше было, мне кажется, позволить ей следовать за отцом, чем оставить ее одну, без друзей, в особенности, с тех пор, как бедный лорд, которого она околдовала, уехал на войну, — прибавил монах, с ужасной гримасой.

— Как осмелился ты и твои сообщники наложить руку на благородную девушку! — вскричал Элвин. — Трепещи, злодей! Вот приказание короля дать награду тому, кто откроет виновного, и предать суду преступника. Клянусь святым Дунстаном! Если бы не твоя ряса, ты был бы повешен!

— Потише! Потише, мистер, — гордо сказала герцогиня, — умерь свои порывы. Этот святой человек пользуется моим покровительством, если он и виновен, то это произошло только от излишнего усердия ко мне. Но в чем же состоит колдовство этого ученого?

— Клянусь Богом, это-то и мешает мне узнать, ваша светлость! — сердитым тоном отвечал монах. — Но он не может отрицать, что он опасный астролог и что он дает знать мятежникам, когда лучше всего начать бой или сделать приступ.

— А! — вскричала герцогиня. — Он астролог! Это мне очень кстати! Мой астролог недавно умер! Ну, помиритесь же, помиритесь! Два таких ученых мужа, должны жить в мире. Прости брату твоему, мистер Уорнер!

Адам, все это время не обращая внимания на разговор, пристально рассматривал свою машину, не затерял ли Банджи какой-нибудь части ее механизма при разборке. При последних словах герцогини. Уорнер поднял голову и отвечал:

— Миледи, предоставим знание светил их высокому творцу. Я готовь простить этому человеку, и очень благодарен вашей светлости за справедливость. Позвольте мне только удалиться отсюда с дочерью и с этими жалкими обломками моей машины.

— Нет! Нет! — сказала герцогиня, схватив его за руку. — Слушай! Я готова платить тебе вдвое против того, что дает тебе Уорик. Теперь не время заниматься алхимией, теперь настоящая эпоха астрологии! Я назначаю тебя своим придворным астрологом.

— Соглашайтесь! Соглашайтесь! — шепнул ему Элвин. — Ради дочери, ради вас самих, нет, ради вашей машины.

Адам молча наклонил голову и, вздохнув, отвечал:

— Я не уйду отсюда, пока не отдадут мне мою машину. Жестокий негодяй! Как он ее изуродовал!

— Скажи мне теперь, монах, где несчастная, оскорбленная тобою девушка! — запальчиво вскричал Элвин.

— Сходи за нею и приведи ее сюда, добрый Элвин, — сказала герцогиня. — Она будет жить вместе с отцом, и все будут относиться к ней с уважением. Ступай за мной, мистер Уорнер.

Но брат Банджи остановил герцогиню.

— Не угодно ли вашей светлости припомнить, — сказал он тоном глубоко оскорбленного человека, — что если величайшему магику не дают власти помешать замыслам другого гораздо низшего, то последний может одержать верх! А потому, если ваша светлость заметит, но уже слишком поздно, что войска лорда Уорика и Фитцхью имеют успех, а король терпит тяжкие поражения, пусть она не пеняет на брата Банджи! Я по-прежнему буду днем и ночью трудиться для спасения своего государя, и если, несмотря на несчастную благосклонность вашу к этому вредному колдуну, король все-таки побьет врагов, тогда-то брат Банджи покажет, что он не так бессилен, как думает ваша светлость. Я сказал: Porkey verbey!.. Figilabo et conabo... et perspirabo... et hungerabo... pro vos et vestros, Amen!

Герцогиня поражена была этим красноречивым вызовом. Но опасения Банджи еще более убедили ее в глубоком знании Адама, и она решила во что бы то ни стало подкупить Уорнера и извлечь свои выгоды из его искусства. Сказав несколько приветливых слов монаху, герцогиня приказала позвать людей и велела им собрать обломки машины и перенесть их в новое помещение Уорнера. Затем она сама отвела ученого на верх, в комнату, которую занимал покойный ее астролог. Вскоре пришла туда и Сибилла вместе с Элвином.

Николасу пришлось быть свидетелем трогательной сцены свидания отца с дочерью. Когда они немного успокоились, Элвин расспросил их обо всех подробностях их таинственного похищения и в свою очередь рассказал, как удалось ему спасти их. Когда все попытки его отыскать Сибиллу оказались тщетны, он пришел к убеждению, что ловушка была устроена герцогиней или Банджи. Значит, надо было искать их в Тауэре. Приказ короля произвел свое действие. Во дворце Элвин узнал, что в крепости был действительно заключен какой-то старик с дочерью. Он бросился к герцогине, и, удивленная его рассказом Жакелина, желая снова пользоваться услугами Уорнера, отправилась вместе с Николасом к Банджи. Остальное мы уже знаем.

— Хотя я и могу доставить вам более удобное помещение, — прибавил Элвин, — но все-таки не советую вам пренебрегать благосклонностью герцогини: вражда королевской фамилии самая опасная вещь. Но отчего выехали вы из дворца?

Сибилла побледнела, но Уорнер спокойно отвечал:

— Мы подверглись немилости короля за то, что, по словам его, народ ненавидит меня и мою машину.

— Господь создал народ, а дьявол делает три четверти того, что сваливают на бедный народ, — с грубою откровенностью сказал Элвин, который, как человек среднего сословия, всегда вооружался против высших.

— Но каким образом, почтенный и верный друг наш, получил ты приказание короля и откуда узнал ты, что мы попали в ловушку? — спросила Сибилла.

Теперь пришла очередь Элвина побледнеть. Он колебался с минуту, потом с тою же откровенностью отвечал.

— Этим обязана ты лорду Гастингсу. — И затем он рассказал ей то, что уже известно читателю. Со слезами благодарности слушала его Сибилла. Радостью и любовью сияло прелестное лицо молодой девушки: Элвин не в силах был выносить этого явного торжества его знатного соперника и поскорее распростился с Сибиллой и Адамом.

И вот машина снова очутилась у Уорнера. Но употребление ее также формально запрещено было теперешнему астрологу, как и прежнему алхимику.

Еще раз истинная наука принесена была в жертву ложному знанию. По странной случайности астрологические предсказания Адама в точности исполнялись, к крайнему удивлению и суеверному страху герцогини. Заранее предсказал он ей первые успехи Эдуарда, прибытие Уорика, назначив даже день его высадки на берега Англии, затем бегство короля и движение графа к Лондону. Все эти предсказания вскоре действительно оправдались. С ужасом узнала герцогиня, что Эдуард бежал из Англии и что Уорик скоро будет в Лондоне. Она сейчас же бросилась к Банджи за советом и помощью.

— Разве я не предостерегал вас, дочь моя? — сказал монах. — Если бы вы мне позволили...

— Правда! Правда, — перебила его герцогиня, — возьми, своего ужасного соперника: пытай, вешай, жги, топи, делай с ним, что хочешь, только уничтожь его чары и избавь нас от графа.

Дико сверкнули глаза монаха. Злоба и жажда мести с новою силой вспыхнули в нем. Но рассудок одержал верх, Банджи боялся Уорика, боялся, что жестокость его в отношении Адама послужит графу предлогом навсегда покончить со своим давнишним врагом.

— Дочь моя, — сказал монах, грустно и таинственно покачав головой, — дочь моя, теперь уже поздно!

Герцогиня в отчаянии, бросилась к королеве. Елизавета еще недавно умоляла мать бросить свои занятия магией, так как они только вооружали против нее народ. А потому герцогиня до сих пор скрывала о назначении Адама своим астрологом. Теперь же, в минуту ужаса и отчаяния, она во всем призналась дочери.

— Несчастная матушка! Ты как раз приняла того человека, которого бедный муж мой менее всего желал бы видеть во дворце, человека, который может опозорить его имя! — вскричала Елизавета. — Однако настоящую причину нерасположения Эдуарда к Уорнеру королева скрыла от матери, не умевшей хранить тайн.

— Вот что значит пренебрегать советами брата Банджи!.. О, великий муж! — могла только произнести испуганная герцогиня.

Но быстро наступившие затем грозные события не дали ей времени объяснить себе странные слова дочери, не дали ей даже решить сильно занимавший ее вопрос: нельзя ли было быстрой казнью колдуна Адама уничтожить все его чары?

[1] Секта, отвергавшая папскую власть, монашество и даже самые таинства.

Книга десятая. IX

IX

Был октябрь 1470 года. В первых числах этого месяца в лондонской ратуше собрался муниципальный совет по случаю приближения Уорика к Лондону. В огромной зале ратуши, на кожаном кресле, второпях накрытом бархатным чехлом, сидел лорд-мэр, Ричард Ли, торговец колониальными товарами в Сити. Он был в своем парадном кафтане, кругом его сидели олдермены[1] и вся знать из Сити. На всех лицах видна была странная озабоченность. Весть о поражении и бегстве короля сильно встревожила лондонских коммерсантов. Большинство из них было предано молодому и любезному Эдуарду, ланкастерцы же внушали им ужас.

Они не могли еще забыть тех страшных бесчинств, которые дозволяла Маргарита своей армии в 1461 году, еще помнили они, с каким сожалением отказалась она от желания предать мятежную столицу грабежу и разорению. Итак, настоящее положение их было весьма критическое. Ввиду этого в собрание, кроме обычных членов, созваны были еще несколько самых деятельных и влиятельных коммерсантов в Сити, но только без права голоса. В глубоком молчании, в строгом порядке сидели они на длинных скамьях, немного в стороне от стола, за которым помещались муниципальные чиновники. Между новичками, особенно выделялся один, как по смелой, выразительной физиономии, так и по строгой серьезности, с какою он слушал речи членов; это был наш старый знакомый, Николас Элвин, призванный в совет, благодаря своему сильному авторитету между учениками и молодыми буржуа. Но вот в ратушу прибыло несколько фланкеров[2], состоявших на службе у мэра и муниципального совета, с известием, что лорд Уорик быстро приближается к столице.

Отпустив фланкеров, мэр встал со своего места. Этот важный коммерсант образованием своим превосходил многих знатных баронов. В осанке и разговоре его видно было достоинство и благородство, которые сделали бы честь любому пэру.

— Граждане и братья, — начал он, — через два часа услышим мы у ворот наших звуки рогов лорда Уорика, через два часа должны мы будем впустить в город войско, собранное именем короля Генриха. Я исполнил свой долг, я оцепил все стены солдатами, выставил все войско, состоящее в нашем распоряжении, я послал губернатору Тауэра...

— А какой ответ дал он вам, лорд-мэр? — перебил Гумфри Хейфорд.

— Ничего утешительного для нас! Эдуард IV, — сказал он, — бежав из Англии, не оставил мне никаких сил к сопротивлению, а в споре между королями сила решает право.

Глубокий вздох пробежал по всему собранию.

Тогда поднялся со своего места мистер Джон Стоктон, мелочной торговец; он дрожал всем телом.

— Достойный лорд-мэр, — сказал он, — мне кажется, первый долг наш — заботиться о самих себе.

При этом наивном признании, несмотря на важность минуты, все разразились хохотом.

— Да, — продолжал Стоктон, окинув взглядом всю залу и в сильном волнении ударяя кулаком по столу, — да, потому что сам король Эдуард подал нам пример. Король Эдуард, этот сильный, бесстрашный воин, проведший всю юность в боях, бежал из своего королевства. Эдуард бережет себя: наша обязанность — делать тоже.

Этот узкий, мещанский эгоизм, словно искра, мгновенно передался всему собранию. Слова Стоктона были встречены громом рукоплесканий. В эту самую минуту зловещий пушечный выстрел со стен Сити, возвестил им, что неприятельская армия уже видна.

Мистер Стоктон, в испуге, отскочил в сторону и, бросившись в кресло, невольно воскликнул:

— О, Боже, сжалься над нами!

Наступило молчание. Многие из членов разом повскакали с мест. Мэр, сохраняя свое достоинство, взглянул на шерифа[3].

— Только несколько слов, милорд, — сказал Ричард Гардинер. — Нельзя биться без солдат. На Тауэрские войска плохо рассчитывать. Вся чернь за лорда Уорика, если бы даже он привел за собою дьявола. Если вы будете противиться, ожидайте завтра же, до восхода солнца, быть ограбленными, даже, быть может, убитыми. Если же вы добровольно сдадитесь, то граф не такой человек, чтобы дать в обиду англичанина, раз положившегося на его слово.

— Почтенный милорд, — начал один из олдерменов, худой и бледный, как мертвец, — это Господь посылает нам наказание за то, что мы дали много свободы лоллардам и другим еретикам!

По всему собранию пробежал ропот: видно было, что большинство слушателей не расположены были к подобной речи. Но одобрительный шепот стариков показал, что и фанатизм тоже имел своих приверженцев. Одобренный этим сочувствием, оратор продолжал свою речь, убеждая предоставить город его участи, а самим отправиться в новую тюрьму, взять оттуда пятерых заподозренных лоллардов и сжечь их в Смитфилде, чтобы таким образом успокоить гнев Всемогущего и отвратить от себя гром небесный. Раз занявшись этим спорным вопросом, собрание договорилось бы до того, что приверженцы Уорика прогнали бы их из залы, если бы не проницательность и присутствие духа лорда-мэра.

— Друзья мои, — сказал он, — хорош ли, дурен этот совет, он все равно не относится к делу. Говорят, поздно раскаиваться на краю могилы: поздно теперь из страха перед дьяволом делать то, чего не сделали мы из усердия к вере. В настоящую минуту важен для нас один вопрос: должны ли мы противиться врагу или сдать город на капитуляцию? Вы говорите, что нам недостает солдат: да, правда, потому что у нас нет командиров. Уолворт, мой предместник, спас же Лондон от Уота Тайлера. И тогда недоставало солдат, до тех пор, пока мэр и его сограждане не двинулись на Майл-Энд. То же самое может быть и теперь. Соглашайтесь биться, и мы испробуем это средство. Что скажите вы на это, Николас Элвин? Вы знаете дух нашей молодежи.

Вызванный таким образом на ответ, Элвин встал, и его слова были таковы, что ропот мгновенно смолк, и все в глубоком молчании, внимательно слушали речь этого нового оратора.

— Лорд-мэр, — начал он, есть у нас пословица: «дело мастера боится», по моему это значит, что люди могут делать только то, в чем они упражнялись. Лорд Уорик и солдаты его мастера воевать. У нас мало таких. Наденьте шлем и кольчугу, и вокруг вас соберется только толпа мужчин. Но что же из этого выйдет? Мэтр Стоктон сказал правду: Разграбление Сити, виселица для мэра и его олдерменов. Не любовь к Ланкастерскому дому заставляет меня говорить это. Клянусь Богом, который некогда будет судить меня, я думаю, что политика Эдуарда, за которую он теперь поплатился короной, делает йоркский дом еще более дорогим для буржуазии и коммерсантов. Он пытался сломить силу важных баронов, и пока цель эта не будет достигнута, Англия никогда не будет наслаждаться миром. Он пал; но только на время. Он покорился обстоятельствам, мы должны сделать тоже. Не всегда можно действовать прямо, в некоторых случаях необходима и хитрость. Я советую отправиться навстречу графу с мирными предложениями, выгодными для нашего города, попытаться приобрести от одной партии то, чего не могли получить от другой, биться за свои интересы не оружием, потому что в таком случае, мы непременно бы проиграли, но силою речей и просьб. Новая власть всегда добра и снисходительна. Какое нам дело, кто на престоле, дом йоркский или ланкастерский? Нам нужны только хорошие законы. Извлечем все выгоды из ланкастерцев, и когда Эдуард вернется, что он непременно сделает, мы снова примкнем к нему. Почтенные лорды и братья, в то время как бароны и негодяи доходят до драки, порядочные люди тихим манером обделывают свои делишки. Мы как траву попираем ногами время. Йоркский и ланкастерский дом могут низвергнуть друг друга, и что же останется? Три вещи всегда будут процветать: это Лондон, ремесла и народ. Мы живем в трудное время; но, как говорит пословица: «Сварите комки с маслом, и у вас будет бульон».

Эта характеристичная речь, оправдывая требованиями мудрой политики, решение, в сущности основанное на эгоизме, произвела большой эффект, тем более что все, зная храбрость молодого Элвина и нелюбовь его к ланкастерцам, ожидали от него совершенно иных советов. Сам мэр, очень любивший Эдуарда, глубоко вздохнул, но должен был, скрепя сердце, покориться мнению целого общества. Раз приняв это решение, Генрих Ли решился быстрым исполнением его произвести надлежащее действие.

— Пойдемте сейчас же, — сказал он, — как подобает нам, в парадных кафтанах и с орденами. Пусть не говорят, что защитники Лондона не умели ни храбро защищаться, ни капитулировать с честью. Мы должны открыть ворота лорду Уорику, пусть будет это по крайней мере с нашей стороны делом добровольным. Вперед, члены совета! Идемте!

— Подождите немного, — шепнул Элвину Стоктон, вцепившись своими острыми ногтями ему в руку. — Пусть они идут вперед, мне нужно сказать вам одно слово, хитрый Ник, всего одно слово.

Мистер Стоктон был человек с большим весом, и Элвин принял за честь для себя эту дружескую просьбу, которой не должно было не в каком случае пренебрегать. К тому же он имел свои причины не следовать за процессией, к которой, при своем положении в коммерческом мире, вовсе не обязан был присоединяться. А потому, когда мэр и прочие члены совета оставили залу с такою поспешностью, как будто торопились на какое-нибудь торжество, а не навстречу неприятельской армии, Николас и Стоктон остались позади всех.

— Мистер Элвин, — сказал Стоктон, лукаво подмигнув Николасу, — вы сегодня прославились. О, вы далеко пойдете, мистер Элвин; я наблюдал за вами. У меня есть дочь! Да, у меня есть дочь! О, такой молодец, как вы, обещает многое.

— Очень вам благодарен, мистер Стоктон, — отвечал Элвин. — Но что вам угодно?

— Что мне угодно! Гм! Я хотел сказать вам, Николас, что я разделяю ваше мнение. Весьма разумно не подставлять свою шею под удар. Черт возьми! Этот мэр настоящий зверь! Но, как вы думаете, не дельнее ли будет не приставать к процессии? У Эдуарда IV память хорошая! А он, пожалуй вернется! Я имею с ним дела: он славный покупатель. А к тому же он много должен Сити... Гм! Мне не хотелось бы казаться неблагодарным.

— Но если вы не пойдете вместе с прочими, другие торговцы приобретут расположение Генриха, а при новом дворе будет наверно большой расход на ваши товары.

Мистер Стоктон, по-видимому, был в сильном замешательстве.

— Это было бы очень жаль, добрый Николас; и не далеко ходить, есть в Истгейте некий Уот Смит, он непременно надул бы доброго короля Генриха, негодяй этакий! Это было бы позором для Сити! Но с другой стороны, йоркцы, большею частию, все платят до последнего пенни, исключая короля Эдуарда, да хранить его Господь! Ланкастерцы же голы как соколы. К тому же Генрих человек не злопамятный; Эдуард же горяч и шутить не любит. А в его глазах было бы изменой соединиться с Алой Розой. Я хотел бы узнать, на что решиться! У меня единственная дочь, прелестная девушка и с хорошим приданым. Мне бы хотелось иметь умного зятя, который мне бы давал хорошие советы.

— Мистер Стоктон, выслушайте меня. Кто умеет служить и нашим и вашим, тот может быть уверен в успехе. Желаю вам всего хорошего; дела мои требуют моего присутствия в другом месте.

И Николас, проворно освободясь от дрожащих рук Стоктона, поспешно вышел из залы.

— Да, да! — в отчаянии пробормотал торговец, — служить нашим и вашим, — сказал он, — нашим — это Эдуарду; вашим — королю Генриху. Черт возьми! Это нелегко сделать прямому человеку, не родившемуся на Севере. Я предпочитаю идти домой и ровно ничего не делать.

С этими словами он украдкой проскользнул из залы и скоро затерялся в толпе, где многие были в таком же беспокойстве, как несчастный Стоктон.

Элвин же тщательно завернувшись в свой плащ, быстро и осторожно пробираясь по улицам, дошел до реки, переехал на ожидавшей его лодке и скоро был в Тауэре.

