Игорь Станиславович Прокопенко

Дорогой Вилли. Тайный товарищ Брежнева. Роман-исследование

Часть первая. Дорогой Вилли (роман)

Игорь Прокопенко

Дорогой Вилли. Тайный товарищ Брежнева

* * *

Предисловие

Однажды в резиденцию канцлера ФРГ в Западном Берлине вошёл подтянутый человек и, попросив провести его в кабинет статс-секретаря, протянул рыжий портфель:

– Посылка для вашего канцлера.

– Что там? – опешил статс-секретарь.

– Миллион долларов… На покупку депутатов бундестага. Наш просил передать.

Статс-секретарь пошел синими пятнами. Оглянулся по сторонам и зловещим шепотом прошипел:

– Слава, ты что, с ума сошел? Нас всех посадят!

В это трудно поверить, но тот, кого статс-секретарь правительства ФРГ Эгон Бар так запросто назвал Славой, был не кто иной, как журналист и одновременно генерал-майор КГБ Вячеслав Кеворков. И он действительно привез канцлеру Германии миллион долларов. Просто Брежнев, по-мужски, решил помочь другу Брандту, когда узнал, что оппозиция в бундестаге покупает голоса депутатов, чтобы объявить канцлеру импичмент.

Уважаемый читатель! Сейчас у тебя в руках книга, которая, без преувеличения, уникальна.

Во-первых, это роман – захватывающий политический детектив, в котором, как ты уже убедился, есть всё: государственные тайны и шпионаж, любовь и коварство, дипломатия и разведка. И все это – на фоне самых романтических и сладких 60-х годов прошлого века.

Во-вторых, по этой книге снят прекрасный сериал с участием замечательных актеров: Сергея Марина, Кирилла Кяро, Игоря Черневича, Мариэтты Цигаль-Полищук и других. Серого кардинала Кремля Суслова играет всесоюзный Шарапов – заслуженный артист России Владимир Конкин, а Брежнева – народный артист России Сергей Маковецкий.

Должен сказать, что работа Маковецкого – одно из самых неожиданных и, на мой взгляд, самых достоверных прочтений образа настоящего, реального Брежнева.

Брежнев вошел в историю как комичный старец – и это несправедливо. Никто не сделал для сохранения мира, который мы разрушаем только сейчас, столько, сколько сделал он. От просмотра этого сериала – на платформах или на телеканале – вы получите настоящее удовольствие.

И, наконец, третье достоинство и романа, и сериала – их абсолютная достоверность. Я много лет занимаюсь документальным кино и точно знаю: реальная жизнь порой подбрасывает такие сюжеты, на которые не способна самая изощренная фантазия сценариста.

Что я хочу сказать, уважаемые читатели, зрители, друзья: наша история – именно из этого ряда. Поэтому во второй части книги, сразу после финала романа, вас ждет документальное изложение тех же событий – рассказанное реальными историческими личностями, ставшими прототипами героев.

А теперь – о том, откуда все это взялось.

История началась лет тридцать назад, когда я получил возможность общаться, работать и дружить с людьми, от деятельности которых в мире зависело очень многое. Сегодня я с гордостью вспоминаю этих людей – и с горечью, потому что почти всех их уже нет.

Этот роман, эта книга, сериал и документальное расследование – дань памяти тем, кто не позволил погрузить планету в горнило ядерной войны, кто сделал наш мир безопаснее и подарил нам почти сорок лет спокойствия и мира.

Ваш Игорь Прокопенко

Эту историю мне рассказали:

ВЯЧЕСЛАВ КЕВОРКОВ, сотрудник внешней разведки КГБ СССР, представитель Брежнева

СЕРГЕЙ КОНДРАШОВ, генерал-лейтенант внешней разведки. В то время – начальник немецкого отдела КГБ в Берлине

МАРКУС ВОЛЬФ, начальник внешней разведки ГДР

ЭГОН БАР, выдающийся немецкий политик, лидер СДПГ, статс-секретарь правительства Вилли Брандта

ГАБРИЭЛА ГАСТ, начальник управления внешней разведки ФРГ, агент Маркуса Вольфа

ДЕЙВ МЁРФИ, начальник советского отдела ЦРУ в Западном Берлине

Глава 1. Пятнадцать минут до конца света

Из окна неуютной съемной квартиры в муниципальном центре Манхэттена открывался вид на величественный небоскреб на Парк-Роу, сорок один, – бывшую штаб-квартиру газетыThe New York Times,некогда служившей рупором лжи о Советском Союзе. Даже валивший с полудня густой снег не мог скрасить этот симметричный до тошноты пейзаж.

Пожилой седовласый мужчина отвел цепкий взгляд от высокого окна и вернулся к сборам. Отражение его широкой фигуры в добротном пальто на мгновение задержалось в окне, словно пойманное в капкан из света и стекла.

Неприметная дорожная сумка легко вместила умывальные принадлежности, смену белья и пушистый свитер. Под ним пряталась тонкая папка с секретными документами. Мужчина решительно застегнул клапан, подхватил сумку и вновь подошел к окну, прощаясь с суетливым городом. Затем стремительно вышел из комнаты, будто кто-то его преследовал.

Так и было. Из неприметного золотисто-коричневого «Форд Таунус», остановившегося на углу, вышли агенты, присланные главой советского отдела ЦРУ в Западном Берлине Дейвом Мёрфи. Впереди двигалась молодая женщина, чуть поодаль не отставали двое мужчин: долговязый, похожий на бывшего волейболиста, и коренастый, с перебитым носом. Оба были в одинаковых утепленных плащах и фетровых шляпах. Водитель остался в машине.

Пара зевак, сидевших за зеленой стойкой старого ирландского паба, меланхолично проводила оценивающими взглядами длинноногую Марту в короткой норковой шубке, надетой поверх обтягивающего изумрудного платья. Она стремительно прошла мимо: ни один волос не выбился из густого, темно-русого каре с легким медным отливом.

Марта на секунду замедлила шаг, пропуская агентов Мёрфи в широкие деревянные двери с витражами Тиффани. Губы в красной помаде скривились усмешкой в предвкушении скорой победы.

Как только девушка нырнула вслед за агентами в полутьму подъезда, мужчина с дорожной сумкой спустился по пожарной лестнице и, пробежав через узкий переулок вдоль здания, сел в припаркованное у аптеки такси. Нерасторопный водитель-индус еще не успел завести мотор, когда преследователи выскочили из подъезда, беспомощно оглядывая улицу. Долговязый первым заметил такси и бросился в переулок догонять его.

Низкие каблуки их лакированных ботинок еще стучали по нью-йоркской мостовой, когда Марта разъяренной пантерой запрыгнула в подогнанный водителем «Форд», прорычав: «Гони!» Золотисто-коричневый автомобиль влился в поток машин, дав коротким гудком сигнал долговязому и коренастому двигаться следом.

Отдышавшись, агенты направились к стоянке такси. Она располагалась за пабом, и, проходя мимо, они невольно заглянули в окно: везунчики потягивали темный пенный «Гиннесс», а за стойкой хлопотала рыжеволосая ирландка с ослепительной улыбкой и точеной фигурой. Вот если бы их собачья жизнь в

* * *

Центральный вокзал Нью-Йорка, как всегда, был полон людей. Пассажиры тащили ручную кладь. Проводники встречали их у вагонов как часовые.

В этом гаме, криках смазливого лоточника с сигаретами «Кэмел» и настойчивых гудках поездов никто не замечал погони за пожилым мужчиной, начавшейся, едва он вышел из такси. Умело лавируя в потоке людей, его неутомимо преследовали женщина в черной шубке и верзила, который ее привез. На перроне к ним присоединились долговязый и коренастый, за ними последовали местные полицейские.

Пожилой мужчина бежал по перрону к переходу на соседний поездной путь. Там, на платформе, стояла скамейка, на которой сидел и невозмутимо читалThe New York Timesего связной. Он как раз поднялся навстречу мужчине, но заметил слежку и сделал вид, что нагнулся за оброненной зажигалкой.

Пожилой мужчина с сумкой прекрасно знал, что за ним гонятся. Оценив ситуацию как безнадежную и отчаянную, он послал связному предостерегающий взгляд и бросился за угол, к неприметной нише, где стояла мусорная урна.

Здесь преследуемый раскрыл сумку, нащупал под шерстяным свитером папку, бросил ее в урну и вновь помчался по просматриваемой части перрона. Он не успел сделать и пары шагов, как путь ему преградил агент. Мужчина оглянулся в надежде найти выход, но увидел второго агента. В этот момент появилась женщина. Бежать было некуда. С мрачной решимостью мужчина закусил воротник, скрывающий капсулу с ядом.

Последнее, что он ощутил, были горечь цианида и впившиеся в язык осколки. Сознание угасло мгновенно. Пока преследователи, сжав кулаки, замерли, не в силах оторвать взгляд от забившейся в предсмертных конвульсиях жертвы, связной беспрепятственно подошел к урне, достал оттуда папку и скрылся в здании вокзала.

Преследователи беспомощно окружили мертвеца. Долговязый с кислой миной пощупал его пульс и покачал головой. Подоспели полицейские. Все трое одновременно достали жетоны ЦРУ, заставив стражей порядка отступить.

Тонкие руки Марты заскользили по пальто покойного. Коренастый распотрошил сумку. Долговязый вывернул карманы брюк.

– He hasn’t anything, and he wasn’t able to transmit anything[1], – с досадой произнесла женщина.

Агенты Мёрфи кивнули. На перроне распласталось мертвое тело советского агента. Его дорожная сумка оказалась заполнена обычными вещами. Они не успели, и женщина поняла это первой. Резко поднявшись, она с раздражением пнула багаж покойника.

* * *

По Фрунзенской набережной скользили бледные лучи скупого зимнего солнца. Высокие дома величественной сталинской застройки застыли вдоль укрытой снегом Москвы-реки. В их окнах, за тюлевыми занавесками, жены партийной элиты СССР, повязав фартуки, уже фаршировали щук и варили говяжьи языки к ужину. На противоположном берегу раскинулись парк имени Максима Горького и Нескучный сад.

Из здания вышел статный мужчина в брюках с лампасами и лакированных ботинках Он направился к черной «Волге», припаркованной неподалеку. Караул отдал честь. Мужчина едва заметно поднял правую руку: к запястью был пристегнут портфель. Водитель встрепенулся, увидев его у машины, и сел прямо, спешно заводя мотор. Мужчина заглянул в салон. На заднем сиденье дремал военный курьер.

– Солдат спит, служба идет, – пробурчал военный и, освободившись от портфеля, застегнул его на запястье курьера. Тот резко дернулся, собираясь отдать честь, но мужчина махнул рукой.

«Волга» двигалась вдоль Москвы-реки в сторону Воздвиженки. Снег валил так плотно, что улицы терялись из виду. Водитель вглядывался в мельтешение хлопьев за лобовым стеклом, борясь со сном и усталостью. Курьер молча смотрел в окно, наблюдая, как школьники топчутся в сугробах перед особняком Арсения Морозова – фантастическим замком с кружевными башенками и лепниной, словно сошедшим со страниц сказки.

Пухлый мальчик в ушанке хрустнул льдом и от страха прикусил язык. На дружный издевательский хохот пионеров обернулись прохожие.

Вячеслав Варданов вздрогнул. Громкий смех показался дурной приметой. Заходить в особняк, где располагалась редакция журнала «Культура и жизнь», расхотелось. Но было поздно: несколько мужчин в очках с толстой оправой и серых свитерах крупной вязки под распахнутыми дубленками курили на крыльце и уже заметили его. Каждый сотрудник редакции считал себя недооцененным Хемингуэем.

– Привет! – раздался за спиной чуть осипший от мороза голос Никиты.

– Здорово!

Они вошли в здание вдвоем.

Проходя мимо высокого окна, Варданов увидел свое отражение: все еще крепкое тело бывшего боксера и чуть скучающее выражение на лице. Оно оставалось неизменным даже в часы шумных застолий в компании Алексея Аджубея, где гуляли все журналисты «Комсомольской правды» и «Известий».

* * *

Варданов с Никитой поднимались по лестнице, привычно перекрикивая шум редакции. Никита поморщился, услышав откуда-то свою фамилию, и заговорил нарочито громко:

– Слава, у тебя нет какой-нибудь готовой статьи про балет?

– Где я и где балет? – Варданов смотрел вопросительно. Морщины на высоком лбу собрались в неровную гармошку.

– Шуйский из Большого театра вроде твой приятель? – уточнил Никита.

Варданов настороженно кивнул.

– Я для «Советской культуры» писал очерк про него, – продолжал Никита, – а он, гад, в Штатах остался. – Его лицо стало кислым. – Статью убрали, но нужно что-то вставить по теме. – Он развел руками. – А времени нет.

Голос Варданова засочился сарказмом:

– Твои статьи, Никита, тем и хороши… Замени фамилию, даты и названия. Ничего не изменится.

Он похлопал приятеля по плечу и, смахнув с ладони капли от растаявшего снега с воротника Никиты, пошел к своему кабинету. Обиженный Никита остался за спиной.

– Ты помнишь, что должен мне пятерку? – догнал неожиданно злой окрик.

– Сегодня у меня расчет за перевод и аванс за книгу. Так что минут через пятнадцать отдам, – невозмутимо откликнулся Варданов и свернул к белой двери с надписью «Бухгалтерия».

Никита недоверчиво постучал ботинком по ковровой дорожке. Главбух редакции носила фамилию Честная – худшая судьба для человека, работающего в окружении литераторов. Редакторы мысленно правили ее фамилию на Нечестная, писатели называли Наичестнейшая, критики и вовсе предпочитали эзопов язык. Варданов же часто просто заходил к ней поупражняться в остроумии.

Ольга Петровна, много лет прослужившая на Путиловском заводе и не понаслышке знакомая с фольклором простых работяг, негодующих по поводу «единодушной подписки на государственный заем», благосклонно принимала вардановский сарказм за воркование. Ему одному она наливала чай с коньяком и отвечала на тонкую иронию раблезианскими шутками, к которым иногда из любви к искусству прибавляла аванс.

Черная «Волга» уже миновала Красную площадь, объехав длинную очередь туристов, и бесшумно вкатилась в Спасские ворота. К машине твердым шагом подошли крепкие молодые люди в штатском – работники Кремля. Первый бесшумно открыл портфель, пристегнутый к руке курьера, и достал оттуда папку. Именно эта папка была передана советскому связному под носом агентов Мёрфи на Центральном вокзале Нью-Йорка.

Стоявший рядом второй невольно потер запястье, вывихнутое в их последнюю встречу с Мартой. Он бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас ее лицо.

* * *

В кабинете главного редактора издательства «Иностранная литература» стоял треск печатной машинки. Полная, увенчанная седым перманентом машинистка в шерстяном платье, насупившись, ловила каждое слово начальника, ходившего из угла в угол с курительной трубкой в руке.

Его голос с узнаваемой интонацией Левитана, в такт которому качалась тонкая цепочка на очках машинистки, торжественно звучал в кабинете: «За время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых вьетнамских писателей… Нет. – Он досадливо потер лоб, ткнув себя трубкой в глаз. – Нет! Да. „Вьетнам, и „вьетнамский, два раза. Давай так: за время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых писателей маленькой, но гордой коммунистической страны.»

Машинистка согласно застучала клавишами и не обернулась, когда в кабинет, распахнув дверь, стремительно вошел сердитый Варданов.

– Здравствуй, Эдик!

Предчувствуя бурю и точно понимая ее причину, редактор в мольбе поднял глаза к потолку:

– Здравствуй, Слава!

Машинистка правильно истолковала его кивок. Она послушно встала, собрала листы и покинула кабинет.

– Мне в бухгалтерии сказали, что денег нет и не будет! – зарычал Варданов. – Якобы это твое распоряжение!

Мужчина коротко вздохнул и пригласил Варданова присесть. Разговор обещал быть непростым.

– Из Берлина звонил Ханке… Не мне! – Он показал пальцем наверх. – Жаловался, что ты переврал его роман.

Варданов положил ногу на ногу, сплел руки на груди и усмехнулся.

– Конечно, переврал. Во-первых, Ханке пишет плохо; во-вторых, он сам переврал факты. Я сделал из его графоманской рукописи, по крайней мере, произведение, отдаленно похожее на правду. Ну, Эдик, согласись, лучше ведь стало?!

Главред устало и нехотя кивнул.

– Это наше с тобой мнение, но Ханке – заслуженный литератор ГДР, коммунист, и мы должны переводить его слово в слово. – Его речь прервалась вздохом. – Слава, ты уже не в первый раз позволяешь себе подобные вольности, а ведь я предупреждал и просил делать все, как надо.

Он положил трубку у малахитового пресс-папье с бронзовой ручкой и, достав из стола напечатанный листок, вяло бросил его Варданову:

– А это заключение Главлита по твоей книге переводов.

Варданов брезгливо взял бумагу и бегло прочел.

– Мы с тобой договаривались: ты переводишь Ханке, Фогеля и… – Главный редактор наморщил лоб, попытавшись вспомнить.

– Кто там еще у них пишет. – Он поднял палец вверх: – Келлера!!! А я выбиваю для тебя заказ на перевод Винклера!

– Что значит «выбиваю»?! Винклер – второй Ремарк! – возмутился Варданов.

– Его роман – сорокового года! – Голос редактора стал сухим и жестким. – Ты понимаешь, что у власти был Гитлер?!

– Винклер – антифашист! – сжал кулаки Варданов.

– А живет в ФРГ! – Взгляд редактора становился колючим при каждом упоминании оплота послевоенного фашизма. – Короче, или ты переводишь этих… Как их там… Ну, ты понял… или. Другой работы для тебя нет!

Какое-то время оба мужчины молчали. Варданов кивнул, скомкал ответ Главлита, положил бумагу во внутренний карман пиджака. Вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Оставшись один, главный редактор тяжело вздохнул и обернулся к портретам членов Политбюро КПСС, словно ища у них поддержки.

* * *

На столе в зале заседаний Кремля лежала та самая папка, которую только вчера достали из урны на вокзале в Нью-Йорке. За столом сидели секретари компартий, заведующие отделами, обласканные званиями герои СССР и министры.

Заведующий Международным отделом ЦК Борис Николаевич Пономарев обводил соседей цепким профессорским взглядом. Петр Ефимович Шелест, Первый секретарь Компартии Украины, некогда предавший благоволившего ему Хрущева, не внушал доверия. Первый секретарь Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, обаятельный, умевший слушать, сохранивший тонкий ум военного разведчика, напротив, казался человеком достойным, но при этом себе на уме, обходительным и хитрым.

Его соратник и формально самый могущественный из всех присутствующих, Председатель Совмина Алексей Николаевич Косыгин, был хмур. Человек, который никогда и никому не был «своим», кроме советского народа, и рассматривал власть только как инструмент служения и преодоления трудностей, презрительно оценивал нервозность Арвида Яновича Пельше, председателя Партийного контроля и бывшего Первого секретаря ЦК КП Латвии. Этот заядлый театрал поощрял в республике постановки опер «Саломея» и «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера.

Напротив Пономарева занял место Первый секретарь Компартии Казахстана Динмухамед Ахмедович Кунаев. Цепкий хозяйственник, он истово радел за целостность республики. Его стараниями аграрная мощь Казахской ССР росла из года в год.

От мыслей его отвлек кашель Андрея Антоновича Гречко. Маршал Советского Союза третий день переносил на ногах грипп. Сидевший рядом с ним Дмитрий Федорович Устинов желал соседу сибирского здоровья каждый раз, когда тот чихал в платок.

Остроты Устинова откровенно забавляли двух маршалов – главкома ракетных войск стратегического назначения Николая Ивановича Крылова и героя Гражданской войны Семена Михайловича Буденного. Шутку Буденного с пулеметом, выставленным в чердачном окне в день ареста, знали все присутствующие, а потому его побаивались. Не стала исключением и группировка Леонида Ильича Брежнева и его выдвиженцев – главы МИДа Андрея Андреевича Громыко и главы КГБ Юрия Владимировича Андропова.

Обмен взглядами прервала речь начальника ГРУ. Генерал Ивашутин постучал указкой по карте СССР, занимавшей целую стену, и кивнул на папку. – Из абсолютно надежного источника, – заговорил Петр Иванович, – нами получен совершенно секретный план Пентагона.

Сидящие за столом переглянулись. Голоса зашуршали одобрительно.

– Это план, – продолжал Ивашутин, – о размещении на территории ФРГ в обход международных соглашений ракет с ядерными боеголовками. Это сделает возможным нанесение ядерного удара по СССР с ядерных баз ФРГ…

В зале повисло тягостное молчание. Брежнев, который до этого момента читал лежавшие перед ним бумаги, поднял взгляд на Ивашутина. Лишь Суслов, очевидно, не услышал ничего неожиданного. Широкое лицо с мятыми щеками и высокими скулами не выражало ни удивления, ни ужаса. Понимающие кивки в такт словам Ивашутина отвлекали товарищей от мыслей, что Суслов вдумчиво считывает их реакцию.

– Подлетное время какое? – сориентировался первым Кунаев.

– Пятнадцать минут до Центрального командного пункта, Главного штаба и Управления главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения СССР, – мрачно ответил Ивашутин.

Сидевший рядом с Леонидом Ильичом Буденный что-то зло прошептал себе в усы. Стенографистка замерла в нерешительности. Суслов с видом хозяина положения милостиво кивнул ей, дозволяя сделать секундный перерыв. Все заметили, что он перехватил лидерство у своего соперника – Брежнева.

– Мы не успеем даже ответить, если что… – пробормотал Кунаев.

– Не успеем. Какие будут мнения, товарищи? – деловито прервал его Суслов.

– Предлагаю обратиться по дипломатическим каналам к

Буденный сердито перебил:

– Какую еще ноту?! Ноты пускай симфонический оркестр выражает! Да и клали они прибор на наши протесты.

Стенографистка вновь подняла голову и прекратила стучать по клавишам.

Суслов кивнул ей:

– Прошу вас, Семен Михайлович, подбирать выражения.

Буденный хмыкнул, давая понять, что от его выражений масштаб подобных событий не зависит.

Стенографистка продолжила печатать. Суслов посмотрел на переставшего кашлять Гречко:

– Что скажет товарищ маршал?

Гречко принялся шумно вставать со стула.

– Товарищи члены Политбюро, Леонид Ильич! Данный план американцев считаю опасным! Но! – Он предупредительно поднял палец. – Ударить они могут, если будут уверены, что мы не ждем от них удара… Могут, потому что американцы думают, что мы, Советский Союз, зажирели, что мы, товарищ Косыгин, уже не те, что победили фашистскую гидру. Они теперь думают, что нам бы только посытнее пожрать.

– Вы, Андрей Антонович, считаете, что советский народ, чтобы быть сильным, должен быть голодным? – с иронией в голосе заметил обидевшийся на такой выпад Косыгин.

– Советский народ лучше вас, товарищ Косыгин, знает, что ему лучше, – ответил не понимавший иронии и пасовавший перед словесными играми Гречко.

– Товарищи, давайте ближе к теме, – повысив голос, призвал к порядку Суслов.

– Андрей Андреевич… Как называется план? У американцев, – обратился к Громыко Брежнев.

Тот сверился с бумагами:

– «Невозможное».

Брежнев расслабленно усмехнулся:

– Вот видите. Они сами в него не очень верят.

За столом раздались смешки. Все будто выдохнули.

– В конце, в сносках и примечаниях, сказано, что ядерные боеголовки будут поставлены в Германию, – Ивашутин прищурился, читая текст внизу страницы, – не позднее 30 января. А сегодня, товарищи… конец декабря.

В наступившей тишине раздался уверенный голос Брежнева:

– Давайте рассмотрим предложение товарища Косыгина и обнародуем этот документ.

– Американцы отбрешутся! – махнул рукой Буденный. – В первый раз, что ли? – Затем серьезно добавил: – А потом ударят по нам.

Ивашутин согласно кивнул:

– Мы считаем, что в обнародованные нами документы на Западе никто не поверит. Мы только раскроем нашего резидента в США, а Пентагон просто изменит план. Мы раскроем карты, и американцы их перетасуют.

– И ударят по нам, – повторил с нажимом Буденный.

Брежнев едва заметно поморщился.

– Пятнадцать минут подлетного времени – это наш гарантированный проигрыш в ядерной войне, товарищи. Мы обязаны защитить советский народ, – твердо произнес Суслов.

За окном поднялся ветер. Снег полетел в окно, будто бросился в атаку.

* * *

Варданов вслушивался в гул метели за окном: он был благодарен непогоде за возможность отвлечься от созерцания коллег.

От его стола можно было легко дотянуться до трех таких же заваленных бумагами рабочих мест, где стучали по клавишам творческие партии редакции. Эксцентричная, в тяжелых серьгах и самовязанном пончо, переводчица мексиканской литературы Ира Семина. Миниатюрная, с неровными широкими стрелками китаистка Ольга Курышова. Молодой талантливый арабист Владлен Бузлов в неизменном горчичном вельветовом пиджаке.

Парень нервно дымил сигаретой, с усталым сочувствием глядя на Варданова; наконец, протянул ему листок бумаги:

– Слав, мы не можем одолжить тебе денег. Ты и так всем должен. Вот список. В общей сложности, восемьдесят семь рублей тридцать копеек. – Варданов хмуро посмотрел в бумагу, а Владик продолжил: – Извини.

Варданов вышел. За его спиной равнодушно застучали пишущие машинки.

В коридоре его догнал вездесущий Никита.

– Слышал, – Никита не замечал тяжелого взгляда, – главный тебя обломал.

Варданов понимающе кивнул:

– Я отдам.

– Да ладно… – помялся Никита. – Мне не к спеху.

Варданов серьезно кивнул:

– Спасибо.

Никита посмотрел на него, упиваясь моментом:

– Вот ты смеешься надо мной. Дескать, ты творец, а я бумагу мараю.

Варданов нахмурился:

– Я не творец. Я переводчик.

Никита покачал головой:

– А ведь все не так. Просто не нужно на рожон лезть. Может, я и пишу под копирку, но зато многим талантам помогаю. Японцев, которые под запретом были, первым в СССР перевел, американцев тоже. Нужно быть гибче. – Он приложил руки к груди и проникновенно посмотрел на Варданова: – Понимаешь?

Варданов остановился и мрачно глянул на Никиту.

– А иначе что тебе остается? – продолжал тот. – На Запад бежать, как Шуйскому? И что там?

Варданов молчал, подавленный насмешкой в глазах Никиты.

– Сколько надо? – Тот нанес последний удар.

Варданову хотелось уйти, но листок с долгом, который показали коллеги, повелевал сдаться.

– Тридцать.

Никита достал из кармана кожаный, без единого залома портмоне, полный червонцев, и протянул Варданову три купюры:

– Взаимопомощь – это главное. Кстати, я тут собираюсь про австрийских поэтов писать… Ты ведь в теме?

Варданов молчал.

– Поможешь?

Рука Никиты с червонцами застыла в воздухе. Повисла пауза. Затем, видно, что-то для себя решив, Варданов забрал деньги.

– Ну, вот и славно, – улыбнулся Никита, похлопал Варданова по плечу совсем так, как сделал это сам Варданов двадцать минут назад, и пошел к своему кабинету. Позже, выпуская дым в форточку, он увидел своего должника, отходившего от цветочного ларька с букетом нежно-розовых пышных гвоздик. «Give me the luxuries and I can do without the necessities.[2] Тоже мне, Оскар Уайльд!» – усмехнулся про себя Никита.

* * *

В зале заседаний Политбюро светила хрустальная люстра, заменявшая свет рано уходившего зимнего солнца.

– Мы должны быть в равных условиях. До нас – пятнадцать минут, и до них – пятнадцать минут. Причем паритет должен быть именно с американцами. То, что мы можем разнести Бонн, их вообще не волнует, – говорил Громыко.

Суслов внимательно посмотрел на Гречко:

– Мы можем это обеспечить? Равные условия?

– Если отправим подводные лодки, – с готовностью ответил тот.

– Новый Карибский кризис? Мощности нам хватит? – спросил Брежнев.

– Докладываю, Леонид Ильич! – снова начал тянуть время Гречко. – По военной мощи СССР уже может на равных тягаться с США. У американцев не так уж и много ядерных ракет. – Он обратился ко всем, словно вступал в бой с их раздражением. – А у нас?! – Маршал победоносно обвел слушателей взглядом – Как думаешь, Леня? Сказать, сколько у нас ядерных ракет?

– Не надо, Андрюха! Не пугай! – вздохнул Брежнев.

В зале раздался хохот. Суслов с трудом дождался, когда он стихнет, и заговорил горячо, раздраженно:

– Предлагаю немедленно отправить к берегам США флотилию подводных лодок с ядерными ракетами на борту.

– Подожди, подожди, Михаил Андреевич… – выставил руки перед собой Брежнев. Его растерянное лицо обратилось к Ивашутину:

– Товарищ Ивашутин, а немцы в курсе, что американцы собираются бить с их территории?

Суслов смерил его раздраженным взглядом.

Ивашутин только помотал головой:

– Нет, не в курсе. Согласно статье семь Американо-германского договора американцы

Брежнев вскинул голову. Суслов поймал его взгляд и развел руками: дескать, вот видишь, ничего тут не попишешь.

– Какое это имеет значение? – между тем с нажимом продолжал Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Его рука первой взметнулась в воздух.

– А если они наплюют на наш ультиматум? – осторожно предположил Брежнев.

– Нанести упреждающий ядерный удар. Ну, может, не изо всех орудий, а так, пугнуть, – стукнул кулаком по столу Буденный.

Все обернулись к нему с немым вопросом, пытаясь понять, шутит ли закаленный в боях старик.

– Вернемся к голосованию, – спокойно продолжил Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Все, кроме Косыгина, подняли руки. Брежнев и Андропов не отреагировали. Все посмотрели на них.

Леонид Ильич медленно положил ладони на стол, нерешительно сплел пальцы. Юрий Владимирович, помедлив, все же поднял руку.

– Большинством голосов принимается мое предложение, – сухо подытожил Суслов и обернулся к стенографистке – Прошу внести в стенограмму. На этом предлагаю расширенное заседание Политбюро считать закрытым. – Его голос стал издевательским. – Ты не против, Леонид Ильич?

Брежнев промолчал, затем едва заметно помотал головой.

Стулья вокруг с шумом отодвигались. Разговоры переходили на бытовые темы.

Стенографистка собирала напечатанные листы, думая о маленьком сыне. Он сейчас играл в пирамидку-петушка у пожилой соседки. Не октябренок. Не пионер. Не комсомолец. Не знает фразы: «А завтра была война…».

* * *

Варданов вышел из лифта и остановился перед дверью в квартиру Веры с ключом наготове. Попытался улыбнуться, но даже без зеркала было очевидно, что попытка не удалась. Он выглядел как мужчина, не способный заработать на кусок хлеба, с цветами, купленными на деньги от подлеца.

Он попробовал еще, затем еще. Наконец открыл дверь и вошел внутрь.

– Вера!!! Душа моя!

Он вспомнил шум прибоя в морской раковине, которую они привезли этим летом из Коктебеля и положили у зеркала как обещание каждый август проводить у моря. Считаные недели назад эта раковина была символом их близости. Теперь держала платежки за газ, воду и свет.

Варданов поднял голову и увидел Веру. Она замерла на пороге комнаты в модном халате с китайским рисунком. Халат подчеркивал ее женственную фигуру и оттенял еще не расставшуюся с загаром кожу.

Вячеслав, как всегда, залюбовался ее длинными, каштановыми, чуть растрепанными волосами до середины спины, озорными карими глазами с черными стрелками на широком выразительном лице со вздернутым носиком, перченным веснушками.

Они познакомились на пляже в Сочи, где она ела мидии в кафе, сняв неудобные туфли. Оба были с другими людьми, о которых с утра уже и не вспомнили, потому что с момента, когда их взгляды встретились, до восхода над бескрайним морем золотого солнца прошла целая жизнь.

Вспомнив тот день, Варданов приблизился и вручил цветы. Она прильнула лицом к кудрявым и трепетным лепесткам гвоздик, вдыхая их аромат.

– А почему мы еще не готовы?! – Варданов провел рукой по ее нежной щеке, шутливо журя, как ребенка. Она была совсем юной с этими цветами в руках и улыбкой, полной счастливого ожидания. – Нас ждет столик в Доме литераторов, и нам есть что праздновать!

Она захлопала в ладоши:

– Ура! Книгу напечатают?

Варданов кивнул, и Вера бросилась к нему на шею. Он почувствовал запах ее духов. Когда-то она вычитала в «Советском экране» слова Мэрилин Монро: «Единственное, что я надеваю на ночь, это капелька Chanel № 5». С тех пор Вера наносила парфюм на мочки ушей даже перед мытьем посуды.

– У тебя есть двадцать минут! – прошептал он.

– Это у тебя есть двадцать минут, – маняще ответила она, обнимая его и целуя в губы.

Спустя некоторое время Варданов стоял в душе, глядя в одну точку, не в силах пошевелиться. Наконец он заставил себя выключить душ. Но кран несколько раз провернулся, и его ошпарило кипятком.

Варданов вскрикнул, осторожно закрыл кран, но, заметив, что вода продолжает капать, выругался:

– Что за день? Вот же черт!

Он решительно отдернул ванную шторку. Должны же неприятности кончиться на сегодня, в конце концов?!

* * *

На третьем этаже Сенатского дворца светились три окна. В «Высоте», как называли соратники кабинет Брежнева, пахло сигаретным дымом.

Леонид Ильич чиркнул зажигалкой, и очередная сигарета «Житан» разгорелась в его руке. Он нервно закурил и вновь взял со стола листок с постановлением Политбюро.

Сидящий напротив него Андропов мрачно наблюдал за раздраженным чтением:

– Вначале решают отправить лодки, потом решат нанести упреждающий ядерный удар! Я Суслова знаю. – Брежнев поднял усталые глаза на Юрия Владимировича.

Тот увидел в них минутное бессилие. На большее, насколько он знал, Леонид Ильич был не способен.

– Ни Суслов, ни Романов не воевали. У нас в Политбюро почти никто не воевал. Война – не парад Победы. Легко сказать «ядерный удар». – Брежнев с силой затушил сигарету в тяжелой пепельнице. – У меня внук в пионеры вступает! Я хочу, чтобы потом комсомол у него был и целая жизнь впереди!

