Дядя Ваня

Глава 1

Он сидел за столом, по-стариковски сгорбившись, положив большие руки перед собой. Руки были жилистыми, с узловатыми толстыми пальцами, с твердыми прокуренными ногтями. Это были руки труженика.

Сильные пальцы слегка подрагивали, словно после долгой изнурительной работы. На столе стояла распечатанная поллитровка, рюмка, налитая до краев так и осталась, не тронута. Лицо серое покрытое глубокими морщинами словно окаменело в ожидании чего-то.

Он сидел так, долго и неподвижно, что начало ломить спину. Наконец пошевелившись, он взглянул на часы. Время за полночь, завтра, а вернее уже сегодня выходной.

Мужчину звали Иван Петрович. Петрович, как звали его в бригаде, любил выпить с устатку или в хорошей компании, по праздникам, да мало ли еще поводов выпить. Но сегодня почему-то водка не лезла. Он равнодушно посмотрел на стоявшую перед ним стопку, слил содержимое обратно в бутылку и убрал ее в холодильник.

«После будет повод, - подумал он, - а завтра надо еще Сергеевым помочь с похоронами. Не успеешь оглянуться, а три дня пролетят, и не заметишь!»

Это Иван Петрович знал. Он в своей жизни хоронил многих и как-то даже стал привыкать, что люди, которые его окружали, понемногу уходили. Со временем он не стал замечать потери, которые жизнь, а вернее смерть ему наносила. Кого-то он жалел больше кого-то меньше, но несчастный случай, который произошел сегодня на работе, его раздавил и потряс, что ни о чем другом он и думать не мог. Хотя в том, что случилось, его вины не было, а может и была. В данный момент он осмыслить этого не мог, да и не хотел.

* * *

Погибший был молодым парнем веселым и не вредным. Как сейчас часто можно было услышать в разговорах умных людей, без лишних амбиций. Парень был трудолюбивым, что сегодня большая редкость среди молодежи. Звали его Виктором или Витьком по-простому. Но больше всего Ивану Петровичу нравилось то, что Витек действительно интересовался их работой. Он не стеснялся спрашивать, когда чего-то не понимал, слушал с жадностью, даже бывало и записывал что-то в своей тетрадке. Петрович усмехался, глядя на это, но потом находил, что записывать все-таки разумнее, чем полагаться на свою память. Иван Петрович любил свою профессию и уважал людей, которые знали в ней толк, или как Витек пытались ее освоить…

Он опять вздохнул, достал бутылку, налил себе уже не в стопку, а в стакан и как-то очень легко, без особых эмоций, выпил все двести грамм. Потом подумал немного, взял с тарелки сухарь и громко хрумкнул:

«Водку без закуски пить нельзя, даже за упокой!» - это было его личное мнение.

Он закурил, с удовольствием втягивая в себя дым сигареты. Часы над головой мерно тикали, отбивая уже ушедшие в прошлое секунды, минуты…

* * *

На проходной ему выписывали пропуск.

- Фотографию, паспорт, военный билет! – деловито сказала тетка в окошке, - Подойдешь после двух часов!

Она захлопнула окошко, давая понять, что разговор окончен. Он взглянул на часы, висевшие под самым потолком тесной комнатушки со свежее выкрашенными в салатовый цвет стенами. Еще два с лишним часа.

- Ванька, ты чего здесь, пропуск получил? – услышал он за спиной голос Женьки Снегирева. Тот, не дожидаясь ответа, продолжал, - А я уже все, в цех пошел. Сегодня еще не буду работать, только спецовку получу, шкафчик, может и инструмент дадут. Ну?

- Что «ну», после двух у меня…

- А, ну ладно, жди, а я пошел! – радостно прочирикал Снегирев и вышел из комнаты.

«Чего он сюда заходил? – с досадой подумал Иван. – Ведь уже все документы на вход получил. Наверно просто зашел на удачу, вдруг кого-нибудь из наших повстречает, так будет хоть повод похвастаться. Да, Снегирь без этого не может. А мне тут еще два часа болтаться. Вот не везет, так не везет!»