[1] Главы ремесленных цехов в Англии.

[2] Конные солдаты, употребляемые на разъезды для открытия неприятеля.

[3] Судья в английских графствах.

Книга десятая. X

X

Весь Тауэр был в сильном смятении. Правда, часовые и солдаты были еще на своих постах, на стенах развевалось еще знамя Эдуарда IV: но офицеры и командиры разбрелись кто куда; одни собрались в старой зале, бледные от ужаса, другие бежали, неизвестно куда, третьи открыто оставили войско, прямо объявив, что идут соединиться с неприятельской армией.

Сквозь эту-то горсть встревоженных солдат пробирался Элвин в сопровождении единственного слуги королевы, с нетерпением ожидавшей его. Быстрый взгляд, брошенный им вокруг, убедил Николаса, что советы его были вполне благоразумны. Он отправился в одну из верхних комнат высокой башни, обыкновенно занимаемых рыцарями.

Перед открытым окном, из которого видна была шумная толпа, собравшаяся на улицах и на мосту, стояла королева. Возле нее была леди Скроп, ее закадычный друг. Тут же беззаботно играли королевские дети: Елизавета, Мария и Цецилия, не подозревая об угрожавших им опасностях. Немного в стороне, герцогиня Бедфорд вела оживленный разговор с братом Банджи, спрашивая своего любимца, не может ли еще его искусство восторжествовать над врагами, не более не менее как простыми смертными.

Слуга доложил королеве о мистере Элвине и удалился.

— Ну, что нового, мистер Элвин? — спросила Елизавета. — Говорите скорей, какие известия принесли вы мне от лорда-мэра?

— Увы, государыня! — отвечал Элвин, преклоняя колено. — Вам остается только одно: как раз под окном стоит ваша лодка, видите там направо круглая, сероватая Вестминстерская башня: бегите туда, пока есть еще время; но поторопитесь, скоро будет уже поздно.

Герцогиня с беспокойством взглянула на Элвина.

— Неужели Лондон изменил своему королю? Стыд и позор этим жалким трусам! — пробормотала испуганная королева.

— Они не трусы, ваше величество, — отвечал Элвин. — Надо иметь железные когти, чтобы справиться с медведем, в особенности с белым. Король, бароны, солдаты, рыцари — все бежали. Одни граждане Лондона остались в городе. Но разве может горсть мирных граждан противиться целой армии. Им ничего другого не остается, как обеспечить себе жизнь и имущество.

— Так вот каково твое хваленое влияние на народ и на молодежь в Сити?

— Влияние мое весьма незначительно, ваша светлость: и кроме того, извините меня за откровенность, я повторю то же самое и через год, когда король Эдуард снова поселится в этом дворце, но каково бы не было мое влияние, я употребил его для того, чтобы спасти жизнь стольких людей, которых сопротивление без всякой пользы подвергло бы опасности потерять ее! Ваша лодка внизу. Повторяю вам, бегите, пока есть еще время. Но когда пробьют часы на колокольне, будет уже поздно.

— В таком случае, да защитит Господь моих детей! — сказала Елизавета, наклоняясь к дочерям, и горько заплакала. — Я сейчас иду!

— Подожди! — остановила ее герцогиня. — Люди нас оставляют, но неужели и духи изменят нам? Скажи, брат, можешь ли ты еще что-нибудь для нас сделать; иди и ты думаешь, что настал час покориться участи и бежать?

— Дочь моя, — сказал монах, лицо которого, бледное и искаженное от испуга, представляло прежалкий вид, — вы должны пенять на себя. Этот Уорнер... этот... одним словом этот негодяй, поощряемый вами, дошел до того, что перевесил могущество главного. Я заранее предсказал вам это. Бегите! Бегите! Это самая удобная для вас минута спасти жизнь! Звезды, моя книга, мой добрый дух, все говорит мне: Беги! Беги скорее!

— Клянусь небом! — вскричал Элвин, сильно пораженный всей этой сценой. — Хоть раз в жизни являешься ты честным человеком и благоразумным советником! Слышите! Второй выстрел! Граф уже у ворот города!

Королева не медлила больше: поскорее взяла она на руки младшую дочь; леди Скроп последовала за ней, ведя двух остальных ее дочерей.

— Идите скорее за мной, мэтр Элвин, ваше присутствие может помочь нам преодолеть все препятствия, — сказала герцогиня.

Принужденная из сверхъестественного мира астрологии и магии вернуться в область трезвой действительности, женщина эта сразу становилась проницательной и ловкой интриганкой.

Не успел Элвин ответить, как дверь быстро отворилась, и несколько офицеров бросились за королевой и ее матерью.

— Милостивая королева, — разом кричало несколько голосов, каждый по-своему выражая одно и то же чувство ужаса, те же предостережения. — Бегите! Мы не можем положиться на солдат! Чернь восстала! Она провозглашает короля Генриха. Отец Годард проповедует против вас в церкви св. Павла. Сэр Джеффри Гейтс вышел из аббатства вместе со всеми злодеями. Мэр соединился с мятежниками! Бегите! В аббатство! В аббатство!

— Кто из вас старше всех чином? — спокойно спросила герцогиня.

Елизавета же до того была убита горем, что, казалось, потеряла способность говорить и двигаться.

— Я, Джайлс де Мальвуазен, — отвечал старый, вооруженный с головы до ног воин, — сражавшийся во Франции под начальством героя Тальбота.

— Отлично, сэр, — с достоинством сказала герцогиня, — поручаю вам старшую дочь вашего короля. Ступайте вперед, мы пойдем за вами. Облокотись на меня, Елизавета.

И герцогиня, поддерживая королеву и ведя за руку младшую внучку, вышла из комнаты.

Монах тоже отправился вслед за ними, но постарался замешаться в толпу; он очень хорошо знал, что плохо придется ему от солдат Уорика, если только им удастся захватить заклятого врага своего любимого вождя.

Элвин, забытый среди всеобщей суматохи, бросился в комнату Адама.

Старик и не подозревал настоящей причины, побудившей герцогиню уволить его от занятий астрологией, но какова бы ни была эта причина, Адам благословлял ее, благодаря ей он снова мог теперь всецело предаться своей дорогой машине и спокойно заняться исправлением вреда, который нанес ей монах.

Сибилла, перепуганная страшной суматохой во дворце, поскорее скрылась в свою комнату и не знала, что им делать: бежать ли или остаться.

Приход верного Элвина очень обрадовал ее. Николас не знал, что посоветовать им; главное аббатство[1] вероятно было наполнено бандитами, и лучшие квартиры этого городка, должно быть, уже заняты знатными йоркцами. Маленькие аббатства были еще менее безопасны. Сверх того, если бы Адам был узнан по дороге прохожими, то ему плохо бы пришлось от безрассудной черни. Наконец, здесь, во дворце, им не угрожала, в сущности, никакая опасность, так как толпа не могла пробраться сюда. Узнав от Сибиллы, что она имела причины надеяться на покровительство Уорика ее отцу, так как Мармадюк Невилл принадлежал к его свите, Элвин посоветовал им спокойно оставаться в своей квартире и обещал позаботиться о них, когда дворец передан будет в руки другого правительства.

Совет этот одинаково понравился Сибилле и Уорнеру. Ученому трудно было решиться снова расстаться со своей дорогой машиной, а Сибилла всецело отдалась своим мыслям и молитвам о милом своем Гастингсе, теперь изгнанником скитавшемся по чужой земле. Ей некогда было думать об опасностях, угрожавших ее собственной жизни.

[1] Вестминстерское аббатство было укреплено.

Книга десятая. XI

XI

Из Тауэра Элвин вернулся в Сити. Заботы о Сибилле нисколько не мешали его стремлениям к богатству и известности. Стать во главе своего сословия, достигнуть почетных городских должностей было его заветной мыслью, целью всей его жизни.

Но теперь, совершенно машинально, нисколько не думая о наживе, он шел в свою лавку. Повсюду на улицах видно было шумное оживление, все лавки были заперты; на окнах развевались флаги и разные дорогие материи; балконы были полны зрителей в праздничных нарядах.

Непостоянная толпа, еще недавно насмешками провожавшая добродушного Генриха в Тауэр, теперь радостными криками: «да здравствует Уорик! Да здравствует Кларенс!» встречала торжественный въезд в город неприятельской армии, впереди которой ехали мэр и олдермены. Николас, вернувшись в лавку, нашел все свои драгоценности в целости и порядке, похвалил подмастерьев за усердие и за то, что они имели осторожность не примкнуть к толпе. Затем он выставил на окнах и на балконе богатейшие материи, какие у него только были, и со злою, саркастической улыбкой сказал своим подмастерьям: «Когда церемония будет кончена, припрячьте все эти украшения на случай возвращения Эдуарда Йоркского».

Между тем граф Уорик и царственный зять его, предшествуемые трубачами, барабанщиками и герольдами, торжественно въезжали в столицу при шумных восклицаниях народа. За ними следовали носилки герцогини Кларенс, окруженной графом Оксфордским, лордами: Фитцхью, Стенли и Шрусбери, сэром Робертом Литтоном и многими другими рыцарями, дворянами и оруженосцами. За ними колоннами проходили войска, нигде не встречая ни малейшего сопротивления.

Уорик в полном вооружении, но с обнаженной головой ехал на своем любимом коне. Наружность его сохраняла еще тот гордый, величественный вид, который возбуждал восторг черни. Но более внимательный наблюдатель мог бы заметить на лице его следы забот, страданий и сильной душевной борьбы. Взор его, прежде прямой и самоуверенный, с беспокойством и недоверчивостью блуждал по сторонам, когда он, кивая головой, отвечал на громкие приветствия народа.

Но еще большая перемена заметна была на молодом лице герцога Кларенса. Обыкновенно свежее и румяное, как у старшего брата, оно было теперь почти также бледно, как у Ричарда. Мрачное, недовольное выражение, которого не могли даже развеять радостные приветствия народа, представляло резкий контраст с прежней беззаботной веселостью, с первого взгляда привлекавшею к нему сердца всех. Его богатое вооружение, роскошный костюм, цепь из драгоценных камней с крестом св. Георгия на шее, его убранная перьями и сверкавшая алмазами шляпа, предводительский жезл, знамя Плантагенетов, которое нес над его царственной головой герольд, весь этот блеск невольно останавливали на нем взоры всей толпы. По левую его руку ехал Генрих Ли, недовольный и угрюмый, сухо и односложно отвечая на предлагаемые ему вопросы.

В одном узком проходе Уорик и Кларенс остались вдвоем, чего давно желал граф.

— К чему такой грустный, озабоченный вид, омрачающий нашу победу, сын мой, — шепнул ему Уорик, — разве он приличен теперь, когда мы вступаем в столицу, которою овладели без пролития крови?

— Клянусь св. Георгом, — угрюмо отвечал Кларенс, — неужели вы думаете, что сыну Ричарда Йоркского приятно помогать низвержению своего родного брата и восстановлению врага его рода?

— Ты бы раньше мог подумать об этом, — с грустным упреком отвечал ему Уорик.

— Да, я должен бы был подумать об этом прежде, чем Эдуард Ланкастерский стал моим зятем и королем, — с горькою усмешкой отвечал Кларенс.

— Перестань, — сказал граф. — Ты не то говорил в Амбуазе, тогда ты был скрытнее, или великодушнее. Но теперь уже поздно раскаиваться: снявши голову, по волосам не плачут.

Между тем во время торжественного въезда победителей, главное лицо, во имя которого совершался немаловажный, сильный переворот, находилось еще в уединенной комнате Тауэра. Возле пленника не было даже его верных слуг: Мейкинга, Вельда и Аллертона, при известии о высадке Уорика они были удалены из его комнаты и находились теперь в рядах его новых и странных защитников. Генрих был один, впрочем, не совсем, с ним были его верные друзья: скворец и собака. От приносившего ему завтрак оруженосца, августейший пленник знал о приближении Уорика к Лондону и о намерении графа провозгласить Генриха королем. Несмотря на то, ни один из тауэрских офицеров не решился освободить пленника: не зная намерений графа и герцога, они боялись, чтоб излишнее усердие не вменилось им в преступление. Но предвидя, что при настоящем положении дел, первым желанием Генриха будет возвратить себе свободу, и не зная, как поступить в этом случае: исполнить ли его желание или отказать ему, они удалились настолько, чтобы не слышать его голоса, и таким образом башня, где помещался пленник, осталась совершенно без стражи.

Из окна своего король мог, однако, видеть толпившийся народ и проезжавшее войско, мог слышать громкие крики: «Да здравствует Уорик! Да здравствует добрый король Генрих VI!» Это странное сочетание имен сильно удивляло и беспокоило одинокого пленника. Но мало-помалу к нему вернулось обычное спокойствие его кроткой и нежной души. Глубокая вера в провидение поддерживала его в трудные минуты его жизни. В самом деле, зачем столько хлопотать о суетах мира сего, зачем падать духом, когда Бог знает сам нужды людей и направляет все к лучшему.

— Право, — пробормотал Генрих, медленно прохаживаясь по комнате, — этот суетный свет похож на развеваемое ветром перо: никогда не может он оставаться в покое! Уорик и король Генрих! Лев и ягненок! Увы! Ведь мы не в раю, где в подобном союзе не было бы чуда? И ты тоже, глупенькая птичка, — продолжал он, останавливаясь перед клеткой своего любимца, и сострадательная улыбка пробежала по его лицу, ангельская кротость которого могла бы обезоружить врага. — Глупенькая птичка, кажется, шум и тревога на улице подействовали и на тебя! Ты бьешь крылышками, ты с беспокойством смотришь на меня своими блестящими глазками. Что, и ты тоже хочешь свободы, дурачок? Да, для того, чтобы сокол бросился на бедную беззащитную птичку. Не лучше ли для тебя клетка, а для твоего хозяина тюрьма. Ну, выходи, если хочешь. Здесь ты по крайней мере в безопасности. — Он открыл клетку, и скворец уселся к нему на грудь и своим пронзительным голоском прокричал: «Бедный Генрих! Бедный Генрих! Злые люди! Бедный Генрих!» Собака, завидуя предпочтению, оказываемому птичке, бросилась ласкаться к хозяину, не спуская с него своих добрых глаз, в которых светилась слепая, безграничная преданность. В обществе этих двух друзей, Генрих спокойно проводил время, в ожидании ужина. Наступил вечер, а ужина все еще не было. Удивленный этой еще никогда небывалой небрежностью, Генрих позвонил, но никто не являлся. Он вышел в переднюю, там никого не было. Наружные двери были, по обыкновению заперты. Но во дворе не слышны были шаги часового. Дрожь пробежала по всем членам Генриха. «Неужели меня хотят уморить с голоду?» — с ужасом подумал он. Медленно вернулся он в свою комнату и снова подошел к окну. Вдали слышались еще крики: Да здравствует король Генрих!

Странный контраст! Там, на улице, восторженные изъявления преданности!.. Здесь же полное пренебрежение. Между тем собака, как бы угадавшая мысли своего хозяина отправилась по комнатам отыскивать, нет ли чего съестного, подошла к буфету в передней, отперла его и с радостным лаем вернулась к хозяину, взяла его за платье и потащила к буфету. Удивленный Генрих нашел там несколько пирожков, какие приносили ему обыкновенно к ужину. Эту скромную пищу король разделил со своими друзьями, и все трое утолили голод. Затем Генрих посадил скворца в клетку, собаке велел спокойно лечь у камина, а сам пошел в свою маленькую молельню и в пламенной молитве забыл весь мир. Была уже ночь, а король все еще томился. Но вот блеснул красноватый свет, послышались чьи-то шаги, дверь отворилась, и яркий свет факела в руках оруженосца осветил величественную фигуру Уорика.

По знаку графа оруженосец зажег свечи и быстро удалился. Делатель королей и некогда свергнутый им король остались вдвоем. При виде человека, который был главным виновником его несчастия, Генрих побледнел и невольно попятился. Но несмотря на все добродушие и миролюбие, он не был трусом. После короткого молчания, во время которого король мысленно обратился с молитвой к Богу, прося у него не безопасности, но силы забыть прошлое, Генрих VI подошел к Уорику, неподвижно стоявшему на пороге в страшной борьбе гордости со стыдом, и голосом, которому кротость придавала еще более величия, сказал:

— Какие новые бедствия, граф Солсбери и Уорик, пришел ты возвестить бедному пленнику, некогда бывшему твоим королем?

— Простите! Простите меня! Генрих, государь мой! — вскричал Уорик, падая на колени.

Кроткий упрек короля, его трогательные слова, сильная перемена, в лице и в фигуре Генриха со времени их последнего свидания, седые волосы и согбенный стан его, все это глубоко потрясло гордое сердце графа. И когда Уорик прижал к губам своим худую, костлявую руку августейшего пленника, на нее скатилась слеза.

— Но нет, не прощайте меня еще, — продолжал граф, — нет, государь, не здесь и не теперь должен я просить у вас прощения. Но когда среди залы, где восседали ваши предки, вы снова будете окружены пэрами Англии, когда победоносное знамя Св. Георгия снова будет развеваться над троном, возвращенным вам вашим подданным, когда права ваши будут совершенно восстановлены, тогда Уорик преклонит колени перед королем Генрихом и будет молить его о прощении. Теперь же ему стыдно просить этой милости, еще не заслуженной им.

— Ах, милорд, — сказал король с кротким и грустным упреком, — не посреди труб и знамен Сын Божий дал людям пример любви к врагам. Когда ты сверг меня с престола, когда ты заставил меня при насмешках и оскорблениях толпы пройти в эту тюрьму, уже тогда, Уорик, простил я тебя, и просил Бога даровать тебе прощение, если ты поступил со мной дурно, а также простить и меня, если недостатки короля заслуживали такое дурное обращение со стороны подданного. Встань граф; не воздавай простому смертному такого почтения, которое прилично одному Богу.

Уорик молча повиновался. С участием смотрел король на видимую борьбу, происходившую в душе этого мужественного человека и дружески положив руку на плечо графа, сказал:

— Мир с тобою! Ты в сущности не сделал мне никакого зла. Здесь, в этих стенах, я был столько же счастлив, как и в зеленеющих парках Виндзора; гораздо счастливее, чем в пышных, парадных залах и на поле битвы. Но что нового?

— Государь, неужели вы не знаете, что Эдуард теперь изгнанник и что небо допустило меня одним ударом отомстить ему за себя и за вас? Сегодня я без боя овладел Лондоном; улицы его заняты теперь моими солдатами. Я бросил пэров, воинов и прелатов, собравшихся у меня на совет, и один тайно отправился сюда, чтобы первому преклонить колени перед Генрихом VI, королем Англии, снова занявшим престол Генриха V.

Известие это, по-видимому, нисколько не обрадовало Генриха. Равнодушие его было неприятно графу, он едва мог удержаться, чтобы не сказать: «Кто так мало дорожит престолом, тот не достоин его».

— Ах! — воскликнул Генрих с глубоким вздохом. — Небо готовит тяжелые испытания моей старости. Садитесь, милорд.

Граф сначала подал кресло Генриху, а потом сел и сам.

— Поверьте мне, государь, — сказал он, — последние годы вашей жизни будут гораздо спокойнее вашей юности. Теперь нечего более бояться враждебных действий со стороны Эдуарда. Союз ваш с человеком опытным в военном деле и в то же время гораздо более знакомым с характером ваших подданных, чем ваши прежние министры, союз этот дает вашему величеству возможность предаться благочестивой жизни, а слава ваша и спокойствие вверены будут охране храбрых людей, которые сумеют держать в руках этот буйный народ.

— Союз! — повторил король, уловивший одно это слово из всей речи Уорика. — О каком союзе говоришь ты, граф?

— Письма эти объяснят вам все, государь. Одно от королевы Маргариты, другое от сына вашего, принца Эдуарда Валлийского.

— От Эдуарда! От милого моего Эдуарда! — воскликнул король в порыве отеческой нежности. — Так ты его видел? Здоров он? Весел?

— Он красив и силен, обладает храбростью, достойной меча его благородного деда, и обещает быть прекрасным наследником английского престола.