– Если бы вы возразили Михал Андреевичу, я бы вас поддержал, Косыгин бы вас поддержал, – уверенно сказал Андропов и осторожно добавил: – Остальные товарищи, возможно, тоже.

Брежнев отрицательно помотал головой:

– Нет. Не поддержали бы. Ты же знаешь, как они разговаривают… – Он раздраженно передразнил, кривляясь: – «…вы, конечно, правы, Леонид Ильич, но.» – Его голос стал глухим и мрачным. – Думаешь, я не знаю, почему меня протащили на генсека? Знаю: со мной удобно. Я не конфликтный. – Повисла пауза. – Ну и пусть так думают. Пока. Не время еще публично возражать Михал Андреичу. – Брежнев обвел глазами светлые панели на стенах, дотронулся до настольных часов в виде корабельного штурвала. – Один на один попробую. Пойду к нему, поговорю.

– О чем? – настороженно спросил Андропов.

– Думаю, нам надо договариваться с немцами. С западными немцами.

Андропов уверенно покачал головой:

– Он не поддержит.

Брежнев не слушал, опять погрузившись в бумаги, как делал всегда перед важными переговорами. Его лицо было сосредоточенным и почти сердитым.

* * *

Часы с кукушкой, зажатые книжными стеллажами с многотомными трудами Ленина, Маркса и Энгельса, пробили шесть, и Суслов опустился на резной стул, с тяжелым вздохом всовывая в добротные калоши старые, но старательно начищенные ботинки с немного стоптанным каблуком.

Внимательно оглядев стол, не остались ли на виду важные бумаги, Михаил Андреевич надел видавшее виды пальто и каракулевую шапку-пирожок. Они служили ему долгие годы, зимой и летом, в прямом смысле. После перенесенного в молодости туберкулеза он всю жизнь

Взяв потертый портфель и погасив свет, он открыл дверь и застыл, столкнувшись на пороге с поздним гостем.

– Михаил Андреевич, разговор есть, – невозмутимо произнес Брежнев.

Суслов с раздражением вскинул руку и посмотрел на часы.

– Шесть часов. Конец рабочего дня, – сказал он.

– Ненадолго, – перешагнув порог, заявил Брежнев.

Суслов нехотя снял пальто и калоши, бережно пристроил портфель на тумбу и занял место за рабочим столом. Брежнев сел напротив, чувствуя себя насекомым, упавшим в воду. Суслов не моргая вопросительно смотрел на него.

– Вы обратили внимание на слова Ивашутина? Немцев используют втемную, – начал гость.

Михаил Андреевич со спокойствием удава кивнул.

– Я думаю, надо провести переговоры с Германией, – подытожил Брежнев.

– Леонид Ильич, мы приняли решение большинством голосов! Зачем сейчас об этом говорить? – не скрывал удивления Суслов.

– Ну, проголосовали и проголосовали, – пожал плечами Брежнев, – давайте еще раз проголосуем. Мира с Западом можно достичь путем переговоров и сотрудничества. Поговорим с немцами: им нужен наш газ – нам нужны их машины, станки, технологии. Если мы объединимся, будет и мир, будет и благосостояние. А то, что мы строим коммунизм, а они капиталисты, не беда. Вот только сегодня ночью придумал: «Политика мирного сосуществования»… Красиво звучит?

Суслов не сводил с него тяжелого, мрачного взгляда.

– С одной стороны, Леонид Ильич, вы правы. – Михаил Андреевич пожал плечами. – Но посмотрите с другой. Каждый раз сближение с Западом приносило нашей Родине только горе. Наше стремление к переговорам Запад всегда воспринимает как слабость! Они понимают только силу, поэтому и нам нужно демонстрировать силу.

– Демонстрируя силу, мы должны быть готовы ее применить. Вы действительно готовы нанести ядерный удар, Михаил Андреевич? – парировал Брежнев. – Мы удар, они удар, и потом всё, сгорим.

– Они свернут, Леонид Ильич, – уверенно заявил Суслов, – они испугаются. Они всегда сворачивают, потому что за нами правда и Ленин. За Западом только деньги.

– Михаил Андреевич, они хотят воспользоваться немцами, – гнул свое Брежнев. – Давайте и мы ими воспользуемся: на официальном уровне предложим им переговоры. Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы устраивать ядерный полигон из своей страны.

– Если вы соберете Политбюро, я буду против, – резко сказал Суслов.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Брежнев коротко кивнул и вышел.

В своем кабинете он вспомнил пальто Михаила Андреевича, висевшее на тяжелой треноге у двери, и свою шутку про одежду товарища Суслова, которая так стара, что остальным членам Политбюро стоит скинуться ему на гардероб. «Не оценил шутку старик!»

* * *

Варданов вышел из душа, вытирая полотенцем голову и все еще злясь на сломанный кран. На полу в спальне стоял его открытый чемодан. Дверцы некогда торжественно переданной ему секции шкафа были распахнуты настежь, полки пусты. Его вечные костюмы, теплые свитера, нелепые галстуки, всегда не парные носки были свалены в кучу на диване.

Рядом сидела Вера и сжимала в руке то самое помятое заключение Главлита. Ее глаза были полны слез.

– Я случайно его нашла. Просто хотела повесить пиджак, а тут написано, что никакой книги не будет, – с упреком произнесла она.

– Вер, – неуклюже начал он. – Это ничего не значит. Эдик все нападки отбил. Так что.

– Слава, хватит врать, – попросила она. – Ты опять влез в долги и хочешь устроить праздник, хотя никакого повода нет!

Он подошел к ней, опустился на пол, попытался обнять.

– Дорогая…

Она решительно отстранилась.

– Я тебе не дорогая. Почему бы тебе не сказать правду? А? Почему? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я с тобой, потому что ты успешный писатель?

– Я не писатель, – в который раз произнес он в этот бесконечный день, – я переводчик.

– Слава, – ее голос зазвучал твердо, – ты меня обижаешь. Я хочу ответственных отношений, а ты не относишься ни к чему серьезно: ни к тому, что между нами, ни ко мне, ни к себе. Мне не нужны твои липовые. – Она запнулась, но смягчать не стала: – Победы и вечный сабантуй.

«О как! – отстраненно отметил Варданов. – Уже презрение».

– Слав, нельзя постоянно жить в карнавале: от этого устаешь! Ты жизнь свою как подстрочник пишешь. Думаешь, чистовик напишется сам по себе? Не напишется!

Обычно писательские метафоры были его вотчиной. Вот они и поменялись ролями, перешли к кульминации трагедии.

Варданов вздохнул:

– Слушай, Вера…

– Нет, Слава. – Ее голос опять дрожал. – Если ты начнешь объяснять, то снова меня уговоришь и все будет по-старому. И дело не в книге. И не в ресторане. Просто я устала! Мне нужно двигаться дальше. А с тобой у меня будущего нет. Слава, уходи, пожалуйста!

Не на такой конец вечера он рассчитывал. Варданов поднялся и на негнущихся ногах покинул комнату.

* * *

Автомобиль Брежнева несся по трассе. Водитель вел лимузин так, чтобы генсек мог насладиться зимой в Подмосковье, когда снег к ночи идет хлопьями, а звезды светят как леденцы, повешенные на новогоднюю елку.

«Западные немцы готовятся к католическому Рождеству, – думал Леонид Ильич, скользя взглядом по непроницаемым лицам охраны. – Это хорошее время, чтобы напомнить им про ценность жизни и доброту. Что бы подумал о ядерных ракетах США под окнами своих костелов их обожаемый Христос?»

Два сотрудника ГАИ отдали машине честь.

«Люди живут своей жизнью. – Брежнев нащупал в кармане сигареты. – И даже не догадываются, как она хрупка и что она у нихпокаесть». Автомобиль въехал в дачные ворота.

* * *

В отделанной орехом гостиной, соединенной с просторной столовой, царил полумрак. Домработница оставила зажженными только низкий торшер над обеденным столом и настольную лампу на тумбочке у дивана с высокой спинкой.

Леонид Ильич рассеянно поздоровался с ней и уже почти ушел к себе в кабинет, когда его остановил голос внука:

– Дед! – наконец не выдержал мальчик.

Брежнев замер. Морщины на его лице разгладились.

В глазах проступила нежность:

– Привет, Андрюха!

Внук подбежал к Леониду Ильичу. На минуту забыв обо всем, генсек заключил его в крепкие объятия. Их любовь была тем, в чем он был уверен даже в те минуты, когда чья-то злая воля за океаном готовила гибель вверенной ему огромной стране.

– Как школа? – буднично спросил Брежнев.

– Дед, ты чего? – Внук казался ошеломленным и даже немного расстроенным.

– Что? – растерялся дед.

Губа мальчика задрожала от обиды.

– Ну, дед, ты не видишь, что ли? – Он показал висящий на шее алый пионерский галстук – Ты че, забыл? Меня же в пионеры приняли.

Брежнев виновато вздохнул:

– Поздравляю, Андрейка.

И весомо

– Гордись, учись, старайся! – Слова прозвучали буднично и фальшиво, как на сотнях школьных линеек, где ему приходилось бывать.

Внук этого не почувствовал:

– Ты кино обещал!

– Обещал – сделаем. Мне новые картины подвезли, про разведчиков. – Генсек бросил взгляд на часы и направился в кинозал.

* * *

Брежнев с внуком сидели в домашнем кинотеатре – гордости генсека. Перед ними стоял журнальный столик с крепким чаем в стаканах с серебряными подстаканниками, фарфоровой сахарницей и блюдцем с крупно нарезанным лимоном из ботанического питомника в Павлово-на-Оке. В фаянсовой конфетнице лежало домашнее печенье на маргарине. Хрустальная ваза была полна мандаринов.

Леонид Ильич подал знак адъютанту-киномеханику.

– Сначала новости, – сказал Брежнев.

На экране появилась подборка международных новостей, напоминая о секретности угловой пометкой «Для служебного пользования».

С огромного аэродрома стартовала ракета. Невидимый диктор взволнованно произнес:

– Соединенные Штаты Америки произвели испытание новой баллистической ракеты. Как утверждает Пентагон, испытания прошли успешно и данная ракета способна долететь до территории СССР.

Практически перекрикивая толпу людей, шедших по залитой палящим солнцем улице, голос за кадром возвещал:

– В Израиле прошли массовые протесты против визита министра иностранных дел Австрии, бывшего нацистского генерала Курта Вальдхайма.

На плакатах, которые они несли, Андрей с удивлением обнаружил под голубыми звездами надписи с нецензурными ругательствами на русском языке.

– Канцлер Германии Вилли Брандт во время визита в Польскую Народную Республику возложил венки к памятнику жертвам Варшавского гетто, а потом неожиданно встал на колени, тем самым признав вину Германии в злодеяниях фашистов, – почти в религиозном экстазе проговорил диктор. – «Я ощутил, что просто склонить голову будет недостаточно», – в бессильной ярости цитирует признание «канцлера покаяния»The New York Times.

Леонид Ильич не отрываясь смотрел на стоящего на коленях высокого и худого Брандта. Вернее, Герберта Фрама, как его называли, стараясь уязвить, оппоненты, недовольные курсом на «восточную политику», предполагавшую сближение с ГДР и СССР.

В досье на первого канцлера, лидера Социал-демократической партии Германии, которое Андропов предоставил Брежневу, говорилось, что «Вилли Брандт» – псевдоним отчаянного журналиста, воспитывавшегося без отца и скитавшегося благодаря нерадивой мамаше по приемным семьям. Столь суровая закалка помогла ему избежать вступления в гитлерюгенд, писать репортажи о Гражданской войне в Испании, лишиться паспорта Третьего рейха, побывать в плену у соотечественников и ни разу не поднять руку, прославляя нелюдя.

«Вот это настоящий железный канцлер», – прошептал Брежнев.

Генсек очнулся от мыслей о Брандте, чье широкое лицо крупным планом застыло на экране, когда почувствовал, что внук настойчиво дергает его за рукав.

– Дед, давай смотреть кино… Дед! Ты обещал кино! – Голос внука слышался, как сквозь пелену.

Не обращая на него ни малейшего внимания, Брежнев двинулся к телефону и, не дожидаясь чеканного приветствия разучившегося спать помощника, коротко произнес:

– Алло. Найди мне Андропова.

Брежнев снова посмотрел на изображение Брандта.

– Деда!.. – обиженно напомнил о себе Андрей.

Леонид Ильич рассеянно подал знак адъютанту-киномеханику. По экрану заскользили титры, среди которых выделялось имя «Шон Коннери». – Бонд? – подпрыгнул в кресле Андрей. – Джеймс Бонд, деда?!

Голос за кадром горделиво и таинственно возвестил:

– «Шаровая молния»!

Мальчик зачарованно застыл, вмиг позабыв про мандарины. Домработница, пользуясь случаем, ловко убрала лишнюю посуду со стола.

* * *

Брежнев и приехавший пять минут назад Андропов шли по дорожке, петлявшей между кедровыми и горными соснами.

– Брандт – вот кто нам нужен! – Генсек наклонил пушистую ветвь, и та ответила водопадом снега.

Андропов с улыбкой кивнул, отряхивая рукав.

– С ним мне и нужен контакт! Личный контакт! – горячо говорил Брежнев. – Секретный! Настолько секретный, чтобы ни одна душа о нем не знала. Только он и я… Иначе ничего не дадут сделать. Ни американцы, ни наши. – Он брезгливо поморщился, представив Суслова и компанию. – Замурыжат.

– Леонид Ильич! – запротестовал с тревогой и даже со страхом Юрий Владимирович. – Это невозможно. Без официального решения Политбюро невозможно.

– Значит, мы должны устроить без Политбюро, – в раздражении бросил Брежнев.

Андропов изумленно уставился на него:

– Без решения Политбюро даже попытка установления контакта с лидером враждебного государства будет трактоваться как преступление. Леонид Ильич. Понимаете.

– Этот парень, Брандт, – невозмутимо возразил генсек, – он что, не рискует? Очень даже рискует! Такой нам и нужен. Слушай сюда. Найди в КГБ человека, который сможет организовать мне выход на этого Вилли. Лично!

Андропов покачал головой, очевидно смирившись:

– Нельзя. Через КГБ – нельзя. Рано или поздно найдется предатель, и о том, что вы за спиной у Политбюро ищите контакт с лидером вражеского государства, обязательно узнают в ЦРУ, в БНД[3], но самое главное, – он понизил голос, – об этом узнает Суслов. Леонид Ильич, – в голосе Юрия Владимировича звучала тревога, – идея нереализуемая и опасная.

– Юра, – пожал плечами Брежнев, – только такая и сработает.

Он на мгновение задумался и приказал:

– Найди человека не из КГБ…

* * *

Ночь накрыла сквер чернотой, как заботливые матери укутывают детей одеялом, прежде чем погасить желтый свет в окнах многоэтажек, мимо которых брел, пусто глядя перед собой, захмелевший Варданов. Тридцать сребреников, данные Иудой-Никитой, волшебным образом преобразились вслед за гвоздиками в ресторанные дары солнечной Грузии.

У скамейки, мимо которой шел Вячеслав, стояла пьяная компания – четверо парней в шапках-ушанках, темных спортивных костюмах и коротких драповых куртках. Они окружили потасканного вида девушку в каракулевой шубке и повязанном на голову сером пуховом платке. Флиртуя и хихикая, она дула на озябшие ладони. До Варданова долетело сально произнесенное имя – «Нюра».

– Мужик, хочешь чебурашку посмотреть? – лениво окликнул его гопник, куртка которого была подвязана армейским ремнем, а не широким шарфом, как у остальных.

– Спасибо, не в настроении. – От Варданова не укрылась заточенная бляха.

– Нюр, давай, – бросил гопник.

Девушка послушно распахнула шубку, обнажив узкобедрое тело с плоским животом и большой грудью. «Прыгунья в воду, – на автомате отметил Варданов. – Или пловчиха».

– Посмотрел – с тебя десятка, дядя, – издевательски сообщил парень.

– Десятку за такую красоту мало, – отозвался Вячеслав. – Тут сотню платить надо, а столько у меня нет.

Девушка расплылась в улыбке, сверкнув вставным золотым зубом. Варданов равнодушно продолжил путь.

– Ты че? – озверел гопник. – Хочешь девушку обидеть?

– Что ты! – бросил через плечо журналист. – Как можно! Женщины, старики и сироты – моя слабость.

– Стоять! – проорал парень, и его крик гулко отозвался в тяжелой от долгого дня голове Варданова.

Гопник нагнал его в одно мгновение. Цепкая рука легла на плечо журналиста и развернула его на 180 градусов. Дальше, как показалось остолбеневшей от холода и шока Нюре, события разворачивались очень быстро.

Варданов скинул руку нападавшего со своего плеча и нанес ему удар лбом

– Валим! – прохрипел, запрокинув голову, парень со сломанным носом. Темная кровь хлестала из его ноздрей и стекала на торчавший под подбородком воротник олимпийки. Вскоре компания скрылась за деревьями, черневшими в аллее, ведущей к трамвайной остановке.

– Ух ты! Мужчина! – Нюра соблазняющим жестом прикоснулась к шубке, томно напоминая о том, как прекрасен спрятанный под ней приз. – А можно мне с вами?

* * *

Вячеслав еле разлепил глаза, разбуженный звоном в ушах, которым его тело откликнулось на громкий стук. Стучали в дверь его узкой комнаты в коммунальной квартире. Все, что он помнил о вчерашнем вечере, – как втащил в комнату чемодан с вещами и упал на кровать прямо в шляпе.

Вячеслав тяжело поднялся с кровати и открыл дверь, обнаружив за ней всегда опрятную и вежливую старушку Даниловну, которая до жизни с Верой угощала его вареньем по выходным. Позади старушки стоял широкоплечий парень.

«Одни спортсмены вокруг, – уважительно отметил Варданов.

– Вячеслав, к вам пришли. – Голос старушки был ровным, а глаза – предупредительно большими. Варданов знал, что ее когда-то допрашивали как близкую подругу Яна Леопольдовича Ларри.

– Доброе утро, Вячеслав. – Парень сразу шагнул в комнату, выставив, как щит, удостоверение.

– Чего ж вы никак не успокоитесь? – горько спросил Варданов. – Вы меня из КГБ выгнали, из партии исключили, жизнь сломали! Что вам еще нужно? Меня уже сто раз проверили!

Злоба, копившаяся последние годы, нашла выход. Герой-фронтовик, выполнявший особые задания по поиску нацистских преступников в Западной Европе, должен по первому зову ехать туда, куда вздумается какому-то штатскому сопляку!

Миша наблюдал за ним снисходительно, сохраняя абсолютное спокойствие.

– Если вы по поводу Шуйского, – догадался Вячеслав, – то я его лет пять не видел. Как-то после отставки у меня друзей поубавилось!

Гость посмотрел на него в упор:

– Прошу проехать со мной.

– А у меня, – с язвительной готовностью отозвался Варданов, – совершенно случайно чемодан с вещами собран!

– Вещи, – в голосе гостя не было и тени иронии, – можете оставить.

Даниловна скрылась за дверью своей комнаты, на прощание бросив осуждающий взгляд. Варданов вспомнил стопку червонцев в кошельке Никиты и разговор о Шуйском. Снова здорово, прямо под Новый год, который как встретишь, так и проведешь.

* * *

«Волга», за рулем которой сидел Миша, изредка поглядывавший на хмурого Варданова, неслась к Красной площади. В это время Андропов уже стоял перед Брежневым, делая доклад. Под его глазами от недосыпа залегли тени, но в голосе слышались гордость и воодушевление человека, справившегося с масштабной задачей:

– Это лучший кандидат на выполнение задания. Знаю его лично по работе в тылу врага. Бесстрашный, верный, умный, умеет хранить тайну. В совершенстве владеет немецким. Блестящий разведчик, эрудит, выполнял сложнейшие задания. Имеет боевые награды. Уволен из системы, – Юрий Владимирович кашлянул, – за связь с немкой.

Брежнев, сам большой любитель красивых женщин, одобрительно усмехнулся. В материалах на Брандта было сказано, что тот ходок, каких свет не видывал. В его донжуанском списке были чиновницы, стюардессы, балерины, стенографистки, актрисы и журналистки. Его фотография в серебряной оправе стояла у самой Роми Шнайдер как святыня! Роми Шнайдер – это серьезно! Пожалуй, они с этим Вардановым должны найти общий язык.

– Его совершенно несправедливо вывели из игры. Гениальный поисковик. Лучше его нет, – продолжал Андропов. – Уверен, он сможет выполнить операцию. Работает переводчиком в «Иностранной литературе».

* * *

«Волга», которой уверенно правил Миша, к удивлению Варданова, направлялась не в Кремль. Она выехала из города по Можайскому шоссе и остановилась у перелеска на повороте к какой-то деревне. Здесь, на обочине, Вячеслав увидел припаркованный «Мерседес».

«Волга» остановилась. Миша сделал знак пассажиру выйти. Он проводил Варданова до иномарки и открыл дверь, приглашая сесть. Изумленный переводчик обнаружил, что за рулем автомобиля сидит генсек, а на заднем сиденье – Андропов. Не в силах поверить своим глазам, Варданов переводил взгляд с одного члена Политбюро на другого.

Андропов заговорил первым:

– Садитесь, молодой человек.

После недолгих колебаний Варданов, наконец, принял приглашение. Миша захлопнул за ним дверцу и ушел к другой машине.

– Познакомьтесь, Леонид Ильич, – начал Андропов, – Вячеслав Варданов, мой старый знакомый, о котором я вам говорил.

Генсек испытующе посмотрел на Вячеслава, сразу оценив его, мягко говоря, нетоварный вид:

– Знаешь анекдоты про Брежнева?

Варданов обернулся к Андропову – тот сидел с непроницаемым лицом, затем к Брежневу – тот сурово и выжидательно смотрел.

– Знаю, но похабные, – твердо сказал Варданов. – И обидные.

– Давай! – Генсек без колебаний махнул рукой.

– Посещаете вы Третьяковскую галерею. Директор говорит: «Это Репин». Вы: «Ну, Репин». Идете дальше. Директор поясняет: «Это Ге». Вы: «Это не гэ. Мне нравится».

Андропов хмыкнул, а Варданов продолжал:

– Идете дальше. Директор снова: «Это Врубель». Вы: «Хорошая картина… и недорогая!»

Брежнев засмеялся:

– Этот я знаю. Еще могешь?

– Брежневу звонит женщина:

– Меня зовут Мария Ивановна Сидорова. – Простите, не припомню. – Мы с вами вместе спали… – Как?! Когда?! – Во Дворце съездов. – Не было такого! – Было, было. Вы спали в президиуме, а я – в зале.

Брежнев расхохотался, едва заметно одобрительно кивнул Андропову в зеркало заднего вида. «А парень-то – наш человек!» – подумал он, протягивая Вячеславу руку:

– Ну, здравствуй.

Варданов ответил крепким рукопожатием.

– Слушай последний. – Леонид Ильич прищурился. – Приходит Брежнев в гости к Никсону. У того в кабинете две кнопочки – белая и черная. Никсон говорит Брежневу:

– Если я нажму на белую, то на СССР упадет атомная бомба, а если на черную, то на СССР упадет водородная бомба.

А Брежнев ему отвечает:

– Вы знаете, мистер президент, во время войны у меня в Польше была одна знакомая пани. У нее в доме было два унитаза: один – голубой, а другой – розовый. Но, когда в Варшаву вошли советские танки, она обгадилась прямо на лестнице!

Андропов усмехнулся. Варданов и Брежнев покатились со смеху. Внезапно Леонид Ильич стал серьезным:

– В анекдотах про меня в основном врут. Но тут есть правда. Знаешь о чем? О кнопочках. Они существуют. И ты нам нужен, чтобы на них никто не нажал.

Он достал из кармана пальто свернутую немецкую газету с фотографией стоящего на коленях Вилли Брандта на первой полосе:

– На этого человека ты должен выйти лично и завербовать.

Варданов, поморгав, удивленно уставился на собеседников.

– Нужно наладить секретный контакт между Леонидом Ильичом и канцлером ФРГ Вилли Брандтом, – подтвердил Андропов.

– Канал тайный, без помощи КГБ и других структур, – пояснил Брежнев. – Нужно довести до сведения немецкой стороны, что у меня есть

Варданов нахмурился: примерно так начинались все плохие книжки про шпионов, которые ему довелось переводить.

– Главное, чтобы он пошел на контакт, поверил в то, что информация исходит с самого верха, и изучил ее, – предостерег Андропов.

Вячеслав глубоко задумался, чувствуя, как Леонид Ильич ловит малейшие изменения на его лице.

– Придется работать против трех разведок: ЦРУ, Штази и КГБ, – сухо продолжал Андропов.

– Это я понимаю, – Варданов кивнул.

– Даем тебе на подумать сутки, – подытожил Андропов. – Связь через Мишу. – Юрий Владимирович кивнул в сторону «Волги», водитель которой уже завел мотор. – Он в твоем распоряжении.

«Длительность беседы оговорили заранее», – понял Варданов и, коротко кивнув на прощание, покинул автомобиль.

* * *

Окна здания федерального правительства Германии в Бонне, представлявшего собой коричневую коробку из кирпича и металла, выходили на зеленый даже в конце декабря газон. В коридорах ведомства федерального канцлера, как всегда, царило оживление. Вилли Брандт был трудоголиком, и эту страсть поневоле разделяли его коллеги. Лучше всех это удавалось его другу и соратнику – госсекретарю Эгону Бару, архитектору проводимых канцлером реформ, сотрясавших страну.

Сейчас Бар сидел напротив патрона с сердитым и озабоченным выражением лица.

– Du weißt ja Willi, das ich immer auf deiner Seite bin, aber du hast vorzeitig gehandelt. Die Wähler werden sich von dir abwenden, und die Opposition dich auffressen. Ehe man sich so etwas erlaubt, muß man erst überlegen, sich beraten lassen[4], – твердил он, глядя в отполированную столешницу.

Этот разговор повторялся между ними уже не впервые.

Брандт раздраженно швырнул ручку. За его спиной послушно качнулся флаг ФРГ.

– Hör zu, Egon. Deutschland muß die Beziehungen zu den Ländern aufnehmen, denen es geschadet hat. Und ohne Buße wäre das nicht machbar! Man soll endlich die Verantwortung übernehmen. Was nun die Opposition angeht, so Gestern noch waren sie Faschisten… Sie alle waren Mitglieder der NSDAP[5] und wie es den meisten von ihnen gelang, einem Tribunal zu entgehen – das ist unklar! Ich habe keine Angst, ich bin doch vom deutschen Volk gewählt worden![6]

– Die Menschen glauben, das du hättest Deutschland erneut erniedrigt[7], – не сдавался Бар.

– Woher willst du das wissen?[8] – спросил Брандт с горечью.

– Das wird bereits in allen Nachtzeitungen und im Fernsehen diskutiert. Fast niemand unterstützt dich. Hör zu, wir redeten mit dir darüber, dass Europa ein eigenes Sicherheitssystem braucht, also ohne die USA. Wir brauchen ein Bündnis mit dem Warschauer Block. Aber wir haben es noch nicht beredet, wie dies allmählich, ohne scharfe Wendungen zu machen. Du hast bloß die Aufgabe erschwert[9]. – Бар с укором посмотрел на Брандта.

– Egon, heute habe ich genug von Belehrungen. Ich bin müde[10], – сокрушенно сказал тот.

– Erlaub mir nur noch eine Frage[11], – не отступал Бар.

– Komm schon![12] – обреченно кивнул канцлер.

– Das ist eine Frage des Freundes. Deine Beziehungen zu Brigitte[13], – осторожно заговорил Бар.

– Egon, verzeih mir, aber ich bin nicht bereit, dies zu besprechen[14], – откликнулся Брандт. Его голос звучал твердо.

– Willy, ich spreche dich an wie die Kanzlerin. Du hast eine tolle Familie. Ein Vorbild für die Deutschen[15], – напомнил Бар.

– Ich plane keine Scheidung[16], – отрешенно глядя в окно, процедил Брандт. Его брак был вечен, как эта трава за окном.

– Das ist gut. Sei vorsichtig[17], – мягко попросил Бар.

* * *

Проходя через белые занавески с размытыми розовыми цветами, солнечные лучи мягко ложились на волосы и плечи Бригитты Зеебахер, просвечивающие сквозь газовую блузку. Ее холеные пальцы с бело-лиловым маникюром порхали над клавиатурой. Рычаги послушно ударяли по пропитанной чернилами ленте, оставляя на бумаге темный след.

Тихий звонок в дверь заставил девушку поднять голову. Она на секунду прислушалась и, когда звук повторился, легко поднялась и подошла к входной двери.

Влюбленный взгляд Брандта заставил ее широко улыбнуться. Всесильный, жесткий и загадочный канцлер ФРГ был неотразим как всегда.

Он поднял бровь:

– Störe ich nicht?[18]

Бригитта ответила нежными объятиями и долгим поцелуем. Вилли услышал ее легкий выдох. Она всегда расслаблялась в его руках, и это давало гораздо большее ощущение силы, чем ликование толпы, приветствующей кортеж канцлера.

– Ich habe mich mit Bahr verzankt[19], – признался он.

– Schade. Er ist dein Freund und der klügste Mensch, den ich kenne[20]. – Ее красивое лицо сделалось печальным.

– Klüger als ich?[21]

Она поймала его лукавый взгляд и заворковала, нашептывая в ухо:

– Du bist zu emotional. Zu ehrlich. Und unglaublich schön[22].

Ее губы коснулись его губ.

Брандт улыбнулся.

В ее квартире всегда пахло кофе с ирландским виски и деревенским сливочным маслом, взбитым с сахарной пудрой и горьковатым какао. Бригитта подавала этот крем к его любимому бисквитному печенью из домашней кондитерской напротив. Здесь был уголок спокойствия, остров любви, окруженный океаном ласковой неги. Любви недолгой – он знал себя, – но настоящей.

Бригитта поднялась, позволяя Вилли любоваться ее стройным телом, и зашторила окно.

* * *

Марта, следившая за влюбленными из дома напротив, с кислой миной убрала бинокль и, нетерпеливо заложив ногу за ногу, принялась звонить. Эта любовница Брандта с дешевым печеньем, от которого несло ванилью, – Марта специально купила на пробу упаковку в лавке Франка Беккера через два дома, – раздражала ее больше других.

Прокручивая телефонный диск, Марта сломала ноготь и, послав проклятия Бригитте, жалкому интригану Брандту и всему Бонну с его романским собором и всюду звучащим Бетховеном, резко положила трубку. На том конце не отвечали. Мёрфи был так занят, что игнорировал свою Миледи. Так он называл Марту, когда был доволен ею.

Шпионка капризно надула губки и осмотрела узкую ладонь с едва заметным шрамом, оставленным советскими наручниками несколько лет назад. Его, надо признать, удачно скрывал привезенный из Нью-Йорка браслет. Сувенир сенатора от штата Мэн, купленный его помощником в бутике «Tiffany & Co» на углу Пятой авеню и 57-й улицы в Манхэттене, радовал ее не меньше болтливости дарителя. Все это было даже забавно, если отбросить скучнейшие подробности, которые ей пришлось выслушивать. Они касались ловли лобстеров и местного фестиваля омаров. Ловлей лобстеров уже больше полувека занималась принадлежащая его достопочтенной семье компания. Кроме того, это полезно для советского отдела ЦРУ в Берлине.

При воспоминании о том, как страдающий

* * *

Варданов курил в кровати, глядя на безупречное лицо Марлен Дитрих, чей портрет висел у него на стене. Плакат смотрелся в его комнате так же уместно, как батистовая заплата с вышитым дворянским гербом на колхозном картофельном мешке.

Приподняв подбородок, Дитрих слегка прикасалась к щеке тыльной стороной ладони, демонстрируя длинные пальцы и тонкое запястье, хрупкую грациозность которого подчеркивал массивный, в виде широкой петли, усыпанной рубинами в окружении бриллиантов, браслет. Она снималась в нем у Альфреда Хичкока в «Страхе сцены». В ее обширной ювелирной коллекции браслету-манжете отводилось особое место, ведь он был изготовлен для «Голубого ангела» по заказу Ремарка. «Журналист и писатель, влюбленный в актрису, – мысленно хмыкнул Вячеслав, – должен соответствовать своему образу».

Журналист, влюбленный в актрису… Что-то в этом было.

Он потянулся к пепельнице, краем глаза зацепив заметку в газете, исполнявшей роль скатерти. Черный шрифт, как мошкара, окружал снимок широкоплечего мужчины, замершего в свете фотовспышек: «Солист Большого театра Шуйский остался в Нью-Йорке, попросив политического убежища. Деятели советской культуры осудили предательский поступок артиста».

Затушив сигарету, Варданов задумчиво смотрел на статью в газете, а затем, будто повинуясь внезапному порыву, встал с постели и вышел в длинный, пахнущий гороховым супом Даниловны коридор коммунальной квартиры.

Дождавшись, когда женщины разбредутся с кастрюлями и из-за дверей послышатся неторопливые застольные разговоры, он подошел к тумбочке с телефоном и набрал номер.

– Алло. Михаил? – Ответ не заставил себя ждать. – Я согласен. – На том конце выразили готовность содействовать. – Мне нужны подшивки немецких газет за два года. И… – Варданов отыскал в карманах список, составленный сотрудниками редакции. – …восемьдесят семь рублей, тридцать копеек. Именно тридцать копеек.

Пусть коллеги вздохнут спокойно и купят новогодние подарки родным: им, в отличие от одного идиота, было кому их дарить.

* * *

Через час заскочил Миша, оставил высокую стопку подшивок и деньги. Варданов включил радио и приступил к работе. «Начинаем концерт народного артиста СССР Леонида Осиповича Утесова», – сквозь треск объявил диктор, и Вячеслав достал из ящика письменного стола блокнот, ножницы, ручку и заточенные простые карандаши.

«От чего, ты спросишь, я всегда в печали. Слезы подступают, льются через край. У меня есть сердце, а у сердца – песня, а у песни – тайна. Хочешь, отгадай», – вкрадчиво просил даму сердца Утесов, пока Варданов стоял на коленях посреди комнаты в окружении сомкнувших ряды политиков ФРГ: Вилли Брандта, Эгона Бара, Гельмута Коля, Эриха Домбровского, Гюнтера Грасса, Зигфрида Ленца.

В центре блокнотного листа он написал фамилию «Брандт», прочертил от нее три луча и обозначил их как «Бар», «Шитсен», «Конрад». От них шли новые линии и стрелки, и все они заканчивались одним из двух выводов: «Фашист» или «Бесполезен».