Иван оглядел комнату. Нет даже стула. Подоконник с наполовину закрашенными белой краской стеклами, как в общественном туалете, был высоко, не посидишь. Да и вымазаться можно, все в известке.

Он зло пнул ногой дверь, прошел в небольшой тамбур, там еще одна дверь. У стены стояла большая бочка и какие-то палки, видимо тоже участвовавшие в недавнем ремонте. Бочка была пуста. Тут тоже ничего интересного. Иван толкнул вторую дверь и очутился на улице. Морозный воздух январского дня приятно охладил его горячие щеки.

«Хорошо батареи греют, можно будет потом погреться если что.»

На пяточке перед проходной сновал народ. Кто заходил в одну из четырех дверей, кто выходил. Дверь постоянно хлопала, а стекло в нем дребезжало, но не разбивалось.

«Будем ждать двух часов…»

* * *

«Сколько это лет-то прошло? Подумал Иван Петрович? – Много, сейчас и не упомнишь, если только по «трудовой» посмотреть».

Но день этот, самый первый в своей трудовой деятельности, он запомнил на всю жизнь. Тогда в два часа он быстро получил пропуск с еще свежими чернилами и поспешил в цех. Оформил у секретаря необходимые бумажки и прошел в бригаду, которая находилась в маленькой железной будке, покрашенной во все тот салатовый цвет.

Иван, робея, немного постоял у двери, переминаясь с ноги на ногу, а потом потянул на себя скрипучую дверь будки. Там сидело трое.

- Здрасьте, буду у вас работать… - тихо сказал он.

«А Снегирь, наверное, уже со всеми перезнакомился, он вон какой шустрый, и не мямлит как я!»

От этих мыслей лицо его приняло кислое выражение.

- Ты чего испугался-то, - сказал толстый мужик, сдвинув очки на кончик носа, и посмотрел на Ивана поверх толстых стекол, - Иди сюда, садись, рассказывай, кто такой, откуда, где живешь?

«Этот толстый точно бригадир, все молчат, а он как за хозяина.»

- Меня, Александр Порфирьевич – тыкая себе в живот сказал толстый, - Это - Ринат Хабирович, это - Слава, а тебя?

- Иван…

- Ну вот, Ваня, познакомились, а ты боялся,- сказал толстый, внимательно оглядывая Ивана уже через очки.

- Да не боялся я,- обиделся Иван, - Просто…

Он не договорил, потому что в будку ввалился еще один мужик. Тяжело отдыхиваясь, он выпалил:

- Порфирьич, там Требина шибануло, вызывай «Скорую»!

Толстый аж побледнел:

- Как, насмерть? – почему-то прошептал он.

- Не знаю, черный он весь, даже дым с телаги идет…

- Ну, п….ц всем! – пробормотал толстый, хватаясь за телефон.

* * *

На следующий день бригадир опять посадил Ивана с собой, долго смотрел на него поверх очков усталыми покрасневшими глазами и как-то очень строго спросил:

- Ну что, Ваня, не передумал еще? Такая у нас профессия, как у сапера, ошибаться нельзя, - а потом каким-то потеплевшим голосом, - Вот так, Ваня, электрик два раза ошибается: когда профессию выбирает, а второй… не дай Бог конечно. Хотя Колька сам виноват, поторопился, понадеялся на опыт свой… Ну что, Вань?

- Нет, не передумал.

* * *

Иван Петрович часто вспоминал своего наставника. Порфирьич был хорошим электриком, как педагог он конечно, был не очень, но дело свое знал «от и до». Может поэтому и ходил в бригадирах больше двадцати лет. В бригаде его уважали и даже побаивались немного, но это все больше молодые. Старожилы же общались с ним на равных. Но все-таки он был лучшим.