— А знает он... хорошо он знает, что все мы в руках Божиих?

— Государь, — в замешательстве отвечал Уорик, — он вполне набожен, как подобает быть христианскому рыцарю и доброму принцу.

— Ах! — вздохнул король. — У вас, воинов на этот счет странные понятия.

И отвернувшись от графа, Генрих подошел к столу и принялся читать письма. Уорик, закрыв лицо руками, украдкой наблюдал, какое впечатление произведет на короля известие о союзе сына с его старинным врагом.

Генрих сильно расчувствовался при виде хорошо знакомого почерка Маргариты; три раза прерывал он чтение, вытирая слезы, катившиеся по его бледным щекам.

— Бедная моя Маргарита, сколько пришлось тебе выстрадать! — прошептал он. — В твоем почерке уже нет прежней твердости и смелости.

И он принялся доканчивать письмо. Несколько раз лицо его изменялось. Он даже вскрикнул от удивления, но предполагавшаяся женитьба принца Эдуарда на леди Анне не возмущала этого кроткого, незлобивого человека, как она возмущала его гордую, мстительную супругу. Прочитав письмо сына, в котором тот говорил ему о своей пылкой любви и смелых надеждах, он провел левой рукой по лбу, как бы стараясь отогнать от себя грустные мысли, а правую протянул Уорику.

— Служи моему сыну, ведь он также будет и твой, — взволнованным голосом произнес Генрих. — Возврати мир расстроенному королевству, исправь мои ошибки, не притесняй тех, кто против нас и да благословят этот союз Христос и все святые!

Уорик не ожидал такого ответа. Он надеялся услышать от короля те же упреки, как и от Маргариты, может быть потому-то и хотел он видеться наедине с Генрихом, чтобы никто, даже брат его, не слышал этих упреков, чтобы никто не мог сказать, что Уорик, вернувшийся победителем и мстителем на родину, в час торжества своего унизился до того, что решился оправдывать свое поведение. Никогда не считал он себя способным смириться перед мужчиной, как из рыцарского уважения к женщине смирился перед Маргаритой. Но кротость и великодушие Генриха сразу покорили себе гордое, неукротимое сердце графа. С чувством пожал он руку короля и пылко, восторженно воскликнул:

— Да погибнут враги ваши, государь! — голос графа дрожал, он задыхался от волнения. — О, зачем не знал я раньше всей святости вашего чудного сердца. Зачем столько препятствий мешали преданности Уорика к королю, вполне достойному его преданности! Как ничтожна дикая храбрость лицемера-Эдуарда перед вашим мужественным сердцем, перед вашим христианским самоотвержением! Позор тому, кто обманет ваше доверие! Никогда не сделаю я этого, клянусь Небом! Если даже вся Англия изменить вам, я один буду оберегать ваш трон, и своею грудью буду защищать вас до последней капли крови! О, зачем победа моя обошлась мне так дешево! Я бы хотел, чтобы сотни битв доказали вам, насколько в глубине души Уорик ценит прощение дарованное ему королем.

— Нет, Уорик! Не говори этого, не упоминай мне о битвах, — возразил Генрих. — Не добивайся расположения короля, проливая кровь хоть одного из его подданных.

— Ваше благочестивое желание будет исполнено! — отвечал Уорик. — Посмотрим, может ли снисходительность ваша так же благотворно подействовать на других, как действует на меня ваше милостивое прощение. Но государь, вам не прилично оставаться долее в этих стенах. Эй, сюда!

И граф отворил дверь в переднюю, где по приказанию его собралась вся дворцовая стража с обнаженными головами и держа в руках факелы, чтобы отвести Генриха в залы его побежденного врага.

— Да здравствует Уорик! — вскричала стража, увидев графа.

— Молчите! — закричал он громовым голосом. — Кто смеет приветствовать подданного в присутствии государя? Вот ваш король!

При виде Генриха, все упали на колени. Уорик взял со стола свечу и вывел короля из тюрьмы.

Перед уходом Генрих медленно обвел глазами всю комнату, мысленно прощаясь с каждой вещичкой.

Громкие крики стражи разбудили скворца: он испуганно порхал в клетке и повторял свои любимые фразы: «Бедный Генрих! Бедный Генрих! Злые люди! Кто хотел бы быть королем»?

— Слышишь, Уорик, — сказал король, покачав головой.

— Если бы орел мог говорить, он сказал бы совсем другое, — гордо отвечал граф.

— Да, но, видишь ли, орел не ужился бы в этой тесной клетке; он не мог бы утешать пленника; эти же кроткие и робкие животные любят нас и лучше всех других облегчают наши страдания. Пойдем, милая птичка, — говорил Генрих, освобождая своего скворца, который тотчас же сел к нему на руку. — Пойдем и ты, Трей, мой верный пес. Теперь я следую за вами, кузен.

С птицей на руке, и в сопровождении собаки, Генрих VI, вместе с графом, вошел в освещенную залу Эдуарда. Стол был накрыт для царского ужина; старые друзья его: Меннинг, Бидл и Аллертон были там же. Они плакали от радости. Сверху раздавались грубые, резкие звуки музыки, это была национальная песня древних норманнов, мало-помалу вышедшая из моды, но снова введенная в употребление Маргаритой Анжуйской, «песнь о Роллонской битве».

Книга одиннадцатая. I

КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ

I

Три дня спустя после вступления Уорика и Кларенса в Лондон, 6-го октября, оба вождя, в сопровождении многочисленной и блестящей свиты, в парадных мундирах, отправились в Тауэр. Оттуда они проводили короля, уже облеченного в царскую мантию, с короной на голове, сначала в церковь Св. Павла, где и отслужено было благодарственное молебствие, а из церкви — в епископский дворец, который сделался его главной резиденцией. Восстановление Ланкастерского дома с явным одобрением принято было во всем королевстве: и новая династия, казалось, могла надеяться на утверждение свое на престоле Англии, имея на своей стороне великодушного Уорика и тому подобных советников. Ни чьей невинной кровью не было обагрено вторичное царствование миролюбивого Генриха. Одна голова пала на эшафоте, голова графа Ворчестера. Но эта единственная казнь была единогласно всеми классами признана делом правосудия и только еще более выставила принципы кротости и милосердия, на которых построено было новое правление.

В первые же дни этого неожиданного государственного переворота Элвин нашел случай быть полезным своим тауэрским друзьям. Уорик желал расположить в свою пользу всех граждан, принявших его сторону, кто по убеждению, кто только покоряясь обстоятельствам. Между последними он узнал уже о важной роли, какую играл в ратуше наш знакомец, Элвин. Граф пригласил Николаса в свой Уорикский замок, и, поздравив его с блестящими успехами в свете, предложил ему место главного золотых дел мастера при дворе короля Генриха.

Честный Элвин на минуту задумался, потом решительно отвечал:

— Благородный лорд, будьте великодушны, простите меня, но я должен вам сказать, что возвышением своим я много обязан королю Эдуарду и его супруге. И хотя, ради государственных интересов, я посоветовал своим согражданам покориться вам, но я не желаю, чтобы про меня сказали, будто я, из-за собственных выгод изменил королю.

Уорик вспыхнул, и презрительная улыбка заиграла у него на губах.

— Ну, друг мой, — сказал он, — не приписывай себе добродетелей, незнакомых людям коммерческим, да, пожалуй, и всем вообще детям Адама. Я насквозь вижу тебя, мэтр Элвин. Ты считаешь неблагоразумным открыто объявить себя в пользу нового порядка вещей. Но не бойся ничего. На нас можно положиться.

— Нет, милорд, — отвечал Элвин, — вы плохо знаете меня. Но много граждан, гораздо более сильных и влиятельных, чем я, помнят еще, что йоркцы были всегда покровителями ремесел и торговли. Хотя вы и заняли этот город, но рано или поздно вы узнаете, что только поощрением промышленности можно завоевать себе сердца Лондона.

— Я буду справедлив ко всем, — сухо отвечал граф, — но и без вас, есть у нас кому защищать права Алой Розы.

— Говорят, милорд, — смело продолжал Элвин, — что вы любите баронов, рыцарей, джентльменов, иоменов, крестьян, но презираете коммерсантов. Боюсь, что это правда.

— Я не люблю этого коммерческого ума, который изощряет всю свою силу на то, как бы ловчее надуть, нажиться. Эдуард Йоркский, признаюсь, был великим коммерсантом. Я не желал бы, чтоб повторилась та печальная для Англии эпоха, когда столько добрых поселян, как ты, Николас Элвин, променяли свои зеленеющие поля на станок и лавку. Но я вошел с тобою во все эти подробности только по тому, что ты честный сын севера. Мне некогда терять время на пустые разговоры. Говори, согласен ли ты принять мое предложение, или желаешь какой-нибудь другой награды; я готовь сделать для тебя все, что только в моих силах. Человек, оказавший мне услугу, становится живым укором для меня, пока я не отплачу тем же.

— Хорошо, милорд, я попрошу у вас одной милости: возьмите под свое покровительство бедного ученого, Адама Уорнера, который теперь находится в Tаyэре и...

— Теперь в Тауэре Адам Уорнер? Но разве он нуждается в чьем-нибудь ходатайстве теперь, когда я уже более не в изгнании? Моя обязанность — заботиться о нем! Я окружу его всеми почестями, каких он только пожелает. А его благородная дочь? Я постараюсь, чтобы она выбрала себе мужа из лучшей английской молодежи. Она тоже в Тауэре?

— Да, — резко отвечал Элвин, которому не по вкусу пришлись последние слова графа.

Граф позвонил. Вошел слуга.

— Попроси сюда сэра Мармадюка Невилла, — приказал Уорик.

Через минуту Мармадюк был уже в кабинете графа и Уорик поручил ему, с приличной свитой, отправить в Тауэр носилки за Адамом Уорнером и его дочерью.

— А ты, Элвин, отправляйся вместе со своим молочным братом и попроси мистера Адама и дочь его ко мне в гости. Ну, подойди ко мне. Я предвижу, что у меня будет много тайных врагов в этом городе, не хочешь ли хоть ты быть открытым другом Уорика?

Трудно было Элвину противиться неотразимому действию, какое производило на всех простое, дружеское обращение и прямая, бесхитростная речь графа. Но коммерсант одержал в нем верх над человеком. В глубине души уверенный, что век был против Уорика, что торговля Лондона извлечет немного пользы из нового правления, Элвин преклонил колено перед графом и с достоинством отвечал:

— Милостивый лорд, кто будет другом моего сословия, тот будет и моим!

Гордый граф, с досады, закусил себе губы и повелительным жестом отпустил молочных братьев.

— Ты грубая деревенщина, Николас, — сказал Мармадюк, когда они уже вышли от графа. — Не один барон отдал бы замок своего отца за те слова, которые только что сказал тебе граф.

— Пусть продают бароны свою свободу за пустые слова; я же хочу иметь возможность беспрепятственно защищать ту партию, которая больше других будет помогать процветанию торговли и даст лучшие законы. Но скажите, пожалуйста, сэр, отчего Уорнер и дочь его так дороги графу?

— Как! Разве ты не знаешь? Так она тебе не рассказывала... Ах, я чуть было не проговорился!

— Разве есть какая-нибудь тайна между графом и ученым? — спросил удивленный Элвин.

— А если и так, наш долг уважать чужие тайны, — отвечал Невилл. — Но надо послать за носилками.

Граф Уорик ласково принял своих гостей. В обращении его с Сибиллой проглядывала отеческая нежность. Когда молодая девушка, робко опустив глаза, подошла к графу, он ласково положил руку ей на голову и с чувством сказал:

— Да благословит тебя Матерь Божия, милое дитя мое. Прими от меня этот отеческий поцелуй, — прибавил он, прикоснувшись губами к белому, нежному лбу молодой девушки. — Помни, что этим поцелуем, я обещаюсь тебе быть вторым отцом, заботиться о твоих нуждах, ограждать тебя от горя и оскорблений, заставлять других уважать твое имя. Что же касается тебя, честный ученый, — обратился граф к Уорнеру, — то судьба твоя тесно связана с моею. Я теперь вполне счастлив; дай Бог, чтобы то же самое можно было бы сказать и о тебе. Аминь.

И граф долго говорил с ним о его изобретении и вполне оценил гениальную мысль ученого и ту громадную пользу, какую можно будет извлечь из его машины. Но, знакомый с духом времени, он советовал Адаму оставить ее, так как время, для подобных удивительных изобретений, еще не созрело, и предлагал ему заняться более благодарным трудом.

— Милорд, в отчаянии отвечал Уорнер, вся жизнь моя сосредоточилась в этом изобретении. Оторвать меня от занятия им, это все равно, что убить меня! Увы, кажется, перемена власти не даст лучших надежд науке в этом железном веке.

Уорик был тронут словами Адама.

— Будь же счастлив по-своему, — сказал он после минутного молчания. — Я буду твоим покровителем, но отложи свои занятия до завтра, сегодня же ты останешься у меня.

За обедом Адам сидел возле графа, а Сибилла за одним столом со статс-дамами герцогини Кларенс.

В конце ужина Уорик обратился к своим гостям, в числе которых было много баронов, рыцарей и духовенства, с красноречивою речью в пользу Адама Уорнера. Описав достоинства ученого, упомянув о важном изобретении его, целью которого было благо родины, граф просил гостей своих, в особенности духовенство, оградить имя этого достойного человека от тяжкого обвинения в колдовстве.

— Ведь вы знаете, говорил он, что народ, по невежеству своему, приписывает колдовству все то, что превышает его понятие. Я не отрицаю, что колдовство принесло много вреда нашей отчизне и что им занимается в обширных размерах герцогиня Бедфорд, брат Банджи и другие ее приближенные: но Адам Уорнер далеко не таков, все, что он придумывает, все это направлено ко благу народа и вполне согласно с догматами веры. Итак, выпьем за здоровье мэтра Адама Уорнера и его прекрасной дочери.

Речь эта была встречена почтительными одобрениями, но уже не с тем восторгом, с каким обыкновенно встречались все речи графа.

— В лице прелестной дочери мэтра Уорнера рекомендую вам, милорды и джентльмены, нежную подругу моей милой Анны, принцессы Валлийской, — с еще большей благосклонностью продолжал граф, указывая на Сибиллу, — из любви к дочери и от ее имени я беру эту чудную девушку на свое попечение и буду заботиться о ней, как о родной дочери. И кто из вас, господа рыцари и джентльмены, кто из вас заслужить любовь моей питомицы, тот в приданое за ней получит лучшее из моих рыцарских поместий. А когда принцесса Анна, со своим благородным супругом, вернется в Англию, мы устроим в Смитфилде турнир во славу Св. Георга и в честь наших дам. Тогда-то, делать нечего, придется мне возбудить ревность моей дорогой графини, переломив копье в честь молодой особы, которая соединяет такое благородное сердце с таким прелестным лицом.

Вечером, на балу много восторженных взглядов обращалось на Сибиллу, и не один молодой джентльмен добивался теперь ее расположения. В былое время, подобное внимание, подобные почести заставили бы радостно забиться сердце молодой девушки. Казалось бы, что все ее честолюбивые мечты наконец исполнились: отец ее, без всякого унижения, приобрел покровительство знатнейшего вельможи, впереди их ожидало богатство, высокое положение в свете, всеобщее уважение. Как радовалась бы она этому прежде. Но теперь ей было все равно. Одно чувство всецело овладело ее душей, чувство любви к Гастингсу, в нем одном видела она все свое счастье. Если бы не отец, она прокляла бы и пышность, и удовольствия, и знаки любви и почтения, все это казалось ей горькой насмешкой над несчастиями бедного изгнанника.

Граф хотел назначить Сибиллу в свиту леди Изабеллы. Но, зная высокомерие герцогини Кларенс, молодая девушка выпросила у Уорика позволение остаться при отце, под предлогом, что его слабое здоровье требовало ее постоянных попечений.

Тауэр был для них самым лучшим убежищем от притеснений и оскорблений толпы. Там-то и приказал граф отвести удобную квартиру для ученого с дочерью и приставил к ним многочисленную прислугу.

Но возвышение Уорнера только подтвердило те слухи, которые распустил про него Банджи, будто он опасный колдун и много помогал Уорику в его предприятии.

Весть об успехах ученого дошла и до аббатства. Теперь герцогиня Бедфорд была уверена, что Уорик награждал ее зловещего астролога за какие-нибудь тайные услуги, действие которых Банджи мог бы предотвратить, если бы она тогда послушалась его. И герцогиня дала обещание, в случае возвращения ее прежнего влияния, отдать Уорнера и его машину в полное распоряжение монаха.

Между тем, брату Банджи надоела уже скучная жизнь в аббатстве, и он страшно завидовал Адаму.

В один прекрасный день монах решился покинуть свое убежище. Зная снисходительность Уорика, он рассчитывал мнимою кротостью и покорностью добиться его прощения. Но не смея показаться на глаза графу, он задумал искать посредничества Адама, которого просьбами и лестью надеялся заставить забыть все его прежние грубости. Хотя он и презирал Уорнера за его слабый характер, но в то же время серьезно верил в его таинственную и роковую силу.

В сумерках, Банджи отправился в Тауэр и с помощью прислуги, пробрался в комнату Уорнера. Между тем Адам, не совсем чуждый суеверия, сообразил, что все несчастья, случившиеся с машиной, произошли от отсутствия в ней алмаза, полежавшего под таинственными лучами луны. На оставшуюся у него от расходов значительную сумму он купил себе средней величины алмаз довольно хорошей игры и надлежащее количество ночей ставил его на лунный свет во время новолуния. В ту самую минуту, как вошел Банджи, он уже приготовился вложить алмаз в машину и с торжествующей радостью смотрел на него.

— Могущественный брат, — начал монах, бросившись ему в ноги, — пусть твое милосердие равняется твоей власти. Действительно, ты доказал, что один ты магик; я же только плохой колдун. И вот ты богат и в большом почете, а я — бедный изгнанник. Прости же своего врага и удостой принять его к себе в качестве раба, который принадлежит тебе по праву победы. О, Sapristi! О Gemini! Что у тебя за драгоценный камень.

— Прочь отсюда! Ты мешаешь мне! — закричал Адам, вкладывая алмаз в машину.

— Как! Драгоценность! Алмаз в машину! — пробормотал удивленный монах, у которого при виде алмаза, как говорится, слюнки потекли, машина и прежде была дорога ему, теперь же тем более. «Если я снова завладею тобой, талисман! — подумал он, — то сумею употребить тебя на что-нибудь более полезное, чем варение яиц».

— Прочь отсюда, говорю тебе, — повторил Адам, испуганно озираясь по сторонам и дрожа от ужаса при виде монаха, злобу которого он хорошо еще помнил. — Как осмелился ты придти сюда, меня беспокоить?

Монах, с робкой покорностью, бросился к ногам Адама и, после многих извинений, просил ученого ходатайствовать за него у графа.

— Я не домогаюсь твоих почестей, ни твоего высокого положения, великий Адам; я прошу только одной милости: служить тебе и работать под твоим надзором, учитель. Граф, я знаю, послушает тебя, если ты ему скажешь, что я пользовался доверием его врага, герцогини, что я могу сообщить ему сокровеннейшие тайны, какие я...

— Прочь от меня, негодяй! — с презрением отвечал Адам. — Ты еще хуже, чем я предполагал! Я знал, что ты невежда и изверг, а теперь вижу, что ты к тому же подлец и изменник! Мне работать с тобою! Просить у графа покровительства для негодяя, который позорит только имя ученого! Ни за что на свете! Если бы ты просил у меня кусок хлеба и милостыню, я дал бы тебе их, как подобает христианину! Но доверие, честь, слава ученого, благородный труд не для обманщиков и изменников! Вот тебе, вот!..

И, достав из ящика горсть мелких монет, Адам сунул их в руку монаха и, толкнув его к двери, позвал слуг и приказал им выпроводить из дворца этого проклятого посетителя. С угрожающим видом повернулся к нему монах. Но, не смея вслух произносить угрозы, он только в душе поклялся страшно отомстить Уорнеру и, молча, вышел.