На глаза ему попался крупный снимок Эгона Бара с Эрихом Домбровским. Варданов провел от имени госсекретаря стрелку, на острие которой написал «Домбровский». Вскоре его рука потянулась к другому листу, где через минуту появилась схема «Брандт – Бар – Домбровский».

Вячеслав вновь закурил и едва улыбнулся, замерев над заинтересовавшей его прошлогодней статьей.

* * *

«Есть город, который я вижу во сне.

О, если б вы знали, как дорог

У Чёрного моря явившийся мне

В цветущих акациях город.

В цветущих акациях город

У Чёрного моря!» – пел Утесов.

Валерий Плетнев подпевал, вспоминая последний отпуск с семьей на море. Тогда яичница с нашинкованной докторской колбасой жарилась на костре, на обед были персики с пахлавой, а на ужин – грузинский лаваш, белое мускатное вино с цветочным ароматом и напитанный сладостью, вызревший под жарким солнцем темный виноград. Они с женой шутили, что поправились, как актеры на съемках комедии «Три плюс два» Генриха Оганесяна.

К октябрю супруга пришла в форму, сохранив золотой загар, заставлявший мужчин оборачиваться ей вслед. Она и впрямь была под стать упрямым красавицам из фильма – роковым героиням Натальи Кустинской и Натальи Фатеевой.

Он же так и остался полным, немного несуразным, мягким интеллигентом-очкариком.

В дверь позвонили. Где-то залаяла маленькая болонка. Валерий посмотрел в глазок и, увидев давнего приятеля, поморщился. Накинув цепочку, он нехотя выглянул за дверь.

– Здорово, Валер, – поприветствовал Варданов, бодро усмехаясь.

– Здравствуй, – процедил Плетнев.

– Как жизнь? – Варданов явно был в хорошем расположении духа, и Плетнев расценил это как плохой знак. – Не впустишь?

– Слава, я боюсь твоих появлений, – выдавил Плетнев. – От тебя одни неприятности. В прошлый раз со мной развелась жена.

– Тебе ведь знаком Эрих Домбровский? – бесцеремонно сменил тему Варданов. – Он сидел в Заксенхаузене в одно время с тобой.

Плетнев был так шокирован, что, помедлив, снял цепочку с двери. Довольный произведенным эффектом, Варданов нагловато протиснулся внутрь, закрывая за собой дверь.

– А что? – раздался настороженный голос Валерия.

– Насколько близко вы знакомы? – не отступал Вячеслав.

– Мы жили с ним в одном бараке, – взгляд Плетнева затуманился, голос потеплел. – И звали мы Домбровского… – Он задумался… – …Дихтер, поэт. Все время что-то писал. Талант.

– А тебя как звали? – прервал Варданов.

– Цизель.

– Суслик??

– Я умел запасаться едой, – кивнул Плетнев, приглашая гостя к накрытому столу.

Варданов с готовностью сел на табуретку, достал принесенный коньяк:

– Допустим, ты оказался в Германии, допустим, встретил Домбровского. Сможешь обратиться к нему с просьбой?

Плетнев пожал плечами:

– Столько лет прошло… Помнит ли он меня… Зачем он тебе?

– Чтобы устроил тебе интервью с госсекретарем Баром, а тот помог донести до Брандта очень важную информацию, – просто сказал Варданов.

Плетнев выставил из серванта рюмки:

– Тебя вернули на службу?

Варданов разлил коньяк, протянул одну из рюмок приятелю:

– Сможешь или нет?

* * *

К пустой бутылке коньяка на столе давно присоединилась также принесенная Вардановым бутылка водки. Гость и хозяин были уже изрядно пьяны. В таких декорациях речь Варданова звучала почти комично, но все же пафосно:

– Ты пойми: Родине помочь надо!

– Прямо так вопрос стоит? – Плетнев поднял голову.

Варданов кивнул:

– Родина в опасности.

– Она всегда в опасности, сколько себя помню. А если я Родину подведу?! А? – Плетнев положил подбородок на кулак. Они замолчали. – Вооот! – как бы отвечая общим мыслям, воскликнул Валерий. – У меня простая жизнь, спокойная. Какой я разведчик? Может, кто-то еще устроит интервью?

– Я бы тогда к тебе не обращался, – разливая водку, веско сказал Вячеслав. – Может, по герою получим!

Они молча выпили. Плетнев погрузился в размышления. Большой треугольник Заксенхаузена, огороженный колючей проволокой и

– Какой я герой? У меня больное сердце. Да и Кира будет против, – сказал он вслух.

* * *

Студия Шаболовского телецентра, стилизованная под польское кафе, вмещала съемочную группу «Кабачка „13 стульев“», кочующий по площадкам табор массовки и уставший оркестр. Музыканты в который раз аккомпанировали Кире Желтовской, жене Плетнева, которая исполняла песенку «Die Señoritas», кокетничая со своим «экранным мужем». Кира и Роман Ткачук играли семейную пару пани Терезы и пана Владека столько лет, что и правда знали друг друга как старые супруги.

Кире было сорок, но она была из тех женщин, чья красота была неподвластна годам. Присутствующие с восхищением слушали ее молодой, полный сил голос и следили за тем, как золотистые локоны, небрежно подколотые китайскими палочками, – подарком первого мужа-режиссера, – полыхали в свете софитов, как отбивали чечетку ноги с крепкими икрами в белых туфлях на широком, винтовом каблуке.

Серо-голубые глаза Киры украшали стрелки, которые она делала еще более выразительными, оттеняя веки грифельно-серым, под цвет радужки, карандашом, отчего ее взгляд становился «лисьим» и таинственным. Плетневу иногда казалось, что его жизнь с этой женщиной – сон, который начался в тот самый миг, когда он навсегда утонул в ее глазах.

До съемок в кино и выхода на театральные подмостки Кира Желтовская работала манекенщицей. Умение носить красивые туалеты и эффектно себя подавать в конце концов привели её на сатирическую телепередачу «Кабачок „13 стульев“». Причудливые шляпы пани Терезы в рабочие перерывы обсуждала вся прекрасная половина необъятного СССР.

– Я и умру на каблуках, – пошутила она однажды, когда в одних черных «лодочках» встретила Плетнева из командировки в Египет на пороге их квартиры.

Валерий втайне считал ее сошедшей с небес богиней. И теперь он, пьяный, ввалился на съемочную площадку, да еще с Вардановым, из-за кутежа с которым – Кира прекрасно это знала – и разрушился его первый брак.

– Не уговаривай, я не могу! – продолжал умолять приятеля Плетнев, не замечая, что на них с любопытством оборачивается вся массовка. – У Киры недавно был день рождения, а меня отправили в Африку, я провинился и обещал ей, что никуда не поеду в ближайшие три месяца! Не могу ее подвести!

– Как ты можешь сравнивать? – комично вопрошал, наступая на собственный шарф, Варданов.

– Могу! – упрямо отвечал, спотыкаясь о тот же шарф, Плетнев. – Она для меня – всё!

В этот миг песня закончилась, и режиссер возвестил в громкоговоритель:

– Перерыв – пять минут!

Плетнев предусмотрительно натянул заискивающую улыбку, заметив, что Кира подходит к ним.

– Лапа… Познакомься, – проблеял он. – Это мой друг, Слава Варданов.

Варданов прильнул поцелуем к протянутой изящной руке. Плетнев под смешки массовки незамедлительно оттащил его.

– Мы немного выпили за встречу, – продолжал он, – и Слава, – Плетнев вновь подтолкнул друга вперед, будто демонстрируя всем, – попросил показать съемки. Мы тут постоим, посмотрим? Ты не будешь ругаться при посторонних?

Последнюю фразу он добавил скороговоркой, облегченно выдохнув, поскольку заметил, что Желтовская, как ни старается, не может сдержать улыбку.

Она сдержанно ответила:

– Хорошо. Не буду.

– А потом остынешь? – не отставал Плетнев.

– Остыну, – снисходительно пообещала Кира.

– Прости меня, лапа! – взорвался раскаянием супруг и бросился к ней с поцелуем.

– Вот уговариваю Валеру поехать со мной командировку, а он отказывается, говорит, что вы не отпускаете! – вывел миротворческие союзные силы с фланга Варданов.

– Куда? – устало спросила Кира.

Варданов отдал ей честь:

– Западный Берлин.

Желтовская из деликатности сохраняла спокойствие:

– Надолго?

– Неделя максимум, – пообещал Вячеслав.

Она задумалась:

– А знаешь, Валера, слетай. Маме лекарства нужны, мне – духи… И вообще, – в ее голосе проснулась деловитая решительность, – я список напишу.

Плетнев, перед глазами которого на секунду возникло видение, как он везет из Берлина бидон крема для лица и чемодан колготок со швом сзади, удивленно уставился на нее. Варданов довольно улыбался.

– Продолжаем! – нетерпеливым тоном дал команду режиссер.

Желтовская поцеловала Плетнева в нос и ушла в студию, встав ровно на отмеченное крестом место на полу. Валерий развел руками.

– Ну вот… – подбодрил его Варданов. – Приказ от самого главного начальника получен. Пора приступать к выполнению задания.

– А я все думал, чего это ты меня сюда потащил, как будто съемок никогда не видел! Какая же ты зараза! Все просчитал! – с усмешкой толкнул его в плечо Плетнев.

– Ой! – потер ушибленное место Варданов.

– Я же не сильно, – приятель смутился.

– Да я ночью с гопниками подрался.

– Что?!

– На голую девушку в сквере посмотрел – благородные доны вступились за поруганную честь сеньориты.

Плетнев присвистнул:

– Интересно наше приключение начинается. Хотя… – продолжал он шепотом, – сколько раз был за границей, ни разу на стриптиз не попал. Давай сходим.

– Непременно! – тоже понизив голос, заговорщически поклялся Варданов и ударил себя рукой в грудь:

– В первую очередь! Все бросим, и сразу туда пойдем!

– Клянемся! – произнесли они хором.

И оба расхохотались как ненормальные.

Уже на улице, проходя в обнимку мимо Шуховской башни, оба, подняв указательные пальцы, пели:

– Бьют свинцовые ливни,

Нам пророчат беду,

Мы на плечи взвалили

И войну, и нужду.

Наблюдавший эту картину Миша уже представлял, с каким выражением будет слушать его рассказ обожавший «Неуловимых мстителей» Юрий Владимирович Андропов.

* * *

Домработница отнесла в кинозал очередной поднос с домашней настойкой на дубовой коре и закуской из бородинского хлеба, брынзы и вяленых помидоров. Ее фирменные эклеры, начиненные настоящим русским оливье с раковыми шейками и красной икрой, пышные оладьи на скорую руку с деревенской сметаной и семгой домашнего соления пользовались успехом. Повар на кухне уже запекал оленину в тесте – одно из любимых блюд генсека.

Причина была проста: обычно сдержанный в еде Юрий Владимирович привез с собой журналиста, а писаки – это домработница знала точно – самый прожорливый народ.

Новый гость, Вячеслав Варданов из «Иностранной литературы», Леониду Ильичу явно нравился. Неслучайно домработница по его распоряжению шла в кладовку, где хранился запеченный кабаний окорок – напоминание о последней охоте, истинной страсти вождя.

– Домбровский, – объяснял тем временем Варданов в кинозале, – газетный магнат, совладелец крупнейшего политического изданияFrankfurter Allgemeine Zeitung,которое поддержало жест Вилли Брандта. Он – бывший узник концлагеря Заксенхаузен, известный

– Не просто передает, – поправил Брежнев: – нужно дождаться их ответа.

– Так точно, – с готовностью отозвался Вячеслав. – Но! Когда мы выйдем на Брандта, нужно будет предъявить подтверждение того, что мы приехали лично от Генерального секретаря и имеем полномочия.

Андропов и Брежнев задумались. Внезапно генсека осенило:

– Есть один вариант! Брандт, вступая в должность, написал мне письмо, жест вежливости, но фразы не дежурные. Даже какую-то русскую пословицу приплел. По тексту видно: если не сам писал, то уж правил точно своей рукой.

– Письмо нигде не публиковалось, о нем нигде не упоминалось. Значит, если оно у вас будет, то послужит паролем? – подхватил мысль Андропов.

Варданов пожал плечами:

– Не уверен. Откуда Брандту знать, дошло ли оно до вас… – Он почесал затылок. – Можно попытаться, раз ничего другого нет. Только везти письмо нельзя: дайте мне текст – я его выучу за час.

* * *

Район Старой ратуши в Бонне не засыпал даже ночью. Люди стекались к старому зданию, на крыше которого развивался герб курфюрста, поддерживаемый львами. Рыночная площадь с рождественским базаром, на которую выходили окна знаменитого издательства, была полна людей.

Брандт, Бар и Домбровский сидели в кабинете последнего. Тот, сжимая руками виски, горячо и нервно говорил:

– Deutschland ist ein freies Land. Ich kann nicht meine Zeitungen beeinflussen. Ich kann natürlich irgendein Thema vorschlagen, eine Richtung weisen, aber was die Reporter schreiben, das kontrolliere ich nicht. Und jetzt ist fast die ganze Presse gegen dich, Willi[24].

Его взгляд остановился на Брандте:

– Befragungen zufolge, missbilligt halb Deutschland deine Tat. Die Menschen meinen, du seiest eine schwache Figur. Außerdem hassen die Deutschen, mit Verlaub zu sagen, die Polen. Bei den nächsten Wahlen kann die SDPD[25] die Kontrolle über den Bundestag verlieren![26]

Брандт был недоволен и хмуро смотрел на товарищей. Бар попытался его успокоить:

– Wir sind auf deiner Seite. Du hast alles richtig gemacht, freilich zum falschen Augenblick. Man soll bloß alle Risiken ausschließen[27].

В кабинете Домброского повисла зловещая тишина.

– Vielleicht solltest du als Gegengewicht endlich die Erlaubnis für die Lieferung dieser verfluchten US-Raketen unterschreiben? Das würde die Opposition in gewissem Maße abkühlen[28]. – Эгон уже не впервые предлагал эту крайнюю меру.

Брандт положил локти на стол, переплел пальцы:

– Natürlich wäre es rationaler zu unterschreiben, aber mir gefällt nicht, dass das Land sich mit todbringenden Waffen füllt[29].

– Ob es dir gefällt oder nicht, es sind nur Emotionen?[30] – убеждал Бар.

Вилли понимал, что его упорство может стоить власти, к которой он с таким трудом шел.

– Du hast Recht?[31] – согласился Брандт.

* * *

В условленный час Миша подъехал к дому Варданова. Вячеслав сел в машину: ему протягивали новенький загранпаспорт.

– Вы летите в Берлин на конференцию, посвященную поэзии Гёте, – вполголоса заговорил Миша. Варданова в очередной раз поразило, каким непроницаемым может быть это простое «рязанское» лицо. – Плетнев в качестве журналиста. Едете под своими именами. Вот билеты. Но перед твоим главным редактором мы не светимся. Сам с ним решай. – Вячеслав вопросительно посмотрел на Мишу. – Пообещай ему «Мальборо» или микроволновку, чтобы отпустил, – хладнокровно продолжал сотрудник КГБ, протягивая журналисту две пачки. – Вот деньги, которые ты просил. – Следом Миша передал немецкие марки. – Это на Берлин. Для выполнения задания.

Варданов пересчитал рубли и, вернув Мише пятерку, порылся в кармане, чтобы достать мелочь. Теперь уже Миша вопросительно смотрел на него:

– Я же сказал, восемьдесят семь рублей тридцать копеек. Больше не нужно, – пробурчал Варданов. Он оценивающе оглядел пачку марок, провел большим пальцем по купюрам. – А марок мало.

Миша фыркнул.

Варданов и бровью не повел:

– Умножь на три.

– А ты не оборзел? – рявкнул Миша.

– А ты что, министр финансов? – огрызнулся Вячеслав. – Мне у Андропова просить?

Лицо Миши оставалось непроницаемым. Он не ответил.

* * *

Ира Семина часто моргала, кутаясь в пончо, пока Варданов отсчитывал деньги, которые, согласно лежавшему на столе листку, был должен:

– Купи сыну тот настольный хоккей, Ир.

Она порывисто обняла его, и Варданов вычеркнул из списка ее фамилию и сумму «5 рублей» напротив.

– Оля, – Вячеслав понял, что Курышова не верит своему счастью, а потому несмело теребит крошечную серьгу-гвоздик в мочке левого уха, – держи трешку. Пусть у тебя будет та вологодская шаль, о которой вы с мамой мечтали. И передай ей привет от меня.

Ольга сжала одну руку в кулак и обхватила ее ладонью другой, изобразив китайский жест благодарности. Варданов молитвенно сложил руки и неловко поклонился. Все трое засмеялись.

Через секунду в списке стало еще на одну фамилию меньше, а Вячеслав повернулся к Владику, протягивая червонец:

– Спасибо тебе, что тогда выручил. Я твой вечный должник.

Они пожали друг другу руки, и Варданов убрал список в карман. Он отлично помнил, чья фамилия там осталась.

* * *

Никита стоял у окна в коридоре. Варданов окликнул его – тот с готовностью подошел. На узком лице застыла натянутая улыбка.

Варданов сказал:

– Вот тебе тридцать рублей. Не пригодились. А вот та самая пятерка.

Он протянул Никите деньги. Тот недоверчиво спросил:

– Заплатили всё же?

– Банк ограбил. – Варданов посмотрел на него в упор, раздувая ноздри. – И знаешь что? Напиши хоть одну статью сам!

Его рука тяжело опустилась на плечо коллеги. Не успел тот опомниться, как Варданов поднял сумки и направился к выходу.

– С тобой никто работать не будет! – заорал вслед Никита. – Сторожем пойдешь!

Варданов ушел, не ответив.

* * *

На полу валялись бумаги, вырезки из привезенных Мишей газет, старые фотографии, квитанции из ЖЭКа. Варданов пересматривал их, будто что-то искал. На мгновение в руке оказалось фото с Шуйским.

Оба держали бокалы с шампанским. Кажется, они вместе встречали шестьдесят второй год. Или нет? Варданов бросил фотографию в большую кучу и подошел к плакату с портретом Дитрих на стене. Здесь, за изображением Марлен, он когда-то приклеил фотографию, подаренную другой берлинской дивой…

Спустя столько лет Варданов вновь завороженно смотрел на милый призрак, запечатленный на фото. Они стояли рядом. Он в ненавистном смокинге, она – в узком черном платье. В темно-русых волосах

Разбуженная память демоном перенесла его на ту вечеринку. Вячеслав услышал звон бокалов, томное «It’s Now or Never»[32] Пресли, светскую суету. Он вновь почувствовал горьковатый аромат ее духов, и его сердце сжалось в томительном предчувствии возможной встречи. В воспоминаниях Варданова мелькнула задумчивая, призывная улыбка, победно игравшая на влажных коралловых губах, и блеск прозрачных, цвета зеленой мяты глаз.

Опомнившись, Варданов убрал их единственное с Мартой фото в кошелек, положил большую часть бумаг в дорожную сумку и спрятал оставшееся в ящик письменного стола с двойным дном.

* * *

Запойный обитатель все той же коммуналки Паша нашел Варданова в пустой кухне. Он пришёл на запах гари, распространявшийся из худого таза. В тазу догорали какие-то бумаги.

– Здорово. Ты чего? – Павел спросонок тер воспаленные глаза.

Варданов протянул ему руку. Затем залил серый пепел водой и скинул его в мусорное ведро.

– Паш, у меня на шкафу польский спиннинг и блесны. Забери себе. И соседей не обижай, будь человеком, – сказал он мирно. – И… Прости, если… поколотил лишнего или что еще.

Паша согласно затряс головой, заодно пытаясь избавиться от похмелья.

– Слав, а ты сам куда?

Варданов подхватил сумки, обернулся на пороге, но не ответил. Затем внезапно спохватился и, схватив старый заварочный чайник, полил стоявший на подоконнике чайный гриб.

– Поливать не забывай.

Он похлопал Пашу по плечу и вышел.

* * *

Облака клубились под иллюминатором как сугроб. Варданов смотрел в окно, боявшийся летать Плетнев нервно возился в кресле у прохода.

Наконец Вячеслав сжалился над ним и достал из кармашка переднего сиденья туристическую карту Берлина:

– Ну-ка, давай повторим еще раз.

– Что ты со мной как с тупым? – с наигранным возмущением ответил Валерий и послушно зашептал под нос:

– Lieber Leonid Iljich, ich möchte Ihnen mitteilen, dass ich in die Kanzlerschaft eingetreten bin…

Он запнулся, в очередной раз, забыв слова, и с тоской посмотрел на друга.

– …ich hoffe auf die Zusammenarbeit zwischen unseren Ländern. – шепотом подсказал Варданов.

– …ich hoffe auf die Zusammenarbeit zwischen unseren Ländern, – повторил Плетнев.

– Meine Herren, bitte beeilen Sie sich, unser Flugzeug bereitet sich auf die Landung vor.[33] – не дав им закончить урок, строго объявила высокая стюардесса.

Приятели переглянулись и спешно пристегнули ремни.

* * *

Страх перед небом показался Плетневу смешным, когда они с Вардановым пересекали границу Западного Берлина в толпе.

Приятели шли через переход, и их изображения на мгновение замерли в фотокамерах сотрудников пропускного пункта.

– Ну, вот и всё, – ободряюще произнес Варданов.

– Если бы, – предвкушая форсирование чекпойнта «Чарли»[34], нервно сглотнул Плетнев.

Однако и там обошлось без приключений, и вскоре оба, покинув напряженную зону досмотра, свернули за угол старинного дома и подошли к зданию, над которым светилась желтая неоновая вывеска «Autoverleih»[35]. Здесь они арендовали неприметный серый «Фольксваген Битл», который Плетнев сразу окрестил «горбатой букашкой».

– Сегодня размещаемся в отеле, а с завтрашнего дня ищем Домбровского и выходим с ним на контакт! – дал указания Варданов.

– Что значит «ищем»? – возмутился Плетнев. – Есть адрес его офиса, просто приду…

– Просто не получится, Валера, – прервал Варданов. – Официально нельзя.

Неожиданно их догнал салатовый полицейский автомобиль с включенным проблесковым маячком. Машина преградила им путь. В этот момент их обогнал кортеж из двух мотоциклистов и лимузина, над которым гордо веял американский флаг.

– Хозяева поехали, – закатил глаза Вячеслав.

Полицейский дал знак водителю «Фольксваген Битл» следовать дальше. Варданов сразу включил мотор и двинулся в сторону южного пригорода Бонна. Плетнев, наконец, расслабленно выдохнул.

* * *

Министр государственной безопасности ГДР Эрих Мильке сидел в своем кабинете на Норманненштрассе в Восточном Берлине.

Комната была похожа на музей артефактов с коммунистической символикой. Владимир Ленин, Карл Маркс и Эрих Хонеккер взирали на ее хозяина строго и взыскательно, как святые с икон.

Невысокий, плотный Мильке потер привыкшие к хроническому недосыпу глубоко посаженные глаза. Провел рукой, пытаясь унять головную боль, по коротким с проседью жестким волосам.

Один из телефонов, стоящих в ряд на его столе, зазвонил, и Мильке протянул руку, надавив толстым пальцем на кнопку громкой связи.

– Товарищ министр, к вам Кёне, – доложил секретарь.

Лицо Мильке обрело настороженное выражение. Он считал Кёне лучшим воплощением девиза ведомства: «Неважной информации не существует». Но до чего же этот человек был ему противен! Скользкий как уж. И ядовитый как три гадюки.

– Пусть войдет.

Появившись сразу, Кёне почти шепнул:

– Здравствуйте, товарищ министр.

Мильке указал ему на стул, смерив вопросительным взглядом.

Кёне осторожно присел на краешек стула, не касаясь удобной спинки. Его вялые руки (Мильке знал, что это только видимость, да еще какая!) безвольно легли на обтянутые серыми брюками колени. Выдержав короткую паузу, Кёне выложил перед Мильке несколько фотографий Варданова и Плетнева, переходящих чекпоинт «Чарли». Тот окинул их беглым взглядом и выжидающе воззрился на Кёне.

– Я подумал, что вам будет интересно, – заговорил тот равнодушно. – Это русские. Плетнев – журналист. А второй, Варданов, – не очень понятный. Паспорт оформлен почти накануне, цель визита – конференция по творчеству Гёте. Легенда битая. Похоже, КГБ.

– Ну и что? – откинулся на спинку кожаного кресла Мильке.

– На любого сотрудника, переходящего границу с Западным Берлином, КГБ дает информацию, – Кёне поджал губы. – В этом случае нас не предупредили.

Мильке помрачнел, взял в руки фотографии русских и рассмотрел их внимательнее.

– Хочешь сказать, что Москва затевает за нашей спиной какую-то операцию?

– Запросить КГБ? – подался вперед, как сторожевой пес, Кёне.

Мильке сжал рукой увесистый подбородок:

– Нет. Сначала я доложу Хонеккеру.

* * *

Оба сидели в машине. Плетнев следил за гуляющей по Рыночной площади толпой. Немцы ели карамельные яблоки, покупали пряничные домики и звезды на елку. Варданов невозмутимо допивал очередной стакан кофе из автомата, наблюдая за входом в издательство.

– Слава, – нудел Плетнев, – мне нужно в магазин сходить… Я лекарства Кире не купил… Мы торчим тут уже полдня… Если не куплю, мне хана. Ты меня с одной женой развел.

– Валер, ну успокойся! – не выдержал Варданов. – Хватит обвинять меня в своих семейных неурядицах. Дело прошлое.

– Как это? – закипел Плетнев. – Ты появился пять лет назад, и в результате она со мной развелась.

– Я появился всего лишь для того, чтобы попросить тебя достать билеты на цирк из ФРГ, – в который раз начал объяснять Варданов. – Ты сам предложил обмыть встречу.

– А кто потом предложил поехать к Визбору петь песни? – подпрыгнул Плетнев.

– Ну я, – виновато кивнул Варданов. Но тут же пошел

– Но ведь первопричина, – не унимался Плетнев, – твое появление! – Он запыхтел, имитируя обиженное молчание, но не смог совладать с озорной улыбкой. – Хорошее было время. И особенно лыжницы. Кстати, насчет стриптиза. Когда пойдем? Я серьезно, кроме шуток.

Варданов не успел ответить: к порогу издательства подъехал черный мерседес, застыл в ожидании пассажира. Домбровский в темно-синем костюме-тройке и отороченном мехом пальто стремительно подошел к распахнутой водителем дверце и сел на заднее сиденье. Автомобиль тут же тронулся. Варданов незаметно поехал следом.

* * *

В квартире Суслова на Большой Бронной, 19, щебетал голубой волнистый попугай Проша – единственная экзотика в аскетичной, лишенной намека на уют обстановке. Михаил Андреевич сидел за большим письменным столом, погруженный в чтение сталинских папок. Пластиковый телефон на тумбочке, где лежала усеянная аккуратно вырезанными закладками «Теория экономического роста» Роберта Солоу, зазвонил. Суслов, поморщившись, нехотя поднял трубку:

– Соединяйте… Добрый день, товарищ Хонеккер! – Собеседник говорил глухо и резко, а брови Суслова все ползли вверх. – Какие люди? Я узнаю в КГБ. Какую границу пересекли? – Голос на том конце звучал почти истерично. – Заверяю вас, товарищ Хонеккер, что руководство СССР не ведет никаких закулисных игр в обход ГДР. Надеюсь, что это какая-то ошибка. До свидания, я разберусь.

Суслов положил трубку, прикрыл глаза, но вздрогнул, когда в глубине квартиры хлопнула дверь из спальни в гостиную.

Вышедший врач снял фонендоскоп и белый халат, убрал в футляр прибор для измерения давления. Суслов взволнованно встал навстречу:

– Ну, как дела?

Голос врача звучал озабоченно:

– Динамика отрицательная. Михаил Андреевич, Елизавета Александровна не выполняет всех моих предписаний. Я прошу вас на нее повлиять, а лучше – положить в ведомственную больницу.

Суслов вздохнул:

– Я попробую.

Проводив гостя, он обнаружил бледную жену в зале.

– И как ты собираешься пробовать? – спросила она насмешливо.

– Лиза, ты ведь понимаешь…

Она махнула рукой:

– Пожалуйста, не начинай. Терпеть не могу таблетки и уколы.

Он подошел к ней, погладил по густым темным волосам, поцеловал в лоб.

– Лиза…

Ему хотелось напомнить, что она кандидат медицинских наук, в прошлом директор Московского стоматологического института; что в их окружении – множество не готовых сдаваться специалистов. Но Елизавета Александровна приложила палец к его губам и отстранилась. Затем подошла к работающему телевизору, прибавила звук и устроилась на диване, обхватив небольшую подушку. Суслов, бессильно глядя перед собой, сел рядом.

На экране, как в зеркале, появилось его собственное растерянное лицо. Он стоял на встрече членов Политбюро с ликующими рабочими завода имени Лихачёва. Когда отзвучали официальные речи, толпа обступила только Брежнева. Молодые женщины с восторгом бросались к нему в объятия. Он прижимал тружениц к широкой груди, кого-то целовал, пожимал руки.

– Советские люди, – воодушевленно вещал диктор, – с уверенностью смотрят в завтрашний день, но их оптимизм – не самоуверенность баловня судьбы. Наш народ знает: все, что он имеет, создано его собственным трудом, защищено собственной кровью! И мы оптимисты потому, что верим в силу труда, потому что верим в свою страну, в свой народ. Мы оптимисты потому, что верим в свою партию, знаем путь, который она указывает. Единственно верный путь!

Камера оператора скользила по лицам людей. Модно одетый вождь мирового пролетариата купался в искреннем девичьем обожании и любви.

– Леонид ведет себя как кинозвезда, – сурово заметил Суслов.

– Это плохо? – жена смотрела непонимающе.

– Большевики всегда были скромными, – тихо сказал он. – Иногда мне кажется, что я ошибся, когда поддержал его. Понимаешь, тогда мы все устали от непредсказуемости Хрущева и жестокости Сталина, поэтому решили назначить Леню. Он никогда никому не навредит, не скажет дурного слова.

– Это неплохое качество, – с готовностью подтвердила Елизавета Александровна. И вообще – помявшись, добавила она, – мне Леня Брежнев нравится. Наконец-то первое лицо государства – настоящий симпатичный мужик. Просто он не такой, как ты… Но не всем же быть такими…

– Твой симпатичный мужик может попасть под статью «Измена Родине», – вставая с дивана, отрезал Суслов.

Жена испуганно посмотрела на него снизу вверх.

* * *

Машина Домбровского затормозила у каменной ограды древнего католического собора. Издатель, не оглядываясь, миновал живописный дворик с закрытым на зиму фонтаном и вошел внутрь.

Плетнев и Варданов, припарковавшись на другой стороне улицы и стараясь не привлекать внимания, поспешили следом.

Сводчатый зал с раскрашенными статуями святых по периметру встретил их потрескванием маленьких свечей и благоговейной тишиной. Несколько верующих сидели на скамьях. Домбровский, неслышно шевеля губами, шептал молитву в дальнем углу. Не поверив своей удаче, Плетнев осторожно подошел и занял место рядом.

– Hallo, Dichter[36], – широко улыбнувшись, негромко произнес он.

Домбровский недоуменно обернулся.

– Das bin ich, Ziesel[37], – добродушно проговорил Плетнев.

Варданов, ставивший свечу у входа, видел, как Валерий вдруг поднялся и пошел к выходу. Он с трудом нагнал его в церковном саду с затерянными могилами нескольких монахинь. Плетнев с силой опирался о ледяной крест. Пожилая пара прихожан с интересом следила за ним.

Варданов тронул друга за плечо:

– Что случилось?

Тот не ответил. Вячеслав вцепился в его рукав и резко развернул к себе. Плетнев оттолкнул руку.

– Это не тот Домбровский! – почти в истерике выдавил он.

Глава 2. Цена прошлого

Позже, когда они шли от машины к отелю, Плетнев сокрушенно оправдывался:

– Прошло больше двадцати лет. Я и подумать не мог, что это другой Домбровский. Тоже писатель, тоже сидел в Заксенхаузене, в то же самое время.

– Ты же видел фотографии! – недоумевал Варданов.

– Мы все там были как тени, без мяса, – мрачно глядя на Рейн, объяснил Плетнев. – Сам подумай! Я встречался потом с некоторыми – так узнавали друг друга только по глазам!

Варданов озабоченно слушал сбивчивый рассказ друга, как вдруг заметил у обочины синий «Вольво», рядом с которым скучали двое здоровых мужчин.

В номере Плетнев принялся складывать в сумку вещи, вывешенные накануне в шкаф.

– В синем «Вольво» наружка, – предупредил Вячеслав.

Плетнев испуганно подошел к окну и увидел ту самую машину и давно уставших созерцать живописный горный пейзаж агентов.

– Чья наружка? – спросил Валерий у Варданова.

Тот пожал плечами:

– Да чья угодно… Скорее всего, Штази. Засекли на переходе. Что-то в наших легендах им не понравилось. Решили присмотреть.

– Слава, а нам ничего не будет за то, что мы провалили задание?

– Ну, мы сделали, что могли. – Варданов задумался. – Уходить обратно будем завтра утром. Во-первых,

– А сейчас куда? – растерянно спросил Плетнев.

– Ты хотел в стриптиз – значит, поедем в стриптиз, – уверенно ответил Варданов. – Там нас точно искать не будут.

– Давай, – попросил Плетнев, – но по пути заедем в аптеку и в магазин. Мне нужно лекарства и духи для Киры купить.

Варданов кивнул:

– Валер, имей в виду: в машине западает вторая скорость.

– Так ты же за рулем! – возразил Плетнев.

– На всякий случай: вдруг надо будет разделиться… – Вячеслав поделил поровну оставшиеся купюры и половину отдал Валерию. Тот обеспокоенно посмотрел, но возражать не стал.

* * *

Зато, когда он застрял в окне первого этажа, из которого друзья вылезали, чтобы не попасться на глаза слежке, Плетнев себя не сдерживал. Он пыхтел, повиснув над мусорными баками, и чертыхался, пока не услышал уверенный голос Варданова:

– Рукудавай.

Оказавшись с помощью друга на аккуратном газоне внутреннего дворика отеля, Плетнев тяжело перевел дух, опираясь дрожащими руками на колени. Вскоре друзья бежали прочь от отеля. Валерий на бегу проверял, на месте ли составленный Кирой список гостинцев.