Даже с глубоко похмелья, особенно после выходных, он без труда находил сложнейшие неисправности, правда, при этом не мог держать даже отвертки. Руки ходили ходуном и он заставлял «крутить гайки» кого-нибудь из молодых. При этом часто приговаривал:

- Учись, оболтус, как мастера работают, а то так и будешь без ума всю жизнь гайки крутить!

Порфирьичу прощали даже те случаи, когда он принимал «на грудь» и во время смены. Хотя это бывало крайне редко. Обычно он и не опохмелялся никогда и другим не советовал:

- Похмелье – это ведь та же пьянка, только с утра начинается, - наставительно говорил он, важно сдвигая очки на кончик носа, - А на работе, в нашем деле, пьяному – никак. Профессия у нас такая – трезвая!

Именно Порфирьич привил Ивану Петровичу любовь к профессии. Он снабжал его старыми, изданными еще при царе горохе книгами, говоря, что суть в них та же что и в новых, а главное в нашем деле – суть. «А в деталях потом сам разберешься!»:

- Ты, Ваня, электромонтер, не электрик, станки, оборудование - вот твоё дело. Это тебе не лампочки по подъездам вкручивать. Как говорил Антон Палыч: «Ты, Каштанка, супротив человека, как электрик супротив электромонтера!» И еще, Вань, выполняй технику безопасности, она, не побоюсь сказать - кровью написана!

…Иван Петрович долил в стакан остатки водки. Точно, кровью. Это была правда.

Люди, долгое время, работая с электричеством, теряли боязнь перед ним, а в некоторых случаях вели себя безалаберно, ни в грош, не ставя свою жизнь, а бывало, что хуже, и чужую...

* * *

Это был типичный случай, каких бывало не раз и не два.

Получив наряд, Степанько расписался у энергетика в журнале и крикнул через плечо:

- Пошли, Васька, только по-быстрому.

Васька был пт-ушником и проходил практику. Он был очень не доволен, что его оторвали от такого важного, по его мнению, дела как изготовление ножа. Все его друзья уже сделали такие и важно показывали где-нибудь в укромном месте подальше от чужих глаз. Только Васька не мог ничем похвастаться, хотя на заводскую практику проходил уже две недели. Заготовка была сделана и проходила тщательную обработку на шлифовальном круге в углу мастерской. Вот только материал для ручки найти не удавалось.

« Вот блин,- подумал он, - Сегодня доделать уже не успею!»

Васька завернул заготовку в тряпку и сунул ее в карман куртки.

Степанько нетерпеливо подтолкнул его к дверям:

- Успеешь, пойдем, мне еще в одно место заскочить надо!

Они направились к главной подстанции, где по чьим-то сведениям с крыши бежала вода то ли от таявшего снега, то ли от чего-то еще.

Шли по пролету, а Васька зыркал по сторонам в поисках вожделенной ручки.

«Все равно что-нибудь найду, на заводе всякой всячины навалом», - подумал он, когда они уже подходили к дверям подстанции.

Степанько открыл дверь уж больно каким-то простым ключом и они шагнули внутрь. Старший щелкнул выключатель, комната слабо осветилась желтым светом.

- Стой здесь, никуда не лазь, понял? – сказал он Ваське, а сам стал пробираться туда, где капала вода. – Да…, хреново! – послышалось оттуда. - Прям на шины капает…

Васька огляделся вокруг – щиты, решетки, ограждения, кое-где паутина. Он знал, что в таких местах должна быть идеальная чистота, а тут паутина. Но на полу ничего не валялось, а на стеллаже рядом с ним лежали только две запыленные лампочки и больше ничего. Все-таки здесь иногда прибираются. Опять ничего подходящего. И вдруг его словно подбросило. За одним из ограждений он увидел торчащую из темноты черную круглую ручку.

«То, что надо для моего ножа, чуть-чуть подработать и в ажуре!» Он взглянул на Степанько, тот все еще возился в углу, тихо матерясь.