Несколько дней спустя Адам, во время одной из своих одиноких прогулок по Тауэрским валам, наткнулся на нескольких рабочих, поправлявших пушку. Так как все относящееся к механике всегда возбуждало его интерес, он остановился около пушки, какое-то время рассматривал ее и посоветовал рабочим сделать в ней улучшение, очень простое, вследствие которого ядра могли летать гораздо дальше и прямее к цели.

Главный рабочий доложил об этом одному из Тауэрских офицеров, офицер, выслушав ученого, отправился к графу и передал ему, что мистер Уорнер отлично знает механику военных снарядов. Уорик послал за Адамом, тут же оценил его совет и теперь, имея о нем еще более высокое понятие, чем прежде, он поручил ему наблюдать за постройкой новых пушек. Занятие это отнимало у Адама немного времени, и Уорнер был очень счастлив, что хоть чем-нибудь мог отблагодарить своего высокого покровителя.

Скоро до герцогини Бедфорд дошли слухи, что ужасный колдун, которого она спасла из когтей Банджи, подготовлял самые опасные, беспощадные и смертоносные орудия, чтобы помешать возвращению ее зятя, но оставим Адама за его работой, пользоваться его роковой славой, и вернемся к миру действительной жизни.

Книга одиннадцатая. II

II

Итак, делатель королей стоял теперь на верху славы и могущества. Извне ничто не угрожало миру и спокойствию Англии.

Графиня Уорик и леди Анна письменно извещали графа о торжественном вступлении их в Париж, где Маргарита Анжуйская встречена была с такими почестями, какие до сих пор оказывались одной французской королеве.

Между тем Людовик готовился уже отправить торжественное посольство в Лондон к Генриху, с дружескими поздравлениями и для заключения с ним мирных и торговых договоров. Даже Карл Бургундский и тот хлопотал о продолжении дружеских отношений с Англией, и даже в манифесте к своим подданным запретил им, так или иначе помогать Эдуарду в его попытках возвратить себе престол.

Поведение Уорика, которого парламент назначил наравне с Кларенсом правителями государства, до совершеннолетия принца Валлийского, было вполне достойно его торжества. Теперь, более чем когда-нибудь, выказал он блестящие способности администратора: крайне снисходительный к побежденной партии, он в то же время ловкими, энергическими мерами уничтожал всякую попытку к возмущению.

В то время как король Эдуард изгнанником жил в Бургундии, поставленный в унизительное положение вероломным родственником своим Карлом Смелым, жена его в Вестминстерском аббатстве, среди бродяг и убийц, произвела на свет мальчика, который, как говорит летописец, был окрещен, как дитя простолюдина. Но могущество графа было непрочно; чтобы королевская власть сосредоточивалась в руках подданного, было делом ненормальным и непопулярным в Англии. К тому же все городское сословие было против переворота совершенного Уориком. Горожане давно уже питали вражду к аристократии, а потому и не принимали никакого участия в этой революции, поднятой дворянами и приверженцами их поселянами. В новом перевороте они не видели никаких выгод для среднего сословия и считали его торжеством аристократии, возвращением к варварской эпохе кланов, препятствием к дальнейшим успехам цивилизации, к которой они всегда инстинктивно стремились. Даже имя, данное приверженцам Уорика, было непопулярно в городах. Их не называли ни ланкастерцами, ни друзьями Генриха: они были известны под именем партии лордов, и это имя сохранилось за ними и в истории.

Итак, среднее сословие, могущество которого начало развиваться, было против Уорика, а следовательно, на стороне Эдуарда. Король — покровитель торговли и промышленности, казался им лучшим союзником, чем враг ее, феодальный барон.

Но граф не обращал внимания на нерасположение к нему городов. Он знал, что они только тогда взялись бы за оружие, если бы были уничтожены их привилегии. К тому же смелый граф был слишком уверен в себе и своих силах, чтобы бояться этой самой невоинственной части населения.

Он даже не находил ничего подозрительного в странном поведении союзника своего Кларенса, измена которого могла быть для него гораздо опаснее. Уорик очень хорошо понимал, что в интересах своего дела, он должен удовлетворить честолюбие этого человека. А потому, тотчас же по воцарении Генриха, герцог, согласно с обещанием, объявлен был наследником обширных владений йоркского дома. Кроме того Кларенс назначен был губернатором в Ирландию; но отложил отъезд свой до прибытия принца Валлийского. Честолюбие Джорджа было удовлетворено, ему воздавали чуть ли не царские почести, и однако лицо его было всегда мрачно и озабоченно. Только в присутствии графа старался он казаться веселым и беспечным и беспрестанно уверял тестя в своей дружбе и верности.

Обращение Изабеллы с отцом было очень неровно: то она была с ним холодна и резка, то, как бы мучимая тайными угрызениями совести, бросалась к нему на шею и со слезами умоляла его простить ей ее раздражительность. Но что более всего тревожило графа это внезапный разрыв с друзьями. Он хотел отомстить одному человеку, ставшему его заклятым врагом, и между тем от этой мести пострадала и толпа дорогих ему друзей. Теперь он был один, среди людей, которых с давних пор привык считать врагами. Ни одного дружеского лица не видел он в блестящей княжеской свите его окружавшей. Все, даже враги Эдуарда или скорее Вудвиллов, все отшатнулись от графа, узнав о его невероятной измене, истинный причины которой не подозревал никто. Каково же было Уорику, когда неустрашимый Рауль де Фульк, обожавший графа до того, что, несмотря на свое знатное происхождение, заменял ему оруженосца, когда джентльмен этот ночью явился к нему и сказал:

— Лорд Солсбери и Уорик, я тогда предложил тебе свои услуги, думая, что ты желаешь оспаривать у развратного короля Эдуарда корону, которую должно носить только достойное чело. Если бы ты, как некогда Генрих Ланкастерский, победоносной рукой захватил скипетр Норманнов, я первый бы закричал: «Да здравствует король Ричард, именем и славой напоминающий Ричарда Львиное Сердце!» Но посадить на престол эту чучелу, эту ханжу: заставлять храбрые сердца преклоняться перед болваном, который ничего другого не умеет, как читать молитвы, да отсчитывать, сколько зерен у него на четках: утверждать венец Англии за незаконным отродьем Маргариты, этой кровожадной и развратной женщины, отдавать власть в руки тех, против которых ты так часто водил меня с копьем в руках, это значит идти путем бесчестия, по которому Рауль де Фульк никогда не последует за лордом Уориком. Не прерывай меня... не говори ничего... Как ты отказал Эдуарду в покорности, так и я отказываю тебе в моей и навсегда расстаюсь с тобой!

— Я прощаю тебя, — отвечал Уорик, — и если когда-нибудь будешь ты оскорблен, подобно мне, твое сердце отомстит тебе за меня. Ступай!

Но когда гордый Рауль вышел, граф закрыл лицо руками и зарыдал. Вслед за тем готовился ему другой удар, быть может, чувствительнее первого. Катерина де Бонвиль была любимой сестрой графа. Он писал ей в монастырь, убедительно просил ее вернуться к нему в Лондон, чтобы теплыми дружескими словами успокоить его измученную душу и узнать причины, побудившие его к таким поступкам которые прежде ему и в голову не приходили. Гонец вернулся с нераспечатанным письмом. Катерины не было в монастыре. Она бежала в Бургундию, явно не доверяя родному брату. Храбрый, неустрашимый Уорик, в то же время был человек добрый, откровенный, любящий! И вдруг в эту тяжелую минуту жизни возле него не было ни одного любящего существа, перед которым он мог бы излить свою душу. Чего не дал бы он за один час утешительной беседы с женой, единственным существом, которому этот гордый человек мог открыть все мучения своего сердца, все колебания своей совести. Ах, неужели никогда более не услышит он ее нежного голоса! Анна, милое, нежное дитя, она тоже была далеко! Но о ней нечего было горевать: она была счастлива! Изабелла больше всех беспокоила графа. Много неприятностей видел он впереди. Слава и могущество Анны, думал он, возбудят зависть в тщеславном Кларенсе и его жене, и вот начнутся раздоры в семье Уорика, между родными сестрами. Архиепископ Йоркский, из осторожности не принимавший участия в государственном перевороте, однако явился пожинать плоды его! Один из первых принес он присягу Генриху VI, получил печать канцлера и возобновил свои интриги для получения шапки кардинала. Но между храбрым воином и хитрым прелатом не могло быть большой братской любви и откровенности. Перед одним Монтегю мог излить граф свою душу; сходство в положении, почти одинаковые характеры, одни взгляды на вещи, все это более, чем когда-либо, сблизило их, в то время как ослабели все прочие узы дружбы и родства. Но Монтегю вскоре уехал из Лондона, ему поручено было оберегать северные границы, так как Уорик был гораздо дальновиднее Эдуарда и не пренебрегал никакой предосторожностью, чтобы помешать возвращению развенчанного короля.

Все эти заботы и неприятности произвели сильную перемену в наружности графа. Не одна преждевременная морщинка показалась на его гладком лбу и с каждым днем все более и более серебрились роскошные черные кудри великого Уорика.

Положение графа было довольно шаткое. Почва колебалась у него под ногами. Главная сила, на которую преимущественно опиралось его могущество, восторженная любовь к нему народа, и она уже была не та, что прежде. Народ возлагал большие надежды на Уорика; от него ждали великих реформ. Граф сделал, что мог: уничтожил злоупотребления, совершавшиеся в царствование Эдуарда, ввел порядок и правосудие.

Но разве могло это удовлетворить тех, которые ожидали чудес!

Крестьянин и рабочий удивлялись, отчего не получают они двойной платы, отчего хлеб не дается даром, отчего блага жизни неравномерно распределены между всеми, отчего богатый по-прежнему богат, а бедный по-прежнему беден. Явилось некоторое охлаждение к новому правительству, поколебалась вера в великого Уорика.

Еще одно обстоятельство тревожило графа. Надо было наградить верных слуг. Но чем? Королевская казна была пуста. Огромных доходов графа едва хватило на покрытие издержек, которых стоила ему эта революция.

Надо было ограничиться пока одними обещаниями.

Среди всех этих забот и огорчений, Уорик с нетерпением ожидал приезда Маргариты и сына ее, присутствие которых необходимо было для того, чтобы упрочить новое правление.

В особенности возлагал он большие надежды на молодого Эдуарда Ланкастерского. Граф полагал, что одно появление принца разом уничтожит все дурные слухи о его происхождении. Его сходство с дедом, блестящие качества его должны были легко покорить ему сердца всех.

Генрих же был хуже нуля. Он был вечной помехой. Совершенно неспособный к правлению, он тем не менее часто вмешивался в государственные дела, и, конечно, всегда некстати.

Находясь под неограниченным влиянием церкви, он готов был издать эдикт против лоллардов. Но Уорик всеми силами воспротивился этой безрассудной мере, которая сразу лишила бы короля половины его подданных.

Для утверждения власти нужен был энергичный, внушающий к себе уважение монарх и блестящий двор. Набожный же Генрих своим аскетизмом только вооружал против себя все классы общества.

Веселая молодежь, с сожалением вспоминавшая блестящие пиры при дворе Эдуарда IV раздражена была строгими замечаниями Генриха насчет их модного костюма и слишком длинных волос.

Храбрые воины, к крайней досаде своей, должны были выслушивать его презрительные отзывы о войне. Даже Адам Уорнер и тот подвергся осуждению набожного Генриха.

— Зачем, — говорил богобоязненный король, — зачем пытается он суетной наукой возвыситься над судьбами Провидения?

Несмотря на все странности Генриха, Уорик с каждым днем все более и более привязывался к королю. Его полнейшая невинность, отсутствие хитрости и эгоизма, все это было большой редкостью в тот лицемерный век. Эти-то свойства Генриха и привлекали к нему графа.

Глубокое убеждение в суетности всего земного величия, убеждение, с некоторых пор прокравшееся в душу графа, сближало святого монарха с неукротимым воином. Каждый раз после свидания с Генрихом, Уорик бормотал:

— Ах, хотя бы скорее приехал храбрый зять мой! При своем быстром соображении, он скоро научится царствовать, и тогда Уорик более не нужен. Я устал, ах, как я устал руководить людьми!

— Клянусь Св. Фомой! — вскричал с грубою откровенностью Мармадюк в ответ на эти грустные слова. — Посещение короля положительно вредно для вас, милорд, извините меня за откровенность. Он, рано или поздно, сделает из вас монаха.

— Ах, — задумчиво отвечал Уорик, — случались еще не такие чудеса. Часто храбрейшие из наших предков делались смиреннейшими монахами и умирали в монастырях. Если бы я управлял этим королевством столько же, как Генрих, если бы я еще два года прожил такой же бурной и тревожной жизнью, как теперь, я вполне оценил бы сладость монашеского покоя. Но откуда дует ветер? Опять противный! Я не в силах выносить долее этого замедления.

Но противные ветры все еще не позволяли Маргарите Анжуйской пуститься в море.

В октябре совершилось восшествие на престол Генриха. Прошло уже около полугода. Наступил апрель, а королева с молодой царственной четой все еще оставалась на берегах Франции, в ожидании попутного ветра. Раза три, Маргарита, не обращая внимания на предостережения моряков, пускалась в море и три раза была обратно прибита к берегам Нормандии. Такое противодействие стихий друзья ее объясняли колдовством. В Англии этому верили еще более.

Такой исход дела весьма радовал герцогиню Бедфорд и значительно поднял репутацию брата Банджи, который приписывал себе это упорство стихий.

Каждое утро на восходе солнца первым вопросом Уорика было:

— Откуда дует ветер?

Каждый вечер перед сном он со вздохом говорил:

— Ветры все противные!

Наконец, не в силах будучи ждать вдали, граф отправился в Дувр и там, с высоты белых утесов, по целым дням наблюдал за морем, поджидая корабля, который должен был привезти его счастье. Но ожидания его по-прежнему были напрасны.

Это беспрерывное наблюдение измучило его еще более, чем ожидание вдали, и с сокрушенным сердцем вернулся он в свой замок, где находились Кларенс и Изабелла.

Увы! Что сталось с прежним его семейным счастьем?

Книга одиннадцатая. III

III

Ветры дули по-прежнему, на море свирепствовала буря, и Маргарита все еще не являлась.

Но вот однажды, в марте месяце, гомбрские[1] рыбаки увидели медленно приближавшийся к берегу корабль, храбро боровшийся с волнами. Корабль этот был не английской конструкции; по величине и по форме он напоминал собою полувоенные, полукупеческие корабли восточных народов.

Жители Равенспура, прибрежного селения, в бухту которого направлялся корабль, полагая, что это было купеческое судно, пострадавшее от бури, послали к нему на помощь несколько лодок. Но не успели те еще подойти к кораблю, как он уже бросил якорь возле самого берега.

Первый, вышедший на берег, был рыцарь высокого роста, в полном вооружении, богато украшенном золотом. За ним последовал другой, также в богатом вооружении, и хорошо сложенный, но с менее величественной осанкой.

Затем из корабля, один за другим, вышли несколько рыцарей и около пятисот вооруженных воинов. Потом вывели оттуда сотню оседланных лошадей, наконец, и сами матросы присоединились к воинам, и на корабле не осталось ни одного человека.

— Ну, друзья мои, — сказал первый рыцарь, — поблагодарим Бога и Святого Георгия за наше спасение! Теперь нам предстоит борьба не с невидимыми ветрами, а с живыми неприятелями!

— Милорд! — воскликнул другой рыцарь, вслед за первым вышедший на берег и по манерам и одежде казавшийся гораздо знатнее всех прочих, — милорд, эта армия слишком мала для завоевания королевства! Помолитесь же Богу, чтобы и наши смелые товарищи тоже спаслись от бури.

— Клянусь честью, ты прав, мы должны дорожить каждым человеком, весело отвечал начальник. Но смотри, вот жители уже идут к нам навстречу: надеюсь найти здесь хороший прием! — И, смеясь, он указал на толпу крестьян, в нерешимости остановившихся в некотором отдалении от воинов, бросая на них непуганые взгляды.

— Эй, молодцы! — закричал начальник крестьянам, — как зовут это селение?

— Равенспур, благородный лорд, — отвечал один из них.

— Равенспур... слышите милорды. Счастливое предзнаменование! К этому же берегу пристал некогда, возвратившись из изгнания, Болинброк, известный, впоследствии в истории под именем Генриха VI. Земля эта не произращает ни хлеба, ни плодов, из нее выходят только короли. Но слышите! В эту самую минуту вдали послышался звук трубы и скоро из-за пригорка показался отряд, состоявший из сотни воинов. Шумно и радостно оба отряда приветствовали друг друга. Крестьяне и рыбаки, подстрекаемые любопытством и ободряемые миролюбивым настроением воинов, подошли к ним.

— Кто вы такие и что вам нужно? — спросил один из них.

Никто из воинов, к которым обращены были эти слова, ничего не отвечал. Но начальник их, сняв с себя шлем, обратил к крестьянам лицо замечательной красоты и сказал:

— Мы соотечественники ваши, англичане, и пришли восстановить права свои. Вы кажетесь мне храбрыми молодцами и славными малыми. Эй, герольд, распустить знамя. — Приказание командира было тотчас же исполнено, и удивленная толпа увидела роскошное знамя, изображавшее солнце на лазоревом поле. — Примкните к этому знамени, — продолжал начальник, — и за каждый день службы получите месячное жалованье.

— Клянусь честью, — отвечал крестьянин, бросая вокруг себя недоверчивые взгляды, — что-то странно! И кто вы такой, господин рыцарь, что осмеливаетесь набирать войско в королевстве государя нашего Генриха?

— На колени! — скомандовал другой рыцарь. — Перед вами настоящий государь ваш и повелитель Эдуард IV! Да здравствует король Эдуард!

Солдаты радостно вторили этому восклицанию; но толпа молчала. Крестьяне, испуганно посматривая друг на друга, отделились от солдат, так как все они были преданы Уорику. Только тот, кто решился заговорить с рыцарями, не тронулся с места и, когда шумные крики солдат смолкли, смело сказал:

— Все те, кого видите вы здесь, все мы знаем только одного короля, Генриха. Мы боимся, что вы хотите обмануть нас. Может ли быть, чтобы такой знатный принц, как тот, кого называете вы Эдуардом VI, решился с горстью солдат идти против сильной армии Уорика? Советуем вам вернуться на корабль ваш и подобру, поздорову убраться отсюда. Англии уже наскучили ваши споры и битвы, а то, что вы теперь нам советовали, называется изменой.

При последних словах из вновь прибывшего отряда вышел молодой человек не высокого роста и не вооруженный. Он к подошел крестьянину и, дружески положа ему на плечо руку, ласково сказал:

— Ты честный малый, мне нравится твое прямодушие. Ты прав. Прости безрассудные восклицания этих храбрых солдат, которые все еще не могут забыть, что командир их некогда носил корону. Мы воротились не за тем, чтобы нарушать спокойствие этого королевства, и ничего не замышляем против короля Генриха, которому покровительствуют святые. Нет, клянусь Св. Павлом, мы воротились только для того, чтобы требовать возвращения имений наших, несправедливо конфискованных правительством. Благородный брат мой уже не король Англии, но он герцог Йоркский и требует только, чтобы ему возвратили титул и земли, оставленные ему в наследство отцом. Я Ричард Глочестер и желаю только одного, чтоб мне позволено было провести мои зрелые годы, как провел я юность, то есть быть всегда при моем славном родственнике, Ричарде Невилле, графе Уорике. Можете сообщить согражданам вашим о наших намерениях. Куда ведет эта дорога?

— В Йорк, — отвечал крестьянин, смягченный и очарованный звучностью и нежностью голоса Ричарда Глочестера.

— С вашего позволения, милорд герцог и брат мой, по этой дороге мы пойдем как миролюбивые просители, — сказал принц Ричард. — Да сохранит Господь вас, друзья и соотечественники; молите Бога, чтобы король Генрих и парламент оказали нам правосудие. Мы теперь не очень богаты, но настанут лучшие дни. А пока возьмите хоть это! Говоря это, он бросил крестьянам несколько горстей мелкой монеты.