* * *

Через полчаса они вышли из небольшого парфюмерного магазина. Плетнев с чувством выполненного долга нес у груди пакет из аптеки и красиво упакованные духи, которые он безуспешно попытался спрятать в небольшой карман.

– Давай сюда, а то торчим, как на сцене. Потом упакуем, – раздраженно сказал Варданов. Он огляделся, легко уложил аптечный пакет в свою сумку и поднял руку, подзывая такси. – Быстрее.

Как только оба оказались на заднем сиденье, такси понеслось. Водитель был рад отвезти гостей города «в какой-нибудь стриптиз-клуб».

* * *

Заведение было забито мужчинами, в основном – американскими и английскими солдатами. Парни шумно заказывали алкоголь и сорили деньгами, поощряя немецких стриптизерш раздеться. Помятые, вульгарного вида дамы двигались в сизом сигаретном дыму, постепенно снимая с себя чулки, перчатки и бюстгальтеры, украшенные стразами и перьями.

Плетнев и Варданов без тени энтузиазма наблюдали за ними с дальнего столика. Полуобнаженная официантка с пергидрольными кудрями поставила перед ними выпивку. Приятели чокнулись.

Сцена зажглась красным светом, и к шесту вышла яркая азиатка, похожая на цирковую актрису. Плетнев не сводил с нее глаз. Варданов наклонился к приятелю.

– Валер, я пойду осмотрюсь.

– Что? – рассеянно перекрикивая гремящую музыку, переспросил Плетнев.

– Насчет слежки проверю, – солгал Варданов. – И в пару магазинов забегу.

– Ага, – не отрывая взгляда от сцены, кивнул Плетнев.

– Если вдруг задержусь, поезжай на чекпойнт и переходи границу без меня. Встретимся на той стороне, – продолжил Вячеслав.

– А с чего ты вдруг задержишься? – удивился Валерий и оторвался от сцены.

– Ну, мало ли, – хмыкнул Варданов. Он бросил на Плетнева долгий взгляд и крепко обнял его. – Давай, брат.

Брюнетка на сцене начала вращаться, согнув одну ногу и прижав ее к шесту, а другую вытянув в сторону.

– Каков олененок! Давай еще! – кричали за соседним столиком американцы. – Молодец, детка!

Не в силах оторвать глаз от сцены, Плетнев, без сомнения, разделял их восторг. Варданов бросил на него последний взгляд и ушел.

* * *

Секретарь принесла очередной поднос с крепким чаем. Срочное заседание Политбюро длилось уже третий час, и, как язвительно заметил Крылов, все соображали так медленно, словно чувствовали на себе прямой прицел американских ракет.

– В соответствии с решением Политбюро… Приказом министра обороны с военно-морской базы Северного флота в поселке Гаджиево Мурманской области, – Горшков расхаживал вдоль огромной настенной карты, на которой были точками указаны подводные лодки, – сегодня в ноль часов десять минут по московскому времени в район Бермудских островов региона Атлантического океана отправлена флотилия подводных лодок с ядерными ракетами на борту. Каждая подводная лодка имеет на вооружении по 16 пусковых установок новейших баллистических ракет Р-27 мощностью 200 килотонн. Каждая.

– Ничего себе… – присвистнул Брежнев.

– Мягко сказано, – кивнул Гречко.

– Когда флотилия подойдет к назначенной точке? – деловито спросил Суслов.

– Флотилия окажется в назначенном месте, – хладнокровно сверился с часами Горшков, – через пять суток и десять часов.

– Спасибо, все понятно. – Суслов кивнул присутствовавшим на заседании генералам. – До свидания, товарищи офицеры.

Все поднялись и, пожав руки друг другу, направились к выходу.

В кабинете остались только Суслов и Брежнев.

– СССР во всем опережает США, и это доказывает, что наша система лучше. Рано или поздно американский народ сметет своих капиталистов, чтобы стать такими же, как мы. Их Ротшильды-Рокфеллеры этого страшно боятся, – твердо заговорил Суслов, собирая вещи в потертый портфель. Его взгляд остановился на Брежневе. – И знаешь, что это означает?

– Что? – спросил Брежнев.

– Что эта прогнившая Америка может и первой ударить. От страха за свой строй! От страха за свои деньги, потому что Советский Союз для них как кость в горле! – Толстая папка с документами застряла в отделении с молнией, и Суслов с силой протолкнул ее.

Брежнев молча достал из кармана пачку «Житан» и закурил.

– Вот с таких буржуазных финтифлюшек все и начинается, Леонид Ильич, – кивнул на сигареты Суслов. – Все это и есть идеологическая диверсия Запада…

Брежнев повертел пачку в руках:

– «Житан»? Это, между прочим, сигареты французских пролетариев. – Он задумчиво улыбнулся. – Мне де Голль подарил, а я ему – нашу «Новость».

– Сегодня французские сигареты, а завтра – предательство коммунистических идеалов. – Лицо Суслова оставалось суровым. – Вот что!

– Ну ты, Михал Андреевич, хватил! – тихо рассмеялся Брежнев.

– Я серьезно… – покачал головой Суслов. – Они втягивают незаметно и неслышно. Они успокоятся, только когда на месте нашей Родины увидят пепелище. Единственный способ избежать этого – подсунуть им наши ракеты под бок!

– Но чем же тогда мы лучше американцев? – пожал плечами Леонид Ильич. – Все время говорим «миру – мир», а сами… В случае войны сгорим все: и коммунисты, и капиталисты! По-твоему, за это наш народ сражался? Побеждал фашизм? Давай попробуем договориться.

– Нельзя с ними ни о чем договариваться, – упрямо помотал головой Суслов. – Пожалуйста, прекращай! Они даже Сталина обманули…

– Ленин нас учит: революция только тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться! – холодно и четко произнес Брежнев.

– Мне кажется, – помолчав, с легким шипением заговорил Суслов, – ты что-то замышляешь за спиной Политбюро, но партия тебе не позволит. – Он сжал кулаки. – Я с тобой разговариваю как товарищ. Но, если не послушаешь, ответишь по всей строгости.

В глазах Брежнева неожиданно появился колючий холод.

– Михал Андреевич, а почему ты говоришь за все Политбюро? Генеральный секретарь – я! – Он повернулся к собеседнику спиной и направился в свой кабинет.

Не ожидавший этого Суслов, выпучив глаза, несколько минут смотрел Брежневу

* * *

Варданов вышел из уютного фотоателье с круглым кофейным столиком у окна и убрал напечатанные фотографии в карман.

Проходя вдоль витрины соседнего магазина тканей с высокими манекенами, задрапированными в отрезы шелка и льна, он разглядел в отражении неотступно следующую за ним наружку. «Нельзя не отметить профессионализм западных коллег», – криво улыбнувшись, подумал он.

Сердце дрогнуло, когда под ноги вновь легла Хеерштрассе и на углу показался двухэтажный особняк с маленьким медным карпом на вывеске. На первом этаже продолжал работать открытый старым миланским рыбаком рыбный ресторан.

Он купил у продавца букет крупных, чашевидных роз «Ред Берлин», восхищенно вдыхая их удивительно нежный, волнующий аромат.

Та же дверь, та же лестница с увитыми коваными листьями балясинами – нетронутые временем джунгли его любви.

Варданов позвонил в дверь, ожидая увидеть удивленно приоткрытый пухлый рот и распахнутые глаза цвета зеленой мяты.

Но перед ним стоял парень в майке.

– Guten Tag. Ich suche eine Frau. Ihr Name ist Marta. Sie wohnte einst unter dieser Adress[38], – пояснил Варданов, доставая фото.

Тот внимательно посмотрел на изображение женщины, а затем отрицательно помотал головой:

– Ich wohne hier seit vor kurzem. Ich weiß nicht, wer vor mir hier wohnte. Kommen Sie morgen Nachmittag vorbei. Mein Nachbar macht Nachtschicht, und wird munter sein. Er kennt hier jeden[39].

Варданов кивнул. Парень с улыбкой вернул ему фотографии. Варданов мрачно сунул их в карман и ушел.

Когда дверь в подъезд хлопнула, лицо парня приняло озабоченный вид. Он подошел к телефону в гостиной и набрал номер:

– Jemand hat nach Marta gefragt. Ein Mann von geringer Statu[40].

* * *

За окном гремел неугомонный Берлин. В окнах кабинета главы ЦРУ Мёрфи, расположенном на первом этаже белокаменного особняка с серой крышей, помимо фигуры хозяина, были еще трое. Агенты расположились на мягких стульях за боковинами П-образного стола. Марта в черных водолазке и узкой юбке сидела в высоком кресле по правую руку от главы немецкой штаб-квартиры ЦРУ. На узком рукаве искрился бриллиантовый браслет.

Фотографию одного из русских она задержала чуть дольше, чем было необходимо, чтобы ее рассмотреть. От Мёрфи не укрылось, что отражения лампы в бриллиантах браслета дрожат, выдавая волнение Марты, невозмутимой и хладнокровной даже под дулом пистолета. Фотографию Плетнева она равнодушно передала коренастому агенту. Лицо, за которым пристально наблюдал шеф, снова стало непроницаемым.

– Zwei unidentifizierte Personen haben die Grenze zu Ostdeutschland überquert. Und allem Anschein nach, ist einer von ihnen ein KGB-Geheimagent[41], – доложил похожий на волейболиста агент.

– Nach Point-Charlie folgte ihnen ein Zivilfahnder, – allem Anschein nach ein Stasi-Mann[42], – продолжал агент.

Мёрфи снова взглянул на фото.

– Das ist schon interessant. Warum sollte Stasi den KGB überwachen? Es sei denn… die Sowjets wollen hinter dem Rücken der DDR ein Spiel anfangen. Lass Sie nicht aus den Augen, Tag und Nacht. Benachrichtigen mich direkt über alle Kontakte und Aktivitäten[43].

– Jawohl, Sir![44] – рявкнул первый агент.

«Как ретривер в моем доме в Коннектикуте», – подумал Мёрфи.

– Wirst du, Martha, etwas Intersönliches sagen?[45] – почти по-отечески глядя на женщину, спросил он.

– Unsere Mutmaßungen haben sich bestätigt. Brandt hat eine Geliebte, Journalistin Brigitte Seebacher[46]. – Она с победной улыбкой выложила на стол фотографии обнимающихся Бригитты и Вилли. – Hier ist Brandt in ihrer Wohnung[47].

– Dass er eine Geliebte hat, ist gut. Aber deine Fotos sind schlecht. Sie beweisen nichts. Wenn die Beziehung existiert, müssen die Fotos erschöpfend sein. Brandt ist ein guter Kerl, er gehört zu uns, aber ich brauche etwas Hartes gegen ihn… – Мёрфи сложил руки на столе. Затем убрал фотографии возлюбленной канцлера в папку. – Alles klar, an die Arbeit[48]. – Он потянулся к телефону для разговора с агентами, торчащими в квартале от стриптиз-клуба, в котором, по примеру американских пехотинцев, Плетнев взволнованно засовывал купюру в трусы стриптизерши.

Выйдя от патрона, Марта задержалась у широкого полукруглого окна с видом на торчащие туи. Ее руки вновь задрожали, отчего заколыхалось пламя серебряной зажигалки – подарка одного болтливого и очень храпевшего прованского антиквара.

Варданов снова был в Германии. Они могли встретиться.

Марта осторожно убрала с лица русый завиток, как когда-то делал Вячеслав, и нервно втянула сладковатый дым. В голове вспыхнули воспоминания. Тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Воробьевы горы. «Волга» Варданова припаркована у тротуара. И его молодое лицо так близко, потому что он держит ее в объятиях. Любовь, глубокая и запретная – их страны еще недавно стояли насмерть, – а потому обреченная.

Проходящая у моста поливальная машина окатывает их ледяным душем. Вода стекает с плеч Варданова на ее грудь. Они целуются еще более страстно, и это лето наполнено таким же волшебством, как радуга, следующая за поливальной машиной.

Оба вздрагивают от укоризненного оклика румяного, ушастого милиционера:

– Молодые люди!

Едва сдерживая смех и досаду, Варданов показывает удостоверение, затем ведет «Волгу» в небольшую гостиницу на Малой Грузинской, окна которой выходят на обычный, застроенный хрущевскими пятиэтажками двор.

В номере их ждал только лакированный стол с подносом, на котором сиротливо ютились стеклянный кувшин с водой и два граненых стакана, и неудобные кровати, которые они сдвинули, чтобы засыпать обнявшись…

* * *

В баре «Дарлинг» все так же смешивались тяжелые запахи приторных женских духов и крепких мужских сигарет. Варданов прошел в глубину зала, где за столиком сидели двое пройдох.

– Hallo an alle! Darf ich mich kurz hinsetzen?[49] – с галантной издевкой спросил Вячеслав.

– Hau ab[50], – привстал тот, лицо которого перечеркивал тонкий шрам, будто разрезавший правую щеку от нижней челюсти до уха.

– Geh mal spazieren[51], – обратился к приятелю второй. Его рука спешно накрыла лежащие на столе безделушки и незаметно убрала их в карман.

Мужчина неотрывно смотрел на Варданова как на привидение. Варданов в свою очередь не сводил с него ледяного взгляда.

Мужчина со шрамом хотел возразить, но, понаблюдав несколько секунд за приятелем и чужаком, молча встал из-за стола и ушел.

Варданов пересел на освободившийся стул:

– Die Zeit vergeht, Kurt, aber du änderst deine Präferenzen nicht[52].

– Ich dachte, du wurdest getötet oder eingesperrt. Ich hatte gehofft, dass ihr mich vergessen habt[53], – прошипел тот, но вовремя осекся.

– Das taten alle. Außer mir. Wie hätte ich dich vergessen können, wir sind doch Freunde[54], – улыбнулся Варданов.

Курт сморщился, отхлебнул светлого пива.

– Hör

Варданов усмехнулся:

– Ach, wirklich?[56]

– Bei Gott. Ab und zu spiele ich Karten. Ich habe Frau und zwei Kinder[57], – приложил руку к груди Курт.

– Ich brauche Auslandspässe. Etwa drei Stück. Etwas außerhalb Europas[58], – твердо сказал Варданов.

– Ich…[59]

– Mir persönlich… Du bist mir schuldig…[60] – перебил Варданов и протянул Курту свое фото.

– Für welches Land?[61] – вздохнул Курт.

– Welches kannst du?[62]

– Chile, Argentinien, Australien…[63] – начал перечислять Курт.

– Passt. Darüber hinaus, eine Wohnung[64].

– Wie lange?[65] – спросил Курт.

– Einen Monat, vielleicht. Oder für halbes Jahr. Mir persönlich[66], – ответил Варданов.

Курт кивнул, бросив взгляд на часы:

– Komm in einer Stunde wieder[67].

Варданов кивнул в ответ и, пожав протянутую руку, нырнул в дым.

* * *

Ранним утром Миша допивал пустой чай в ресторане аэропорта Шереметьево.

– Вниманию встречающих! Совершил посадку самолет авиакомпании «Аэрофлот», рейс 102 Берлин – Москва, – раздалось из динамика.

Миша поспешно опустошил стакан и направился к эскалатору. Проведя положенное время в толпе ожидающих, он внимательно рассмотрел каждого человека в иссякающем потоке пассажиров и ушел к телефону-автомату.

Вскоре его звонок раздался в одном из кабинетов залитой утренним солнцем высотки. Узнав новости, Андропов сурово кивнул:

– Я понял. Оставь там человека. Пусть смотрит. Да. Увидимся.

Он положил трубку и встретился глазами с вопросительным взглядом Брежнева:

– В самолете их не было. Они не вернулись.

Генеральный секретарь нахмурился.

– И на связь не выходили, – продолжил Андропов.

– У них семьи есть? – спросил Брежнев.

– У Варданова нет, а Плетнев женат на актрисе Желтовской, один ребенок, – отчеканил Андропов.

– Пани Тереза? – вскинул брови Брежнев. О любви вождя к телепередаче «Кабачок „13 стульев“» ходили легенды.

Андропов кивнул. Брежнев поморщился и задумчиво погрузился в молчание.

– Может быть, их арестовали? – наконец спросил он.

– Ну, тогда мы скоро об этом узнаем, – указал глазами на телефон Андропов.

* * *

По персиковым стенам кабинета детской поликлиники скакали нарисованные зайцы. За их спинами, над повисшими в розово-оранжевом небе облаками, соединяла окно с рукомойником радуга.

Плакат на стене в деталях разъяснял, почему необходимо мыть руки перед едой. Вера сидела напротив него и заполняла карточки пациентов, которых успела обойти до дневного приема. Череда елок, где дети щедро обменялись друг с другом вирусами, не оставила и следа от праздничного настроения. А Варданов с того злополучного дня, когда она выставила его из дома, так ни разу и не позвонил…

– Вера Петровна, вы идете? – участливо спросила уборщица, открывая дверь.

– Я еще поработаю, иди. Я сама тут уберусь, – улыбнулась Вера.

– Такая красивая, и не к кому спешить? Куда мужчины смотрят! – Уборщица окунула в ведро швабру с линялой тряпкой.

– Мне не нужны просто мужчины. – Вера взглянула в окно на мужчин, пытавшихся откопать заваленный снегом «Москвич». – Мне нужен самый лучший человек на свете.

– Самых лучших, Вера Петровна, в войну поубивали, – авторитетно заметила уборщица. – А новые пока не выросли.

– Иди, иди, я уберусь, – кивнув на ведро со шваброй, сказала Вера и вернулась к карточке первоклассника Мити Иванова, чья заботливая мама наклеила на картонную обложку букет сирени, вырезанный из открытки «Родное село».

Как только уборщица ушла, Вера повернулась к окну. Ее взгляд проследил за толпой, спешащей в метро. Вскоре она сама шла по оживленным улицам Москвы, мимо елочных базаров, чтобы спуститься на эскалаторе и почти затеряться среди предвкушающих праздник людей в вагоне.

Придя домой, Вера опустилась на табурет у входной двери, вяло расстегнула молнию одного сапога и пошевелила ногой, чтобы он сполз и, стукнувшись каблуком, упал на пол. Не в силах снять пальто, Вера прислонилась спиной к стене и, с трудом собравшись с силами, подняла голову, глядя в упор на вешалку. На ней висел мохеровый шарф Варданова в шотландскую клетку. Вера вновь натянула сапог, застегнула молнию и, намотав на шею шарф, вышла.

* * *

Бар «Дарлинг» начинал пустеть, когда Курт устало протянул Варданову паспорта. Вячеслав раскрыл их по очереди, убедился, что все правильно.

– Sind sie zuverlässig?[68] – спросил он.

– Der Meister arbeitet noch bei den Hindenburgs. Kannst es nicht von echten unterscheiden[69]. – Курст протянул ключ от квартиры. – Kurfürstendamm einunddreißig, Stockwerk zwei[70].

– Danke, Kurt, bis zum nächsten Meeting[71]. – Варданов поднялся.

– Hau ab[72], – фыркнул Курт.

Он представил, как Вячеслав входит в снятую для него квартиру в самом коротком переулке Пренцлауэр-Берга. В этом районе Берлина, полном богемных кофеен и художественных галерей, расслабленных деятелей искусства и амбициозных творческих студентов, вряд ли кому-то придет в голову искать русского шпиона.

* * *

Варданов бросил куртку на бархатную банкетку с каретной стяжкой и огляделся. Крошечная прихожая с полосатыми обоями вела в просторную гостиную. Отвыкшая от людей и сумрачная, она хранила память о прежних хозяевах – парочке хиппи, уехавшей за просветлением в Индию.

Бирюзовая органза на окнах перекликалась с голубыми пледами, свернутыми на оранжевом диване в рулоны. Всюду были разбросаны расшитые золотом синие и желтые подушки-валики из сатина, бархата и хан-атласа. Настенное зеркало в резной раме в форме солнца висело так, чтобы отражать дневной свет и огни окружавших телевизор толстых свечей.

Варданов раздвинул шторы, чтобы увидеть ночной Берлин. Затем попытался включить телевизор, но тот не работал.

В подставке для палочек-благовоний на журнальном столике еще лежал пепел. Должно быть, хозяева наслаждались ароматом сандала и пили кофе по-арабски в турке, забытой на газовой плите.

Плиту Варданов зажег, чтобы прикурить от конфорки, пошарил по карманам в поисках сигарет. В руке оказался пакет с лекарством, которое купил Плетнев. Вячеслав задумчиво провел пальцем по гладкой этикетке и, поморщившись, вышел.

…Улицы Берлина были пустынны и тихи. Зато стриптиз-клуб, где Варданов оставил друга, был по-прежнему полон шума и криков американских солдат. Несколько девиц вульгарно хохотали у входа, пряча оставленные напоследок купюры за кружево черных чулок.

Вячеслав обошел их и позвал гардеробщика.

– Womit kann ich dienen?[73] – спросил тот.

Варданов протянул ему лекарство и немецкую марку:

– Da drüben, in der fernen Ecke, ein runder Mann mit Brille. gib es ihm. Sagen Sie ihm, dass. Sagen Sie nichts.[74]

Гардеробщик убрал деньги в карман и собрался уйти, но, отдернув штору, замер:

– Es

Варданов выглянул в зал и увидел, что пара американских солдат мутузит уже обмякшего и держащегося за оплывший глаз Плетнева. Забыв про лекарство, он подбежал к одному из американцев и отшвырнул его в сторону. Тот налетел на столик и упал, опрокинув стоявшие напитки.

– Слава!.. – простонал Плетнев.

Второй солдат замер в стойке. Вячеслав ударил его в челюсть и в корпус. Мгновение спустя оба противника корчились на полу под язвительные комментарии стриптизерш.

Не дожидаясь, пока опомнятся их сослуживцы в зале, Варданов схватил Плетнева за руку и потянул к двери. Оба выскочили из бара. Варданов на бегу выхватил лекарство из рук гардеробщика. Когда взвод американцев вывалился на крыльцо, друзья уже скрылись за углом.

* * *

Вера дважды позвонила и увидела в дверях Пашу. Она была наслышана о том, как на прошлый Новый год Паша ушел в запой, спрятав в запертом кухонном шкафу копченую сельдь. Та протухла, и соседи Варданова все новогодние праздники проветривали кухню и коридор.

– Здравствуйте, – галантно произнес Паша. Он оценил красоту женщины и даже не сомневался, к кому она пришла.

– Здравствуй. Слава дома? – Вера протянула руки, в которых держала мохеровый шарф.

Паша отступил в коридор, пропустив Веру внутрь.

– А он вроде как уехал…

– Что значит вроде как? Когда? – ошеломленно произнесла Вера.

– Я сам не понял, – смущенно пожал плечами Паша. – Попрощался, отдал мне удочки, как будто больше не увидимся, прощенья попросил. Сжег какие-то бумаги. Вроде как умирать собрался… Я вот его уже и помянул.

На лице Веры появилось озабоченное выражение. Она отдала Паше шарф и достала из сумочки записную книжку, как делала во время обхода пациентов.

– Позвони, когда появится, – Вера написала свой номер телефона, вырвала листок, отдала Паше и стремительно вышла.

Мысленно она продолжала играть в игру, к которой уже привыкла за неделю, как ей казалось, вечной разлуки. Вера постоянно спрашивала себя: «Где сейчас Слава?» И сама отвечала: «В редакции», «В командировке», «В Сочи». «В Берлине, где живет женщина, о которой он говорил во сне».

* * *

Варданов нес гамбургеры и газировку по перрону берлинского метро. На каменной скамейке, продолжая прикрывать глаз, его ждал Плетнев. В ногах Валерия мирно спал бомж. Несколько подозрительных мигрантов-турок стояли рядом, со смешками обсуждая «хорошо помятого» русского. Увидев, что к нему пружинистой походкой направляется крепкий Варданов, они отошли за колонну.

– Подъем. – Вячеслав, протягивая бутерброды и напиток, легко толкнул приятеля в бок. Плетнев жадно принялся за еду. – Не знал, что ты драчун.

– Они грубо вели себя с женщиной, – серьезно откликнулся Валерий с набитым ртом. Варданов хмыкнул. – Она русская. Ее девчонкой угнали в Германию.

– Ну конечно. Она тебе и румынской принцессой может представиться за пару марок.

Рукав пиджака и рубашка Плетнева были порваны. Под растрепанной одеждой виднелся концлагерный номер. Варданов замер.

– Ты чего? – перестав есть, спросил Плетнёв.

– Ты помнишь расположение бараков и строений в твоем лагере?

– Зачем тебе? – удивился Плетнев.

– Просто ответь: помнишь или нет?

– Буду помнить до самой смерти, – сказал тот твердо.

– Помнишь, как начальника лагеря зовут?

– Конечно. Клаус. Его любимое развлечение – душить заключенных ремешком от полевой сумки.

– А пулеметчика?

– Зачем тебе это? – окончательно растерялся Валерий.

– Сможешь нарисовать план лагеря с мелкими подробностями?

Плетнев кивнул.

Варданов поставил свой кофе на скамью и достал ручку:

– Бумага есть?

Плетнев отрицательно помотал головой, но, похлопав по карманам, извлек на свет меню из стриптиз-бара с нарисованной грудастой красоткой у шеста:

– Только это.

– Годится, – просиял Варданов.

* * *

Утренний Берлин гудел как улей. Сотрудники издательства Домбровского спешили по украшенному пасторальными пейзажами коридору и расходились по пахнущим крепким кофе кабинетам.

Хрустальное ограждение старой лифтовой шахты открылось, из латунных дверей появился Домбровский и стремительно направился в конец коридора.

– Guten Tag, Herr Dombrowski[76], – поприветствовал его один из работников.

– Guten Morgen[77], – сухо ответил тот, открывая дверь в приемную.

Невысокая молоденькая секретарша с убранными за уши волосами орехового цвета подняла глаза от договора, который печатала на машинке:

– Guten Morgen, Herr Dombrowski[78].

– Guten Morgen, Patricia[79], – со скупой улыбкой откликнулся патрон.

Она поднялась со стула и, простучав по березовому паркету широкими каблуками лаковых туфель, протянула Домбровскому тонкий пакет. Тот посмотрел на девушку вопросительно.

– Der Bote hat es mitgebracht[80], – улыбнулась Патрисия.

Домбровский, пожав плечами, вошел в кабинет, где сел за стол и вскрыл загадочный пакет. Оттуда выпали два листа бумаги с рисунками, в спешке начерченными на обратной стороне украшенного пошлой картинкой меню.

Домбровский с недоумением разложил их на столе, осторожно совместил и заметил сверху надпись «Saxenhausen»[81].

Это был план лагеря. Бараки с номерами, пулемет, газовая камера… Домбровский смотрел, а память воскрешала стоявшие за рисунками образы. Столовая, котельная, казарма.

Большая стрелка указывала на забор, под которым кто-то написал: «Das Loch im Zaun, durch das die Sicherheitskräfte ihren Dienst verließen. Ein Brett fehlte»[82]. Ниже – комментарий: «MG-Schütze hieß Rudolf»[83]. Рядом с изображением барака номер два стояли фамилии «Pletnjow» и «Dombrowski».

Издателя бросило в пот. Сердце билось часто-часто. Воздуха не хватало. Голова шла кругом. По лицу до корней волос разлилась краска.

Задыхаясь, Домбровский с трудом дотянулся до стоявшего на подносе стакана воды и, перевернув листки, прочел надпись: «Ich warte im KZ-Museum – da, wo 2 Baracke stand. Brauche deine Hilfe: heute um 13. Pletnjow, Inventar-Nr. 10124»[84].

Домбровский вдавил кнопку коммутатора:

– Patricia, komm bitte rein[85].

В кабинет вошла секретарша.

– Hat der Bote etwas gesagt, als er das Paket überreichte?[86] – стараясь говорить спокойно, спросил Домбровский.

– Er sagt, es ist sehr wichtig. Sagte das und ging sofort weg. Ich habe nicht einmal verstanden, woher er kam[87], – откликнулась Патрисия.

– Wie sah er aus?[88]

– Ein netter Mann[89], – секретарша мечтательно улыбнулась.

Домбровский сдержанно кивнул:

– Danke, Patricia[90].

Как только девушка вышла, он поднял трубку телефона и набрал номер:

– Tag, Bruno, weisst du noch, wie der MG-Schütze im Lager geheißen hat? Rudolf? Klar. Hör mal, wo kann man die Listen unserer KZ-Häftlinge bekommen?[91]

* * *

Зал заседаний в бундестаге вместил сто пятьдесят членов. Десять из них заняли места на трибуне. Суетливые, высокомерные журналисты с фотоаппаратами и блокнотами заполонили проходы.

Одетая в скромное темно-бордовое платье, взволнованная Бригитта затерялась среди них.

– Seit Anfang des Jahrhunderts erlitt

Брандт невозмутимо прошагал к трибуне, заняв место оппонента:

– Ich bin alleine in die Knie gegangen. Und Sie, Scheer, und die nationalsozialistische Partei Ihres Bosses Adolf Hitlers, der Sie mal angehört hatten, haben ganz Deutschland in die Knien gezwungen! Mehr habe ich wirklich nichts zu sagen![93]

С этими словами канцлер покинул пьедестал под возмущенный гомон противников и слабые аплодисменты союзников.

Покидая здание в сопровождении Бара, он мрачно игнорировал вопросы представителей прессы.

– Herr Kanzler, wie würden Sie die Worte des Abgeordneten Scheer kommentieren? Soll die Stationierung der US-Raketen auf unserem Territorium ratifiziert werden? Welche Hoffnungen setzen Sie in eine Wiederwahl bei den nächsten Wahlen?[94] – настойчиво повторил заданный ранее вопрос журналист.

– Meine Herre, Journalisten, Sie erhalten Antworten auf alle Ihre Fragen bei der nächsten Pressekonferenz vom Kanzler eine Antwort. Und jetzt warten Staatsangelegenheiten auf uns[95], – объявил Эгон, прежде чем занял место в подъехавшей к ним машине.

Бранд не успел присоединиться к нему, потому что рядом, фальшиво улыбаясь, возник Мёрфи:

– Gratuliere, Herr Kanzler… Ein toller PR-Zug, niederzuknien. Ist auch sehr amerikanisch. Jetzt wird das ganze liberale Europa Sie anhimmeln. In Amerika würden die Wähler so was sicherlich zu schätzen wissen![96]

– Mich interessieren unsere Wähler, nicht die amerikanischen[97], – холодно ответил Бранд.

– Sicher. Ich verstehe. Lassen Sie einfach nicht mitreißen. Und halten Sie sich nicht zurück mit den Raketen. Wir warten einen unterschriebenen Vertrag von Ihnen[98], – переходя от сочувственного к приказному тону, отреагировал Мёрфи.

Нескромный взгляд главы ЦРУ задержался на проходившей мимо Бригитте. Он фамильярно похлопал Вилли по плечу:

– Sie haben einen vorzüglichen Geschmack für Frauen[99].

Мёрфи скрылся в толпе. Брандт занял место в машине.

Водитель прогрел салон так, что Бар давно снял шляпу и кожаные перчатки. Брандт же чувствовал, что его беспрестанно бьет сильнейший озноб. В ЦРУ знали о них с Бригиттой. Сбывался его худший кошмар. Если женщина рядом с политиком сама не была тираном, она всегда разделяла его судьбу. Представляя, что могут сделать с Бригиттой, он угрюмо смотрел в окно.

– Scheer kriegt immer mehr Stimmen im Norden. Er wird gefährlich[100], – раздался в салоне автомобиля голос Бара.

Брандт пропустил его реплику мимо ушей.

– Murphy weiß von meiner Beziehung mit Brigitte[101], – сквозь зубы произнес он.

– Die Opposition wird dich nicht wegen Brigitte auffressen[102], – отмахнулся Бар.

– Was habe ich damit zu tun? Das wird ihr Leben ruinieren[103].

– Dann verlass sie[104], – предложил Бар.

Вилли гневно посмотрел на него. Эгон спокойно выдержал взгляд друга. Какое-то время они ехали в молчании.

– Die Amerikaner setzen mich unter Druck. Aber wir haben keinen anderen Verbündeten. Das heisst, muss ich früher oder später diese Raketen unterzeichnen[105], – наконец сказал Брандт.

– Deutschland wird das unterzeichnen müssen, aber bedenke, die Unterbringung von Raketen bedeutet einen Schritt zurück in Richtung Krieg. Wir müssen eine neue Sicherheit Europas aufbauen[106], – твердо ответил Бар.

* * *

Концлагерь был превращен в музей в назидание потомкам. Но бараки, совсем не тронутые временем, остались в том состоянии, в котором их много лет назад застали войска СССР.

Дорога от Берлина составляла всего тридцать восемь километров. Машина, арендованная Вардановым, преодолела их за тридцать три минуты. Эти полчаса перенесли Плетнева в пережитый им более двадцати лет назад ужас. На его плечи словно снова нагрузили мешок с цементом. Он невольно подогнул пальцы ног, будто его обувь стала меньше на три размера. А плечо заныло, как в тот момент, когда он осознал, что его проткнул насквозь штык конвоира. Это случилось за три дня до 22 апреля 1945 года, когда войска Красной армии вошли в лагерь и солдаты нашли Валерия, истекающего кровью в лазарете.

Плетнев был уверен, что Домбровский, к которому он приехал на встречу, был за день до освобождения Заксенхаузена угнан на марш смерти. Немцы собирались доставить более тридцати тысяч узников на Балтику, погрузить на баржи и утопить в море. Тех, кто не мог следовать к пункту назначения, расстреливали. Неужели Дихтер выжил в этом аду? Подобное действо могли назвать маршем только нацисты, совмещавшие бесчеловечность с запредельным цинизмом? Отдельным пунктом издевательств над жертвами было требование ликовать, горячо приветствуя решения палачей.

В условленный час до Валерия донесся шум машины и чьи-то медленные шаги.

– Guten Tag[107], – окликнул его Домбровский.

Плетнев, засучив рукав, показал ему вытатуированный номер «10124». Домбровский тоже закатал рукав, обнажив синие цифры: «45618».

Они пожали друг другу руки.