«По быстренькому откручу и дело в шляпе», - Васька открыл решетчатую дверку и потянулся к ручке.

Степанько видимо услышал шум открывающейся дверки и обернулся

- Ты куда, ну-ка закрой!...

Но было уже поздно, Васька буквально ввалился в ячейку разъединителя. Послышался страшный треск и подстанцию заволокло дымом и запахом паленой плоти…

Откуда-то взялись люди. В основном все молчали, любопытно заглядывая в подстанцию. Сквозь толпу протиснулся Порфирьич, отдавая распоряжения.

- Вытаскивать его надо, чего стоять-то, - и обернувшись к стоявшему у стены Степанько, - У-у, с***,

тебе ж парня доверили, а ты… - Он, сам, я… - пробормотал он. Ваське было всего 17-ть лет.

* * *

«Жаль водка кончилась», - подумал Иван Петрович, забрасывая пустую бутылку в помойное ведро, - что-то меня водка не берет, да и нервишки расшатались, надо бы Снегирю позвонить, на рыбалку съездить предложить, а то в выходные делать нечего. Ирина с внуком уехала к сватам до понедельника. Ведь до смешного доходит, уже внуку год, а дед с бабкой его так и не видели. Вот обрадуются-то. Сами собраться приехать никак не могут, да и далеко живут-то, почти две тысячи километров. Никаких денег не хватит. Да и скотина у них на соседей не бросишь.

* * *

Со Снегиревым Иван дружбу водил еще с училища, да в одном цехе потом работали. Это когда Снегирев на повышение ушел, стали встречаться реже, но все равно связь поддерживали. Женька хоть и начальник большой на заводе – дружба еще крепче стала. Раз в месяц на рыбалку за правило, дни рождения только вместе справляли. Еще есть одна страсть у них со Снегиревым. Возьмут пивка бутылок 20 и к Ивану на дачу. Там лес, благодать, баня - что надо. Снегирь помогал строить, скидали - выходных за шесть, бак на заводе выписали: Снигирев и помог. Как никак начальник – главный энергетик завода, а завод тоже не маленький. Сколько раз Петровичу предлагал: переходи в отдел, работ вы навалом - не засидишься. И интересная главно. Вот новый цех достраиваем, с проектом работать надо. Да и зарплата больше. Только Иван все отнекивался, прикипел он к цеху своему, да и как ребят бросит своих. Сработались, с полуслова друг друга понимают. А деньги тоже дело хорошее, да только вот ну не мог он, одним словом, из цеха своего. Двадцать лет из жизни не выкинешь. В общем, отказал он тогда Снигиреву на отрез и попросил больше не вспоминать. Но Женьке завтра надо позвонить прямо с утра: рыбалку пропускать никак нельзя, это точно.

* * *

Рыбалка удалась на славу. Тут же, на берегу соорудили костери, в котелке кипела само, что ни на есть рыбацкая уха, сдобренная сырым яйцом и репчатым луком. Женька деловито помешивал варево, то и дело, пробуя ароматный бульон. - Ты, че, Петрович, хмурый какой-то, заболел что ли? Смотри, почти ведро рыбы добыли, да какой, - Женька встревожено смотрел на Ивана. Тот не спешил отвечать, полулежал на траве, уставился на угли костра. - Эх, что-то, Женя, предчувствия какие-то нехорошие, не могу объяснить, так что-то муторно на душе. Женька ловко запустил руку в рюкзак, извлек из него бутылку «Посольской», - Дак мы мигом тебя поправим, у меня вот и лекарство припасено. Нет ничего лучше пары-тройки стопарей к свеженькой ухе. - Да наливай коли так, и взяв протянутый походный стакан, хитро подмигнул другу, уже весело сказал: - Ну, давай Снегирь, дай бог не последняя! Бутылку прихлопали быстро, похлебав Женькиного варева, стали собираться домой. Петрович залил костер, посмотрел, чтобы погасли все угли, украдкой от друга вздохнул, предчувствия чего-то дурного, нехорошего по-прежнему не отпускали. «Живы будем, не помрем», - промелькнула в голове мысль. Взяв мешки, они пошагали к тракту.