— Что он там рассказывает про короля Генриха и парламент, — спросил Эдуард шепотом лорда Сэя, между тем как крестьяне бросились собирать деньги, а Ричард вмешался в толпу и дружески разговаривал с ними.

— Оставьте его, пожалуйста, государь. Я угадываю его мудрый план. Но что прикажете делать с кораблями?

— Тот, который привез Эдуарда, короля английского, на землю его предков, не вернется отсюда! Остальные же могут поднять паруса или опустить якорь, смотря по тому, как им будет угодно.

Затем Эдуард знаком подозвал к себе капитана корабля, родом фламандца, высадившегося на берег со всем своим экипажем. Широкие одежды моряков представляли резкий контраст с кольчугами воинов, к которым они примкнули.

— Друг мой, — сказал Эдуард по-французски, — ты говорил мне, что готов разделить мою участь и что твои храбрые товарищи не уступают тебе в мужестве и верности.

— Да, государь. Нет такого человека, который, видя ваше лицо и слыша ваш голос, не был бы воодушевлен желанием служить тому, кого сама природа, по-видимому, предназначила носить корону.

— Ты, в свою очередь, можешь положиться на меня, — продолжал Эдуард, — ни один принц крови не может быть мне дороже вас, истинных друзей моих, не покидающих меня в минуту опасности. Если это так, пусть корабль, доставивший сюда такие сердца и такие надежды, пусть он до конца исполнит свою задачу. Все ли готово?

— Да, государь, приказания ваши исполнены. Сделаны все приготовления к пожару.

— Пусть яркое пламя передаст от скалы до скалы, из города в город, что Эдуард Плантагенет, воротившись в Англию, живой уже не удалится из нее.

Капитан поклонился с мрачною улыбкой и пошел исполнять приказание развенчанного короля. К Эдуарду подошел Ричард.

— Не забудьте, — сказал он, отводя брата в сторону, — не забудьте, что когда Генрих Болинброк пристал к этому берегу, он никому не говорил, что идет завоевывать трон Ричарда II. Он объявил, что хочет только получить обратно свое герцогство. И поселяне, убежденные в правоте его дела, сделались впоследствии орудиями его честолюбия. И мы должны держаться той же политики. С двумя тысячами воинов вы не более, как герцог Йоркский; с 10 тысячами вы король Английский. Проходя этот округ, я разговаривал со многими из поселян, выведывая настроение умов здешнего населения, и нашел, что пока еще вам нельзя надеяться на них. Но симпатии возрастают вместе с успехами.

— О юноша с умом старика! — вскричал Эдуард с видимым восхищением. — Ты был бы славным королем!

Внезапная краска выступила на бледном лице Ричарда. Не успела она еще исчезнуть, как зажженный факел был подброшен кверху и, кружась, упал на корабль, через минуту раздался страшный треск, еще минута, и яркое пламя охватило корабль, по небу разлилось красное зарево, страшно напугавшее обитателей соседних замков, большею частию занятых Ланкастерскими войсками. Быстро разнеслась повсюду весть о том, что бесстрашный Эдуард опять в Англии, и скоро достигла до дворца Генриха, до замка Уорика и до убежища Елизаветы.

[1] Гомбр — река в Англии.

Книга одиннадцатая. IV

IV

Хотя герцог Бургундский и запретил своим подданным помогать возвращению Эдуарда в Англию, однако неотступные просьбы жены и зятя заставили его наконец тайно переслать развенчанному монарху 50 тысяч флоринов, чтобы дать ему возможность набрать войска и нанять фламандские и голландские корабли для переправы в Англию. Но силы, которым отважный Эдуард вверял свою судьбу, были незначительны; можно было подумать, что герцог Бургундский посылал его на погибель.

Эдуард выехал из Зеландии; ветры, хотя и не такие сильные, как те, что задерживали Маргариту во Франции, все-таки были противные.

Не смея пристать к Норфолкскому берегу, оберегаемому Уориком и Оксфордом, он был бурей прибит к Гомбрской бухте, где и высадился на берег. Что произошло при этом, нам уже известно. Последуем за ним далее. Медленно подвигался небольшой отряд Эдуарда в глубь страны. По дороге к нему мало-помалу присоединялись сторонники его и матросы, приехавшие на остальных кораблях, которые, разгоняемые ветрами и бурей, приставали в разных местах Англии.

Эдуард рассылал во все стороны всадников разведывать о настроении умов народа, но все возвращались с известием, что при малейшем намеке на перемену правления, народ преследовал их с палками в руках и бросал в них камнями. Никто не отвечал на крики: «Да здравствует король Эдуард!»

Тут только Эдуард вполне оценил совет Глочестера. Ричард отправил секретное письмо к Кларенсу, извещая его, что, вступив в Англию, они решились немедленно двинуться к Йорку и на пути всюду объявлять, что Эдуард требует только возвращения своего Йоркского герцогства, принадлежащего ему по праву наследства. Хитрость эта имела успех. Народ, в полной уверенности, что Эдуард отказывается от притязаний на престол и только требует правосудия, нигде не останавливал его, а в некоторых местах ему оказывали даже расположение.

После долгих отсрочек и переговоров, Эдуарду был возвращен титул герцога Йоркского, с тем, чтобы он присягнул быть верным подданным короля Генриха. Эдуард присягнул, но не долго был верен присяге. Он не остался в Йорке, а отправился дальше. Двое знатных баронов оберегали йоркские графства. Монтегю и граф Нортумберленд, которому Эдуард отдал титулы и владения, принадлежавшие прежде Монтегю. После падения Эдуарда, он опять перешел на сторону ланкастерцев с тем, чтобы эти титулы и имения остались за ним. Человек этот, смотря по обстоятельствам, пристававший то к той, то к другой партии, в данном случае решился оставаться нейтральным. Итак, с этой стороны Эдуарду нечего было бояться. Но он должен был готовиться к битве с Монтегю, который стоял тут во главе огромного войска. Эдуард надеялся обмануть его, как удалось ему обмануть йоркских граждан. В случае же неудачи, он решился биться до последней капли крови, и лучше умереть на поле битвы, чем снова приняться за горький хлеб изгнанника. Но каково же было удивление и радость Эдуарда, когда и Монтегю, подобно Нортумберленду, допустил его пройти через места, занятые его войсками. Это произошло вследствие того, что Монтегю в тот самый день получил от герцога Кларенса, соправителя Уорика, приказание пропустить Эдуарда.

«Вам нечего бояться его, писал Кларенс: армия его слишком незначительна. К тому же он присягнул Генриху. Граф Уорик, брат ваш, — продолжал герцог, — вследствие добровольного отречения Эдуарда от притязаний на престол, решился из любви к памяти отца моего, простить ему прошлое и примирением всех партий восстановить мир в Англии. На всякий случай я отправляюсь на север, не начинайте битвы без меня».

Для Эдуарда этот оборот дела был как нельзя более кстати. Народ начинал думать, что положение Эдуарда было далеко не так опасно, как казалось с первого разу, что могущественные бароны, Монтегю и Нортумберленд, которых все считали его врагами, втайне покровительствовали ему.

Силы Эдуарда с каждым днем увеличивались. При Неворхе он встретился с войсками Оксфорда и Эксетера, обманул их в численности своего войска, испугал мнимой громадностью своих сил и тем обратил неприятеля в бегство. После этой победы, друзья со всех сторон стекались под знамена Эдуарда. Теперь он был окружен джентльменами, рыцарями, дворянами. Таким образом Эдуард Ла-Марш, приставший к Равенспуру с горстью преданных ему смельчаков, стоял теперь во главе большой армии. Тут только сбросил он с себя маску, теперь уже все видели в нем не смиренного герцога Йоркского, умоляющего о правосудии, а раздраженного короля, взывающего к народу о возвращении ему престола. В Англии явились два короля с равносильными армиями.

Предстоящая война не походила более на мятеж: это была борьба династий. Судьбе предоставлялось решить, в чьи руки должен перейти скипетр: в руки ланкастерского или йоркского дома.

Лорд Уорик принял все меры предосторожности для того, чтобы помешать вторжению врага своего.

Все берега, к которым мог пристать Эдуард, были заняты сильными войсками. И если Гомбрская бухта оставалась без защиты, то это только потому, что графу не могло придти в голову, чтобы Эдуард высадился как раз среди враждебного ему населения. Нортумберленда и Монтегю.

Узнав о прибытии Эдуарда в Йорк, Уорик послал Мармадюка Невилла с приказанием тотчас же дать битву Эдуарду и не допускать его дальше к центру острова. Но письмо Кларенса опередило гонца Уорика, и сам Мармадюк был захвачен фланкерами неприятеля.

Узнав, что никто не задержал Эдуарда, граф прежде всего бросился в Лондон, чтобы приготовить его к защите. Затем, оставив Генриха на попечении архиепископа йоркского, сам поспешил двинуться к Ковентри, где оставил Кларенса во главе семитысячного войска. Вместе с тем, он послал новых гонцов к Монтегю и Нортумберленду с приказанием атаковать Эдуарда с тылу.

Несмотря на странное поведение Кларенса, Уорик никак не мог подозревать его в измене, рассчитывая на то, что герцог связан с ним двойной клятвой: одну он дал ему самому в Амбуазе, другую Генриху в Лондоне. Кроме того, для него лично было гораздо выгоднее быть в союзе с Уориком, чем перейти на сторону Эдуарда.

Но более всего в этом случае рассчитывал граф на влияние Изабеллы.

И действительно, Изабелла употребила всю власть свою падь мужем, чтобы заставить его раскаяться в своем проступке и быть верным присяге. Неотступными просьбами добилась она того, что Джордж послал секретное письмо к Ричарду, в котором извещал брата о своем намерении не покидать тестя.

Глочестер получил это известие уже на пути к Ковентри, укрепленному городу, защита которого поручена была Кларенсу. После минутного размышления, он приказал позвать наперсника своего Кейтсби.

— Кажется, в числе захваченных нами пленников находится Мармадюк Невилл? — сказал он.

— Точно так, милорд: у нас слишком много пленников. Не прикажете ли поручить профосу положить конец их неволе?

— Ты всегда спешишь, Кейтсби, — с недоброй усмешкой отвечал герцог. — Нет, не то. Слушай, Кларенс колеблется; если он останется верным Уорику, то мы погибли; если же он соединится с нами, его отпадение от графа привлечет на нашу сторону не только его войско, но и всех вассалов герцогства Йоркского. Это наведет такой ужас на врагов наших, что нам нетрудно будет одолеть их и добраться до столицы. Но, повторяю, Кларенс колеблется. Вот письмо его к королю Эдуарду, писанное им из Амбуаза, смотри, даже жена его, дочь Уорика, одобряет содержание этого письма. Если оно попадет в руки графа и Кларенс узнает о том, он непременно присоединится к нам уже из одного страха встретиться с Уориком, после того как обнаружатся его сношения с Эдуардом.

— Ваша правда, милорд; хитрость весьма законная! — с восхищением сказал Кейтсби.

— Ты можешь помочь мне в этом деле. Ступай к Мармадюку, притворись приверженцем графа, скажи, что желаешь приобрести благосклонность Уорика, уверь его, что хочешь изменить нам и передай ему это письмо, будто бы похищенное тобою. Помоги молодому Невиллу бежать, скажи ему, чтобы он не терял ни минуты и как можно скорей известил бы графа об измене его зятя.

— Приказания ваши будут исполнены. Но как же герцог вовремя узнает, что письмо его в руках Уорика?

— Я сам отправлюсь к нему.

— А как же устрою я бегство Мармадюка?

— Пришли мне офицера, которому поручено наблюдение за пленником, я прикажу ему беспрекословно исполнять все твои предписания.

Между тем, войска Эдуарда подвигались вперед. Граф оставил свой замок и бросился в Ковентри. Его замок, таким образом, остался без всякой защиты, и Эдуард двинулся на него.

Между тем Ричард, ночью, один, без свиты, тайком отправился в лагерь Кларенса.

На другой день Уорик готовился уже соединиться с зятем и вместе выступить против Эдуарда, когда Мармадюк Невилл вбежал к нему в палатку и со словами: «берегитесь! берегитесь!» подал ему роковое письмо Кларенса к старшему брату.

Удар этот был слишком жесток! Вероломство Кларенса Уорик мог еще презреть, но не измену дочери!

Письмо выпало у него из рук, ужасное известие парализовало все его силы.

Не успел он еще прийти в себя, как несколько человек с бледными, расстроенными лицами вбежали к нему.

— Ричард Глочестер торжественно, при звуках труб и с распущенными знаменами проводил Кларенса в стан Эдуарда! — сообщили ему дрожащим и прерывающимся от волнения голосом.

Не говоря ни слова, граф пошел к дочери, отдал ей письмо и, скрестив руки на груди, спросил:

— Что скажешь ты на это, Изабелла Кларенс?

Ужас, стыд, раскаяние овладели несчастной женщиной. Смертельной бледностью покрылось ее лицо, судорожный крик вырвался из груди, она упала на колени и со слезами обнимала ноги отца. Все это говорило графу, что письмо не лгало, что, действительно, содержание его было известно Изабелле и одобрено ею.

Ужасно было выражение его глаз, устремленных на дочь, валявшуюся у него в ногах. Изабелла хорошо делала, что избегала его взгляда.

— Не проклинайте меня! — вскричала Изабелла, уничтоженная его молчанием. — Простите меня! Это было минутное заблуждение. Пагубные советы, роковая страсть! Я обезумела при мысли, что сын мой лишился прав на престол. Я раскаялась! Я раскаялась! Кларенс не изменит. Он обещал мне это, он дал клятву. Он писал уже к Глочестеру, он решительно отказался от всего...

— Твой муж теперь в лагере Эдуарда!

Изабелла мигом вскочила на ноги и так дико, с таким отчаянием вскрикнула, что отцу осталось по крайней мере то грустное утешение, что она не принимала участия в последней измене мужа.

Мрачное лицо Уорика приняло кроткое выражение сострадания.

— Я не проклинаю тебя, — сказал он, — я даже не упрекаю тебя. Ты и так уже довольно наказана. Не будет тебе счастия с изменником. Не увидишь ты больше на лице своего мужа улыбки чистой, святой любви. Поцелуй его будет подобен поцелую Иуды. С ужасом вырвешься ты из объятий изменника, быть может, даже убийцы твоего оскорбленного отца. Плохое счастье и ребенку, из любви к которому честолюбие матери довело ее до измены отцу! Горе тебе, жене и матери! Даже прощение мое не может отвратить от тебя твой приговор.

— Убейте меня! Убейте меня! — вскричала Изабелла, бросаясь к отцу.

Но видя, что он отвернулся от нее и скрестил руки на груди, на этой благородной груди, которая не могла быть больше убежищем для вероломной дочери, она вскрикнула и без чувств упала на пол.

Граф, осмотревшись кругом, не был ли кто-нибудь свидетелем его слабости, поднял бесчувственную дочь, положил ее на постель и, наклонившись над ней, молил Бога простить ей ее преступление. Затем он вышел и приказал приготовить носилки для герцогини.

Не успела еще Изабелла придти в себя, как ее несли уже к ее вероломному мужу, перешедшему на сторону врага ее отца.

Граф из окна смотрел на носилки, уносившие от него дочь.

— Своим присутствием она бы только отнимала у меня энергию, думал он. Отныне, я хочу навсегда забыть и ее, и ее преступление. Вероломство истощило надо мной все свои средства, душа моя не боится бурь.

Вечером явились к графу послы от Эдуарда и Кларенса и предлагали ему прощение, а в будущем славу и власть, если он сложит оружие к ногам своего истинного государя.

Эдуарда Уорик не удостоил даже ответа, а посланнику Кларенса сказал:

— Передай повелителю твоему, что я желаю остаться верным себе, а не уподобляться клятвопреступнику. Скажи ему, что я не положу оружия, пока сам не паду или не уничтожу последнего из врагов моих.

Поставленный в критическое положение внезапным отпадением от него герцога Кларенса, которое навело панику на всех его солдат, Уорик не решился сделать нападения на врага, гораздо более многочисленного.

Эдуард тоже побоялся начать бой и, ограничившись одними угрозами, другим путем двинулся к Лондону. Граф послал туда Мармадюка, с приказаниями к архиепископу Йоркскому и лорду мэру во чтобы то ни стало держаться против Эдуарда в продолжение трех дней, обещая на четвертый придти к ним на помощь. Действительно, приверженцы Уорика и Алой Розы со всех сторон стекались под знамена графа. Гильярд тоже собрал огромное войско из иоменов и бандитов, державшееся, как и прежде, строгой дисциплины, благодаря энергии Робина и военным талантам Джона Копирса. Если бы только Лондон мог удержаться до прибытия и соединения всех этих сил, гибель Эдуарда была бы неизбежна.

Книга двенадцатая. I

КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ

I

Эдуард во главе своей армии прибыл в Сент-Олбанс. Радостно встречено было это известие обитателями Вестминстерского аббатства. Лондон быт объят ужасом. Робкий Стоктон избран был в лорды мэры. Испугавшись, что придется выбирать между Эдуардом и Генрихом, мистер Стоктон оставил эту должность, сказавшись больным. На его место назначен был Томас Кук, богатый и влиятельный коммерсант, член нижней палаты. Томас тоже испугался и отказался от места. Тогда городская администрация перешла в руки секретаря Урисвика, ярого приверженца йоркского дома. Архиепископ Йоркский, желая поддержать упавший дух народа, усадил короля Генриха на лошадь и разъезжал с ним по улице, убеждая народ остаться верным своему государю. Но воззвания эти не имели успеха. С презрением смотрела чернь на жалкую фигуру короля. Весть о приближении Эдуарда страшно перепугала несчастного Генриха, вследствие чего к нему вернулись припадки падучей болезни, которой он был подвержен еще в детстве. Он только что поправился от припадка, взгляд его был неподвижен, лицо расстроенное, голова опущена на грудь. Какой жалкий соперник для величественного Эдуарда! Вид его вызывал только сострадание в одних, и насмешки в других. Между тем, до двух тысяч йоркских приверженцев, скрывавшихся в разных аббатствах, руководимые графом Эссексом покинули свое убежище, и вооруженными толпами разъезжали по улицам с громкими криками: «Да здравствует король Эдуард!» Архиепископ Кентерберийский и лорд-мэр тоже усердно действовали в пользу Эдуарда, Элвин в свою очередь возбуждал молодежь поддерживать короля, покровителя торговли, и представителя века. Лондонское население охотно принимало сторону Эдуарда, этому много помогало купечество, которое вообще было предано королю, своему покровителю, к тому же Эдуард был должен ему большие суммы, которые могли быть уплачены только с его восстановлением на престоле. Несмотря на все это, архиепископ Йоркский мог бы защищать Лондон до прибытия Уорика, если бы действовал с большей энергией, так как в его распоряжении было до шести тысяч солдат. Он сначала так и хотел сделать. Но видя, что воззвания его к народу о верности не имеют успеха и сбитый с толку письмами Эдуарда, в которых тот обещал богатые награды своим сторонникам и угрожал местью противникам, трусливый и хитрый прелат соединился с лордом-мэром.

Без всякого сопротивления сдали они город Эдуарду, и опять заключили несчастного Генриха в Тауэр. Возблагодарив Бога за одержанную победу, Эдуард отправился в Вестминстерское аббатство и с большой пышностью перевез оттуда жену свою с новорожденным сыном и остальное семейство вместе с герцогиней Бедфорд в замок Бейнард.

На третий день, верный своему обещанию, Уорик с многочисленной армией приближался к Лондону. Но измена была уже совершена. Уорику оставалось только последнее средство, на поле битвы попытать счастия. Сначала он остановился в Сент-Олбансе, чтобы дать отдохнуть войскам, оттуда двинулся к Барнету, где стал лагерем на холме, называемом Гладсмурской пустырью, и ожидал неприятеля.