Голос Домбровского задрожал, когда он показал на груду кирпичей:

– Hat hier die zweite Baracke gestanden?[108]

Плетнев молча кивнул. Домбровский подошел к развалинам с цветами и увидел на груде кирпичей букет свежих гвоздик. Он положил хризантемы рядом и замер в молчании. Из его глаз потекли слезы. Наконец он вытер их и вернулся к стоявшему поодаль Плетневу:

– Seit Kriegsende war ich hier nicht. Die Kameraden kamen vorbei, aber ich nicht. Hatte Angst. Mir schien, wenn ich einkomme, komme ich nicht raus. Und ich versuchte diese Zeiten zu vergessen. Habe auch vergessen, wie der Vorgesetzte, der MGSchütze, geheissen hatte. Sie haben mich daran erinner. Aber die Anordnung der Baracken kann ich nicht vergessen. Ich träume oft vom Lager[109].

– Ich, im Gegenteil, bin bemüht, nichts zu vergessen und erinnere mich bewusst an deren Gesichter. Mir liegt sehr daran, den Menschen zu erzählen, damit sich Ähnliches nicht wiederholt[110], – ответил Плетнев.

Домбровский пожал плечами, задумался:

– Ich griff auf die Briefe zurück und fand Sie und Ihren Freund. Leider schaffte es Dombrowski, mit dem Sie mich verwechselt haben, nicht lebend aus dem Lager

«Значит, Дихтер умер здесь, пока я был в лазарете, еще до марша», – осознал Валерий.

– Viele haben es nicht geschafft. Ich habe Glück gehabt[112], – печально сказал он вслух.

– Wir haben Glück gehabt. Haben Sie ein Anliegen an mich?[113] – спросил Домбровский.

– Ich muss mich persönlich mit dem Staatssekretär Bahr treffen[114], – признался Плетнев.

– Das ist unmöglich. Die Bundesregierung unterstützt keine offiziellen Kontakte zu sowjetischen Einrichtungen und Machtorganen. Sie sind ein sowjetischer Journalist und müssen davon wissen…[115] – запротестовал Домбровский.

– Ich weiss. Aber trotzdem brauche ich ein persönliches Treffen mit dem Staatssekretär der Bundesregierung[116], – настаивал Плетнев. Он взял издателя за руку. – Erich, dieses Treffen brauche nicht nur ich. Auch Sie brauchen es. Das deutsche Volk braucht es. Ich kann Ihnen nicht alles erzählen. Aber bitte glauben Sie dem Menschen, der zusammen mit Ihnen vor 30 Jahren hier. an dieser Stelle, Schlange in die Gaskammer stand.[117]

Домбровский задумчиво двинулся вдоль бараков. Плетнев пошел следом.

– Gut, ich versuche es… Nach Weihnachten…[118] – наконец согласился издатель.

– Nein. Das brauche ich jetzt. Danach kann es zu spät sein[119], – твердо сказал Валерий.

Их глаза встретились. Плетнев протянул издателю записку с номером телефона:

– Das hier ist die Rufnummer der städtischen Telefonzelle. Rufen Sie von drei bis vier Uhr an[120].

* * *

Брандт смотрел по телевизору документальный фильм о разрушении городов Хиросима и Нагасаки. Он был в ужасе.

– In Hiroshima kamen auf einmal achtzigtausend Menschen um, ein Drittel aller Gebäude wurden in Trümmer gelegt. Aber die Folgen der Bombardierungen halten immer noch an. Menschen sterben bis heute. Nach Angaben des japanischen Gesundheitsministeriums starben bis jetzt an Krebs und Strahlenkrankheit weitere hundertvierzigtausend Menschen[121], – говорил ведущий.

Бранд закурил, опуская взгляд на разложенные на столе схемы бомб.

После короткого стука в дверь на пороге его кабинета появился помощник по вопросам стратегической безопасности. В свои шестьдесят генерал Кариус все еще отличался идеальной военной выправкой и носил свежевыглаженную форму.

– Sie haben um einen Raketenvertag mit den Amerikanern gebeten[122], – сказал он.

Брандт кивнул.

– Das hier ist die letzte, abgestimmte Fassung[123], – приблизился к его столу генерал.

Он положил бумаги перед канцлером. Тот мельком просмотрел их и подписал первый лист.

– Jetzt verrichten die ganze Arbeit für uns die Amerikaner[124], – кисло заметил Кариус.

Бранд пролистал договор и подписал второй лист.

– Wie meinen Sie das?[125] – не отрываясь от чтения договора, наконец, спросил.

– Sie kämpfen gegen die Sowjets. Wir brauchen nur noch unsere Unterschrift zu setzen. Alles andere machen die Staaten[126].

Брандт решительно подписал следующую страницу.

– Hitler hat einen groben Fehler gemacht[127], – пробубнил Кариус.

Брандт поднял усталые глаза и протянул листок генералу:

– Er hätte gegen Moskau losziehen müssen, da hätte es kein Stalingrad gegeben. Wir hätten den Krieg gewonnen. Ein Großdeutschland wäre da, nicht ein Großamerika[128].

Генерал протянул руку, чтобы забрать договор, но Брандт передумал:

– Ihr habt den Krieg verloren, gleich nachdem ihr ihn begonnen habt! Ihr alle, die «Heil Hitler!» riefen! Hau ab![129]

– Wie, bitte?[130] – вскинул толстые брови Кариус.

– Hau ab![131] – рявкнул Брандт.

Широкое лицо генерала побагровело от гнева. Кулаки сжались. Он усилием воли подавил оскорбления, готовые сорваться с губ, и, хлопнув дверью так, что секретарша в приемной подпрыгнула, вышел.

Оставшись один, Брандт закурил. Дрожащими руками налил в стакан виски из шкафа и выпив одним глотком, порвал составленный американцами договор.

Подслушивавший разговор Брандта с Кариусом и следующую за ним сцену Мёрфи с недоумением снял наушники и обратился к инженеру комнаты технического контроля:

– Ich verstehe nicht, hat er den Vertrag unterschrieben oder nicht?[132]

Высокий молодой человек с серьезным лицом тоже снял наушники, остановил крутящиеся бобины магнитофона:

– Mir scheint, er hat ihn zerrrissen[133].

Мёрфи раздраженно швырнул наушники. Его лицо помрачнело.

* * *

Молодая женщина тащила в гору упитанного малыша с перепачканным шоколадом ртом. Праздная толпа заполонила кафе и рестораны в районе самого старого здания Пренцлауэр-Берга – семьдесят седьмого дома по Кастаниеналлее.

Несколько девушек с крупными серьгами в изящных ушах, в макси-платьях с цветочными узорами под распахнутыми норковыми шубками смеялись на мозаичном крыльце крошечной кебабной.

– Богатый район, – вздохнул Плетнев.

Варданов хмыкнул:

– С ними хоть не дерись!

Они сидели на лавочке недалеко от будки телефона-автомата. Плетнев нервничал, оглядываясь на прохожих, и тряс ногой.

– Ты мог бы справиться и без меня, – проворчал он.

– Он знает твой голос, – возразил Вячеслав.

– Да не знает он ничего, – отмахнулся Плетнев. – Мы с ним всего пять минут говорили… – Он мечтательно вздохнул. – Сидел бы сейчас в гостинице. А еще лучше – дома.

Наконец женщина втиснула ребенка в будку и принялась кому-то звонить. Плетнев состроил смешную рожицу, привлекая внимание начинавшего капризничать ребенка. Женщина благодарно улыбнулась ему, когда закончила разговаривать, и ушла.

Варданов облегченно вздохнул. В этот самый момент в будке зазвонил телефон. Вячеслав слегка подтолкнул приятеля, и через секунду тот произнес в трубку:

– Hallo, Pletnjow[134].

– Dombrowski am Apparat. Bahr kann Sie in einer Stunde in seiner Residenz empfangen. Er kann Ihnen eine halbe Stunde widmen, danach muss er zum offiziellen Weihnachtsessen[135].

– Wo befindet sich Bahrs Residenz?[136] – спросил Плетнев.

– Pücklerstraße 16, Bezirk Wannsee. Bewachung benachrichtigt[137], – ответил Домбровский.

– Gut. Verstanden, Danke, Dombrowski[138]. – Плетнев кивнул и заметил под ногами игрушку: видимо, она выпала из коляски. Он спешно оглянулся: женщины нигде не было.

– Mach’s gut, Bruder[139], – попрощался Домбровский.

Плетнев поднял розового слоника в блестящем клоунском колпачке и, оставив его на полке в телефонной будке, вышел.

Варданов встретил его вопросительным взглядом. Плетнев сообщил:

– Встреча через час.

Они двинулись вниз по улице. Обернувшись, Варданов отметил, что зашедший в телефонную будку коренастый мужчина с перебитым носом взял с полки детскую игрушку и, стараясь не привлекать внимания прохожих, зашагал в сторону черной машины.

– Беги к метро, – бросил Вячеслав Плетневу. – Жди у входа.

Пораженный его словами, Валерий с удивлением наблюдал, как Варданов бросился за коренастым мужчиной и нагнал его у машины. Одним движением Вячеслав выхватил игрушку. Коренастый попытался отобрать ее, но получил удар под дых и сложился пополам. Варданов бросился прочь.

Однако на подмогу коренастому агенту

Догнав Плетнева у спуска к поездам, Варданов порвал игрушку по шву, вынул из спины слоника портативный магнитофон, извлек оттуда магнитную ленту, положил ее в карман, а остальное выбросил.

– Где встреча? – спросил он Плетнева.

– Пюклерштрассе, 16, – ответил тот.

– Нам лучше разойтись. Я поеду заранее и присмотрю за входом. Когда выйдешь от Бара, иди к остановке – я тебя догоню, – произнес Варданов, направляясь к выходу. Ему в лицо ударил мокрый снег.

Шагая по мокрой мостовой, Плетнев чувствовал себя чужим в праздничной атмосфере Западного Берлина. Вот человек в костюме Санта-Клауса, а там – фигурки в красных шубах под елками, искрящимися огоньками гирлянд. В магазинных витринах плакаты с приносящим подарки волшебником соседствовали с рекламными постерами американских военных под лозунгом «Американский солдат – спаситель Германии»… Валерий остановился у сувенирной лавки и зашел внутрь.

Его поприветствовала симпатичная молодая продавщица в красном колпаке с блестками и белым помпоном на конце:

– Frohe Weihnachten![140]

– Und ich gratuliere Ihnen, gnädige Frau. Ich brauche ein offizielles Geschenk für meinen Kollegen, etwas Weihnachtliches[141], – ответил Плетнев.

– Da sind Sie richtig hier. – Она улыбнулась и выложила перед ним несколько зажигалок в виде мешков с подарками, ручек, наполненных похожими на льдинки кристаллами, и галстуков со снеговиками. – Sie dürfen wählen. Heute ist der letzte Heiligabend. In einer Stunde schließen wir, erhalten[142].

Плетнев рассмотрел подарки и выбрал ручку с Санта-Клаусом:

– Ich glaube, der Federhalter passt am besten[143].

Он пошарил по карманам в поисках денег и побледнел:

– Ich habe meine Geldbörse im Striptease-Club[144].

Ощущая всю неловкость своего положения, Валерий обезоруживающе улыбнулся. Немка оценила оригинальность шутки и осторожно хихикнула. Ей нравился посетитель.

Однако Плетнев с сожалением извлек из кармана какую-то мелочь и стыдливо протянул продавщице:

– Wäre etwas für dieses Kleingeld zu kaufen?[145]

Девушка беспомощно помотала головой, но вдруг спохватилась и побежала в подсобку, откуда вскоре принесла маленькую искусственную елочку с золотыми звездочками из фольги на иголках:

– Mit dem Rabatt können Sie nur das hier kaufen[146].

Плетнев оглядел скромный сувенир и согласно кивнул.

* * *

Дверной колокольчик в доме Бара зазвонил, и Эгон направился к двери. Он уже облачился в черный смокинг для встречи католического Рождества. Большего контраста нельзя было и представить. На пороге стоял промокший насквозь Плетнев, трогательно прижимавший к сердцу поникшую проволочную елочку.

– Guten Tag, ich heisse Pletnjow, ich komme von Erich Dombrowski[147], – почти жалобно сказал он.

– Kommen Sie rein, – пригласил Бар. Его удивил внешний вид Плетнева: совсем не такого посланника Кремля он ожидал увидеть. – Setzen Sie sich am Kamin[148].

Его жена, изящная блондинка с аристократическим лицом, с сочувствующей улыбкой встретила гостя. Валерий в свою очередь был восхищен ее элегантной женственностью.

– Frohe Weihnachten[149]. – Плетнев, краснея, вручил ей дешевый сувенир.

– Danke, netter Weihnachtsbaumbaum![150] – с искренней благодарностью ответила жена Бара и деликатно оставила мужчин.

Эгон гостеприимно предложил Плетневу место на диване у горящего камина.

– Ich werde Ihre Fragen beantworten, aber ich warne Sie, wir haben ganz wenig Zeit[151], – проговорил он.

Плетнев сел, боясь испачкать светлую обивку. На его очках дрожали капли воды. Ему было неловко за свой помятый вид.

На помощь пришла фрау Бар, которая принесла из ванной чистое полотенце. Валерий с облегчением вытер лицо.

– Danke[152], – мягко сказал он.

– Ich höre Ihnen zu[153], – перешел к делу Бар.

Плетнев закрыл глаза и начал неуверенно читать по памяти, периодически забывая слова:

– Lieber Leonid Iljich, mit zwanzig möchte ich Ihnen mitteilen, dass ich in die Kanzlerschaft eingetreten bin… ich hoffe auf die Zusammenarbeit zwischen unseren Ländern[154].

Бар нахмурился:

– Sonst noch was?[155]

– Die oberste Leitung der UdSSR möchte einen vertraulichen Kontakt direkt zum Kanzler Brandt herstellen, um eine wichtige Information zu übermitteln, von der das Leben vieler Menschen abhängt[156], – закончил Плетнев.

Бар помолчал какое-то время.

– Ist das alles? – поджав губы, спросил он. Плетнев кивнул. – Sie dürfen gehen[157].

Плетнев неуверенно поднялся:

– Aber ich brauche eine Antwort[158]…

– Die Audienz ist aus, auf Wiedersehen[159], – мрачно подытожил Бар.

– Auf Wiedersehen[160], – тихо сказал Плетнев.

Когда дверь за ним закрылась, жена недоуменно спросила Бара:

– Wer war das?[161]

– Dombrowski hat mich reingelegt! Der KGB hat gerade eben versucht, eine Provokation gegen mich durchzuführen. – Бар поднял трубку телефона. – Stell mich zur Polizeiverwaltung durch[162].

Жена успела опустить руку на рычаг:

– Egon! Diese deine Arbeit wird dich bald verrückt machen. Soll das ein Agent sein? Mit dem Weinachtsbäumchen!!![163] – всплеснула руками она.

Бар подумал и набрал номер:

– Dombrowski, grüß dich, ich muss mich dringend mit dir treffen. – Он помолчал. – Nicht nur du feierst Weihnachten. Das duldet keinen Aufschub[164].

* * *

Когда Плетнев вышел из резиденции Баров, к нему подошел Варданов.

– Ну как? – нетерпеливо спросил Вячеслав.

– Встреча состоялась, но результата нет, – нервно проговорил, глядя в сторону, Плетнев.

– Что сказал Бар? – настаивал Вячеслав.

– Он сказал «до свидания!» – съязвил Валерий.

– И всё? – Варданов опешил.

– И всё! – передразнил Плетнев.

Варданов нахмурился:

– Вот теперь тебе точно нужно срочно уезжать: уверен, что Бар нас уже сдал.

– Мне? – воскликнул Плетнев.

– Нам, – спохватился Варданов. – Кстати, за нами хвост.

– Мы же вроде ушли?

– Мы-то ушли, а за резиденцией Бара наружка. Теперь идут за нами.

Плетнев свернул к столикам у пивной:

– Хочу выпить. Пусть обзавидуются.

Варданов ехидно кивнул:

– Хочу пару кружек пилснера.

– Может, лучше шнапс? Двойной! – щелкнул пальцами Плетнев.

Вячеслав испытал удовольствие от созерцания промокших агентов Мёрфи на противоположной стороне улицы и их лиц, кислых, как капуста, которую вкушали посетители пивной.

* * *

Уже изрядно пьяные Варданов и Плетнев шагали по улице, любуясь ночным Берлином. Плетнев насвистывал гимн их маленького отряда «Бьют свинцовые ливни».

– Вообще не понимаю, как они тут живут! – беспечно пожал плечами Валерий. – Скоро Новый год, а снега нет. Мы с Кирой, например, каждое третье число ходим на лыжах. Берем чай в термосе, докторскую с бородинским – и в лес. Белочки, костерок…

– Тут

– Они нерусские! – Плетнев заразительно рассмеялся над собственной шуткой.

Варданов обернулся на идущих вдалеке нескольких агентов Мёрфи, но не испуганно, а с вызовом.

– От кого наружка? – полюбопытствовал Плетнев.

– Да черт его знает, кто они такие! Похоже, что американцы, но могут быть и наши. По крайней мере, профессионалы.

– Так давай уйдем! – сказал Плетнев храбро.

Варданов огляделся и заметил на другой стороне улицы публичный дом. Под горящей красным светом неоновой вывеской курили проститутки. Он кивнул:

– Давай уйдем!

Не успел Плетнев опомниться, как приятель потащил его через улицу. Там они неожиданно свернули за угол – агенты наружки сразу ускорили шаг.

Их ждала странная группа из советских туристов и колоритных местных жриц любви. Варданов тепло улыбнулся бойцам невидимого фронта:

– Guten Tag, meine Herren, wollen Sie, dass wir den Tscheburaschka vorzeigen?[165]

Проститутки загоготали, услышав, как смешно он коверкает имя мультяшного персонажа.

– Ist nicht teuer. Nur noch hundert Mark. Na, stimmen Sie schon zu[166]. – Вячеслав подмигнул растерявшимся американцам.

Он сделал знак самой сексапильной из жриц любви, и та распахнула плащ. Агенты непроизвольно уставились на ее плоский живот, пышные бедра и грудь. У самого молодого мужчины отвисла челюсть.

– Nun, Sie haben gesehen… Bitte – hundert Mark, – сказал Вячеслав и подошел к агентам. – Los, macht! Kränkt die Dame nicht! Sie hat sich Mühe gegeben![167] – Тут его заискивающая улыбка исчезла. Он атаковал преследователей так внезапно, что лихая драка закончилась, едва начавшись, полной капитуляцией врага.

Вячеслав обшарил карманы агентов. Найдя у одного из них пухлый кошелек, он отдал половину денег фигуристой проститутке и, поцеловав ее в губы, убрал остальные купюры в карман.

– Sie sind großartig, gnädige Frau![168] – сказал он на прощание.

Когда они с Плетнёвым подходили к метро, Варданов доверительно произнес:

– Мне начинает нравиться Берлин.

* * *

Утром приятели заняли очередь к окошку на чекпойнте «Чарли» со стороны ФРГ. Оба еще не успели протрезветь.

– Валер, ты давай стой… Я пойду покурю, – сказал Варданов.

– Когда это ты курить начал? – с подозрением спросил Плетнев.

– Бывает иногда, когда руки опускаются. – Вячеслав остановился, сделав шаг. – Если раньше к окошку подойдешь, не жди меня, проходи на ту сторону. Это, кстати, и для конспирации лучше. Я тебя догоню. А если не догоню, лети в Москву. Встретимся там.

– Ты опять шутишь? – серьезно проговорил Плетнев.

– Какие шутки! Я же разведчик. У меня могут быть свои планы, – пожал плечами Варданов.

Плетнев досадливо наблюдал, как тот подошел к курильщику, стрельнул сигарету и исчез за углом.

Оказавшись на пустынной улице, Вячеслав выдохнул. Похмелье как рукой сняло. Он выбросил ненужную сигарету в урну и поспешил в сторону автобусной остановки, напоследок оглянувшись на готовящегося к переходу границы Плетнева.

Тот не заметил, как рядом с визгом остановилась машина с агентами, избитыми у публичного дома. Их сопровождали военные. Все пятеро стали осматриваться.

Варданов быстрым шагом вернулся к Плетневу:

– Пошли. Иди, говорю!

Они спешно показали паспорта в окошке и поспешили на нейтральную полосу. Когда агент Мёрфи заметил их и подбежал к будке, Варданов и Плетнев уже были на безопасной территории ГДР.

* * *

Бригитта бросила последний взгляд в зеркало трюмо. Довольная собой, она перешла в кухню и поставила две тарелки на стол. Рядышком уже стояли два бокала, бутылка вина и фрукты.

Девушка присела перед духовкой и приоткрыла створку, чтобы убедиться, что жаркое готово. Молочный поросенок, половина которого была облеплена сдобным тестом, запекался четвертый час. Она достала противень, чтобы полить поросенка вытекшим соком. Марта, сидевшая в конспиративной квартире в доме напротив, сделала еще фото.

* * *

В доме Брандта тоже готовились к Рождеству. Канцлер надел пиджак поверх туго накрахмаленной белой сорочки. Его жена Рут, сидевшая перед туалетным столиком из красного дерева, поправила выбившуюся из высокой прически прядь, застегнула на ушах крупные жемчужные серьги. Они прекрасно сочетались с ее пышным серебристым платьем из органзы, по которому вились вышитые шелковой нитью цветущие травы и дикий клевер. Этот незамысловатый узор из лугового сорняка в очередной раз напомнил Брандту, за что тот когда-то полюбил жену: обольстительная наивность вкупе с продуманной «сельской» прелестью.

В день знакомства он увидел в ней мать своих детей, чьи голоса теперь были слышны из детской. Брандт с печалью и нежностью прислушался к возне сыновей.

– Unsere Entlüftung ist wieder verstopft. Ich dachte, das wären Vögel, aber das war Herbstlaub. Die Linde ist ausgewachsen und jetzt gibt es vor ihr keine Rettung. Soll man sie vielleicht absägen?[169] – щебетала Рут.

Брандт молчал.

– Willi![170] – позвала она.

– Wie, bitte? Nein, ich mag die Linden. Die Arbeiter sollten bloß die Luftleitungen jeden Hebst prüfen[171], – отозвался он.

Они вышли из комнаты в зал.

– Ich habe eine Überraschung[172]. – Рут таинственно и лукаво улыбнулась и положила перед Брандтом билеты на самолет.

– Was ist das?[173] – чтобы потянуть время, спросил он.

– Im Februar fahren wir nach Norwegen. Du brauchst Urlaub. Wir fahren zu zweit, ohne Kinder, dorthin, wo wir uns kennengelernt haben[174].

Брандт на секунду задумался и сказал как можно мягче:

– Ruth, ich kann nicht. Ich habe viel zu tun[175].

– Ich habe das schon mit Bahr ausgemacht. Er verspricht, dich für eine Woche zu ersetzen. Mit deinem Deutschland wird nichts passieren! – обнимая его, пообещала жена. Его руки обвились вокруг ее талии. – Und wag nicht zu straiten![176] – Она подняла голову и крикнула, глядя в сторону лестницы на второй этаж:

– Jungs, seid ihr bereit?[177]

Их маленькие сыновья сбежали вниз по ступенькам:

– Ja, Mama. Und dürfen wir nicht mitmachen? Wann sind wir zurück?[178]

– Hört auf zu lärmen und zieht euch an[179], – спокойно призвала их к порядку Рут и взяла с комода у двери праздничное блюдо с еще теплыми имбирными человечками, накрытыми клетчатой салфеткой.

Они опаздывали на рождественскую службу. Бранд посмотрел на сыновей в бархатных галстуках-бабочках и на Рут, которая опустилась на колени, чтобы помочь застегнуть темно-серое пальто младшему из детей.

– Wartet. Ich muss einen Anruf machen[180]. – задумчиво сказал Брандт.

Он зашел в комнату и набрал номер.

– Ich komme heute nicht. Ich komme niemals mehr. Wir müssen uns trennen. Verzeih[181], – сказал он в трубку.

Марта успела сфотографировать, как Бригитта неловко положила трубку, бессильно опустилась

* * *

Оторвавшись от погони, Плетнев с Вардановым шли к стоянке такси.

– Ты хотел остаться, – осуждающе сказал Валерий.

Варданов остановился как вкопанный:

– Что?

– Я знаю, ты хотел остаться! Я ведь не дурак. – Плетнев передразнил друга:

– У меня дела… Пройдусь по магазинам!..

– Валера… – начал было Варданов.

Но тот рассерженно перебил его:

– Знаешь, что меня больше всего поражает? Что ты мне говорил высокие слова. Про Родину, про спасение мира. А сам просто решил сбежать!

– Но я ведь тут.

– Сейчас ты скажешь, что вернулся ради меня, что ты меня спас. Это я тебя спас, Слава! – Плетнев помолчал. – Ты мне больше не друг!

Он ускорил шаг, подошел к стоянке для автомобилей и сел в такси.

* * *

Военный самолет НАТО приземлился на базу Рамштайн. К нему подъехал бронированный автомобиль и остановился перед спущенным задним разгрузочным фюзеляжем. Двери открылись одновременно. Водитель и солдаты слаженно поднялись по трапу. Им предстояло курировать смертоносные ракеты, от приземления которых должен был содрогнуться непокорный Советский Союз.

* * *

Бар сидел в кабинете Домбровского. Сотрудники издательства давно разошлись.

– Wer ist Pletnjow?[182] – спросил Эгон.

– Warum fragst du? – медленно отхлебнул кофе Домбровский. Бар выжидательно посмотрел на него в упор. – Ein Journalist. Wir waren zusammen in einem KZ. Was ist los? Er hat einfach um ein Interview gebeten![183]

– Er ist ein Provokateur[184], – безапелляционно заявил Бар.

– Er hat eine Nummer auf der Hand. Wird in den Listen geführt, – покачал головой Домбровский. Его непоколебимая уверенность была сильнее сомнений Бара. – Er kann nicht ein Provokateur sein[185].

* * *

Личный водитель Брандта остановился у ковровой дорожки, ведущей к украшенному гирляндами бундестагу. Эгон подошел к Вилли и Рут.

– Entschuldige, Ruth. Ich klaue kurz deinen Mann, – коротко улыбнувшись, произнес Бар. Он понизил голос, обращаясь к канцлеру: – Ich muss dich sprechen[186].

– Alle Gespräche werden morgen. Heute ist Weihnachten[187], – примирительно проговорил тот.

– Das ist sehr wichtig![188] – взмолился Бар.

– Verflucht! Komm![189] – взорвался Брандт.

Через десять минут он нервно курил в кабинете:

– Das ist eine Provokation[190].

– Auf den ersten Blick – ja, aber Pletnjow hat den Brief gelesen, welchen wir persönlich an Breshnew schrieben[191], – возразил Эгон.

– Na und? Wer weiß, wer alles ihn hat lesen können[192], – усмехнулся Вилли.

– Pletnjow hat gesagt, sie bräuchten ein direkte informelle Kommunikation und besäßen relevante Information[193].

– Du hättest ihn verhaften sollen[194], – помотал головой Брандт.

– Pletnjow wurde von Dombrowski empfohlen, die beiden saßen zusammen in einem KZ. Er hat auch ziemlich seltsam ausgesehen…Ganz feucht, der kleine Weihnachtsbaum, hat die Worte vergessen[195], – не сдавался Бар.

– Du kennst KGB schlecht. Wäre das erforderlich gewesen, hätte er brüllen oder gar in die Hose machen können. Apropos: das könnte durchaus Scheers Machenschaften gewesen sein. Sie wollen mich stürzen. Ich bin sicher![196] – затушил очередную сигарету Брандт.

* * *

Пепельница на даче в кабинете Брежнева тоже была полна окурков. Андропов вытряхнул их в ведро и открыл форточку. Леонид Ильич глубоко вдохнул свежий морозный воздух. Оба выглядели изможденными. У обоих от недосыпа и напряжения последних дней под глазами залегли тени.

Телефон на столе зазвонил. Андропов снял трубку:

– Хорошо, Миша, ясно… Кто у тебя в аэропорту?.. Немедленно звони.

Он разочарованно положил трубку:

– Еще два рейса без них. В Кремле никаких движений. Суслов работает из дома.

– Это хорошо или плохо? – спросил Брежнев.

– Да кто ж его знает. Из Берлина пока никаких официальных заявлений.

Андропов оперся лбом о руку. Брежнев снова закурил.

* * *

В штаб-квартире ЦРУ тоже праздновали Рождество. Мёрфи и Шеер чокались стаканами с виски.

– Frohe Weihnachten![197] – прикрыв глаза от удовольствия, сказал Мёрфи.

– Frohe Weihnachten! – ответил Шеер.

Обменявшись ободряющими взглядами, они выпили ещё.

– Mich beunruhigt, dass Brandt immer noch kein Raketenabkommen unterschrieben hat[198], – наконец поделился проблемой Мёрфи.

– Glauben Sie, das ärgert uns nicht? Seine Annäherungsversuche mit dem Osten beunruhigt immer mehr Menschen[199], – развел руками Шеер.

– Und wenn man jetzt eine Initiative über Brandts Machtenthebung unterbreiten würde? Bestünde da eine Chance diese zu gewinnen?[200] – оживился Мёрфи.

– Wir dachten daran, zogen zusammen mit Abgeordneten Erkundigungen ein. Drei Stimmen in der Grauzone der Schwankenden. Langen, Moritz und Weber. Langen und Moritz stammen aus den Gebirgsgebieten Bayerns und sind gewohnt, dass ihre Vorgesetzten immer Recht behalten. Aber man kann sie umstimmen, und Weber ist Industrieller und interessiert sich nicht für die Politik. Momentan ist bei ihm immer alles in Ordnung, deswegen passt ihm Brandt[201], – покачал головой Шеер.

– Ich rede mit ihnen. Und ihr sollt die Opposition sammeln, lasst euch einen Anlaß einfallen und leitet gleich nach Weihnachten das Machtenthebungsverfahren ein[202], – приказал Мёрфи.

С улицы раздались крики ликующей толпы. Мужчины снова чокнулись.

* * *

Плетнев и Варданов порознь вышли из зоны прилета в аэропорту Шереметьево. Надеясь объясниться, Варданов повернулся к другу. Но Плетнев отвернулся и пошел в другую сторону, не желая слушать неловкое вранье бывшего разведчика.

К Варданову подошел Миша. Они сухо поздоровались и сели в его машину, припаркованную у здания аэропорта.

* * *

Брандт и Бар расположились в комнате отдыха на втором этаже редакции Домбровского. Стеклянная дверь вела на крышу, откуда открывался прекрасный вид на Берлин.

– Ich habe die ganze Nacht nicht geschlafen, dachte an den gestrigen Besuch des Russen. Stimmt: höchst wahrscheinlich war das eine Provokation, und nicht unbedingt russisch. Es kann durchaus sein, dass dies die STASI erfindet hat[203], – с нажимом говорил Бар.

Бранд с сомнением покачал головой:

– Und wenn alles stimmt, wie dieser Pletnjow sagte? Wenn Breschnew eine wichtige Information nur für dich hat? Und wenn er tatsächlich Kontakt sucht? Einen geheimen, einen illegalen? Stell mal vor: er hat den ganzen KGB in seiner Hand, der der ganze Welt Angst macht. Und schick mir diesen Kerl mit dem kleinen Weihnachtsbaum zu… Hier stimmt etwas nicht. – Он почесал подбородок. – Breschnew ist seit vor kurzem an der Macht. Dort gibt es genau solche Opposition, bloß nicht öffentlich. Ist es möglich, dass dies der Grund für diese Geheimhaltung ist?[204]

Бар с интересом уставился

– Nun gut, nehmen wir an. Und was derart Wichtiges kann uns Breschnew mitteilen? Weswegen könnte er so riskieren?[205]

– Außer der Gefahr der Anwendung von Atomwaffen kommt mir nicht in den Sinn[206], – пожал плечами Бар.

Брандт задумался. Его голос зазвучал твердо:

– Gestern hatte ich ein Gespräch mit Karius, Assistent für strategische Sicherheit. Dieser äußerte sein Bedauern über die Niederlage Hitlers. Sagte, Amerika tue alles für uns. Das stimmt. Nur tut es nicht so sehr für uns, sondern hinter unserem Rücken[207].

В комнату вошел Домбровский. Мужчины поздоровались.

– Gibt es Informationen über diesen Russen?[208] – спросил Бар.

– Nein. Aber es gibt eine schlechte Nachricht. Die Opposition mit Scheer bereitet eine Abstimmung über die Machtenthebung. Als Grund ist die Wirtschaft angegeben, doch alle sehen ein, dass der wirkliche Grund deine Politik gegenüber dem Osten ist. Sie planen, Machtenthebung in die Tagesordnung aufzunehmen, dich anzuhören und sofort abzustimmen[209], – сообщил издатель.

– Das wird ihnen nicht gelingen, das Volk, die Abgeordneten werden das nicht erlauben[210]. – Всем было очевидно, что Брандт храбрится.

– Nicht alle unterstützen deinen Schritt. Nach meinen Quellen soll die Opposition höchst wahrscheinlich die Abstimmung gewinnen[211], – предостерег Домбровский.

Все замолчали.

– Die Situation lässt sich retten, wenn man einen nicht standartmäßigen Schritt machte, der Oppositionen den Boden unter den Füßen wegzuziehen[212], – с надеждой заговорил Бар.

– Du hast Recht, Egon. Ein Schritt tut not. Aber das muss ein sehr harter Schritt sein, und zwar gegen die UdSSR[213], – согласился Брандт.

Он задумался:

– Und die Russen können uns dabei helfen[214].

Бар и Домбровский удивленно посмотрели на него.

– Ich werde hart gegen die Sowjets auftreten und von ihnen… zum Beispiel, die Freilassung Solschenizyns verlangen! Wenn sie tatsächlich ein Treffen mit mir suchen, so werden sie das tun! Bloß, wie kann man ihnen das klarstellen? Sollte ich nach einem Kontakt suchen, würde ich garantiert aufgefressen![215]

– Ich übernehme alle Risiken. Ich werde nach Moskau fliegen. Beim Nichtvorhandensein eines Friedensvertrages, darf ich als Staatssekretär in das Land fliegen, um die neue Administration zu präsentieren. Ich werde mich mit Gromyko treffen. Er soll gute Beziehung zu Breshnew haben und wird das irgendwie andeuten können. Vielleicht, ein Gespräch unter vier Augen. Vielleicht, werden sie ein Treffen mit Breshnew organisieren. Gerade dann unterbreite ich unsere Forderungen[216], – предложил Бар.

– Klingt gut[217], – подтвердил Брандт.

* * *

Сусловы ели куриный суп с черным хлебом в кухне. Чайник со свистком закипал на плите.