* * *

Работа была обычной, такую он делал не раз и не два. Предстояло долить масла в масляные выключатели. Иван Петрович подумал: «Вдвоем справимся, возьму Григорьева». По пути зашли в компрессорный цех, взяли воронку и масло, все остальное было с собой. У дверей подстанции 2-го цеха они остановились. - Слушай, Коля, - обратился он к Григорьеву, - заходим, отключаем, заливаем, протираем и включаем все как было. Он понимал, что и без этого Григорьев все знает, но импровизированный инструктаж провел. Рядом с подстанцией, через дорогу строился новый цех. Два башенных крана подавали плиты уже на крышу. Петрович взглянул наверх. Красноносый стропальщик бестолково махал руками – толи «вира», толи «майна». «Опять пьяный. И как только люди не боятся, ведь высота этажей 6-7» - подумал он – «Ну, ладно, у нас своей работы хватает». Они зашли в здание. Григорьев по-деловому одел перчатки, галоши, повернулся к бригадиру, ожидая команды. - Давай, нагрузку сняли, отключай! Работу сделали четко и слажено. Григорьев еще раз проверил ячейку: тряпки убраны, инструмент сосчитан: - Все, Петрович, врубать? Иван неторопливо все осмотрел, вытер руки салфеткой: - Давай, Коля, я сам, перчатки где? – он взял перчатки, галоши, подошел к ячейке. - С богом, Коля… И тут произошло что-то непонятное: откуда-то сверху посыпалась сначала штукатурка, потом переломилась потолочная плита, дневной свет нырнул в помещение подстанции, вместе с ним металлическая стрела крана врезалась в ячейку. Прогремел настоящий взрыв, страшная дуга окрасила стены белым светом, дым, гарь. Григорьев стоял у дверей, ничего не понимая. Только когда осела пыль, он увидел лежащего на полу Петровича. Он рванулся к бригадиру, схватил его за воротник спецовки и выволок на улицу. Григорьев не знал: делал он это сознательно или, подчиняясь не ведомому до сих пор рефлексу, но это была первая мысль, выведшая его из оцепенения. Иван Петрович лежал у центральных ворот 2-го цеха. Вскоре прибежали мужики из бригады. Спрашивали у растерянного Григорьева, что случилось, как, но тот словно в шоке не мог связать и двух слов. К тому же у него начался какой-то нервный тик, зубы звонко стучали друг об друга, как будто пять минут назад он был не в душной подстанции, а в морозильной камере. Буквально минут через десятьмподъехал дежурный «уазик». Из него выскочил растрепанный Снегирев и помог выбраться женщине в белом халате. Это была дежурный терапевт заводской поликлиники. - Положите его хоть на доски, что ли, - крикнула она толпящимся рядом рабочим, - Что он у вас в грязи-то лежит? Мужики засуетились, тут же приволокли какой-то щит от наглядной агитации и осторожно положили на него Петровича. - Расстегните ему рубашку, уже спокойнее сказала врачиха. Она ощупала пульс на руке, потом на шее, потом тала тыкать фонендоскопом в грудь бригадира. Раздвинув веки, она осмотрела глаза. - Когда это случилось? Взглянула она на Григорьева. - Да минут пять, может быть… - Ты и ты, идите сюда, быстрее, - ткнула врачиха в толпу. - Ты, будешь делать массаж сердца, вот так, - она показала как именно, - а, ты будешь его менять периодически, только осторожно, грудную клетку не сломайте! Рабочие, стоявшие чуть в стороне, наблюдали, как Петровичу делают массаж сердца и нервно курили. Снегирев, чуть впереди, переминался с ноги на ногу, кусал губы. «Ваня, милый, ну давай Ваня, - причитал про себя Снегирев, - нельзя слышишь, нельзя тебе Ваня сейчас умирать. У тебя Вань только внук родился, мы еще с тобой Вань на рыбалку… Терапевт, перестав вдыхать в Петровича воздух, слушала его сердце. Через минуту она встала с колен бессильно опустив руки. Снегирев отвернулся, он не мог смотреть туда. - Он умер, - услышал он за спиной голос врачихи. Вскоре подъехала «скорая», кем-то вызванная из города. Из нее вышел врач с «козлиной бородкой». Он о чем-то тихо говорил с терапевтом. Рядом с машиной стояли два санитара с уже вытащенными носилками. Козлиная бородка перестав говорить, наклонился над человеком, который еще полчаса назад был жив, разговаривал, шутил, дышал. Снегирев не мог поверить в то, что Ванька, его лучший друг, который был ему как брат, как самый близкий человек, не сможет больше встать, не улыбнется, не хлопнет его больше по плечу, не скажет свое привычное: «Ну, что, Снегирь, как дела?» Это было горе, ГОРЕ! Снегирев побрел куда-то в сторону, но не видел дороги, ступая по желтым осенним листьям. Удушливый комок подступил к горлу, невозможно было вздохнуть. Что-то мокрое скользнуло по щеке. Раз, другой, третий… - Он живой, вашу мать, быстро грузим и реанимацию! – прокартавил козлобородый. Санитары засуетились, грузя в носилки человека, который пять минут назад для них был очередным «жмуриком». Снегирев становился как вкопанный: - Живой… как живой?!.. Мысли как молнии заметались у него в голове. Он кинулся к машине, буквально упав ей на капот. - Куда, идиот, - заорал шофер. - Я с вами, - шепотом выдохнул Снегирев. - Ты, кто ему будешь? – вмешался врач. - Я брат ему!