Эдуард тоже пламенно желал этой встречи, которая должна была окончательно решить их участь. Вступив в Лондон 11 апреля, он тринадцатого готовился уже выступить из города. Армия его значительно увеличилась приверженцами его, укрывавшимися в окрестностях Лондона, и отрядом молодых ремесленников, набранных Элвином, которого Эдуард и назначил их командиром. Несколько лет спустя Лондон отблагодарил Николаса за деятельность его в пользу короля и в интересах великого города; Элвин назначен был лордом-мэром. За несколько часов до выступления из Лондона йоркской армии, лорд Гастингс вошел в Тауэр, отдать некоторые приказания относительно бедного Генриха, которого Эдуард решился взять с собой в поход.

Исполнив поручения короля, он хотел уже идти назад, как вдруг к нему подошел Элвин, видимо, взволнованный, и торопливо сказал:

— Простите, милорд, что я выбрал такую неудобную минуту, чтобы напомнить вам о девушке, которую вы, быть может, уже забыли.

— Ах, бедняжка! Но ты мне говоришь, что она в безопасности и счастлива.

— В безопасности милорд, но несчастлива! Ах, пожалуйста, выслушайте меня, я отправляюсь сражаться за вас и за вашего короля. Один джентльмен из вашей свиты сказал мне, что за границей вы женились на знатной даме. Если это правда, то девушка, которую я так давно и так искренно люблю, может забыть вас, и быть моей! О, не лишайте меня этой надежды, милорд, она одна может увеличить мое мужество.

— Но, — в замешательстве отвечал Гастингс, меняясь в лице, — время проходит, а я не знаю еще, где находится эта особа.

— Она здесь, прервал его Элвин, здесь в этих стенах, на том дворе. Я сейчас был у нее. Вы, которого она любит, забыли ее, я же, которым она пренебрегает, не перестаю думать о ней. Я пришел увериться, в безопасности ли она, пришел посоветовать ей, во всяком случае остаться здесь, и на каждом слове она прерывала меня, произнося одно имя, и имя это было ваше. И когда, задетый за живое, я в порыве досады сказал ей: Он не даст вам такой любви! Я слышал Сибилла, что лорд Гастингс нашел уже себе жену в изгнании! О, еще и теперь вижу я взгляд ее, брошенный на меня при этих словах, и теперь еще слышится мне ее крик. Докажи! Докажи это, Элвин! — вскричала она.

— Ты могла бы еще из любви к отцу стать моей женой, прервал я ее.

— Что же она отвечала, Элвин?

— Она отвечала: из любви к отцу, я могу сделать одно: это продолжать жить и... рыдания заглушили ее слова. Потом она продолжала: я не верю тебе, ты меня обманываешь. Я хочу из его собственных уст слышать свой приговор! Ступайте же теперь к ней и откровенно, как подобает благородному лорду, объяснитесь с ней. Вам нужно сказать только одно слово, и это одно добросовестное слово облегчит ваше сердце и укрепит вашу руку.

Гастингс надвинул на лоб шляпу, на минуту задумался, потом решительно отвечал. Да, Элвин, ты прав, проводи меня к ней. Я обязан сделать это в отношении ее и тебя. И если завтра душа моя предстанет перед судом Всевышнего, прощение этого невинного создания может снять с нее один лишний грех.

Книга двенадцатая. II

II

Через несколько минут Гастингс стоял перед девушкой, которой дважды клялся в любви и верности. Они были одни, только в соседней комнате слышался стук машины. Сибилла узнала шаги Гастингса, когда он шел еще по лестнице, выбежала к нему навстречу и в порыве радости бросилась на шею своему возлюбленному.

— Ты пришел! — вскричала она. — Значит, это была ложь! Он обманул меня, — я это знала! Да благословит тебя Господь! Наконец-то опять вижу я тебя. — Но вдруг она отшатнулась и, пристально заглянув ему в лицо, спросила: — Лорд Гастингс, я слышала, что рука твоя принадлежит другой. Правда это?

— Выслушай меня, — отвечал Гастингс. — Первый раз, когда я...

— О! Боже! Боже! Он не отвечает... он колеблется... Говори же, правда это?

— Да, правда; я женат на другой.

Сибилла не упала без чувств, не произнесла ни одного упрека. Но прелестный румянец, покрывший было ее щеки, заменился смертельною бледностью, губы ее побелели, руки дрожали, пальцы судорожно сжались. Ни чем больше не выдала она своего волнения.

— Благодарю вас, милорд, за это откровенное признание. Больше мне ничего не надо. Да благословит Господь вас и всех ваших! Прощайте!

— Постой! Ты должна выслушать меня; это необходимо. Ты знаешь, как нежно любил я Катерину Невилл, когда еще был юношей. Возмужав, я почувствовал, что воспоминание этой любви снова ожило в моем сердце: но в присутствии твоем я забывал предмет моей первой, юношеской любви, мне казалось, что твоя прелестная улыбка навсегда изгнала ее образ из моего сердца. В последний раз как мы виделись с тобой, я прямо от тебя отправился к королю просить у него согласия на наш брак. Я не буду упоминать о преградах ставших между нами, я старался преодолеть их. Но вот я узнал, что Катерина овдовела, что рука ее стала свободна. По ее приглашению я отправился к ней, я узнал, что она всегда любила и теперь еще любит меня. Я предался своим юношеским грезам... Затем наступили не счастие и изгнание. Катерина покинула родных, друзей, богатство, все удобства жизни, родину, и последовала за бедным изгнанником. Итак, воспоминания, благодарность, рок, все помогло тому, чтобы возлюбленная моей юности стала моей женой! Никакая другая женщина не могла бы заменить образ твой в моем сердце, никакая другая не могла бы заставить меня забыть данные тебе клятвы. Воспоминание о тебе всегда преследовало меня и будет преследовать до конца жизни. Даже теперь, хотя я и не смею сказать, что все еще люблю тебя, но... он остановился, потом продолжал: Но довольно! Довольно! Ты для меня дороже сестры. Благодари Бога и добродетель свою, что ты осталась еще чистою и непорочною! Рука твоя может еще осчастливить человека, который будет более меня достоин ее. Если победа останется за нами, первой моей заботой будет составить счастие твое и твоего отца. Но до тех пор совесть моя не будет знать покоя, пока обожаемая супруга и, быть может, мать, разливая вокруг себя счастие и сама упиваясь им, ты не скажешь мне: Ты обманул меня, ну, а я все-таки счастлива.

При последних словах холодная улыбка пробежала по губам молодой девушки: улыбка разбитого сердца; она скоро исчезла. Сибилла сделала отчаянное усилие над собой, чтобы сохранить свое достоинство и скрыть отчаяние, и кротко, но с гордостью отвечала:

— Дальнейшие разговоры, милорд, не приведут нас ни к чему. Я справедливо наказана за свою глупую гордость. Женщина никогда не должна любить человека, который стоит выше ее по своему положению. Не заботьтесь более о моей участи.

— Нет, нет, — возразил Гастингс, терзаемый угрызениями совести, — напротив я буду заботиться о тебе, буду охранять тебя до тех пор, пока не явится другой с большими правами на тебя, чем я.

Теперь, когда он вторично высказал желание передать ее другому, чувство благородного негодования изобразилось на лице молодой девушки, которое она до сих пор ценою нечеловеческих усилий, заставляла казаться спокойным.

— Изменник! — вскричала она с жаром. — Неужели неверность твоя дает мне право обманывать другого? Мне выйти замуж! Мне перед алтарем клясться в любви, исчезнувшей для меня на веки! Зачем насмехаться надо мною, зачем бросать мне в лицо эти лживые слова: «Ты чиста и непорочна?»

Разве я сохранила непорочность души? Разве слезы, которые я пролила из-за тебя, разве биение моего сердца при звуке твоего голоса, разве поцелуи твои, которые до сих пор жгут меня, разве все это позволяет мне отдать другому пепел души моей, истерзанной тобою? Какие низкие, грубые понятия у мужчин! Они воображают, что ничего еще не потеряно, если тело сохранило чистоту! Так ты не знаешь, что такое свежесть первых чувств, первый вздох, румянец страсти, внезапно выступающий на лице, и ты не знаешь, что все это бывает только раз в жизни? Вот где истинное приданое, которое девушка должна принести тому, кто изберет ее в свои супруги! Какая насмешка! Какое оскорбление! Говорить мне после этого о счастии, об алтаре! Нет, милорд, вы никогда не знали, как искренно, как глубоко любила я вас.

И бедная девушка в первый раз за все время их разговора облегчила свое сердце потоком слез.

Гастингс был взволнован не менее ее. Хотя хорошо знакомый с подобными сценами разлуки, где девушки осыпают упреками своих возлюбленных, а те у ног их вымаливают прощение, со вздохом произнося роковое «прости», однако он ничего не нашелся сказать в ответ на это искреннее, глубокое горе бедной, обманутой им девушки. Но Сибилла, сделав над собой отчаянное усилие, удержала слезы, катившиеся по ее щекам, и с ангельскою кротостью продолжала:

— Простите меня, милорд; я не хотела упрекать вас, слова эти против воли вырвались у меня; забудьте их. Мне хотелось бы по крайней мере расстаться с вами так, как я надеялась сделать это в последнюю минуту моей жизни, без скорби и без гнева, чтобы совесть моя была покойна, чтобы я могла сказать: Уста мои никогда не нарушали клятвы моего сердца... Ни одно мое слово не причинило ему огорчения. Итак, лорд Гастингс, расстанемтесь как добрые друзья. Прощайте на веки, на веки! Жена ваша, без сомнения, любит вас также горячо, как любила вас я. Ах, берегите эту любовь, дорожите ею. В вашей жизни найдется немало таких минут, когда любовь бывает дороже всякой славы. Если вы находите, что мне есть что прощать вам, вот молитва, которую я от всей души воссылаю к Всевышнему и буду делать это до конца жизни. О Боже, прости ему так, как прощаю я! Сделай его жилище жилищем мира! Внуши близким его, тем, кто дорог ему, ту же любовь и верность, какую некогда я... Она остановилась. Слезы душили ее. Потом, закрыв одной рукой лицо, она подала ему другую в знак дружеского прощания.

— Ах, если бы я смел молиться подобно тебе, — едва слышно прошептал Гастингс, прижимая ее горячую ручку к своим губам. — Как бы умолял я Всевышнего вознаградить тебя за все зло, которое я тебе сделал. И Господь услышит меня... да Он услышит меня. Прощай! — Он прижал руку Сибиллы к своему сердцу и удалился.

Во дворе он встретился с Элвином.

— Вы были откровенны с нею, милорд?

— Да!

— Как она вынесла это?

— Вот как она прощает и как я страдаю, — отвечал Гастингс, повернув расстроенное лицо свое к сопернику. Крупные слезы текли по щекам гордого лорда. — Теперь не спрашивай меня больше, — добавил он, глотая слезы.

Наступило продолжительное молчание. Не говоря ни слова, оставили они Тауэр и вышли на берег Темзы. Гастингс хотел проститься с Элвином, садясь в лодку, которая должна была отвезти его в замок Бейнард, на военный совет, но коммерсант остановил его и с беспокойством сказал:

— Как вы думаете, в настоящее время не будет ли Тауэр лучшим убежищем для Сибиллы и отца ее? Если мы будем побеждены и Уорик вернется в Лондон, в лице графа они найдут себе покровителя. Если же мы останемся победителями, вы защитите их от врагов.

— Разумеется... В обоих случаях Тауэр лучшее для них убежище, — сказал лорд и, на этом, друзья Сибиллы расстались.

Вскоре после того, Гастингс, во главе авангарда двинулся к Барнету, вслед за ним и пешие волонтеры под начальством Элвина, тоже выступили в поход. Йоркская армия подвигалась вперед. Бдительный и энергичный Глочестер, которому препоручены были последние приготовления, должен был позже всех полководцев оставить Лондон. Перед самым отъездом, когда у ворот Бейнардского замка его ждала уже оседланная лошадь, Ричард, вооруженный с головы до ног, вошел в комнату герцогини Бедфорд.

— Миледи, — сказал он, — у меня есть к вам просьба, которая, надеюсь, понравится вам. Мне доносят офицеры, что меж солдатами моими носятся слухи о каких-то ужасных пушках изобретенных колдуном, который будто бы подкуплен Уориком. Колдун этот и изобретения его наводят ужас на моих солдат. Знаменитый брат Банджи был так добр, что отправился к моему войску и обещал, что туман, расстилающийся теперь по земле, продлится всю ночь и часть завтрашнего утра. Если это правда, мы можем расположить войско наше таким образом, что неприятельский огонь не будет касаться нас. Добрый брат пользуется всеобщим доверием, солдаты требуют, чтобы он ехал с нами и на самом поле битвы разрушил чары Ланкастерского колдуна. Но брат, более привычный бороться с бесами, чем с людьми, отказывается исполнить наше желание. Пожалуйста, герцогиня, уговорите его ехать с нами.

— Славная и умная мысль, милый Ричард! — вскричала герцогиня. — Брат Банджи в самом деле могущественный волшебник. Я постараюсь, чтобы он исполнил ваше желание.

Сказав это, герцогиня вышла из комнаты и отправилась к монаху.

Ей удалось уговорить Банджи сопровождать войско, обещав ему, что его поместят в самом безопасном месте, и что за это его ожидает богатая награда.

Он согласился, но с одним условием, что ужасный колдун, наделавший столько зла, должен быть предан в его руки и вместе с ним отправится на поле битвы.

Сильный отряд послан был Ричардом в Тауэр. Сзади ехала крытая повозка для Банджи и его жертвы.

Между тем, Сибилла несколько минут простояла на том самом месте, где оставил ее Гастингс. Потом, немного оправившись, отерла слезы и, стараясь вызвать на лицо свое слабую улыбку, вошла в комнату отца, занятого своей машиной. Машина была вполне кончена. Думая, что отвращение к ней народа происходит от ее грубой внешности, бедный ученый постарался придать ей как можно более красоты и изящества и теперь с восторгом любовался ею.

— Смотри, дитя мое, — сказал Адам вошедшей к нему дочери, — какая прелесть!

— Да, добрый батюшка, — отвечала с принужденной улыбкой Сибилла. — Дорогой батюшка, — продолжала она после короткого молчания, — в последнее время, мне кажется, я была к тебе слишком невнимательна, прости мне! Кроме тебя нет у меня никого на свете. Позволь мне быть всегда с тобою, я не хочу, я не смею оставаться одна! Батюшка! Милый батюшка! Да продлит Господь твои дни! Кроме тебя некого любить мне здесь на земле!

Адам с испугом отвел глаза от машины, дрожащими руками приподнял печальное личико Сибиллы, склонившееся ему на грудь и грустно посмотрев на дочь, сказал:

— Какое новое горе случилось с тобою, дитя мое? Мне кажется, я слышал сейчас чей-то голос в той комнате. Неужели лорд Гастингс...

— Батюшка, пощади меня! Ты был прав! Ты хорошо разгадал его! Лорд Гастингс женился на другой! Но гляди, я могу еще улыбаться... я спокойна. Мое сердце никогда не разобьется, пока еще я могу любить тебя и воссылать о тебе пламенные молитвы Создателю!

И Сибилла нежно обняла отца. Адам из идеального мира своего снизошел на землю.

Нежными словами любви и участия старался он утешить свою печальную дочь, и слезы его смешивались со слезами бедной Сибиллы. Так сидели они друг возле друга, и даже машина была забыта.

Между тем стало смеркаться: наступила ночь. Вдруг двор осветился красноватым светом факелов, шаги, бряцанье оружия и голоса послышались на лестнице. Дверь с шумом отворилась, и ужасный монах с толпою солдат вошел в комнату.

— Ага, мистер Адам, кто из нас теперь более могущественный магик? Возьмите этого человека! А вы, сержант, помогите мне нести эту дьявольскую машину! Ого, как он ее разукрасил! Готов биться об заклад, что все это приспособлял он к битве.

Солдаты бросились на Адама, который скорей от удивления, чем от испуга, не мог произнести ни слова и даже не сопротивлялся. Но напрасно старались они оторвать его от Сибиллы, которая со сверхъестественною силою обняла отца, и ее маленькие руки, так крепко прижали его к своей груди, что казалось, только один меч мог разлучить их.

— Не делайте ему зла! Не обижайте его! Вы ответите за это, брат Банджи! — кричала Сибилла, дико сверкая глазами. — Если вы разлучите меня с отцом и Эдуард останется победителем, лорд Гастингс отомстит вам за нас. Если же победа будет на стороне Уорика, дни ваши сочтены. Берегитесь же!

Монах вздрогнул: увлеченный жаждой мести, он забыл о Гастингсе. Теперь он боялся оставить Сибиллу, она могла вооружить против него этого знатного лорда. С другой стороны, в случае победы, Уорика, какой мести могла бы она требовать от высокого покровителя своего отца! Итак, он решился взять ее вместе с Адамом. Если ему понадобится избавиться от Уорнера, он может тогда покончить и с Сибиллой. Присутствие же Уорнера было ему необходимо. В случае победы Эдуарда Адам, разумеется, станет его жертвою, если же граф одержит верх, ученый и дочь его будут обязаны ему, Банджи, своим спасением. Руководствуясь этими соображениями, монах смягчил тон и своим льстивым и заискивающим голосом сказал:

— Успокойся, дочь моя! Если отец твой верен королю Эдуарду, он поможет мне уничтожить козни врагов, следовательно, ему не придется пенять на свое путешествие с нами. И если ты хочешь сопровождать его, в повозке нашей есть место и для тебя. Не трогайте их, они добровольно последуют за нами.

Солдаты оставили Уорнера с дочерью, и набожно перекрестившись, взялись за машину. Адам, в сопровождении Сибиллы, машинально последовал за ними. Машина была поставлена в огромную повозку так, что разделяла ее на два отделения. В одном поместился монах, в другом его пленники.

Медленно подвигалась повозка вместе с арьергардом. Густой туман по-прежнему расстилался по земле.

Скрип колес, шаги солдат, бряцанье оружия и изредка отдаленное ржание коней — были единственными звуками, нарушавшими это мрачное молчание! Вдруг Сибилла с ужасом подняла голову, покоившуюся на груди отца: вдали послышались хриплое пение и звуки тамбуринов.

Книга двенадцатая. III

III

Холодно, сыро и пасмурно было утро 14-го апреля. В этот самый день Маргарита с сыном своим и с женою и дочерью графа высадились на берега Англии. На радость или горе явились они?

Ожидало ли их торжество или отчаяние? Исход битвы при Глэдсмуре решит это. Разукрась твои залы, Вестминстер, для торжественного приема Ланкастерского короля, или раскройся могила, чтобы принять в недра свои святого Генриха и его благородного сына! Делатель королей стоит за тебя святой Генрих, и за твоего благородного сына! Он теперь бьется за вас, чтобы приготовить вам блестящий трон среди живых, или мирную обитель между мертвыми.

Да, холодно, сыро и пасмурно было утро 14-го апреля. Густой туман покрывал обе армии, готовившиеся к бою. Но вот со стороны Уорика раздались громкие выстрелы, огненные полосы прорезали туман в том месте, где стоял отряд Гастингса, и сомкнутые ряды воинов стали редеть. Начался лютый пир смерти!

В эту самую минуту перед рядами йоркской армии появился Эдуард.

Громкие, восторженные крики солдат, как бы выходившие из одной груди, огласили воздух. Вооружение его было отполировано как зеркало, но без всяких украшений, подобно тому, которое представлено на портрете его в Тауэре. Чепрак коня его был украшен богатым серебряным шитьем изображавшим солнце, эмблема, повторявшаяся на всех его знаменах. Голова его была обнажена. В сопровождении оруженосца, который нес его шлем и копье, и лордов составлявших его свиту, он с предводительским жезлом в руках, медленно проехал перед фронтом своей армии. Выбрав такое место, откуда все могли слышать его, король остановил коня и сделал знак рукою, чтобы удержать шумные крики солдат. Наступило глубокое молчание, прерываемое только неприятельскими выстрелами.