– Знаешь, я думал по поводу нашего разговора про Леонида, – произнес Михаил Андреевич. Он дотянулся до телевизора и сделал звук тише. – Может быть, ты права, а я не прав?

– Чего это ты? – насторожилась Елизавета Александровна.

– Недавно после заседания Политбюро он в шутку предложил всем скинуться мне на новое пальто, – неохотно ответил Суслов.

Его жена засмеялась:

– Не стоит на это обижаться…

Ему было приятно вновь увидеть ее улыбающейся, пусть и ценой собственной гордости.

– Не выгляжу ли я среди своих соратников как это старое пальто? – серьезно спросил он. – Не устарели ли постулаты классиков марксизма?

Елизавета Александровна нежно дотронулась до его руки.

– Ты, Миша, самый молодой у меня, самый умный, ты – теоретик, а никакая практика без теории невозможна. – Ее голова опустилась на его плечо. – Но пальто все же купи. – Она посмотрела на него и мягко добавила: – А то холодно.

В кабинете Михаила Андреевича зазвонил телефон. Суслов спешно подошел к столу и поднял трубку.

– Алло. Здравствуй, товарищ Хонеккер. – Он помолчал, внимательно слушая. – А как визит Эгона Бара связан с теми двумя? – Его голос зазвучал как на заседаниях Политбюро – ровно и твердо. – Эрих, хочу тебя заверить: что бы это ни значило, я и Политбюро никогда не предадим ГДР.

* * *

Домработница принесла большое блюдо с горячей шарлоткой в столовую, успев аккурат ко второму стакану хвойного чая с лесными ягодами, которым исподтишка лечила недосып Брежнева.

Увидев, что в комнату вошли Андропов и приезжавший недавно с ним журналист, она невозмутимо достала из серванта еще две чайные пары и коробку свежайшего яблочного зефира в шоколаде.

После короткого обмена приветствиями Леонид Ильич обратился к Варданову:

– Ну, докладывай.

– К сожалению, похвастаться нечем. Миссия провалилась: нас выслушали, но ничего не ответили. Думаю, Бар принял Плетнева за провокатора, – ответил тот.

– Значит, бесполезно съездили? – уточнил Брежнев.

– Так точно, – горько подтвердил Варданов.

Они замолчали. Угощение осталось нетронутым.

Внезапно дверь открылась и на пороге появился адъютант Брежнева.

– Леонид Ильич! – взволнованно заговорил он. – Громыко на проводе!

– Какой вопрос? – лицо Брежнева стало сосредоточенным.

– Эгон Бар запрашивает срочный официальный визит в Москву, – торжественно произнес адъютант.

Глава 3. Двойная игра

Поскрипывая снегом, по тропинке вдоль сосен прогуливались Суслов и Шелепин. Дача Михаила Андреевича часто использовалась не только для работы, но и для заключения неформальных договоренностей. За столько лет работы в Политбюро не разобраться в подковерных играх невозможно. Суслов прекрасно ориентировался в политическом закулисье и часто сам создавал правила, по которым играли другие.

– Александр Николаевич, обращаюсь к тебе как к бывшему председателю КГБ. У тебя верные люди в Комитете остались? – начал он щекотливый разговор.

Шелепин молчал, раздумывая над ответом. Александр Николаевич пусть и обладал резким и принципиальным характером, но прекрасно понимал, что есть вопросы, в которых даже от такого горе-дипломата требуется изрядная доля осторожности.

Подумав, Шелепин кивнул.

– Тут звонил Хонеккер, говорит, что какие-то люди с нашей стороны в Западный Берлин ездили, а потом Бар неожиданно решил визит организовать. Хонеккер переживает… Я не особо в это верю и шум поднимать не хочу. Но не мешало бы проследить за тем, с кем будет Бар у нас контактировать. – Суслов слегка понизил голос и после паузы добавил: – Неофициально. Сможешь?

– Думаю, смогу, – медленно произнес Шелепин.

Суслов сдержанно улыбнулся и пожал ему руку. Шелепин определенно был его человеком, как Андропов входил в круг Брежнева. Михаил Андреевич давно понял, что власть – это не навязывание собственной воли слабым, а умение лавировать между разными группами, облеченными властью. И он снова готовился к маневру.

* * *

Дождь не помешал разгрузке ракет на базе Рамштайн глубокой ночью. Мёрфи лично наблюдал за тем, как неповоротливые корпуса ракет на машинах аккуратно вынимали из огромного чрева военного самолета.

– Morgen kommt

Мёрфи удовлетворенно улыбнулся: все шло именно так, как и задумывалось на самом высоком уровне.

– Verschaff mir den Zeitplan. Ich muss im Bilde sein. Welches ist die Legende?[219]

– Für die Bundesregierung liefern die Maschinen Ersatzteile und neue Panzer zur Rotation an. Alle Lieferscheine liegen vor. Vorneweg an den Gangways sollen Kisten mit echten Ersatzteilen liegen, sollte jemand zufällig nachschauen wollen. Aber wir werden das Vorhandensein von Raketen kaum lange verhehlen können. Das heisst, der Vertrag muss schnell wie möglich unterschrieben werden[220], – ответил начальник базы и выжидательно посмотрел на шефа ЦРУ.

– Es ist nicht Ihre Sorge[221], – отрезал Мёрфи.

Он не любил, когда посторонние пытались влезть в его работу. Что могли понимать военные в тонкой политической игре?

Сзади подошел агент, долговязый парень, и обратился к Мёрфи:

– David, hat es gerade gemeldet, Egon Bahr fahre nach Moskau[222].

Эта новость однозначно указывала на то, что Мёрфи где-то крупно просчитался. Настроение у него окончательно испортилось.

– Wir müssen los[223]. – Он пожал руку начальнику базы.

* * *

Тем же вечером «Чайка» Шелепина уже стояла в Крылатском возле девятиэтажки, где жил Петухов. Он был неплохим оперативником, но в излишней принципиальности замечен не был. И тем не менее был достаточно добросовестным, чтобы выполнить поручение.

Петухов не заставил себя долго ждать: сразу же спустился в наспех накинутом поверх майки пальто и спортивных брюках.

Шелепин вышел из машины навстречу и, не тратя времени на лишние разговоры, сказал:

– Буду краток. У меня к тебе большая просьба. – Он на секунду замолчал, изучая реакцию Петухова. – Нужно присмотреть за статс-секретарем ФРГ Баром.

– Вы же знаете: охраной официальных лиц занимается другая служба, – пробасил тот.

Шелепин недовольно поморщился: Петухов не умел быстро сопоставлять факты и делать выводы, зато он совершенно точно не станет болтать.

– Я не охранять тебя прошу, а установить наружное наблюдение, – с нарастающим раздражением пояснил Шелепин.

Но и это уточнение не возымело должного действия: озадаченное лицо Петухова говорило само за себя.

– Любая слежка за высшим должностным лицом должна быть санкционирована Андроповым, – выдал он заученную фразу.

Шелепин мрачно посмотрел на Петухова. Объяснять ему очевидное Александр Николаевич не считал целесообразным, решив для себя: если до Петухова не дойдет, он поищет другого офицера, из «старичков». Но Петухов пусть медленно, но понял, что задание неофициальное и Андропову о нем неизвестно.

– Я понял, но может случится накладка, ведь к Бару будет приставлена охрана не только от Германии, но и от КГБ, – заметил он.

– А ты постарайся без накладок, – потерял терпение Шелепин.

Он сел в машину, не прощаясь, и уехал. Петухов был сбит с толку. Он не привык действовать за спиной начальства, и сейчас его одолевали тревожные мысли.

* * *

Тесный лифт выпустил Варданова, и тот позвонил в дверь Плетнева. В прошлый раз они расстались плохо, но Вячеслав не спешил переживать: они с Валерой частенько ругались после особенно веселых посиделок. Так было и после памятной поездки на Домбай, и после задорных купаний в Серебряном бору, поэтому Варданов был уверен, что и эта размолвка не станет препятствием для их дружбы. Но подстраховаться все же не мешало, поэтому Варданов пальцем закрыл глазок.

Это сработало, и в проеме открывшейся двери показалось полное лицо Плетнева.

– Привет, Валера. – Не успел он договорить, как дверь захлопнулась прямо перед его носом.

– Валера! Погоди! Открой дверь, ты был прав, конечно… Но теперь другая ситуация. Требуется твоя помощь! Не мне! Стране! – стараясь докричаться до товарища и при этом не слишком шуметь, затараторил Варданов.

Ответом его был глухой звук удаляющихся шагов.

– Валера! – закричал Варданов, наплевав на осторожность.

Тишина. Постояв какое-то время, Варданов вновь позвонил. А потом еще, и еще. Плетнев включил музыку. В эту игру Варданов был готов играть бесконечно: когда-нибудь Плетневу все равно понадобится выйти.

Но караулить друга не пришлось: за спиной открылся лифт. Груженая авоськами с продуктами, из него вышла Желтовская.

– Здравствуйте, Кира! – сказал Варданов обрадованно.

– Здравствуйте, Слава, – ответила женщина и кивнула на дверь. – Не открывает?

Варданов неопределенно пожал плечами. Не рассказывать же ей, что Плетнев заподозрил его в измене Родине! Он забрал из рук Киры тяжелые сумки, пока она отпирала дверь ключом.

* * *

В квартире гремел полонез Шопена.

– Он часто работает под музыку, поэтому не слышит, – пояснила Желтовская – Раздевайтесь, сейчас будем обедать. Валера! Валера! К тебе пришли! – крикнула она мужу.

Варданов помог ей снять пальто и отнес тяжелые сумки в кухню.

– Валера! – снова крикнула Желтовская, но отвлеклась на продукты, и Варданов беспрепятственно ушел в соседнюю комнату, где свирепо колотил по клавишам машинки Плетнев.

* * *

Письменный стол стоял напротив окна, в которое стучались ветки старого тополя. Плетнев сидел на стуле и сильно сутулился. Позади него на тумбочке надрывался магнитофон. Варданов выключил его, и резкая тишина заставила Плетнева вздрогнуть. Он обернулся и схватился за сердце.

– Меня Кира впустила, – поспешно объяснил Варданов – Нужно поговорить.

– Уходи, – тихо и почти обиженно сказал Плетнев.

Варданов присел на диван, стоящий у стены, всем своим видом показывая, что, пока Валера его не выслушает, он не сдвинется с места.

– Я только скажу несколько слов и уйду, если ты откажешь. Не будем же мы ругаться при Кире.

Плетнев хмуро посмотрел на дверь кухни, где уже гремела посудой Кира, и перевел взгляд на Варданова.

– Слушай, допустим, ты был прав, – поднял он щекотливую тему. – Я хотел остаться, но что мне мешало сделать это сразу? Перешли бы чекпойнт, и я бы растворился.

Это звучало убедительно, и Плетнев стал слушать внимательнее.

– Или потом, когда ты вернулся от Бара и сказал, что пора уезжать… Мог бы проводить тебя и сбежать. Но я ведь этого не сделал! – эмоционально заключил Варданов.

Плетнев не спешил отвечать, все так же хмуро глядя на товарища.

– Почему ты хотел остаться? – просто спросил он.

Варданов опустил взгляд и нервно потер руки.

– У меня старые счеты с КГБ, – тихо ответил он. – Но я не предатель! Я честно пытался выполнить задание.

Повисшая пауза длилась недолго. Плетнев понимал, чего от него ждет Слава, и ему это решительно не нравилось. Поэтому, пресекая дальнейшие попытки уговорить себя, он предупредил:

– Я больше никуда не поеду.

– Нет, конечно. Бар сам прилетел в Москву, – поспешил ответить Варданов.

Плетнев поморщился. Кажется, он снова загнал себя в ловушку.

– Ни Брежнев, ни Андропов с ним

– Нет! – перебил его Плетнев.

– Это личная просьба Леонида Ильича. Я только что от него. – Варданов давил авторитетом. – Пойми, раз Бар приехал, значит, принял наше предложение и ему есть что предложить в ответ. Тебе просто надо встретиться с ним, выслушать и передать пару слов. Назначить встречу в Берлине, озвучить пароль. Дальше действовать буду я. Всё!

Видя, как решимость Плетнева поколебалась, Варданов продолжил свою игру:

– Обещаю, после этого больше не потревожу. – Он знал, что теперь Валера не откажется.

И действительно, после некоторого раздумья Плетнев едва заметно кивнул, соглашаясь.

Его не покидало ощущение, что все будет вовсе не так гладко, как обещал Варданов. Это одновременно и раздражало, и обнадеживало.

Ни с кем из своих друзей Плетнев не испытывал столько эмоций, сколько со Славкой. Это было настоящее мужское братство. Просто Плетневу периодически требовался отдых.

Дверь в кухню открылась, и на пороге появилась Кира в цветастом фартуке поверх трикотажного платья.

– Мальчики, пора обедать! – возвестила она.

– Спасибо, Кира, но я побегу. Дела, – поспешил ретироваться Варданов.

– Очень жаль, – сказала Желтовская, но потом радостно добавила: – А знаете что, Слава? Приходите к нам на Новый год!

От такого поворота Плетнев снова вздрогнул и почти затравленно посмотрел на товарища.

– Он уже приглашен, – поспешил сказать Валера, пока Варданов снова что-нибудь не ляпнул.

Посмеиваясь над реакцией друга, Вячеслав галантно поцеловал руку Кире и попрощался.

– До свидания, – сказала Кира и ушла хлопотать на кухню.

Дождавшись, пока они с Плетневым останутся одни в коридоре, Варданов торопливо сказал:

– Сегодня в восемь вечера у гостиницы «Украина». Надень что-нибудь нарядное и будь на всякий случай на машине.

Он ушел, оставив Плетнева хмуриться.

* * *

От вспышек фотокамер на мраморных колоннах и сусального золота рябило в глазах. Приветствовали немецкую делегацию. С трибуны министр иностранных дел заканчивал свое заявление для прессы:

– Мы с удовлетворением приняли тот факт, что статс-секретарь нового правительства ФРГ, господин Бар, посетил Советский Союз. На переговорах мы подняли важные темы наших взаимоотношений. Спасибо, товарищи.

Сделав короткое заявление, Андрей Андреевич покинул трибуну и пригласил Бара к выходу. Как только официальные лица и охрана остались позади, Бар перешел на английский и вполголоса сказал:

– Is there any chance to arrange my meeting with Secretary General Brezhnev?[224]

Громыко замер, думая, что неверно понял немецкого коллегу. Но разночтений быть не могло: Бар имел в виду именно то, что сказал. Поэтому Громыко, собравшись с мыслями, аккуратно ответил:

– Mister Bar, due to the protocol of your stay in Moscow, you are not supposed to have any high-level meetings. Hope you know that our countries still have no Peace Treaty[225].

Бар растерянно остановился. Громыко тут же спохватился и продолжил уже менее официально, чтобы смягчить отказ в аудиенции:

– You know, Leonid Iljich is very busy now… Sorry[226].

Бару ничего не оставалось, как согласиться. Вид у него, однако, был озадаченный.

* * *

В салон «Жигулей» уже начал проникать декабрьский морозец. Сидевшие внутри Плетнев и Варданов молча наблюдали, как автомобиль с Баром подъехал к гостинице «Украина».

– Вот твой пропуск в гостиницу, – начал инструктаж Варданов и протянул пропуск. – В восемь у Бара ужин. Это официальное расписание. Жди у лифта или в баре. Когда он спустится, подойдешь к нему будто бы случайно. Он тебя узнает и точно выслушает.

– Что сказать? – Плетнев все еще дулся.

– Дословно: господин Бар, о наших контактах знает очень ограниченный круг лиц. Официальная встреча с Брежневым невозможна. Леонид Ильич ценит вашу смелость и просит, чтобы немецкая сторона озвучила условия, на которых согласна пойти на контакт, – терпеливо объяснил он.

– А если он не озвучит? – Шпионские игры тяжело давались Плетневу.

– Озвучит, – уверенно ответил Варданов. – А иначе зачем он приехал? Только не стой с унылой рожей – будь непринужденным. Случайная встреча, случайный разговор. – Он изобразил движение, которое могло значить все что угодно, только не непринужденный разговор.

– Но это последнее мое задание? – «Унылую рожу» Плетнев так и не убрал.

– Нет, после этого тебе придется устранить сына Троцкого, – серьезно ответил Варданов.

На лице Плетнева отразился целый калейдоскоп эмоций.

– Какого сына? – Он испуганно вздрогнул.

– Старшего, – невозмутимо ответил Варданов. – Да шучу я!

То, что подумал Плетнев про товарища, нельзя было произносить вслух. Варданов же откровенно забавлялся и, казалось, впервые за несколько лет чувствовал себя в своей тарелке.

* * *

Высокий мужчина лет тридцати с папкой в руках подошел к номеру Бара. Постучав дважды, он аккуратно вошел в номер. Шеф стоял у окна и совершенно точно был не в настроении.

– Herr Bahr, Ihr Abendessen,[227] – доложил помощник.

– Danke schön, Leopold, ich habe keinen Appetit. Wann müssen wir abfliegen[228]? – поинтересовался Бар.

– Um 10 Uhr morgens. Darf ich gehen?[229]

Оставшись один, Бар приготовился ко сну, разделся, но в постель не спешил, а подошел к окну. По правде говоря, он чувствовал себя по-идиотски. Он надеялся, что в Москве правильно расценят его визит. Ведь если Кремль послал своих людей в Берлин, значит, те же силы должны быть готовы принять ответ. И вот он, Эгон Бар, стоит в центре Москвы как дурак, которого не ждали, но из вежливости угостили шнапсом. На короткий миг он снова почувствовал себя рядовым солдатом вермахта посреди зимы в огромной стране, умирающим от холода и страха перед ее мощью.

* * *

Сидеть в машине становилось все холоднее. Варданов взглянул на часы и сказал: «Пора!» Плетнев в сотый раз за вечер тяжело вздохнул и вышел из жигуленка. Варданов шел следом, чуть отстав. Оглядевшись, он вернулся к машине и после недолгих размышлений все же залепил снегом номер авто.

* * *

Мрачный, как туча, Плетнев пошел по мраморному полу фойе мимо бара, намереваясь ждать господина Бара у лифта, но бутерброды с черной икрой и богатый выбор алкоголя на витрине так и манили. После недолгого сопротивления он посмотрел на часы и пришел к выводу, что до спасения Родины еще успевает перекусить.

– У вас только за валюту или можно за рубли? – спросил Плетнев у бармена.

– Можно и за рубли, – снисходительно ответил тот.

– Тогда мне два бутерброда с черной икрой и грамм пятьдесят… нет, сто виски, – попросил Плетнев, сосредоточенно отсчитывая нужную сумму.

Он плотоядно откусил бутерброд и отхлебнул виски из стакана. На

Но помощника канцлера в фойе не было, зато Плетнев увидел корейцев и других представителей Комитета госбезопасности, которые прямо в эту секунду подозрительно косились на Плетнева.

* * *

Бара одолевали тяжелые раздумья. Он не спешил ложиться, прогуливался по номеру и надолго останавливался возле окна. В руках он крутил трубку. Наконец, спохватившись, достал табак и набил ее. Серебряная зажигалка, подарок старого друга, дала осечку. Еще попытка – и снова мимо. Негромко выругавшись, Бар надел пиджак прямо на пижаму и вышел из номера.

Тем временем Плетнев как раз смаковал тягучий напиток, отдавая должное декупажу, крепости и аромату, но про себя думал, что армянский коньяк лучше. Когда последний кусок бутерброда оказался у него во рту, мимо Плетнева прошел Бар.

Едва не подавившись черной икрой, Плетнев как был с полным ртом, сорвался с места и поспешил к помощнику канцлера.

– Herr Bahr, – начал он, едва успев проглотить кусок.

Бар заинтересованно посмотрел на того, кто его окликнул, и узнал его. Слегка растерянный таким поворотом событий и тем, что прямо сейчас он был немного дезабилье, Бар смущенно кивнул, приветствуя Плетнева. Увлеченные встречей, они не заметили Петухова, который наблюдал за ними, исполняя приказ Шелепина.

В это же время в фойе гостиницы показался Варданов. Первым, кого он увидел, был Плетнов. Рядом с ним – Бар. Но не успел Слава подумать, что все идет по плану, как заметил Петухова, бывшего коллегу, отношения с которым были неоднозначными, но в основном плохими. Петухов недруга тоже заметил, а это означало, что спокойно встречу провести не получится. Варданов направился прямиком к Плетневу и Бару, обойдя колонну, и на минуту пропав из зоны видимости бывшего коллеги. Тот поспешил наперерез.

Один из агентов КГБ, приставленных для охраны немецкой делегации, направился к Петухову.

– Добрый вечер. Предъявите, пожалуйста, документы. – Офицер показал удостоверение.

– А в чем дело? – не без раздражения поинтересовался Петухов, глядя в сторону ушедшего Варданова.

– Обычная проверка. Документы, пожалуйста, – настаивал агент.

Петухов медлил, помня, что сказал ему Шелепин. Лишняя огласка им не нужна, а показать удостоверение офицера КГБ означало пролить свет на неофициальную просьбу бывшего председателя Комитета.

Плетнев, волнуясь, говорил:

– Lasst uns wegkommen von der Säule, dort kann eine Wanze installiert sein[230].

Проникнувшись моментом, Бар послушно отошел.

– Ich habe einen Auftrag vom Generalsekretär. Er schätzt Ihre Courage hoch[231].

Договорить он не успел: Варданов, почуявший слежку, уже был рядом, готовый действовать.

– Wir müssen das Gebäude verlassen[232], – безапелляционно заявил он, кивая в сторону Петухова, которого задержал агент КГБ.

Судя по всему, обстановка накалялась, потому что второй агент, видя промедление Петухова, тоже поспешил к нему. Петухов понял, что может надолго застрять здесь, пока будут устанавливать его личность, и вытащил собственное удостоверение офицера госбезопасности.

Бар, поняв, что стоящие перед ним Плетнев и Варданов не имеют отношения к спецслужбам, спросил напрямик:

– Wer sind Sie? Was geht hier vor?[233]

– Er ist bei mir[234], – ответил Плетнев, как будто это могло что-то объяснить.

– Noch ein paar Sekunden, und wir müssen ohne Sie gehen. Dann ist Ihre Reise sinnlos[235], – подстегнул Варданов.

Что-то в его голосе и выражении лица заставило Бара поверить. Наверно, сказалось нервное напряжение и разочарование от проваленной миссии. Сейчас же ему выпадал пусть призрачный, но шанс все исправить.

– Gut. – Бар кивнул, и они вместе пошли к выходу.

Петухов занервничал, видя удаляющихся Бара и Варданова. Оперативники не торопились его отпускать: хитрое ли дело, сотрудник КГБ, о котором другие сотрудники не поставлены в известность!

– Товарищи, я на оперативном мероприятии, – решился Петухов.

– Нас ни о чем не предупреждали, – со спокойным равнодушием ответил один из агентов.

– У нас разные ведомства, – гнул свою линию Петухов. – Я, как старший по званию, предупреждаю вас, что вы можете сорвать оперативное мероприятие.

Угроза возымела действие, и Петухова отпустили, вернув ему документы. Он кинулся к колонне, за которой стояли Бар и Варданов, но их уже и след простыл.

* * *

На улице морозило по-новогоднему, и Варданов сочувственно посмотрел на пижаму и тапочки Бара.

– Ich höre zu,[236] – сказал Бар, ежась от холода.

– Von unseren Kontakten weiß ein sehr begrenzter Personenkreis, Gromyko gehört nicht dazu. Deswegen haben wir den Auftrag, – объяснил Варданов. – Um unser Gespräch fortzusetzen, lasst uns besser ins Auto steigen[237]. – Он четко видел в витражное стекло бегущего к дверям Петухова.

Бар снова удивился просьбе, но посмотрел туда же, куда и Варданов. Вид несущегося к ним молодчика впечатлил его. В следующую секунду Варданов, так и не дождавшись ответа, бежал к машине, а следом за ним поспевали Плетнев и Бар.

Они успели добраться до машины, когда Петухов оказался на крыльце. Он беспомощно озирался в поисках беглецов, но стоящие напротив выхода авто лишали его обзора. И, будто бы назло, в это самое время к главному входу подъехала северокорейская правительственная делегация в сопровождении автомобилей ГАИ.

– Водитель «Жигулей» 23–47 МАУ, немедленно уберите машину! – раздалось из динамика.

Петухов увидел, как милиционер направился к жигуленку. За рулем оказался тот самый тюфяк, что несколькими минутами ранее стоял рядом с Баром. А рядом сидел Варданов.

– Поехали! – приказал Варданов, но Плетнев замер в каком-то ступоре. – Валера!

Резкий оклик заставил Плетнева отмереть и повернуть ключ в зажигании. Подошел милиционер и постучал в окно:

– Ваши документы! – скомандовал он.

В этот момент Плетнев окончательно пришел в себя. Он резко дал по газам и сразу услышал свист гаишника.

Петухов побежал к своей машине и погнался следом. Он был хорошим водителем и очень скоро, ловко маневрируя среди редких в этот час авто, почти догнал «Жигули» Плетнева.

* * *

Ошарашенный таким напором, Бар вцепился в подлокотник. Он отказывался что-либо понимать. Все происходящее напоминало новомодную абсурдистскую театральщину, которую так превозносили его молодые коллеги.

– Halten Sie den Wagen an![238] – крикнул он срывающимся голосом.

Не обращая никакого внимания на важного пассажира, Варданов настойчиво и серьезно объяснял Плетневу их незавидное положение:

– Валер, за нами хвост. Нам нужно от него уйти!

Плетнев никак не реагировал – просто вел машину. Судорожно вцепившиеся в руль руки и наклоненный вперед корпус выдавали огромное напряжение.

– Дай газу и сверни в переулок! – снова крикнул на него Варданов – Валера! Газу дай! – Он не выдержал и толкнул товарища в плечо.

– Ich bin Leiter der deutschen Delegation

– Halt den Mund![240] – неожиданно для всех огрызнулся Плетнев и что есть сил надавил на газ.

Резкий поворот заставил Бара вцепиться в ручку над дверцей.

– Was ihr anstellt, liefert Anlaß zum Krieg! Sofort anhalten! [241] – закричал он и попытался открыть дверь на ходу.

Варданов вовремя сориентировался и, перегнувшись через сиденье, захлопнул дверцу.

– Wir werden überwacht. Im Foyer erkannte ich einen KGB-Mitarbeiter[242]! – прокричал он Бару.

– Gehorcht der KGB nicht etwa Breschnew?[243] – Бар решительно ничего не понимал.

– Dieser Mitarbeiter agiert sicher nicht auf offiziellen Auftrag[244].

Не успел он договорить, как Плетнев снова резко повернулся. Бар с замиранием сердца увидел, что преследовавшая их машина теперь несется навстречу.

Плетнев вошел в раж, раскраснелся. Когда Петухов стал разворачиваться, Валерий немного не справился с поворотом и, прежде чем оказался на дороге, на полной скорости влетел в елочный базар, раскидав в разные стороны елки и гирлянды. На миг показалось, что погоня осталась позади, но Петухов был неотвратим, как и последствия их дерзкого шага.

Плетнев с неожиданной для самого себя ловкостью лавировал между машинами, сворачивал в переулки и, наконец, выехал к Садовому кольцу. Петухову не повезло: его машину занесло на повороте, и он въехал в уличный прилавок с мороженым. Плетнев успел заметить в зеркале заднего вида, как прохожие подбирали рассыпавшееся мороженое и возвращали продавцу, пока тот безуспешно пытался перевернуть тележку.

Петухов злился, что провалил задание и уступил не кому-нибудь, а Варданову. Подошел крупный мужчина в овечьем полушубке.

– Ты как ездишь, козёл? – грубо крикнул он.

– Да пошёл ты! – огрызнулся Петухов.

Такой ответ не понравился мужчине: рывком открыв дверь, тот вытащил Петухова наружу. Петухов размахнулся и засветил мужчине в челюсть. Мужчина хотя и был слегка дезориентирован, смог поднять горе-водителя за грудки и как следует отшвырнул его подальше. Началась драка.

* * *

Бар испуганно смотрел в заднее стекло. Он до конца не верил, что ухитрился ввязаться в такую заварушку. Варданов, напротив, искренне обрадовался и одобрительно хлопнул Плетнева по плечу:

– Ну, ты даешь! – Он огляделся, что-то прикидывая. – Давай ко мне, там и поговорим. На улице торчать опасно.

Только теперь он обратился к Бару, возвращаясь к привычной вежливой интонации:

– Ich werde Ihnen alles erklären[245]. – пообещал он и вновь обратился к Плетневу. – Валер, поехали.

И тут Плетнев взорвался, если так можно сказать о советском интеллигенте.

– Ты обещал, что я только передам два слова! – почти прокричал он, сдерживая дрожь в голосе.

– Сейчас на Садовое, потом покажу. – Варданов не стал отвечать на выпад, прекрасно понимая его гнев.

* * *

Они вошли в коммуналку Варданова. С кухни слышался голос Паши, который снова что-то не поделил с соседками. Любопытная Даниловна в повязанном синем платке поверх растрепавшейся прически выглянула в коридор и с интересом смотрела, кого сегодня притащил этот «непутевый», как она называла Варданова. Бар словно ничего не замечал.

– Kommen Sie rein[246], – пригласил Варданов.

* * *

Плетнев, бледный и держащийся за сердце, тяжело опустился на стул, откинулся на спинку. Ему было откровенно плевать и на Бара, и на Варданова с его государственными заданиями. Его заметно трясло после пережитого приключения.

– У тебя валерьянка есть? – спросил он.

– Нет. Есть водка, – ответил Варданов.

– Налей рюмку, – согласился Валера.

Бар, все еще нерешительно стоящий в дверях, услышал знакомое слово и попросил, смирившись с собственной участью:

– Mir auch.[247]

Варданов достал стаканы и разлил водку. Ничего не говоря, мужчины чокнулись и выпили.

– Entschuldigung, ich muß auf die Toilette,[248] – сказал Бар.

– Kommen Sie mit[249], – ответил Варданов и пошел провожать гостя до уборной.

* * *

– Ende des Korridors, die Tür rechts[250], – указал он.

Бар послушно пошел вперед, по скрипучим доскам, вдоль стен с облупившейся краской. Дойдя до двери с тремя выключателями, Бар на секунду задумался и включил один из них.

В дверь позвонили: на пороге стояла Вера. В первые секунды Варданов растерянно смотрел на нее.

– Я не вовремя? – спросила Вера.

– Ну, отчего же, – ответил он.

– Я совершенно не могу в Новый год без тебя.

Вера посмотрела ему в глаза и нерешительно сделала шаг вперед. Большего не требовалось. Варданов сгреб женщину в охапку, и она радостно повисла у него на шее.

* * *

Бар с интересом изучал интерьер уборной. Обклеенные этикетками от бутылок стены едва сдерживали напор вибраций круглой стиральной машинки, которая гудела в углу. Рядом с унитазом на полу стояла консервная банка, полная окурков. Вверху на стене висели сиденья от унитаза на длинных гвоздях. Вдруг дверь в уборной содрогнулась от мощного толчка. Паша, будучи слегка в подпитии, не смог смириться с тем, что кто-то воспользовался его выключателем.

– Э! Кто включил мой выключатель?! – закричал он и выключил свет.

Варданов отвлекся от Веры и поспешил утихомирить буйного соседа.

– Паша! Ты чего буянишь? – спросил он.

– А чего он мой свет тратит? – возмущался Паша.

Варданов усмехнулся и повернул свой выключатель.

– Он не знал. Дай человеку в туалет сходить, – успокоил он.

Все это время Вера с нежной улыбкой наблюдала за разыгрывающейся ссорой.

– Какому человеку? – не понял Паша.

В этот момент дверь уборной открылась, и на пороге появился Бар.

– Ты кто? – ошарашенно спросил дебошир.

– Мой гость, – Варданов посмотрел на Пашу со значением.

– Kommen Sie[251], – сказал он Бару.

* * *

Возле двери в комнату Варданова их уже ждала Вера.

– Darf ich bekannt machen? Das ist Vera, meine… – на секунду задумался Варданов. – Freundin, und das sind Egon und Valery, meine Freunde. Ich bringe was zum Essen[252].

Вера привычным взглядом окинула пустой стол и жестом остановила Варданова.

– Я разберусь, – сказала она и вышла из комнаты.

Плетнев и Бар переглянулись, и последний уважительно кивнул Варданову.

– Danke, dass Sie unserem Treffen zugestimmt haben[253], – искренне поблагодарил он.

Фраза прозвучала настолько нелепо, учитывая события последнего часа, что все трое рассмеялись.

– Niemand hat ausdrücklich nach meiner Zustimmung gefragt. Das ist eher kein Treffen, sondern Entführung[254], – сказал Бар.

Варданов снова разлил водку по стаканам.

– Wie dem auch sei, auf unser Treffen![255]

– Nun, es hat lustig begonnen. Mal sehen, wie das geht[256], – сказал успокоенный водкой и появлением Веры Бар.

Варданов будто ждал, когда можно будет начать разговор.

– Wir verstehen Ihre Reaktion, als Sie sich geweigert

* * *

Вера стояла у плиты и жарила картошку. Рядом на блюде уже дымились котлеты. На пороге возник Паша. В растянутых трико, майке и клетчатой рубашке, расстегнутой до пояса, он выглядел взъерошенным и озадаченным появлением новых людей.

– Паша, спасибо, что позвонил, – сказала Вера.

– Так я же обещал, – смущенно ответил он. – У вас трешки до зарплаты не найдется?

Вера снисходительно улыбнулась. Закрыла газ и положила на тарелку пару котлет и картошку.

– Вот тебе вместо трешки. Приятного аппетита, – сказала она.

Паша без энтузиазма посмотрел на подношение. Раздобыть закусь было не проблемой, а вот попробуй-ка насобирать на «Столичную» в конце месяца! Поэтому частенько Паша довольствовался обычной «Московской» за два рубля восемьдесят семь копеек.

– Спасибо, Вера Николаевна, – кисло улыбнувшись, сказал Паша.

Варданов зашел в кухню и забрал у Веры сковородку с картошкой.

– Это что, валютчики? – спросила она.

Варданов недоуменно посмотрел на нее.

– Ну, разговариваете по-немецки. Этот, в тапочках, точно иностранец! – пояснила она.

– Друг приехал, из Поволжья. Немец он… только это военная тайна, – серьезно ответил Варданов.