* * *

Снегирев уже три часа сидел в фойе приемного отделения. По приезду он сразу же позвонил дочери Ивана на работу. «Все будет хорошо… хорошо» - твердил про себя Снегирев, глядя на истоптанный пол фойе. - Дядя Женя, - услышал он и поднял глаза. Перед ним стояла Ирина. Видимо она уже успела нареветься по дороге – веки припухли и покраснели. Она нервно теребила нос платком умоляюще глядя на лучшего друга отца. Снегирев, растерянно взглянул на нее, зачем-то встал, потом опять сел. - Они еще не выходили… Ирина села рядом, уткнувшись в плечо дяди Жени. - Сегодня идите домой, сегодня вам ничего не скажут, - услышали они голос. Это говорила санитарка, возя грязной тряпкой по полу, - А утром можно узнать, утром все будет известно. Она сделала плавную дугу «лентяйкой» обходя их ноги. Они молчали. Женщина на мгновение остановилась, пожала плечами и пошла дальше. На следующий день, как было сказано в 10.00 Снегирев и Ирина стояли у дверей приемного отделения. Немного погодя вышел мужчина, оглядел присутствующих и как-то очень спокойно сказал: - Одевайте халаты, я вас провожу. Они долго шли коридорами, поднимались на лифте: больница внутри казалась больше чем снаружи. Наконец остановились у дверей и мужчина повернулся: - Только тихо и не долго, а передачи ему пока не нужны. Он толкнул дверь, пропуская их внутрь. Возле окна на узкой панцирной кровати лежал Иван Петрович. Усталое, изможденное, с глубокими морщинами лицо на фоне белоснежного белья пугало. Они встали, не зная, что делать, в двух метрах от койки. Иван Петрович поморщился, медленно открыл глаза и попытался улыбнуться. Ирина кинулась к отцу, бросая свертки на пол. - Ириша, Иришка, ну что расплакалась, ты же знаешь, умирать мне нельзя, у меня еще внук маленький, кто ж его воспитывать будет,- и подняв глаза на остолбеневшего Снегирева: - Ну, что, Снегирь, как дела?

2000 год