— Англичане и друзья! — сказал доблестный полководец. — Смелые дела не нуждаются в словах. Перед вами неприятель. Беспрепятственно прошел я от Равенспура до Лондона. Изменники бежали от меча моего, верные же подданные собирались под знамена мои. Только с двумястами воинов 14-го марта вступил я в Англию, сегодня же 14 апреля, и я вождь 15 тысячной армии. Кто же осмелится после этого сказать, что я не король ваш? Вы теперь знаете, что дело мое есть вместе с тем и ваше и всей Англии. Те, с которыми предстоит нам теперь биться, хотели нарушить законы. Эти бароны, которых я осыпал милостями, задумали привести наше бедное королевство, лордов и общины в неограниченную собственность этого безмерного честолюбца, лорда Уорика. Джентльмены и рыцари Англии, если вы дадите восторжествовать им и грубой черни, что ожидает вас? Имения ваши будут отняты, жизнь ваша будет в опасности, и законы будут попираемы ногами. Какая разница между Ричардом Уориком и Джеком Кэдом? Разве только имя первого знатнее, а потому измена его еще позорнее. Народ и воины Англии, вы теперь свободны; знаете, чего добиваются эти изменники-лорды, желающие управлять именем Ланкастерского дома? Они хотят превратить вас в своих рабов и крепостных, какими некогда были ваши предки. Своим освобождением из-под ига баронов обязаны вы правосудию ваших государей, моих благородных предков. Джентльмены и рыцари, народ и солдаты, сам Эдуард IV не извлечет из своей победы над ними таких выгод, какие получите вы. Не из каприза ведется эта война, перед вами борьба верности с изменой. Итак! Нет пощады никому! Уорик, будьте уверены, не будет бить общин: он ведь друг черни. Говорю вам, — продолжал Эдуард, с дико сверкающими глазами и скрежеща зубами, — повторяю вам, бейте их всех!

— Да, да, — бешено повторило ему войско.

— Знамена и трубачи вперед! Сэр Оливье, подайте мне шлем. Воины, если падут знамена наши, пусть перо на шляпе короля вашего заменит их! Вперед!

И со страшными, дикими криками, под громом неприятельских пуль, бросился центр йоркской армии на полки Соммерсета. Но в одной части лагеря, по-видимому, сильнее всех укрепленной, находился небольшой отряд, не принимавший участия в общем движении.

Налево от Гидлейского кладбища, путешественник и теперь еще может видеть невысокую стену. По другую сторону ее находится сад, который тогда еще был пустынным пригорком, заросшим вереском. На этом-то возвышении небольшой отряд вооруженных всадников на сильных конях окружал человека в голубом плаще на жалкой кляче; это был Генрих VI. Там же, взобравшись на машину Адама, стоял Банджи и произносил заклинания, чтобы туман еще какое-то время продолжался к величайшему смятению неприятеля. Возле него, под обнаженным, высоким деревом стоял Адам Уорнер с петлей на шее. Сибилла не покидала отца. Вся жизнь для нее теперь слилась в нем одном.

С ужасом прислушивался Генрих к глухому звону оружия, не понимая в чем дело. Вдруг он вздрогнул, сквозь туман увидев, что бой начался, что сталь встретилась со сталью.

— Святый Боже! — вскричал благочестивый король. — Ведь сегодня Страстная суббота, самый торжественный из дней мира!

— Молчи, — закричал на него монах. — Ты мешаешь моим заклинаниям. Barabbarara, Santhinoa, Foggibus increscebo, confusio inimicis, Garabbora, vapor et mistes!

Теперь бросим беглый взгляд на армию Уорика. Правым крылом командовали граф Оксфорд и лорд Монтегю. Первый, во главе кавалерии держался в авангарде; последний по обыкновению начальствовал арьергардом и оттуда руководил всеобщим движением. Крыло это большею частию состояло из ланкастерцев, завидовавших Уорику и только потому согласившихся стать под командой Монтегю, что он разделял начальство с любимцем их, Оксфордом. Центр, состоявший из стрелков и алебардщиков, находился под командою герцога Соммерсета, и здесь тоже большинство составляли ланкастерцы. Над левым крылом, большею частию состоявшим из иоменов и вассалов Уорика, начальствовали герцог Эксетер и сам граф.

Перед тем, как Эдуард бросился на Соммерсета, граф, по обычаю того времени, стал перед войсками и пламенною речью вдохновил их мужество.

— Друзья, верные слуги и дети мои, — сказал он, — с поля битвы, на котором мы теперь находимся, не может быть отступления, здесь вождь ваш должен победить или умереть. Мы, англичане, стали бы рабами, если бы, отдавая скипетр и корону такому же смертному, как и мы сами, не требовали взамен этого королевских достоинств. Некогда, под влиянием недостойных советников, Генрих VI дурным правлением омрачил свое царствование. Мои личные обиды, были очень велики, но они были ничто в сравнении с опасностями, угрожавшими моей отчизне. Я думал, что династия йоркская составит счастие Англии. Как велико было мое заблуждение, в этом случае, вы уже отчасти знаете. Вы видели, что Эдуард был королем порочным и развратным, что дворянство было унижаемо его любимцами и кровопийцами народа, граждане страдали от чрезмерных налогов; страну беспокоили войны и мятежи. Но вы еще не знаете всего: Сам Господь освятил наш семейный очаг! И вот даже эта святыня была поругана, с женами и дочерьми нашими поступали, как с наложницами. Слово короля должно быть священно. Но кто же из доверявшихся Эдуарду не был обманут? В Йорке, городе своего отца, три недели тому назад, как вы знаете, он дал торжественную клятву в верности королю Генриху. И вот король Генрих его пленник, и корона Генриха на голове клятвопреступника, который смеет еще называть нас изменниками! Эдуард некогда обещал быть честным человеком, и я служил ему. Он показал, себя королем жестоким, низким, лицемерным и развратным; и я бросил его. Дай Бог, чтобы все свободные сердца во всех свободных странах поступали также с королями, когда они становятся тиранами! Вам предстоит биться с жестоким и кровожадным похитителем престола, храбрость которого не может извинить его низости. Вы сражаетесь не только за короля Генриха, этого набожного и добродушного человека, но и за его молодого и доблестного сына, потомка Генриха Азенкурского, за благородного юношу, по словам стариков, весьма похожего на его деда — героя; я сам убедился, что он обладает величием и прямодушием этого знаменитого короля. Вы бьетесь за свободу родины, за честь своих жен и дочерей, за предметы, которые вашему сердцу гораздо ближе короля, за правосудие и милосердие. Тот приказ, который отдавал я всегда перед битвой, повторяю я и теперь. Мы боремся с виновниками зла, а не с их несчастными орудиями. Бейте все украшенные перьями головы, но щадите солдат. Слышите, приближается неприятель. Знамена и трубачи вперед! Подайте мне шлем, и пошли нам Господи блестящую победу или славную смерть! Вперед, друзья! Покажите лондонским мастеровым гордые и храбрые сердца воинов Уорика и Йоркшира! Вперед, дети мои! Вперед!

И с этими словами он взмахнул над головой своей грозной секирой, от которой немало врагов пало на поле битвы.

Шумными, восторженными криками встречены были слова графа. Все были глубоко тронуты. Не по одному мужественному лицу скатилась слеза. Воины любили Уорика не только как начальника, но как друга и отца.

Через несколько минут войска Уорика и Глочестера встретились.

Между тем правое крыло Уорикской армии столкнулось с левым крылом неприятеля, которым командовал Гастингс. Эта часть армии была очень сильна. Монтегю посылал эскадрон за эскадроном в подкрепление Оксфорду; и отряд Гастингса был так стеснен, что, несмотря на храбрость начальника и солдат, они должны были отступить.

Эдуард, посреди этой резни, слыша победные крики неприятелей, приостановил коня.

— Клянусь небом! — вскричал он. — Солдаты левого крыла — трусы! Они бегут! Они бегут! Сэр Гумфри Буршье, скачите к лорду Гастингсу, скажите ему, чтобы он присоединил ко мне остальных своих солдат и, прежде чем отряд наш заметит, что произошло там, сделаем атаку на неприятелей! Вперед! Рыцари и джентльмены, вперед! Разобьем Соммерсета и двинемся прямо в центр армии графа-мятежника!

И опустив забрало, с копьем на перевес, Эдуард, во главе своей кавалерии, бросился на стрелков и алебардистов Соммерсета.

Закованные в латы, непроницаемые для оружия пехоты, они пролагали кровавый путь сквозь ряды их, не щадя никого, ни рыцаря, ни крестьянина. Напрасно сам Соммерсет, с отчаянной храбростью, бросился навстречу врагам, с той минуты, как кавалерия Эдуарда врубилась в ряды его пехоты, успех заметно стал переходить на сторону йоркцев.

Между тем полки Гастингса, сильно теснимые неприятелем, обратились в бегство. Без оглядки мчались они прямо в Лондон и там принесли роковую весть о победе графа и несчастном поражении Эдуарда.

Сквозь туман, монах Банджи заметил бежавших воинов Гастингса, слышал даже их отчаянные крики. Сибилла тоже узнала Гастингса. Забрало его было поднято. Громовым голосом звал он назад беглецов, упрекая их в трусости и измене.

Опасность, угрожавшая Гастингсу, заставила Сибиллу забыть все зло, которое он ей сделал. Она бросилась вперед, окликнула его, но ее крик, ее слабый крик мог ли быть услышан среди всеобщего шума и смятения.

Монах, увидя победу Уорика, струсил не на шутку и в душе раскаиваясь уже, что принял сторону Эдуарда, начал извиняться перед Адамом. Он оправдывал свое поведение желанием добра Уорнеру, объясняя, что, без его вмешательства, ученый был бы умерщвлен в Тауэре бешеной чернью и что петлю на шею надел он ему только для вида, уступая предрассудкам солдат.

— Увы, великий муж, — в заключение сказал Банджи, — я вижу, что ты гораздо могущественнее меня; твои чары действительнее моих, хотя ты молчал все время, а я надсадил себе грудь, не переставая произносить заклинания: Confusio Inimicis Taralorolu, я не желаю графу вреда. Garrabora, mistes et nubes. О Боже, что будет со мной!

Между тем, Гастингс, убедившись в невозможности вернуть беглецов, с отчаянным мужеством, во главе небольшого отряда кавалерии, бросился сквозь неприятельские ряды на помощь Эдуарду.

Книга двенадцатая. IV

IV

Туман до того усилился, что Монтегю ничего не мог видеть на поле битвы. Но вполне сохраняя свое удивительное мужество и хладнокровие, осыпаемый градом пуль, он спокойно принимал донесения.

— Хорошо, — сказал он, заметив гонца, во весь опор мчавшегося к нему, — мы разбили Гастингса; но я что-то не вижу серебряной звезды лорда Оксфорда.

— Лорд Оксфорд, милорд, отправился преследовать неприятеля до конца пустыря.

— Боже избави нас от этого! Оксфорд просто сумасшедший! Он пропал, если только выйдет из поляны. Скорей вернитесь к нему, сэр. Впрочем, нет! Подождите, — сказал он, увидев другого гонца. — Ну, что, каковы дела левого крыла Уорика?

— Оно в сильном затруднении, доблестный лорд. Армии Глочестера, кажется, и счета нет. Да и сам герцог словно в союзе с адом. Два раза ловко отразил он удар секиры Уорика. Граф пощадил молодого человека, чтобы поразить его товарищей.

— Хорошо! Ну, что сталось с центром, сэр? — обратился Монтегю к третьему гонцу.

— В центре Эдуард производит страшные опустошения! Но Соммерсет стойко держится на своих позициях!

— Скорей скачите к Оксфорду, — сказал Монтегю первому гонцу, — и велите ему оставить преследование и как можно скорее вернуться со своим отрядом на помощь левому крылу и атаковать Глочестера с тылу. Поторопитесь! От этого зависит наша жизнь и победа. Если он придет вовремя, мы выиграем битву.

Посланный пришпорил лошадь и скоро исчез в тумане.

— Трубачи, играйте сбор! — закричал Монтегю. — Хотя Оксфорд, уведя кавалерию, и лишил нас главной силы, но у нас все-таки остается довольно добрых копий. Надо подкрепить Уорика. Итак, к графу! Вперед!

И копье на перевес, Монтегю со своей свитой помчались в галоп, мигом спустились с холмика и встретились с более многочисленным войском, под начальством лордов д’Эйнкорта и Сэя.

В эту минуту Уорику грозила та же опасность, какую испытывали войска Гастингса, обращенные в бегство. Теснимый Глочестером, он был почти окружен войсками герцога.

Ричард вполне оправдал доверие Эдуарда, поручившего ему цвет своей армии. Несмотря на густой туман, ярко-красный плащ, покрывавший его доспехи, и голова вепря на верхушке его шлема, сверкали всюду, где нужно было его присутствие, чтобы ободрить упавших духом или поощрить мужество. Было что-то фантастическое, что-то сверхъестественное в дикой храбрости этого маленького человека, странно вооруженного, бросавшегося из ряда в ряд с пронзительным криком: «Вперед! Разобьем, уничтожим мятежников!»

Но даже и в пылу битвы хитрый ум Ричарда не переставал работать. Одушевляя воинов своим мужеством, он в то же время ободрял их надеждой на сверхъестественную помощь чародея Банджи, хорошо зная, как это действует на суеверных солдат.

— Смотрите! Смотрите! — кричал он. — Этот туман не натуральный, его нагоняет своим заклинаньем могущественный монах, удерживавший корабли Маргариты в гавани. Не бойтесь пушек. Заговоренные Банджи ядра отскочат от наших храбрых солдат. Духи борются за нас.

И с этими словами он бросился в неприятельские ряды, пробивая себе кровавый путь. Закрытый щитом, коротким копьем своим нанося удары направо и налево, пробивался он к тому месту, где виднелись черные латы, черное перо и черный конь Уорика. Его неустрашимость, дикая, упорная энергия и быстрота соображения заставили принца избрать себе противником вождя неприятельской армии, герой этой великой битвы. Уорик узнал своего крестника. Великодушное сердце графа в эту минуту забыло вражду; с восторгом смотрел он на доблестного юношу, своего воспитанника, сына возлюбленного своего герцога Йоркского.

«Мог ли думать отец его, — произнес про себя Уорик, — что рука этого мальчика, в погоне за славой, подымется на его старого друга!»

В эту самую минуту копье Глочестера так ловко ударило в шлем графа, что, несмотря на всю свою силу, он покачнулся в седле. Бросив в сторону разломанное копье, уже десятое в этом бою, Ричард бросился на противника своего с мечом в руке.

— Назад, Ричард, назад, дитя мое! — вскричал граф. — Не твоей крови требует месть моя, назад!

— Нет, нет, лорд Уорик, — спокойным тоном отвечал принц, на минуту подняв забрало, чтобы граф мог лучше слышать его. — На поле битвы должны исчезнуть все воспоминания, как бы они не были дороги сердцу! Клянусь Св. Павлом, я даже и теперь люблю вас! Но еще более люблю я славу и честь. От успеха моего меча зависят власть, царское достоинство и то, что благородные сердца ставят выше всего, честолюбие. Я даже не отступил бы перед грудью брата, если бы грудь эта стала между мною и моим славным будущим. Ты отдал дочь свою другому, и я поражаю отца, чтобы отвоевать свою невесту. Смотри! Не щади меня! Мятежник, защищайся же!

И не говоря более ни слова, Ричард снова напал на Уорика. Ричард горячился, Уорик хладнокровно защищался и щадил Ричарда, поражая своей секирой менее благородные головы. Но рыцари, с обеих сторон прискакавшие на помощь своим вождям, разделили их.

Граф бросился в ряды неприятелей, рубя направо и налево.

— Вперед, храбрые друзья мои! — еще раз послышался его крик. — Они бегут, эти лондонские мастеровые! Вперед!

И воины Уорика мчались вперед. Ричард, выбив Мармадюка Невилла из седла, бросился на помощь товарищам, начавшим уже отступать.

Войска эти состояли из граждан Лондона под начальством Элвина. Непривычные к войне, они не могли устоять против стремительного натиска Уорика и обратились в бегство. Но храбрый Николас удержал их. Стыдитесь! — вскричал он громовым голосом. — Что скажут о нас девушки? Да здравствуют смелые, неустрашимые сердца Лондона! Стройтесь вокруг меня, храбрые друзья! Пусть юноши станут мужами! Пусть эта стрела восстановит честь нашу.

И действительно, пущенная Элвином стрела ловко попала в одного всадника, ехавшего рядом с Уориком, он пошатнулся и упал из седла. Это был герцог Эксетер.

Случай этот, в связи с энергической речью храброго золотых дел мастера воодушевил оробевших ремесленников. В эту минуту к ним подоспел Глочестер. Снова встали они в ряды, и снова раздались крики: «Ура! За Лондон!» Крики, сопровождаемые градом стрел.

Но нападение Уорика было приостановлено только на короткое время. Раненый герцог Эксетер отнесен был в арьергард. Граф же с отрядом своим снова напал на лондонских граждан и привел их в сильное смятение. Несмотря на отчаянные усилия Ричарда, они должны были отступить. Но Уорик хотел вполне воспользоваться своим успехом и отдал приказание привести ему в подкрепление резервы под начальством лорда Сент-Джона, шевалье Литтона, сэра Джона Копирса и Гильярда.

Между тем успехам Эдуарда в стычки с Соммерсетом мешал туман, такой густой, что даже вблизи не видно было неприятеля. Только боевые крики, раздававшиеся с разных сторон, давали ему знать, имеет ли он успех. Эдуард остановился, прислушиваясь к голосам вождей. Крик: «Ричард Глочестер! Вперед!» — слышался все слабее и слабее и наконец смолк, уступив место другому: «Глочестер, назад!»

Вдали смутно слышались смешанные возгласы обеих сторон: Монтегю! Монтегю! Бейтесь за д’Эйнкорта и короля Эдуарда! Сэй! Сэй!

— Ах! — задумчиво сказал Эдуард, — храбрый Глочестер ослабевает. Монтегю идет на помощь Уорику. Сэй и д’Эйнкорт преграждают ему дорогу. Горизонт омрачается! Гастингс, беги, беги! Приведи сюда резерв Кларенса! Но смотри, не оставляй его. Он может снова изменить нам. Ах! Глочестер отступает! Голос Уорика раздается все громче и ближе, клянусь пламенным мечом св. Михаила, я остановлю эти надменные крики, или сам паду безгласным на поле чести!

И став во главе своих всадников, он соединился с пехотой и повел ее к тому месту, где происходила жаркая схватка, средоточием которой был черный конь Уорика и красный плащ грозного Ричарда.

Книга двенадцатая. V

V

Было не более восьми часов утра, три часа продолжалась битва. Победа, видимо, клонилась на сторону Уорика. Монтегю пробился на помощь брату, полки Соммерсета сомкнули ряды свои. Резервы, подкрепив графа, дали ему значительное преимущество над Глочестером. Ричард должен был отступить; но он отступал медленно, с отчаянной храбростью отстаивая каждый шаг. Враги все теснили их по направлению к городу.

Вдруг бледный луч прорезал туман и освятил знамя и гербы нового отряда, приближавшегося к графу.

— Смотрите! — вскричал молодой лорд Фитцхью. — Смотрите, серебряное солнце, знамя и гербы похитителя престола. Сама судьба предает в руки нам Эдуарда! Вперед друзья и увенчаем день этот победой!

Гильярд тоже заметил знакомый герб и в свою очередь сделал атаку на мнимого неприятеля. В эту минуту солнце скрылось, и туман снова покрыл собою все, завязался страшный бой.

Но вдруг с обеих сторон раздался ужасный крик: «Измена! Измена!». Серебряная звезда, герб Оксфорда, вернувшегося из своего преследования, был принят за солнце Эдуарда! Друг восстал на друга, и те и другие воображали, что имеют дело с врагами. Тщетно Уорик и Монтегю с одной стороны, Оксфорд и офицеры его с другой, старались восстановить порядок! В эту самую минуту раздался звук труб, и Эдуард со своим отрядом бросился на полки графа. С ним были и блестящий Гастингс, и храбрый д’Эйнкорт, и Ловель, и Кромвель со своим окровавленным мечом, и свирепый Глочестер и вероломный Кларенс. Появление их навело панику на полки Уорика, и они обратились в беспорядочное бегство.

— Все погибло! — вскричал Монтегю; и оба брата, смело отбиваясь от неприятеля, на время задерживали его успех.