– Ну ты здоров врать! Какой же ты мальчишка, – сказала она, мечтательно улыбаясь.

Прямо сейчас Вера была готова простить Варданову что угодно. Перед дверью она остановила его и поцеловала. Поцелуй выдался долгим, и Варданов морщился от того, что горячая сковородка больно жгла руку, но терпел и не отстранялся.

* * *

Вера помогла Варданову накрыть на стол и снова убежала хлопотать в кухню.

– Welche Information genau möchte Herr Breschnew Kanzler Brandt mitteilen?[258] – спросил Бар.

– Leonid Iljich hält es für erforderlich, Kanzler Brandt darüber in Kenntnis zu setzen, dass Washington hinter dem Rücken Ihrer Regierung eine Atomprovokation gegen die UdSSR ausheckt,[259] – ответил Варданов.

– Ähnliche Informationen bekomme ich täglich von den Referenten, die mir davon berichten, worüber die Sowjetpresse schreibt. Besitzt Herr Breschnew gewichtigere Beweise?[260]

– Diese werden Sie bekommen, wenn wir uns ein nächstes Mal treffen[261], – пообещал Варданов.

– Warum sollte ich Ihnen vertrauen?[262] – спросил Бар.

– Sie haben bereits vertraut… Sie sind hier. Dabei hätten Sie uns Ihrer Gestapo noch in Berlin zum Fraß vorsetzen können[263], – не мог не съязвить Варданов.

Бар не оценил шутки про его нацистское прошлое и жестко ответил:

– Gut, ich habe ihm tatsächlich vertraut. – Он кивнул в сторону почти задремавшего Плетнева, – als er sich bei mir mit seinem blöden Weihnachtsbaum eigestellt hatte[264].

Он усмехнулся воспоминаниям.

– Aber wir brauchen Beweise für die Absichten Herrn Breschnew, die ernsthafter wären, als ein Leitartikel in der «Prawda»[265].

– Welche Beweise würden Sie davon überzeugen, dass Breshnew wirklich zu einem Direktkontakt mit Brandt bereit ist?[266] – Варданов тоже не стал ходить вокруг да около.

– Wenn Sie tatsächlich Breshnew vertreten, so übermitteln Sie ihm, dass Kanzler Willi Brandt sich an den Generalsekretär Breshnew mit einer persönlichen und sehr wichtigen Bitte wendet. Die Erfüllung dieser Bitte soll bedeuten, dass Willi Brandt mit Herrn Breschnew zu tun haben will… Und merken Sie sich: Wir tun sehr viel riskieren[267]. – Бар говорил жестко, и взгляд его был тверд.

– Was ist das für eine Bitte?[268] – Варданов внимательно слушал.

Открылась дверь, и, нарушая важность момента, в комнату вошел Паша. Варданов было возмутился, но Паша нес в руках миску салата и две бутылки водки: не иначе, Вера подсуетилась.

Наверняка и Паше что-то перепало. Международная политика всегда была затратным делом.

– Приятного аппетита, – вежливо сказал Павел и ретировался.

Варданов и Плетнев удивленно переглянулись, но им было что обсудить, а водка и закуска еще никогда не мешали хорошему разговору.

* * *

Вера сидела за рулем плетневских «Жигулей». Сам он мирно посапывал на заднем сиденье в пижаме Бара и накинутом полушубке. Свой костюм он великодушно отдал статс-секретарю.

Они подъехали к парадному входу гостиницы «Украина». Варданов оценил обстановку профессиональным взглядом бывалого разведчика.

– Wir können raus[269], – сказал он, обращаясь к Бару.

Они пожали друг другу руки.

– Ich hoffe, auf Wiedersehen[270], – сказал Бар и поцеловал руку Вере.

– Auf Wiedersehen. Parole – «Gemeinschaftswohnung»[271], – передал последнюю важную информацию Варданов.

Бар вышел из автомобиля. Первые шаги дались ему нелегко. Его повело в сторону, но он очень быстро взял себя в руки и уверенно пошел к гостинице. Плетневский костюм сидел на нем странно, но приемлемо, разве что тапочки портили общее впечатление.

– Поехали, – сказал Варданов.

Плетнев похрапывал на заднем сиденье, проспав все международные договоренности.

* * *

Оказавшись в номере, Бар в изнеможении упал на кровать лицом вниз. Но в дверь тут же постучали: на пороге стоял Леопольд, его помощник.

– Guten Morgen, Herr Bahr! Wie schön, dass Sie schon wach sind! Die Maschine aus Berlin ist schon gelandet in Scheremetjewo. Wir sind bereit, in einer Stunde loszufliegen. Da schaffen wir es gerade noch, das Neujahrsfest zu Hause zu begehen[272], – сообщил он и озадаченно воззрился на костюм патрона.

– Gib mir fünf Minuten[273], – дыхнул перегаром Бар, чем окончательно смутил Леопольда.

* * *

Варданов стоял перед Андроповым и Брежневым. Генеральный секретарь сидел в кресле и крутил папиросу между пальцами.

Андропов был рядом и задавал вопросы.

– Они хотят, чтобы мы отпустили Солженицына, – доложил Варданов.

– Кто такой Солженицын? – не понял Брежнев.

– Писатель, про лагеря пишет, – пояснил Юрий Владимирович и поморщился.

– У тебя есть его книги?

Андропов кивнул.

– Пришли на дачу парочку, – попросил Брежнев и обратился уже к Варданову. – Зачем им это?

Варданов глубоко вздохнул и принялся объяснять особенности внутренней политической кухни ФРГ.

– Чтобы избежать импичмента, Брандт хочет выступить с разгромной речью, запросить у СССР в ультимативной форме отпустить Солженицына. Считает, что, если вы его отпустите, это докажет серьезность наших намерений и поможет Брандту сгладить эффект от его акции в Польше, показать себя западником.

– Я не понял… Как это ему поможет? – спросил Брежнев после недолгого молчания.

– По их информации, голосование в бундестаге пройдет с перевесом в три голоса против канцлера. Факт вызволения диссидента ему непременно зачтется, они точно знают, что в этом случае четверо изменят свое решение. Брандт будет выглядеть человеком, который заставил СССР уступить.

– Отпустить Солженицына никак не получится: Политбюро не позволит, – вклинился в разговор Андропов.

* * *

Пасмурный день был не в силах скрыть живописный синяк во всю щеку и заклеенную пластырем ссадину на лбу Петухова, хмуро бредущего рядом с Шелепиным.

– На встречу с Баром выходили два человека, одного из них я знаю лично: это бывший сотрудник КГБ, Варданов, – доложил он.

– Знакомая фамилия, – сказал Шелепин. – Вроде ты как раз на него рапорт писал?

Петухов согласно кивнул.

– После которого его из конторы уволили? Там что-то с женщиной связано, – припомнил он.

– Так точно.

– Твоя жена, что ли? – насмешливо спросил Шелепин.

– Нет, связь с немкой, – жестко, несмотря на дрогнувшие губы, ответил Петухов.

– Да, да, точно, с немкой, это я помню, но перед этим с чьей-то женой он крутил… Ты вообще женат? – продолжил неприятные расспросы бывший шеф КГБ.

– Разведен, – коротко ответил Петухов.

Шелепин хлопнул его по плечу и улыбнулся.

– Так в итоге он встречался с Баром или нет? – разговор вернулся в деловое русло.

– Точно сказать не могу, – поведал Петухов историю своего провала. – Они столкнулись в фойе гостиницы, потом Варданов со вторым уехали. Был ли с ними Бар, я не увидел.

– Плохо, – отчитал Петухова шеф. – Нет определенности, нет результата. Попробуй узнать, были ли они в последнее время в ФРГ и кто им оформлял документы.

– Так точно, – отрапортовал Петухов и ушел.

Шелепин остался один и не спеша направился к своей «Чайке». Новости были нерадужные, Суслов наверняка захочет выяснить все. Да и сам Шелепин отлично понимал, что где-то наверху ведут двойную игру.

* * *

Новый год они встречали вместе. Вера принесла продукты и накрыла на стол, где стояла елка-малютка. В хрустальных салатницах ждали своего часа сельдь под шубой и оливье. Вера счастливо жмурилась, уткнувшись в шею Варданову, как вдруг спохватилась:

– Чего же мы лежим?! – вскочила она с кровати и включила телевизор.

Генеральный секретарь уже выступал с новогодним поздравлением. Варданов тоже проникся важностью момента и встал с кровати.

– Наша новогодняя здравица в честь великого советского народа, в честь ленинской партии коммунистов и нашей горячо любимой социалистической Родины! С Новым годом, с новым счастьем, дорогие товарищи! – раздалось из телевизора.

Варданов торопился открыть шампанское. Проволока сломалась, поэтому пришлось поддевать ее ножом. Из телевизора уже раздавался бой курантов.

Шампанское выстрелило, и Варданов, смеясь, разлил его по бокалам. Так они и стояли голыми, с бокалами шампанского в руках.

– С Новым годом! – сказал Варданов, обнимая ее за талию.

– С Новым годом! – ответила Вера.

С улицы доносились радостные крики. Окно вспыхивало отсветами фейерверков. В комнату постучали, и Варданов поспешил накинуть пиджак и влезть в брюки. Вера, спрятавшись за открытую дверцу шкафа, надела платье.

– Кто? – спросил Варданов.

– Слава, передай Вере Николаевне, что холодец застыл, – вежливо попросил Паша.

– Спасибо, Пашенька! С Новым годом! – крикнула она.

– Пашенька?! – Варданов состроил оскорбленную физиономию.

Вера рассмеялась и подошла к нему, чтобы обнять.

* * *

Первый день Нового года Брежнев встречал на даче. По телевизору шел советский фильм. На столе стояли оставшиеся от праздника закуски и выпивка. Леонид Ильич лично положил Андропову «Зимний» салат.

– Почитал Солженицына; вранье, конечно, но правда… Слушай, а зачем мы его держим? – спросил Брежнев. – Ну, пишет парень книги. Дело давнее. Немного перегибает. Его же в СССР не печатают? Пусть едет.

Он налил себе водки, а Андропову – минералки.

– Я тоже так считаю, но у Суслова другое мнение: боится, что вонять начнет на Западе, – объяснил Юрий Владимирович.

– Слушай, это дело можно провернуть, – подумав, сказал Брежнев. – Мы соберем Политбюро, ты предложишь его выслать, но я буду категорически против.

– А в чем идея? – удивленно посмотрел на него Андропов.

– Ты кушай, – Брежнев ближе пододвинул к нему тарелку. – Нужно их запутать. В итоговом решении Политбюро должны быть размытые формулировки. Если из него ничего не будет понятно, я через пару дней смогу дать команду на высылку, и пусть потом попробуют что-то доказать: я голосовал против, а итоговое решение они подписали сами.

– Только повод для заседания должен быть другим, – сказал Андропов, доедая салат.

– Согласен, – кивнул Брежнев. – Давай по животноводству. Заслушаем Косыгина, он давно просится. И потом, между делом, подними вопрос, дескать, западная пресса раздувает историю с Солженицыным.

Брежнев снова налил себе водки и добавил минералки в стакан Андропова. На словах выходило гладко – оставалось дождаться заседания.

* * *

Пресс-конференцию назначили после обеда в фойе бундестага. Брандт в сопровождении Бара и Домбровского вышел к журналистам. Засверкали вспышки фотокамер. Один из корреспондентов выкрикнул свой вопрос:

– Herr Kanzler! Wann genehmigen Sie den Amerikanern, die neuen Raketen zu stationieren?[274]

– Eine Genehmigung oder ein Verbot, das sind falsche Worte… Die Vereinigten Staaten sind unsere Freunde und Verbündete, wir müssen auf gegenseitige Einvernehmung handeln[275]. – Канцлер прикрылся пространной формулировкой.

Один из журналистов встретился взглядом с Домбровским. Тот еле заметно кивнул, и журналист тут же поспешил озвучить вопрос:

– Herr Kanzler! Wenn Sie direkt jetzt unter vier Augen mit Leonid Breschnew reden könnten, was würden Sie ihm sagen?[276]

На мгновение шум затих: все напряженно ждали ответа Брандта.

– Eben in diesem Moment, in der UdSSR, in einem Zustand der Nichtfreiheit, befindet sich der große russische Schriftsteller Solschenizyn. Nur, weil er ein Andersdenkend ist. Anders denken – das ist nicht schlecht. Das ist das Schicksal eines Künstlers. Sonst wäre er kein Erschaffer und kein Schriftsteller. Ich rufe die Sowjetunion auf, Solschenizyn freizulassen und ihn nach Deutschland gehen zu lassen. Dadurch würde er nicht aufhören, ein Russe zu sein und nicht aufhören, ein Schriftsteller zu sein! Ich appelliere persönlich an Breschnew, ihm Freiheit zu gewähren. Herr Breschnew, lassen Sie den großen Schriftsteller in die Freiheit![277] – В этот момент Брандт посмотрел прямо в камеру.

В объективе камеры это выглядело убедительно и вызвало одобрительный ропот среди журналистов.

* * *

В зале заседаний Политбюро в Кремле было людно. Сегодня собрались полным составом. Брежнев председательствовал.

– Ну что, товарищи, если прения по поводу доклада товарища Косыгина закончены, решение вынесено, разрешите расширенное заседание Политбюро считать закрытым, – подытожил он.

– Леонид Ильич… Тут по моему ведомству еще один небольшой вопрос, – поднял руку Андропов.

– Слушаю вас.

– Запад опять разжигает по поводу Солженицына. Может быть, нам его выдворить из страны?

Суслов поморщился, услышав подобную инициативу.

– Я категорически против. На Западе со

– Я тоже так считаю, Солженицына нужно судить и наказать согласно советским законам, – согласился Пельше.

– Поддерживаю товарищей. Пробовал читать его пасквиль – дальше одной страницы дело не пошло. Никуда его отпускать не будем, тем более что ни одно государство не примет этого отщепенца! Кому он нужен?! – поддержал однопартийцев Брежнев.

– Согласен, отпускать точно нельзя, тем более под давлением, – рассудил Машеров.

– Конечно, – согласился с ним Брежнев. – С другой стороны, его всегда можно обменять на нашего товарища, томящегося в капиталистических застенках. Или, например, Светлану Аллилуеву Америка согласилась принять, и ничего плохого не случилось. Но я против, – поспешно вставил он, опасаясь разрушить легенду.

– Как запишем? Просто так отпускать нельзя, только если в качестве обмена? – уточнил дотошный до формулировок Андропов.

– Нет, так не пойдет… Это не наш метод, – ответил Леонид Ильич.

– Получается, что мы его будто в заложниках держим, – снова поморщился Суслов.

– Тогда давайте напишем, как в случае со Светланой. Если кто-то согласится его принять, этот вопрос можно рассмотреть, – предложил Брежнев.

– Политбюро не против? – обратился Суслов к присутствующим.

Почтенные головы выразили свое мнение. «За» проголосовали единогласно. Брежнев сидел с довольной улыбкой, хитро поглядывая на Андропова.

* * *

На следующий день Юрий Владимирович уже стоял на пороге кабинета Брежнева. Леонид Ильич работал с документами и не сразу обратил на него внимание.

– Здравствуйте, Леонид Ильич, – сказал Андропов.

– Здравствуй, Юрий. Пока Громыко в отъезде, найди его зама, Петрова, пусть подготовит документы к высылке Солженицына, – сразу распорядился Брежнев.

– А если он позвонит Суслову или найдет Громыко? – предположил председатель КГБ.

– Не позвонит и не найдет. Если будет задавать вопросы, отправь ко мне и покажи ему постановление Политбюро, – строго заявил Брежнев.

Он протянул Андропову лист с постановлением.

– Там черным по белому написано: выслать, если от какой-нибудь страны поступит запрос. Вот, Германия запросила. Скажи, что избавляемся от этой занозы. Чтобы завтра духу его тут не было, – проинструктировал Брежнев.

– Хорошо, – согласился Андропов.

* * *

В комнате Варданова мало что теперь напоминало о недавнем празднике: на столе, где еще неделю назад стояли закуски и пенилось шампанское, теперь лежали шариковая ручка, ботинки и пачка сигарет.

Рядом сидел Миша с новыми инструкциями для Варданова. От его взгляда не укрылись некоторые детали нового быта отставного офицера: женская кофточка на спинке стула, духи и косметичка возле тумбочки. Он протянул Варданову катушку с микропленкой размером не больше ногтя. Указал жестом на разложенные на столе предметы и важно, явно подражая Андропову, сказал:

– Выбирай контейнер.

Варданова почти умилила эта напускная важность. Он ещё раз окинул внимательным взглядом предметы и все-таки отказался:

– Ничего не надо. Я сам все сделаю.

– Уверен? Отвечаешь головой, – предупредил нахохлившийся Миша.

– Тоже мне, великая ценность, – парировал Варданов.

– На этот раз у вас другая легенда: вы в Западном Берлине проездом. Летите через аэропорт Темпельхоф в Буэнос-Айрес: ты как переводчик. – Он слегка запнулся, вспоминая фамилию Валерия. – Плетнев как корреспондент. Там как раз конференция по литературе. У вас десять часов до пересадки. Вот билеты. Этого времени вам за глаза хватит, чтобы выполнить задачу. Но пересаживаться вы не будете: это просто легенда. Уедете обратно.

– Задача понятна. Но Плетнев, думаю, не полетит, – ответил Варданов.

– Мы с ним поговорим отдельно, – важно пообещал Миша. – На микропленке записан план США по нанесению первого удара по СССР. Фотографии подлинных документов, а также характеристики… Настоящие характеристики ракет, а не те, которые публикуют американцы. Данные по ядерным боеголовкам. Ты же понимаешь, что эта пленка не должна попасть в чужие руки, будь то американцы, Штази или АНБ.

– Так точно, – насмешливо сказал Варданов.

– И тем более она не должна попасть в КГБ. – Миша как будто не замечал ухмылок Варданова. – Твоя задача – передать ее лично Брандту в том месте, в котором вы условитесь, и ждать ответа. Если Брандт желает своей стране процветания, он разрушит планы американцев.

– А Плетнев-то мне зачем? – перебил Варданов.

Он отлично помнил свое обещание Валере: оставить его в покое.

– Для подстраховки. Он явно не из спецслужб. Биография чистая. Лопух по виду. То, что нам надо. Если поймешь, что попался контрразведке, передашь пленку ему и отвлечешь внимание на себя.

В этом был резон. Варданов не впервые отправлялся на подобные задания и отлично понимал роль таких, как Плетневы.

Они пожали друг другу руки. Миша, кивнув на женские вещи в комнате, не удержался от комментария:

– Ты же не женат.

Варданов отрицательно помотал головой.

– И правильно, – одобрил Миша. – Работа у нас такая. В любой момент можно. – Он развел руками. – Я, например, в ближайшем будущем жениться не собираюсь. Представь, если с тобой что-то случится. Что она будет делать? Жалко.

Об этом Варданов как-то не успел подумать и отреагировал на реплику острее, чем хотел: сделался молчаливым и задумчивым.

Уходя, Миша столкнулся в дверях с Верой и с интересом глянул на нее.

Женщина зашла в комнату совсем по-хозяйски. Поставила тяжелую авоську с продуктами на пол и нежно проворковала:

– Здравствуй, мальчик, – и сразу заметила чемодан. – Ты куда это собрался?

Варданов не торопился отвечать, и Вере стало тревожно.

– Слушай, тут такое дело, – начал он, заметно нервничая. – Я тут подумал… Ты была права. Мы – не пара.

Он вздохнул, собираясь с мыслями, и продолжил уже абсолютно уверенно:

– Я ненадежный товарищ. Со мной никакой определенности, никакой опоры. Нам нужно прекратить все это, пока не поздно.

Вера ошарашенно слушала.

– Ты меня выгоняешь? – шепотом произнесла она.

На такой вопрос Варданов не знал, что ответить. Его молчание еще сильнее оскорбило Веру, и она, отвесив ему звонкую пощечину, ушла.

Варданов сел на стул и постарался собраться с мыслями. Он смотрел в одну точку, не в силах разогнать морок. Возле хрустальной пепельницы, подарка кого-то из друзей, Варданов заметил забытый Плетневым «Валидол» в металлическом цилиндре и положил его в карман куртки.

* * *

Леонид Ильич снова сидел в своем любимом кресле на даче. Позади него стоял киномеханик и крутил хронику. Аэропорт Бонна встречал советского писателя Солженицына. Возле трапа уже собралась толпа репортеров. Встретить опального писателя приехал сам Вилли Брандт. Он лично проводил писателя к машине, они уехали вместе.

– Сразу после встречи Солженицына канцлер Брандт отправился в бундестаг, где должно состояться голосование по его импичменту, – прокомментировал кадры диктор.

Следующая катушка показала Леониду Ильичу выступление Брандта в бундестаге.

– Молодец, парень! Умный! – одобрительно кивнул Брежнев.

Пока их неформальные договоренности работали, и Леонид Ильич был очень доволен.

– Дед, а кино смотреть будем? – прибежал Андрейка и обнял деда.

– Кино? Будем! Ты какое хочешь? – живо спросил Брежнев, в мгновение ока перестав быть государственным секретарем.

– «Неуловимых мстителей», – попросил внук.

– Да какой раз-то уже? – больше для вида возмутился Брежнев.

– Дед, а у «Мстителей» продолжение будет? – Этот вопрос чрезвычайно волновал Андрейку.

– Продолжение? – задумался Брежнев. – Ну конечно будет.

Киномеханик, не дожидаясь прямой просьбы, уже загружал в проектор пленку с «Мстителями».

* * *

Зал заседаний в бундестаге был полон. Импичмент канцлеру вызвал небывалый ажиотаж в общественно-политической жизни страны.

Брандт держал речь:

– Mein Dialog mit dem Osten hat die Befreiung Solschenizyns bewirkt. Wir haben die Kommunisten herausgefordert, und die Kommunisten sind ins Schwanken gekommen. Diktator Breschnew hat sich in unsere Forderung gefügt![279]

В зале раздались аплодисменты его сторонников.

– Ich trete für den Frieden innerhalb des Landes und für den Frieden zwischen den Ländern ein. Mir wird oft vorgeworfen, ich schmeichele mich bei dem Osten ein oder gar katzbuckele vor ihm. Aber mein Dialog mit dem Osten gründet sich auf den Wunsch, mein Land abzusichern[280].

Такое заявление вызвало ропот одобрения у собравшихся. Брандт выглядел довольным, слишком хорошо понимая, что широкие жесты вроде вызволения опальных писателей выглядят в глазах общественности благородно.

* * *

Дэвид Мёрфи тоже не мог пропустить выступление канцлера в бундестаге. Он сидел в своем кабинете и смотрел трансляцию с неизменным бокалом виски в руках. Ему определенно не показалось, Брандт вел свою игру.

– Aber mein Dialog mit dem Osten gründet sich auf den Wunsch, mein Land abzusichern, – закончил выступление канцлер.

Оно отнюдь не подняло настроение шефу ЦРУ. От камер не ускользнуло, что Брандт заметно нервничал, когда спикер бундестага поднимался на трибуну и готовился зачитать результаты голосования. Он разорвал конверт и в наступившей тишине произнес:

– Nach Abstimmungsergebnissen wurde eine Amtsenthebung von Kanzler Brandt mit einem Vorsprung von drei Stimmen abgelehnt[281].

Зашумели аплодисменты. Крупным планом показали улыбающиеся лица канцлера и его статс-секретаря. Мёрфи продолжал задумчиво смотреть, потягивая виски. В его лысеющей голове уже зрели планы. Проигрывать зарвавшемуся политикану он не собирался.

* * *

У входа в зону вылета в Шереметьево уже ждал серьезный Плетнев.

– Как-то ты без боя в этот раз лететь согласился. Обычно сопротивляешься, – с некоторой опаской сказал Варданов другу.

– С Кирой неприятный разговор вышел после нашей пьянки с Баром, – признался Валера. – До сих пор дуется, говорит, что я испортил ей Новый год. А она такой человек: быстрее остывает, когда ей на глаза не попадаешься. Тут лучше уехать. Вернусь с цветами и духами – будет проще мириться. Ну, и с лекарствами: знаешь, сколько у нее больной родни?

Варданов вновь задумался. Валеру кто-то ждал. У него была семья. Кто теперь будет ждать его? Погруженный в свои мысли, Варданов не заметил чужого чемодана и споткнулся.

– У тебя все в порядке? – спросил Плетнев, которого начинал слегка нервировать вид молчаливого товарища.

– Да. Все хорошо, – поспешил успокоить его Варданов. – Валер, мы на всякий случай полетим отдельно.

– На какой случай? – не поддался Плетнев.

– За мной наружка может увязаться на границе. Они наверняка меня уже пробили. Если все нормально, вернемся вместе. Если меня поведут, я скину тебе кое-что. Передашь и вернешься без меня. Считай это приказом, – спокойно сказал Варданов.

– Ты мне не командир, – насупился Плетнев, предчувствуя, что его миссия снова не ограничится простой «передачей».

– Но более опытный товарищ. Ты забыл? – попытался разрядить обстановку Варданов и передал ему «Валидол».

– Если снова решил остаться, просто скажи. Я пойму, – вдруг сказал Плетнев, внимательно осматривая металлический пузырек с таблетками.

Варданов ничего не ответил. Ему не нравилось собственное состояние. Эмоции мешали думать, а это было недопустимо. В самолете они сидели далеко друг от друга, и каждый с волнением ожидал прилета.

* * *

Берлин встретил их пасмурным небом. Варданову без проблем вернули его паспорт, но пограничник остановил его.

– Bitte mitkommen[282], – велел он.

– Was is’t los?[283] – напрягся Варданов.

– Grenzkontrolle[284], – просто ответил пограничник и проводил его в комнату досмотра.

Плетнев стоял в конце очереди и очень надеялся, что задание не придется выполнять в одиночку.

* * *

В комнате досмотра их уже ждал Кёне.

– Bitte öffnen Sie Ihren Koffer[285].

Варданов подчинился. Начался обыск. Каждая вещь из чемодана Варданова была осмотрена. Разбирали шариковые ручки, потрошили сигареты, вспороли подкладку чемодана, оторвали каблуки у башмаков.

Все вещи Варданова лежали на столе огромной, неаккуратной кучей. Он был чист. Пограничник беспомощно обернулся к Кёне. Тот кивнул, разрешая отпустить Варданова.

* * *

Он успел как раз вовремя: Плетнев уже переходил на территорию Западного Берлина. Варданову на этот раз быстро вернули документы, и он, оказавшись на той стороне, кивнул Плетневу, приглашая следовать за собой. К остановке такси они шли раздельно.

Такси приехало к отелю «AM ZOO» на тесной Альфред-Брем-Плац. Не теряя времени, Варданов и Плетнев быстро забежали внутрь. Следом за ними уже подъезжал автомобиль. Агенты Штази тоже поджидали «гостей», сидя в машине напротив входа. Один из них кивнул на подъехавший черный мерседес, в котором сидели агенты Мёрфи, и сказал напарнику: «CIA ist schon hier»[286]…

* * *

Отстояв небольшую очередь у стойки регистрации в холле отеля, Плетнев и Варданов получили на руки ключи от номера. Варданов зашел за угол, будто бы направляясь к лифту. Плетнев послушно пошел за ним. Вячеслав незаметно достал из кармана товарища пузырек с «Валидолом» и высыпал таблетки на ладонь, спрятав самую нижнюю в горшок с цветком.

Они поднялись в номер. Варданов подошел к окну и сразу заметил две машины наружного наблюдения. Напротив входа в отель, на другой стороне улицы, располагался небольшой магазин, который торговал продуктами и табаком.

– Схожу за сигаретами, – сказал Варданов. – Мои распотрошили.

Плетнев подошел сзади и тоже выглянул на улицу.

– Ты ж не куришь, – напомнил он.

– Видишь знак «Движение запрещено»? – спросил Вячеслав. –

– Значит, там нет проезда, – с интонацией прилежного ученика ответил Плетнев.

– Ну, на самом деле это говорит о том, что разгрузка товара происходит с черного входа, с другой стороны здания. А это значит, что там есть сквозной проход, – объяснил Варданов.

Плетнев не сразу, но сообразил, в чем заключается хитрый план товарища, и согласно кивнул.

– Пройду сквозь магазин на ту улицу, найду телефон-автомат и позвоню человеку Бара, потому что из номера звонить нельзя! А ты обживайся пока, – выдал инструкцию Варданов и вышел.

* * *

Едва Варданов покинул отель и направился к магазину, стоявшая в ста метрах от него синяя «БМВ-1500» тронулась с места и понеслась под знак. Резко затормозив, она преградила Варданову путь. Из салона выскочили два амбала и затащили его внутрь. Надели на голову мешок и обыскали.

* * *

Плетнев распаковывал вещи, когда в дверь постучали. Он увидел очаровательную горничную с коротким каре и ярко накрашенными губами.

– Zimmerservice[287], – сказала она.

– Danke, nicht nötig. Wir sind gerade eben eingezogen[288], – ответил Плетнев, смущаясь в обществе красивой женщины.

– Ich muß Wasser in die Karaffe tun, so sind die Regeln[289], – настаивала горничная.

Плетнев пропустил ее внутрь и не заметил, как женщина достала из кармана фартука шприц и, крепко схватив его за руку, сделала укол. Валерий обмяк, испуганно глядя на женщину. Последнее, что он запомнил, была ее точеная фигурка, склонившаяся над его чемоданом.

* * *

Этим утром Леониду Ильичу предстоял неприятный разговор. Он постучал в дверь кабинета Суслова и, не дожидаясь приглашения, вошел.

– Здравствуй, Миша. Что случилось? – спросил он, прекрасно осознавая причину вызова.

– Здравствуй, Леонид Ильич. Позвал тебя, чтобы ты послушал небольшой отрывок, – произнес Суслов и встал, зачитывая с листка. – Всякий социализм вообще и во всех оттенках ведет ко всеобщему уничтожению духовной сущности человека и нивелированию человечества в смерть. Советские лидеры должны отказаться от всепроникающей коммунистической партийной системы, которая сейчас правит и параллельна правительственной администрации в Советском Союзе на всех уровнях.

Он закончил и строго посмотрел на Брежнева.

– Вот ты его отпустил, – с упреком сказал Суслов.

Брежнев хотел что-то ответить, но Суслов не дал.

– Не спорь, я знаю, что это ты. Видишь, к чему это привело? Отправка Солженицына за границу – диверсия против нашего советского государства, это подорвет в него веру. Вот увидишь. Так и будет. Если сейчас не принять меры, этих солженицыных потом будут сотни! – Он взволнованно вздохнул и уже тихо добавил: – Они, как крысы, сожрут основы нашего строя.

– Крысы, Миша, жрут там, где живут. Если выгнать крысу, то в доме станет чище. По-настоящему опасно, Миша, если крысы начнут возвращаться, – ответил на это Брежнев.

Он вышел из кабинета, не попрощавшись. На кону стояло слишком многое, чтобы он мог позволить себе переживать о каком-то диссиденте. Если его высылка поможет предотвратить войну, то и черт с ним!

* * *

С головы Варданова сняли мешок. Он увидел, что сидит в небольшой комнате, с решетками на окнах, на стуле, в наручниках. За столом напротив Варданова сидел улыбающийся человек и говорил по-русски с английским акцентом.

Внешностью он был вылитый американец. Мощная челюсть, открытый взгляд и пышная шевелюра, уложенная в прическу, которую в Союзе назвали бы пижонской. Одежда у него тоже была американской и стоила дорого.

– Здравствуйте, Вячеслав… Вода, кока-кола, виски? – предложил он.

– Воды, если можно, – спокойно ответил Варданов.

Агент подал ему стакан.

– Мы, Вячеслав, знаем про вас все. Про послевоенную работу в Берлине, про увольнение из КГБ, про вашу работу в издательстве, – начал американец.

– Кто – мы? – переспросил Варданов.

– Друзья Германии. Вы ведь любите Германию? – агент глумливо улыбался. – Мы вас долго держать не будем. Просто расскажите, с какой целью вы сюда приехали, и мы вас отпустим, еще и денег заплатим. Родина не оценила вас по достоинству, несправедливо наказала, но есть люди, которые в состоянии оценить ваш талант.

– И это вы? – решил уточнить Варданов.

– Да, мы, – ничуть не смутившись, ответил агент.

В это время на столе зазвонил телефон.

Мордатый поднял трубку и ответил на чистом английском языке:

– Tell him, I’ll be in Washington in a week. Yes, indeed, we have the agent and now we have to arrange him a decent life in the United States[290].

Он положил трубку и снова обратился к Варданову.

– Ну, так что вы тут делаете, господин Варданов?

– Я переводчик. В Берлине проездом. Всего на один день. У меня в кармане билет до Буэнос-Айреса, – озвучил он заученную легенду.

Агент Штази подошел к нему и достал из внутреннего кармана билет. Усмехнулся и со всей силы зарядил Варданову в нос. Добавил еще, не давая передохнуть, и не успокоился, пока тот не потерял сознание.

Когда Варданов пришел в себя, над ним стоял агент Штази и продолжал допрос.

– Еще раз спрашиваю: какова ваша миссия в Берлине?

– Я – переводчик, еду в Аргентину на конференцию по литературе, в Берлине пересадка, – продолжал гнуть свою линию Варданов.

Удары последовали с новой силой. Забытье спасительной волной снова накрыло Варданова.

* * *

В кабинете главы штаб-квартиры ЦРУ в Берлине было суетно. Все утро к нему с докладом приходили агенты.

– Einer der Russen ist von der Stasi entführt worden. Zuerst fuhren sie ihn in einem Zivilwagen, dann legten sie ihn in den Gepäckraum eines Diplomatenfahrzeuges[291].

На лице Мёрфи появилась хищная улыбка.

– Milke verzeiht nicht diejenigen, die hinter seinem Rücken agieren, und eine Annäherung zwischen Brandt und der UdSSR verhindert. Er wird sie vernichten. Einen nach dem anderen[292].

Это были хорошие новости впервые за долгое время. Если все пойдет так, как он предполагал, то всю работу сделают его оппоненты, а он, Мёрфи, соберет сливки. Он поставил пластинку в проигрыватель и глубокомысленно произнес:

– Je schlimmer die Beziehungen zwischen den Sowjets und der BRD sind, desto besser für die DDR. Du wirst mir nicht glauben, aber sogar die Stationierung von Raketen kommt Honecker entgegen. Sobald die Beziehungen UdSSR – BRD besser geworden sind, wird es keine DDR mehr geben[293].