— Нет, еще не все, — отвечал граф. — Отряд моих северных стрелков оберегает этот лес. Я знаю их, они будут драться до последней капли крови. Пошлем же туда всех воинов, которыми можем еще располагать. Построй наших солдат; я уже прикажу отступать. Где Мармадюк Невилл?

— Здесь!

— На коня, кузен! Я даю тебе опасное поручение. Скачи к Соммерсету. Он бежал к западу. Скажи ему от меня, если он может собрать хоть один отряд конницы, хоть всего несколько всадников, пусть немедленно атакует Эдуарда с тылу. Он может еще поправить дело. Если он откажется, гибель короля, кровь храбрецов, которых он оставляет в минуту опасности, пусть падут на его голову! Скорей! Скачи во весь опор, Мармадюк! Еще одно слово, — чуть слышно прибавил граф, — если Соммерсет откажется, не возвращайся, скройся в аббатство. Ты еще слишком молод, тебе рано умирать, кузен! Ступай. Будь осторожнее.

Как только Мармадюк исчез, Уорик обратился к своим товарищам:

— Ко мне Фитцхью, мой храбрый племянник и вы, доблестные рыцари. Нас всего пятьдесят человек, но мы дорого продадим свою жизнь. Поспеши, Монтегю, к лесу! К лесу!

Пока Монтегю ловко отступал к опушке леса, Уорик с толпою рыцарей оберегал их от нападения громадных, постоянно прибывавших сил Эдуарда. Никогда еще мужество графа не проявлялось в таких ужасных размерах. Три раза врывался он, почти один, в самый центр неприятельской армии, пробивал себе дорогу по грудам тел, падавших под ударом его секиры. В числе прочих пали лорд Кромвель и грозный Сэй, забыв даже старинную привязанность к Глочестеру, он сбил его с коня, наконец добрался он до Эдуарда, опрокинув знаменосца и выбив из седла Гастингса, преграждавшего ему дорогу. Эдуард со злобною радостью бросился навстречу врагу, как две громовые тучи встретились булава короля и секира графа. Но сотня рыцарей бросились между ними и отняли у мстителя его добычу. Все меньше и меньше становилось число храбрых рыцарей Уорика, все ближе и ближе наступала сильная армия Эдуарда, но благодаря отчаянному мужеству защитников, Монтегю с отрядом своим счастливо добрался до лесу и Уорик соединился с ними. Эдуард, боясь засады, остановился. В эту минуту солнце, снова рассеяв туман, ярко осветило поле битвы.

Направо и налево остатки конницы Уорика быстро бежали от неприятеля. Оксфорд и Соммерсет также. Перед лесом остановилась шумная, громадная армия Эдуарда, весело играло солнце на тысячи развевавшихся знамен. За лесом небольшой отряд Уорика, стоял объятый ужасом при виде неизбежной гибели, которою угрожало им бесчисленное множество неприятелей.

— Дети мои! — вскричал тогда Уорик. — Не падайте духом! Положение Генриха под Азенкуром, было хуже нашего!

Но ропот неудовольствия и отчаяния продолжался в рядах стрелков, самых верных вассалов графа. Но вот из среды их вышел один седой, но еще сильный и прямой старик, живое воспоминание согни битв.

— Назад к отряду своему, Марк Форстер! — строго сказал граф.

Но старик не повиновался. Он подошел к Уорику и упал на колени.

— Спасайтесь бегством, милорд! Пока еще не поздно! Бегите через лес! Мы защитим вас своими телами. Ваши мидлхемские дети, ведь вы отец своим воинам, ваши мидлхемские дети не желают лучшей участи, как умереть за вас. Не так ли? — обратился старик к солдатам, которые отвечали ему громкими, единодушными криками одобрения.

— Марк Форстер сказал правду, — вмешался Монтегю. — В вас последняя надежда Ланкастерского дома. Мы можем еще догнать Оксфорда и Соммерсета. Сюда! В этот лес!

И он схватил коня графа за узду.

— Рыцари и лорды, — сказал Уорик, соскочив с седла и наполовину подняв забрало, — пусть кто хочет бежать, последует за Монтегю. Но те, которые не теряют надежды на победу или не боятся умереть славною смертью героев, вместе с вождем своим пусть сойдут с коней!

Монтегю и все рыцари проворно соскочили с коней.

— Товарищи, — продолжал граф, обратившись на этот раз к вассалам, — когда дети сражаются за честь отца, отец не должен спасаться от опасности, в которую вовлек детей! Что мне в жизни, если она будет запятнана кровью любимых моих вассалов, подло покинутых мною в минуту опасности? Эдуард объявил, что не будет щадить никого! Глупец! Он дает нам сверхъестественную силу, силу отчаяния! Беритесь за луки! Одной стрелы, ловко пущенной в тирана, достаточно было бы для того чтобы рассеять эту армию. Сэр Мармадюк отправился за благородным Соммерсетом и его рыцарями. Один только час храброй защиты, Соммерсет врасплох атакует неприятеля с тылу, и победа останется за нами! Смелей, друзья!

И граф совершенно поднял забрало и обратил к солдатам свое спокойное лицо. Разве может быть такое лицо у человека, который уверен, что все надежды его погибли?

В это время и король Генрих с возвышения, на котором стоял, увидел поражение друзей своих. У палисада защищавшего это место, собралась толпа любопытных, между которыми были и развратные танцовщицы.

— Туман более не нужен, — сказал монах одному из воинов, — я разогнал его; теперь победа на стороне Эдуарда. Что скажешь ты на это?

— Правда, великий брат, — отвечал воин, — окончательному торжеству Эдуарда не достает теперь только смерти графа.

— Слышишь, подлый колдун! — закричал Банджи Адаму. — Ну какая польза в твоих пушках и талисманах? Но, слушай, скажи мне секрет этой проклятой машины, я пощажу твою жизнь.

Адам презрительно пожал плечами.

— Передать тебе своих знаний я не могу, а без них секрет мой ни к чему тебе не послужит. Презренный невежда, делай со мной, что тебе угодно! Монах дал знак воину, стоявшему за Адамом.

Солдат молча накинул на сук высохшего дерева веревку, другой конец которого был завязан петлей на шее ученого.

— Постой! — шепнул ему Банджи. — Жди моего приказания. — «Граф может еще поправиться», подумал он. И снова начал свои заклинания.

Между тем Эдуард, окруженный Гастингсом, Глочестером и главнейшими офицерами, воспользовавшись солнечным светом, рассматривал силы и положение неприятеля.

— Сегодняшний день, — сказал он, — не даст мне полной победы, не утвердит за мной престола, если Уорик останется в живых. Вам, Ловель и Ратклиф! Вам вверяю я двести рыцарей. Доставьте мне голову графа-мятежника.

— А Монтегю? — спросил Ратклиф.

— Монтегю! Нет... бедный Монтегю! Я любил его как сына моей бедной матери. — При том же, прибавил Эдуард про себя, я ничем не оскорблял его. — Значит, я могу простить его. Пощадите маркиза. Этот лес пугает меня. Там может быть гораздо больше сил, чем это можно предположить по горсти солдат, являющихся на опушке. Сюда, д’Эйнкорт!

Несколько минут спустя Уорик увидел, как два отряда конницы отделились от главного корпуса Эдуарда, один отправился направо, другой налево. Середина же медленно подвигалась к своему слабому неприятелю. Намерение Эдуарда было со всех сторон окружить врагов.

Но Монтегю и брат его не оставались в бездействии, искусно разместили они стрелков меж деревьями, а сами, с рыцарями своими, храбро ждали неприятеля. Среди всех резко выделялась величественная фигура графа. С поднятым забралом стоял он возле своего знаменитого коня. Медленно подвигался авангард йоркцев.

— Черт возьми! Мне легче было бы отдать Эдуарду мою голову, чем голову храброго графа, — шепнул Ловель Ратклифу.

— Молчи, юноша! — отвечал неумолимый Ратклиф. — Мне, так все равно кто бы не служил мне ступенью к возвышению!

В эту самую минуту Уорик обратился с последней речью к своим рыцарям.

— Друзья мои, — сказал он, — одна надежда теперь на мужество наших воинов. Некогда, при Таутоне, когда я завоевывал престол этому изменнику, я собственноручно заколол своего благородного Малека; чтобы показать, что готов победить или умереть. И жертва эта так воодушевила солдат, что мы одержали победу. Дай Бог, чтобы и сегодня было так же. Друзья мои! В другое время вы смеялись бы надо мной, вида как дрожит рука моя, рука, из которой так часто бедное животное принимало пищу. Саладин, ты благороднейший из коней, послужи мне в час твоей смерти, как ты служил мне всю жизнь. Не для себя, милый мой Саладин, приношу я эту жертву! Прости, мой верный товарищ!

Он поцеловал коня своего в лоб, и Саладин, как бы предчувствуя ожидающую его участь, наклонил гордую голову свою и стал лизать руку своего господина. Все присутствующие были глубоко тронуты и, когда граф закрыв одною рукой глаза, другой с быстротой молнии, глубоко вонзил кинжал в грудь благородного животного, глухой стон пробежал по рядам воинов. Невыразимо было впечатление, произведенное на воинов этим поступком. Они видели, что им одним вверял граф судьбу свою и в глубине души все поклялись защищать его или умереть вместе с ним! Сам Эдуард видел и оценил эту жертву. Он вспомнил победу при Таутоне: чувство ужаса и раскаяния проникло в его душу.

— Он хочет умереть, как жил, с восторгом сказал Глочестер. И если я буду когда-нибудь в его положении, дай Бог умереть мне такою же смертью!

Едва успел Ричард произнести эти слова, как начался бой. Несмотря на многочисленность йоркской армии, атака была сопряжена с величайшими опасностями. Но распоряжения Эдуарда были быстры и решительны: он не берег своих воинов; первые ряды их сражались на трупах убитых товарищей.

Между тем Элвин со своим отрядом сделал нападение на слабейший пункт, защищаемый Гильярдом. Но Гильярд храбро защищался и с этой стороны бой оставался пока еще не решенным. Правое крыло, предводимое д’Эйнкортом, атаковало неприятелей с тылу. Началась страшная резня. Уорик, Монтегю и большая часть рыцарей бросились на помощь к стрелкам, Эдуард приказал подвести самую громадную из своих пушек. Началась страшная пальба. Посреди отчаянных криков и стонов, слышался громовой голос Эдуарда: «Бейте! Не щадите никого! Победа за нами!» «Победа за нами!» повторяли воины, и крик этот пробежал по всем рядам. Он достиг и до слуха пленного Генриха, прервав его благочестивые молитвы, в ту минуту, как звуки колокола приглашали христиан в этот святой день забыть все земное и всецело предаться Богу. Крик этот дошел и до монаха. Банджи сделал знак воину. На возвышении раздался отчаянный вопль, вопль женщины, заглушенный громом пуль.

Элвин со своими наступал на Гильярда.

— Сдавайся, приятель! — закричал смелый Элвин, любуясь отчаянным мужеством Гильярда. — Сдавайся, и я выхлопочу тебе помилование. Смотри, вы разбиты.

— Глупец! — отвечал Гильярд, скрежеща зубами. — Народ никогда не бывает разбит. Но едва проговорил он эти слова, как ядро разорвало его на куски.

— Вперед за Лондон и короля! — кричал Элвин. — Граждане составляют народ!

В это время Ратклиф и Ловель, во главе своих рыцарей, бросились вперед исполнять поручение Эдуарда.

За тем самым местом, где стоит теперь колокольня, воздвигнутая в память этой великой битвы, росли тогда два гигантские дуба. Прислонившись к ним, стояли Уорик и Монтегю. Они были одни, окруженные грудами трупов защищавших их от нападающей черни. Забрала их шлемов были подняты, словно они хотели в последний раз взглянуть друг на друга и сказать последнее прости.

— Прости мне, Ричард! — сказал Монтегю. — Я виновник твоей смерти. Если б я не доверялся слепо вероломному Кларенсу, если б я не послушался его рокового приказания, свирепый Эдуард никогда не дошел бы до Лондона!..

— Ты ничем не виноват, брат, — отвечал Уорик. — Мы все орудия высшей воли. Да подкрепит тебя Господь, дорогой брат мой! Мы оставляем этот мир, обреченный на жертву тирании и порока. Да примет Христос наши души!

Братья дружески обнялись. Настало мрачное молчание.

Со всех сторон окружала их победоносная армия Эдуарда. Но ни один из воинов не смел приблизиться к героям-братьям, так еще сильно было воспоминание о мужестве и славных подвигах графа. Робкие боялись их, храбрые краснели при мысли поднять руку на героев.

— Сдавайтесь, милорд, сдавайтесь; вы исполнили свой долг. Хотя мы и победили, но слава за вами! — кричал доблестный д’Эйнкорт, подъехав к братьям и соскочив с коня.

— Сдавайся, Монтегю, — шепнул ему Уорик. — Эдуард не имеет причины ненавидеть тебя; жизнь еще может быть для тебя приятна.

— Нет, она невыносима без славы и могущества. Мы не сдаемся, сэр рыцарь, — спокойно отвечал Монтегю.

— Так умрите же и дайте место новым дворянам, которых вы так презирали! — злобно вскричал Ратклиф, и вместе с воинами своими бросился на героев-братьев.

Вся битва сосредоточилась на этом пункте. Семь раз поднимались секира Уорика и меч Монтегю и семь душ предстали перед судом Всевышнего. Но число нападающих увеличивалось с каждой минутой. Раненый Монтегю опустился на колени. Уорик прикрыл его своим телом. Сотни секир опустились на шлем графа, сотни мечей вонзились в его латы. Два крика послышались в одно и то же время... и, на грудах трупов, показался Ричард Глочестер. Настала глубокая тишина. Воины, молча, расступились перед принцем. Друг возле друга лежали Уорик и Монтегю, сжав оружие в своих железных руках.

Молодой герцог поднял забрало и, в глубоком молчании, глядел на падших врагов. Потом, соскочив с седла, он сам снял с графа шлем. Свежий воздух привел Уорика в чувство. Глаза героя открылись, губы зашевелились и рука его, со слабым усилием, подняла окровавленную секиру. С ужасом отступила перед ним вооруженная толпа. Но душа графа, готовясь предстать перед судом Всевышнего, обратилась уже к более нежным чувствам.

— Жена!.. Дитя мое! — слабым, едва внятным голосом пробормотал граф. — Анна!.. Анна! Милые мои, да благословит вас Господь!..

С этими словами он испустил последний вздох. Голова его тяжело опустилась на землю, общую мать нашу. Он не был обезображен смертью: лицо его осталось кротко и спокойно.

— Так погиб железный род, — задумчиво прошептал мрачный Глочестер, не обращая внимания на окружавшую его толпу. — Так пал последний барон, управлявший действиями королей и повелевавший народом. Вместе с ним кончился век необузданной силы и над трупом его я вижу зарю новой эры. Счастлив теперь тот, кто способен к заговорам, интригам, лести!

Потом, внезапно оправившись от своей задумчивости, Ричард с притворно-грустным упреком сказал, обращаясь к рыцарям:

— Вы поступили слишком опрометчиво, рыцари и джентльмены: дом йоркский был достаточно могуществен, чтобы не бояться пощадить таких благородных врагов! Трубите трубы, стройтесь в ряды! Дорогу! Вот король! Да здравствует король Эдуард!

Книга двенадцатая. VI

VI

Немедленно после победы король и братья его отправились в Лондон, чтобы возвестить о своем торжестве.

Около возвышения, с которого несчастный Генрих смотрел на поражение друзей своих, теперь собралась толпа крестьян и, с любопытством и ужасом, смотрела на то место, откуда знаменитый Банджи производил заклинания над туманами и уничтожил козни ланкастерского колдуна; а теперь здесь лежали тела Уорика и Монтегю, пока приготовляли гробы для перенесения их в Лондон.

Сквозь толпу пробивался молодой йоркский офицер с пленником. Они шли к палатке лорда Гастингса, единственного из полководцев, от которого пленники могли ожидать пощады. Он отстал от короля и братьев его, чтобы позаботиться о торжественном перенесении славных покойников в Лондон.

— Пойдем со мною к Гастингсу, сэр Мармадюк, — говорил йоркец. — Гастингс испросит тебе прощение у короля или по крайней мере поможет твоему бегству. После такой победы можно пощадить одного врага.

— Не беспокойся обо мне, Элвин, — отвечал рыцарь. — Когда я увидел трусость Соммерсета, я вернулся умереть возле своего начальника. Но увы! Я опоздал! Что мне теперь в жизни? Улыбка Уорика заменяла мне все: родных, друзей, почести и даже любовь.

Элвин, уважая благородные чувства пленника, не сказал более ни слова и молча провел его сквозь толпу рыцарей и солдат, с уважением и грустью собравшихся около трупов двух великих братьев. Вдруг он услышал звуки тамбуринов и увидел женщин, с дикими песнями плясавших вокруг обнаженного дерева.

— Что это за неприличное и неуместное веселье? — спросил он одного зеваку-иомена.

— Пусть их! Бедняжки пляшут около проклятого колдуна, повешенного по приказанию брата Банджи, и около его дочери колдуньи.

Страшное предчувствие сжало сердце Элвина. Он бросился вперед сквозь толпу крестьян и развратниц, окровавленным мечом пробивая себе дорогу. Он наступил на какие-то обломки — это были остатки бедной машины Адама, разломанной из-за алмаза, которым во что бы то ни стало хотел овладеть монах.

На обнаженном дереве висело тело старика. Внизу лежал труп девушки. Ученый и девушка, наука и невинность, лежали без признаков жизни.

— Это что за сборище? — раздался в эту минуту чей-то повелительный голос.

— А, это вы, лорд Гастингс! Подойдите, полюбуйтесь! — в отчаянии вскричал Элвин.

— Ха, ха, ха! — захохотала Грауль, уводя с собою подруг. — Ха, ха, колдунья и ее любовник! Ха, ха, ха! Колдовство и смерть неразлучны. Ты рано или поздно узнаешь это, прекрасный волокита! Ха, ха, ха!

Может быть, много лет спустя, Гастингс вспомнил эти слова, когда Глочестер предал его в руки палача, обвинив его в колдовстве и измене!.. В это самое время многочисленные толпы народа впущены были в Тауэр. После победы Эдуард с братьями прямо отправились в собор св. Павла, где выслушали благодарственное молебствие, а оттуда уже отправились в замок Байнард за королевой и детьми ее, и с торжеством отвезли их в Тауэр. Звуки труб заглушили радостные крики толпы, и герольд объявил, что король желает выйти к народу. Двор и стены дворца покрыты были солдатами и гражданами: тут были и мужчины, и женщины, и дети, и старики, и вся эта толпа шумела и волновалась в нетерпеливом ожидании увидеть короля.

Высоко развевалось на дворце победоносное знамя Эдуарда: два солнца одно против другого. В другой и в третий раз загремели трубы, и на балконе показался король в полном вооружении, с короной на голове. Что значили для толпы его лицемерие, его разврат и жестокость? Разве успех не заставляет всегда забывать все пороки?

— Да здравствует король Эдуард! — кричала толпа.

В полном смысле, дитя своего века, Эдуард обладал всеми его достоинствами и недостатками: храбрый в бою, хитрый в мирное время, он пользовался симпатией народа. По правую руку короля стояла Елизавета, держа на руках новорожденного сына, наследника престола Англии. Из-за плеча королевы выглядывало гордое лицо герцогини Бедфорд. Возле Елизаветы стоял герцог Глочестер, опершись на меч. По левую руку Эдуарда вероломный Кларенс, наклонил свое красивое лицо к радостной толпе. При виде победоносного короля, любезной королевы и, в особенности, юного наследника, народ разразился восторженными криками:

— Да здравствует король! Да здравствует сын короля!

Елизавета, нечаянно отведя свои влажные глаза от Эдуарда, взглянула на Глочестера и внезапно, как бы с инстинктивным предчувствием матери, крепче прижала сына к груди своей, когда встретилась с блестящим, зловещим взглядом, который герой дня, Ричард, будущий мститель Уорика, устремил на слабое и невинное существо, ставшее между его безжалостным, неукротимым честолюбием и английским престолом.