Мёрфи закрыл глаза, смакуя хорошие новости. Из проигрывателя доносился цыганский романс.

* * *

Варданова вели по коридору, на стенах которого висели портреты Маркса и Энгельса. Он понял: то, что происходило в комнате допросов, было всего лишь спектаклем, и

Варданова провели в кабинет к Мильке.

– Na, Ich begrüße Sie, Genosse Vardanow, ich gratuliere, Sie haben die Prüfung bestanden. Entschuldigen Sie, dass unser Mann an Ihnen vergriffen hat, aber so sind die Prüfungsregeln. – Он протянул руку Варданову. – Wissen Sie, wer ich bin?[294]

– Milke, Minister der Staatssicherheit der DDR,[295] – ответил Варданов, пожимая ему руку.

– Es schmeichelt mir. Diese Situation gefällt mir nicht, aber persönlich Genosse Andropow hat mich gebeten, Sie auf die Probe stellen. Ich und Juri Wladimirowich, wir sind alte Freunde. Jetz sind Sie außer Verdacht. Eins noch. Genosse Andropow sagte, dass Sie mich auf dem Laufenden halten werden[296], – продолжил Мильке.

– Was für eine Operation? Ich bin einfacher Übersetzer, in Westberlin zum Umsteigen. Das soll ein Fehler sein[297], – мрачно ответил Варданов.

Лицо Мильке тут же перестало быть приветливым. Он закурил и серьезно посмотрел на Ваданова:

– Gut denn… Klar. Hör zu. Du siehst ja ein, dass es mit dir, so oder anders, aus ist. Andropow wird dich ausnutzen und wegschmeißen, was früher schon der Fall war. Denk mal nach, wäre es für dich nicht besser, für mich zu arbeiten? Erzähl mir die Details, wir werden uns gemeinsam überlegen, wie wir dir helfen können, aus dieser Patsche herauszukommen[298].

Он замолчал и отошел к столу.

– Wir haben viele Möglichkeiten, wir geben dir Geld, schicken nach Kuba. Dort ist Ozean, schöne Frauen, oder nach Südamerika, wir sind Partnerländer mit Chile. Auf alle Fälle ist das besser…[299]

– Ich bin einfacher Übersetzer[300], – твердо повторил Варданов.

Мильке помрачнел и вызвал конвоира.

– Abführen![301] – приказал он.

Когда Варданова увели, в кабинет Мильке зашел Кёне.

– Keine Beweise, keine Ansätze. Ein zäher Bursche[302], – подвел министр печальный итог.

– Beseitigen? Er ist nicht der Erste und nicht der Letzte,[303] – просто спросил Кёне.

Мильке задумался. Вступать в открытую конфронтацию не хотелось. А Советский Союз совершенно точно не оставит без внимания гибель пусть и отставного, но офицера КГБ.

* * *

Глубокой ночью автомобиль с дипломатическими номерами остановился в парке. Из него вышел агент Штази, открыл багажник и вытащил оттуда обмякшее тело Варданова. Столкнув его на обочину и убедившись, что никто этого не видел, агент сел в машину и уехал в туман, спугнув дремлющих птиц, что проводили его криками.

Глава 4. Последний ход

Сквозь сумерки зимнего утра было слышно, как просыпался огромный город: шумели мусоровозы, где-то гудели сирены «Скорой помощи», кто-то гулял с собакой. Рассвет медленно выдергивал Варданова из спасительного обморока. Наконец тупая боль в правом ребре заставила его открыть глаза. С трудом вдохнув морозный сырой воздух, он судорожно начал вспоминать события последних часов. Не давая себе времени, Варданов поднялся и на нетвердых еще ногах побрел вдоль по парку в сторону дороги.

До отеля было около пяти кварталов. Выходило прилично, даже если срезать. Для автобусов было слишком рано. Машин на улице тоже было негусто, но попробовать поймать попутку все же стоило, жаль только, что внешний вид не внушал доверия. Варданов наспех оглядел свое отражение в витрине. Поправил свитер, пригладил растрепанные волосы. Били больно и точно. Лицо распухло, и за багровыми подтеками отчетливо угадывались будущие синяки. Кое-как вытерев кровь, Варданов, не обращая внимания на головную боль, двинулся дальше.

К отелю он подошел, когда в холле уже начали утреннюю уборку. Кто-то из ранних постояльцев сидел в лобби, ожидая заселения; кто-то не спеша прохаживался вдоль стойки регистрации. Портье торопливо что-то записывал в книгу учета. Варданов свернул за колонну к горшку с цветком. Возле него уже крутился с лейкой работник отеля. Ничуть не церемонясь, Варданов отодвинул молодого парня в сторону и принялся рыться в земле.

– Entschuldigung[304], – только и сказал он.

Мокрая земля налипала на пальцы, но поиску не препятствовала. Варданов быстро нашел контейнер и сунул его в карман.

Теперь следовало как можно скорее покинуть отель. В три шага он пересек холл и оказался у лифта. Портье с интересом посмотрел на постояльца: уходил он совсем в другом виде – но понимающе улыбнулся Варданову, словно одобряя бурные приключения советского товарища в капиталистическом раю гедонистов.

Дойдя до своего номера, Варданов принялся стучать. Плетнев открыл, когда Варданов уже был готов высаживать дверь. Вид у него был заспанный и растерянный одновременно. Костюм был помят, а галстук съехал куда-то за плечо. В номере был разгром.

Все вещи валялись в жутком беспорядке. Ящики светили пустотой, кровать и та была перевернута, а матрац неловко лежал рядом.

– Что тут произошло? – взволнованно спросил Варданов.

– Вчера пришла горничная, – испуганно зачастил Плетнев. – Последнее, что помню, – потолок. Проснулся час назад. Наверно, забрали пленку.

Вместо ответа Варданов достал из кармана таблетку и ухмыльнулся.

– Ну, хоть выспался, – попытался пошутить Плетнев. – А ты где был?

– Будем уходить, – серьезно сказал Варданов и принялся собирать вещи, не обращая внимания на удивленные взгляды друга.

* * *

Ковровая дорожка в кабинете Брежнева заглушала шаги его хозяина. Леонид Ильич ходил туда-сюда, нервно курил папиросу. В дверях показался Андропов. Леонид Ильич вопросительно глянул вместо приветствия. Андропов только отрицательно покачал головой:

– Десять часов, отведенные им в Берлине, прошли, – серьезно сказал он. – Они должны были вернуться назад. По моим данным, границу СССР они не пересекали.

Юрий Владимирович напряженно смотрел на шефа. Тот подошел к столу и принялся раскладывать письменные принадлежности и бумаги на равном расстоянии друг от друга в попытке унять приступ тревоги. Докурил сигарету почти до фильтра и рассеянно затушил окурок в пепельнице.

– Какие есть варианты? – не глядя на него, спросил Брежнев.

– Варианта два. Первый – пленка у ЦРУ, – начал Андропов, слегка покачиваясь с носка на пятку.

– Что они предпримут? – оживился Брежнев.

– Скорее всего, уничтожат информацию и поменяют планы, – неспешно ответил Юрий Владимирович.

Телефонный звонок прервал следующий вопрос генсека. Тот, впрочем, не стал отвечать: поднял и сразу положил трубку.

– Значит, мы сыграли на руку врагу, – убежденно заключил он. – А второй?

– Второй – пленка у Штази, – быстро ответил Андропов, но тут же очень серьезно продолжил: – Тогда она окажется у Суслова с соответствующим сопровождением, и нас запишут в изменники Родины.

Брежнев, наконец, отвлекся от бумаг на столе и какое-то время стоял молча. Потом вновь закурил и твердо сказал:

– Сжечь страну я никому не дам,

Привыкший в силу профессии осторожно относиться к столь опасным заявлениям, Андропов недоверчиво посмотрел на Брежнева, вслух, однако, ничего не сказал. В дверь постучали.

– Войдите! – откликнулся Леонид Ильич внезапно охрипшим от напряжения голосом и вынужден был откашляться. – Войдите! – повторил он.

В дверях появился адъютант Леонида Ильича, невысокий коренастый мужчина в форменном кителе.

– Леонид Ильич. Я звоню, но почему-то… – Он осекся, увидев грозный взгляд патрона. – Там ваши портреты привезли, нужно утвердить, – нерешительно продолжил он.

– Да пошел ты в задницу со своими портретами, – зло ответил Брежнев.

Мужчина еле заметно вздрогнул и поспешил ретироваться.

* * *

Среди встречающих в зоне прилета Шереметьево светлая макушка Миши слегка терялась. Он пристально оглядывал спускающихся на эскалаторе людей с чемоданами в руках. Варданова и Плетнева среди них не было. Ожидание явно затягивалось. Миша только крепче сжал челюсти, готовый ждать до победного.

* * *

Когда сборы были закончены, Плетнев вытянулся по струнке, смешно изображая солдата.

– Я готов! – отрапортовал он.

Варданов скептически осмотрел товарища и вдруг помрачнел. Он не спеша обошел Плетнева, задумчиво потирая подбородок, сел на кровать и решительно сказал:

– Не пойдет. Так идти нельзя. Как-то нужно сбрасывать всю эту шоблу, – он кивнул в направлении окна, за которым уже дежурили агенты Штази.

В коридоре послышался какой-то шум, и Варданов быстро прильнул к двери и уставился в глазок. Из номера напротив выезжала крупная дама. Вслед за ней портье катил тележку с вещами. Женщина, поправив жемчуга на могучей груди, что-то бросила портье и отправилась вместе с ним к лифту. Тележка с вещами осталась без присмотра.

В голове Варданова тут же родился план. Он коварно ухмыльнулся, глядя на Плетнева и, ничего не говоря, быстро вышел в коридор. Спустя секунду вернулся с чемоданом в руках.

– Это что? – растерянно спросил Плетнев.

Ответом ему была ухмылка друга, который принялся доставать из чемодана женские платья.

* * *

Холодный свет в штаб-квартире ЦРУ в Берлине не прогонял ранних зимних сумерек. Проницательный взгляд босса неприятно скользил по лицу Марты, пока ее напарник, облаченный в серый, узкий в плечах пиджак, докладывал:

– Stasi ließ den Russen namens Vardanow gehen[305].

Мёрфи поднял недовольный взгляд, но промолчал.

– Er ist ins Hotel zurückgekehrt, und wird im Moment von Fellows und Smith überwacht[306].

Не меняя выражения лица, Мёрфи, этот пожилой, но все еще не растерявший былого лоска мужчина с жестким взглядом, поднялся из-за стола, отошел к бару и привычным жестом налил себе виски. Пойло помогало думать, а думать предстояло немало. Эти русские снова не давали расслабиться.

Когда первый глоток приятно обжег горло, Мёрфи вернул стакан на место и закурил.

– Warum hat Milke ihn nicht kalt gemacht?[307] – мрачно спросил он.

Агент на секунду растерялся. Он не привык строить догадки и был не силен в анализе и прогнозах, значительно уступая Марте. В их тандеме он отвечал за физическую силу.

– Vielleicht hat er herausbekommen, dass seine Mission die DDR in keiner Weise bedroht?[308] – ответил он первое, что пришло ему в голову.

Судя по тому, как поморщился Мёрфи, он не угадал.

– Nein. Höchstwahrscheinlich hat verstanden, wer dahintersteckt und erschreckte[309], – поспешила спасти ситуацию Марта. Она прекрасно знала, как ее шеф не любил вопросы без ответов, и не хотела лишний раз попадать под горячую руку.

– Diese zwei haben etwas bei sich gehabt. Irgendeine Information[310], – добавила она, немного подумав.

В конце концов, делать вид, что Штази ничего такого не замышляло, было бы ошибкой.

– Ich habe jeden Zentimeter des Hotelzimmers abgesucht. Da war nichts[311], – продолжала Марта.

– Er konnte noch vor dem Hotel übergeben haben[312], – прервал ее шеф.

– Nein, – возразила Марта, – Er wurde von der Grenze aus geführt. Aus dem Hotel ging Vardanow nur noch einmal heraus – in den Laden und wurde sofort von der Stasi festgenommen. Pletnjow verließ nie sein Zimmer. Sollten sie etwas auch gehabt haben, wäre das auf dem Zimmer oder an Vardanow gewesen. Wenn an Vardanow, so wird dieses Etwas bei der Stasi sein. Andere Varianten gibt es nicht[313]. – Ее собранность плохо скрывала напряжение, с которым она говорила.

– Oder irgendwo im Hotel, außerhalb des Zimmers[314], – сказал Мёрфи, задумчиво глядя на суетящийся Берлин из окна.

– Er konnte nicht[315], – упрямо возразила Марта, даже не пытаясь скрыть раздражение.

А вот это было уже интересно. Немногие осмеливались открыто дерзить Мёрфи. И все они были крайне любопытны начальнику ЦРУ. Посредственностей он не терпел, а вот с талантливыми людьми уживался плохо, потому что те не очень терпели его. Марта была исключением, приятным, надо сказать. Хороший оперативник, она умела работать с информацией, анализировала и сопоставляла факты. А еще понимала, что в политике, как в хорошем спектакле, главное – успеть вовремя повернуться к зрителю нужной стороной.

Мёрфи внимательно посмотрел на коллегу Марты. Не найдя в нем ничего, за что стоило бы похвалить детину, Мёрфи просто сказал:

– Du bist frei, Garry[316].

Когда они остались одни, Мёрфи строго посмотрел на Марту. Выдержав паузу и удостоверившись, что достиг нужного эффекта, он сказал:

– Dieser Vardanow suchte nach dir[317].

Она не смогла скрыть эмоции. Удивленное лицо шефа не обещало ничего хорошего. Ей бы не простили ошибки, она это понимала. Сжав на мгновение тонкие пальцы, Марта как можно спокойнее ответила:

– Wir haben uns in Moskau getroffen[318].

Такой ответ не устроил Мёрфи, и он продолжал выжидательно смотреть на подчиненную.

– Wir hatten ein Verhältnis. Ich verheimlichte das, weil dies meine Karierre schädigen konnte[319], – рассказывала женщина.

Мёрфи жестко посмотрел на Марту, ничуть не доверяя ее словам:

– Du siehst ja ein, wir dürfen nicht herumrätseln, ob sie es geschafft haben, die Information weiterzuleiten oder nicht. Auch riskieren dürfen wir nicht. Es bleibt eins übrig – die wegzuschaffen[320].

Марта замерла на секунду, но, вовремя опомнившись, кивнула.

– Auch eine Schießerei in Berlin kommt nicht in Frage. Deswegen musst du mit ihm Kontakt aufnehmen und alles schnellstens erledigen. Schön still, friedlich, quasi aus einer natürlichen Ursache[321],– все так же жестко глядя на нее, закончил Мёрфи.

Мёрфи мрачно смотрел ей вслед. Стоило приставить наблюдение и за самой Мартой. Ему не понравилось, что всю информацию по Варданову пришлось вытягивать чуть ли не клещами. У его людей не должно быть от него секретов.

* * *

Они действовали как условились. Первым выдвинулся Варданов. Он шел открыто, явно обращая на себя внимание тех, кто был приставлен следить за ним. Ему нужно было увести их подальше от Плетнева. Варданов перешел на другую сторону улицы. За ним двинулись двое крепких молодцев, еще недавно сидевших в машине. Нечего и думать драться с обоими одновременно – нужно действовать хитрее. Варданов ускорил шаг.

В это время Плетнев, старательно изображая женскую плавную поступь, неуклюже спешил от отеля. Кёне, агент Штази, который вслед за своими коллегами из ЦРУ едва не побежал за Вардановым, случайно зацепился взглядом за вышедшего из отеля Плетнева. Вроде все было в порядке, если бы не страшные мужские ботинки, что так некстати выбивались из общего ансамбля.

– Du verfolg den ersten, und ich spaziere mal hinter jener interessanten Frau her, stöbere mal in ihrer Tasche umher[323], – бросил он напарнику и устремился за Плетневым.

Варданов перешел на бег и скрылся в ближайшей подворотне. Его провожатые, потеряв мужчину из виду, резко бросились вслед. Когда первый мужчина забежал за угол, удар пришелся прямо в шею, лишив его возможности дышать. Пока агент пытался справиться со спазмом, Варданов уже нанес удар в солнечное сплетение его коллеге. Затем последовал мощный удар по затылку одному и апперкот другому. Драка получилась быстрой и не особенно шумной. Прохожие, спешащие по своим делам, даже не обратили внимание на двух мужчин, заботливо прислоненных к стене. Варданов тем временем стремительно удалялся от места нападения.

Плетнев шел совершенно спокойно. Раз Варданов сказал, что отвлечет внимание, значит, по-другому и быть не могло. К тому же в таком виде Плетнева не узнала бы и родная мать. Он уже почти подошел к остановке, как вдруг мелькнувшая сбоку тень заставила его отклониться в сторону. Тут же плечо пронзила сильная боль, и Плетнев понял, что его бьют. Сам он драться так и не научился, а потому беспомощно подставлялся под удары снова и снова. Вот и очки разбились. Плетнев понял, что попался и что сейчас его, скорее всего, убьют, и он провалит задание. Рассмотреть нападавшего не получалось, но он чувствовал, что его волокут в подворотню.

– Hey, du…laß die Frau los[324], – услышал он сквозь боль.

Огромный детина в наколках и байкерской черной косухе угрожающе двинулся на агента Штази, крепко державшего за грудки Плетнева.

– Geh mir aus dem Weg[325], – огрызнулся Кёне.

Не желая больше вступать в полемику, детина взял агента за шкирку и оттащил от Плетнева словно пушинку. Кёне развернулся и ударил. Удар следовал за ударом, и в этой суматохе стало уже не до Плетнева, который побежал что есть мочи вдоль по улице. Он двигался так быстро, как это позволяло неудобное платье и большой вес. Не было сомнений, что в слабом и рыхлом теле работника умственного труда бьется отважное сердце советского патриота, но вот нормы ГТО Плетнев бы не сдал.

Добежав до телефона-автомата, он влетел в кабинку и трясущимися от напряжения пальцами кинул монетку в отсек, чудом попав в отверстие.

Столь экстравагантная дама не могла не привлечь внимания прохожих. Двое подростков, что стояли у ларька с мороженым, без стеснения обсуждали действия странной фрау и тыкали в ее сторону пальцами: уж слишком поведение Плетнева выбивалось из размеренной суеты рабочего утра.

«Дама» схватила трубку и срывающимся от одышки голосом почти закричала:

– Hallo!

Плетнев услышал пощелкивание на другом конце провода и назвал условленный пароль:

– Gemeinschaftswohnung[326].

После секундной паузы Плетневу ответили:

– Ich höre zu[327].

– Wir fragen an ein Treffen in einer Stunde am vereinbarten Ort[328], – затараторил Плетнев.

– Sie wurden früher erwartet. Ein neues Treffen will vorbereitet sein[329], – озабоченно сообщил голос в трубке.

Пара пожилых фрау степенно направлялась к телефонной будке, где Плетнев пытался вести переговоры. Между ними оставалось каких-то пять метров, но даже с такого расстояния – Плетнев готов был в этом поклясться – дамы смотрели на него осуждающе и непременно опознали бы в нем самозванца, а то и советского шпиона заодно, будь у них такая возможность.

– Wir können nicht warten. Wir haben Ausnahmezustand,[330] – почти умоляюще сказал Плетнев.

– Ich muss berichten[331], – голос был непреклонен.

Между тем вставшие неподалеку от кабинки фрау с интересом наблюдали за поведением «крупной дамы» и о чем-то тихо переговаривались. Неизвестно, что конкретно – две назойливые старушки или пропущенные удары – послужили последней каплей, но мужчина не выдержал:

– Да что ты за баран?! – на чистом русском языке закричал Плетнев, чем начисто отбил у «старых кошелок», как он назвал их про себя, желание звонить куда-либо.

– Wird in einer Stunde sein![332] – отрезал он и бросил трубку.

Этот выплеск адреналина определенно придал Плетневу уверенности, а вид опасливо озирающихся старушек, спешащих по улице подальше от него, и вовсе поднял ему настроение.

Варданов, оторвавшийся от агентов Мёрфи, все еще ходил кругами. Он отлично знал, что Штази так просто с него не слезет. Зашел в кафе. Сел немного в стороне от окна – так, чтобы видеть, что происходит на улице, и чтобы непременно видели его. Времени оставалось с запасом, поэтому Варданов, сверившись с часами, заказал пиво, выдохнул и позволил себе слегка расслабиться.

Злость потихоньку уступала место усталости и раздражению. Подходя к редакции Домбровского, Плетнев ощущал себя сильно пьющей женщиной, которую поколотил муж. Прохожие бросали на него презрительные и одновременно сочувствующие взгляды. Несуразная фигура слишком выделялась на фоне строго одетых офисных служащих, обычных для этого района. Пальто жало ему в плечах, а платье в отсутствие груди смешно задиралось кверху на отчетливо проступающем животе.

В холле Плетнева встретил вахтер, молодой мужчина с едва заметными усиками над верхней губой, который даже не потрудился скрыть, насколько ему неприятен вид «фрау».

– Mit Verlaub zu sagen, Frau, das hier ist ein Privatgelände. Sie brauchen ein Betriebsausweise[333], – процедил паршивец.

– Ich heiße Frau Ziesel, ich soll ins Arbeitszimmer im Obergeschoss[334], – больше не считая нужным изображать из себя леди, пробасил Плетнев.

Странная манера общения не впечатлила мужчину. Что он, в самом-то деле, мужиковатых теток не видел?!

– Eine Frau Ziesel möchte Sie sprechen, – услужливо сообщил он. – Zu Befehl[335].

Широко улыбнувшись во все тридцать два зуба, словно он впервые видел Плетнева, вахтер указал на лифт:

– Bitte herein,[336] – почти пропел он.

Слишком уставший, чтобы удивляться, Плетнев послушно прошел дальше вдоль коридора, мимо стойки дежурного.

* * *

Как женщина, Плетнев определенно производил впечатление. Стоило ему зайти в кабинет Домбровского, как все присутствующие на мгновение забыли, зачем они вообще здесь собрались. Достав из кармана заветный контейнер, за который чуть более часа назад он получил в челюсть, под ребро и куда-то в район почек, Валерий счел нужным объясниться:

– Meine Herren, Ich bitte Sie, mir diese Maskerade zu verzeihen. Wir wurden dicht überwacht. Da müssen wir uns allerlei bizarre Tricks einfallen lassen[337]. – На этих словах он стушевался, ведь не каждый день приходится появляться перед уважаемыми людьми в женском платье. Домбровский не в счет: они видели друг друга такими, какими никто не помыслит видеть ближних своих.

– Wer überwacht Sie?[338] – строго спросил Бар.

– Bin schon ganz durcheinader[339], – просто ответил Плетнев и тяжело опустился на предложенный стул.

– Wir werden Ihre Materialien untersuchen und uns in nächster Zeit melden[340], – ответил Брандт.

– Wir können ohne Ihre Antwort nicht zurückkehren, – вспоминая наставления Варданова, ответил Плетнев. – Und ich bin weder Kundschafter noch Politiker… Ich bin müde, ich muss nach Moskau[341], – добавил он от себя и с чувством вздохнул.

Неизвестно, это ли признание или нелепый вид Плетнева растопили лед, но Брандт, улыбнувшись, неожиданно мягко для человека на таком посту произнес:

– Gut. Morgen kriegen Sie eine Antwort[342].

– Meine Herren, könnten Sie für mich Männerkleidung finden?[343] – извиняющимся тоном попросил Плетнев. Выходить в таком виде на улицу снова для него было подобно смерти.

Переглянувшись со своим помощником, Брандт подошел к двери и, приоткрыв ее, жестом пригласил охранника внутрь.

* * *

На улице уже начинали зажигать огни, когда еще не разгримированная после съемок Желтовская легко выпорхнула из здания телецентра на Шаболовке и, рискуя поскользнуться на тротуаре, поцокала каблучками к машине мужа. Женщина придирчиво оглядела свое отражение в небольшом зеркальце на обратной стороне козырька. Оставшись довольной, она повернула ключ в зажигании, как вдруг что-то привлекло ее внимание: на коврике поблескивала женская сережка. Ни о чем не подозревающая Желтовская наклонилась, чтобы поднять ее, на ходу размышляя, какое из украшений не досчиталось пары, как вдруг лицо актрисы застыло: она поняла, что сережка принадлежит не ей. Судя по всему, хозяйкой была молодая женщина. Дамы постарше такое не носят.

* * *

Варданов заметил товарища издали. Плетнев шел, слегка припадая на правую ногу. Одет он был, не в пример утреннему туалету, в строгий костюм. Брюки были длинноваты, но пиджак в плечах сидел хорошо.

– Как прошло? – спросил Варданов.

Плетнев тяжело осел на стул напротив.

– Прошло нормально. Ответ завтра утром, – вздохнул он и растер ладонью грудь. – Я устал. Мне нужно помыться. Мне плохо, Слава.

– Пошли, – коротко кивнул мужчина. – У меня есть квартира.

Плетнев удивленно вскинул брови, но спрашивать ничего не стал: не было сил. Он встал из-за стола и молча пошел вслед за Вардановым.

Квартировал Варданов на Курфюрстендам, 31, в непримечательном доме на четыре этажа. Вход в тихую парадную находился со двора. Нужно было пройти мимо продуктовой лавки, что занимала первый этаж. Они добрались уже за полночь.

Плетнева терзала одышка, когда они пешком поднимались на третий этаж. Он то и дело хватался то за перила, то за сердце. Едва они оказались в квартире, как смутно знакомый женский голос заставил его вздрогнуть:

– Hello, Slava!

В комнате на диване сидела Марта и улыбалась.

– Hello, Marta! – ответил Варданов, который если и был удивлен, то вида не подал и теперь внимательно разглядывал незваную гостью.

– Это горничная, которая меня уколола, – испуганно прошептал Плетнев и в который раз схватился за сердце.

– Verflucht![344], – вырвалось у него, и мужчина медленно осел на пол.

Первое впечатление от встречи было безвозвратно испорчено. Варданов кинулся к другу, обыскивая его карманы. Он вытащил валидол и положил его Плетневу под язык. Марта подошла сзади и обеспокоенно присела рядом с Вардановым.

* * *

В лучах проектора отчетливо виднелись клубы сигаретного дыма. Сегодня было не до сна. Брандт невесело смотрел на слайды: перед глазами мелькали таблицы с цифрами, чертежи, карты и названия городов.

– Wenn ich das richtig verstehe, sind diese Städte Zielscheiben, – рассудил Бар и начал перечислять вслух: – Swerdlowsk, Woronesh, Kuybyshev, Saratow, Gorki… Moskau. Mutmaßliche Opferzahl ab zweihunderttausend in jeder Stadt, bis zu einer Million in Moskau[345].

Брандт закурил новую сигарету и встал, чтобы пройтись. Сегодняшнее позднее заседание его неформального кабинета не сулило ничего хорошего. Американцы привыкли действовать грубо и быстро. Советский Союз тоже не собирался уступать свое влияние. Германия оказалась посреди двух конкурирующих держав, и Брандт не знал, как ему выйти из положения без потерь. На слайдах тем временем появились схемы ракет. Кажется, это была новая модификация «Першинга».

– Die Amerikaner sagten, die neue Modifikation beeinflusse die Geschwindigkeit nicht. Sie würde bloß sicherer sein[346], – вслух сказал Брандт.

– Wer sagt uns denn die Wahrheit?[347] – резонно заметил стоящий за проектором Домбровский.

– Hätten doch auch sagen können, wir sind ja Verbündete[348], – мрачно ответил Брандт, сел на прежнее место и снова обратился к слайдам.

– Wie soll manthe cover ofübersetzen?[349] – спросил он.

Домбровский отошел от проектора и присел рядом с Брандтом.

– Kontextmäßig sieht es so aus, dass, sollte Deutschland auf die Vertragsunterschreibun verzichten, würde man die Raketen unter einer Decke oder getarnt als Ersatzteile und Lebensmittel einführen müssen, – ответил он, наливая себе кофе. – Und können wir das nicht kontrollieren?[350]

Брандт невесело ухмыльнулся:

– Nein, können wir nicht. Wir besitzen kein Recht, die US-Kriegsfrachten zu untersuchen. Würden sie sagen, sie führen Ersatzteile, müssen wir das ihnen glauben. In Wirklichkeit können da Raketen oder gar Kernladungen sein[351].

Домбровский замолчал, переваривая услышанное. Он, конечно, знал, что в политике последнее слово остается за тем, кто сильнее, но не мог поверить, что кто-то в здравом уме снова готовит войну, ведь еще не зажили раны от прошлой. В

– Das ist ja unglaublich! – возмущенно воскликнул Брандт. Его мысли были заняты тем же самым. – Denn ein Gegenschlag würde ja gegen Deutschland gerichtet sein![352] – Он вскочил с места и начал мерить шагами кабинет.

– Vielleicht auch kein Gegenschlag, aber ein Präventivschlag allenfalls! Kann sein, dass Breschnew Sie gerade davor warnen wollte[353], – медленно ответил Домбровский, прекрасно понимая, что в случае ядерного удара разница невелика.

– Können wir das irgendwie überprüfen?[354] – озадаченно спросил канцлер и внимательно посмотрел на друга.

* * *

На стене, заклеенной старыми обоями, тепло горело бра. У окна стояла Марта и смотрела на спящий Берлин, думая о своем. В свете вечерних огней ее профиль, очерченный каре, смягчился. Она постояла так какое-то время, раздумывая, что делать дальше. Марта подошла к столу с нехитрыми закусками и двумя фужерами шампанского. После секундной заминки она все же решилась и вылила в фужер с шампанским половину содержимого небольшого флакона, который достала из потайного кармана блузки. Сделав это, она вновь вернулась к окну.

Спустя пару минут в дверях появился Варданов. Постоял, любуясь Мартой. Как же давно он ее не видел! И вот она, совсем близко, но сколь многое теперь разделяет их. Он не посмел бы увидеть в ней прежнюю девушку, которой имел неосторожность увлечься и о которой думал до сих пор. Теперь перед ним стояла невероятно красивая и опасная женщина. И забывать об этом не стоило, но, глядя в ее глубокие, цвета зеленой мяты, глаза, так хотелось поддаться порыву и все-таки забыть…

– Er ist eingeschlafen, Puls hat sich normalisiert. Das heißt, der Druck ist gestiegen. Hat Kurt dir die Adresse gegeben?[355] – уточнил он, не отводя взгляда.

Марта кивнула.

– Bist du von der CIA?[356] – Стоило сразу все выяснить.

Марта снова кивнула.

– Als wir uns kennenlernten, warst du schon für die CIA tätig?[357] – Допрос продолжался.

И снова Марта согласно кивнула. К чему теперь скрывать? Варданов помрачнел, и взгляд его сделался тяжелым. Он слегка помедлил, прежде чем задать действительно важный вопрос, хотя ответ был ему очевиден:

– Sollen wir beseitigt werden?[358]

Марта снова промолчала, но в ее взгляде читался вопрос.

– Sonst wärst du nicht hier aufgetaucht. Oder du wärst viel früher hier aufgetaucht[359], – счел нужным пояснить мужчина.

Марта отрицательно покачала головой, все также не проронив ни слова.

– Wohlan, lasst uns einen trinken[360], – предложил Варданов, подходя к столу.

Он уже почти поднес фужер ко рту, как услышал голос Марты:

– Warte mal, er ist schal geworden. Ich schenke mal einen neuen ein[361]. – Марта быстрым движением подхватила фужер и вылила шампанское в раковину.

Красивая и опасная женщина… Он позволил себе забыть об этом, и вот результат. Но почему она передумала?

– Твой друг – сердечник. Ему надо пойти к врачу, когда вернётесь. Если вы вернётесь, – сказала она по-русски, не глядя ему в глаза.

* * *

В кабинете канцлера царил все тот же полумрак, было накурено. Брандт стоял у окна с сигаретой, напряженно всматриваясь в пейзаж. Он думал. Домбровский сидел напротив экрана и что-то переписывал в свой блокнот со слайдов. Крутил вперед, возвращался и вновь записывал.

– Im Flugverzeichnis, das die Amerikaner bei der Bundesverwaltung für Zivilluftfahrt einreichten, sind dieselben Daten angegeben, wie in den von den Russen übermittelten Materialien. Außerdem sind, wie bereits gesagt wurde, als Fracht Ersatzteile und Lebensmittel deklariert. Auch alle übrigen Daten werden, direkt oder indirekt, bestätigt[362], – сообщил вошедший Бар.

Канцлер ничего не ответил, продолжая о чем-то размышлять.

– Protestieren wir und verlangen, die Fracht vorzulegen?[363] – предложил Домбровский.

– Nein, – твердо ответил Брандт. – Protest einlegen wird nichts bewirke, und die nächste Misstrauensvotumgewinnt die Opposition. Wir werden anders agieren. Wir benötigen dein ganzes Reich, Erich. Die ganze Presse[364].

В повисшей тишине всем троим стало очевидно: просто так они не сдадутся. И пусть сейчас сила не на их стороне, но даже такую ситуацию можно обернуть на пользу. Домбровский и Бар смотрели на Брандта, ожидая распоряжений.

* * *

Вокруг было тихо, только слышались редкие проезжающие авто за окном. Отсвет фар скользил по потолку и падал на красивое лицо Марты. Она лежала у Варданова на груди совсем как много лет назад, и была только его.

– Ты по-прежнему хорош, – сладко потянувшись в его объятиях, сообщила она.

Варданов ничего не ответил: обсуждать подобное с женщиной он не привык.

– У тебя есть семья? В СССР? – вновь спросила Марта. – Хотя какое это имеет значение? Прости, – стушевалась она. Они оба не могли позволить себе настоящей откровенности друг с другом.

– Ты замужем? – спросил Варданов.

– Зачем нам это обсуждать? – возразила она и тут же задала встречный вопрос: – Ты думал, что мы когда-то можем встретиться вновь?

Думал ли он? Наверняка, если столько лет хранил ее фотокарточку, но ей, пожалуй, знать об этом не стоило.

– Это было мое лучшее время, – сказала она горячо. – Лучшее.

Марта говорила по-русски с заметным акцентом, но очень хорошо.

– Что ты будешь делать? Ты же не убила нас, – спросил он, прекрасно понимая, как она подставилась.

– Не знаю, – немного легкомысленно вздохнула Марта. – Подумаю об этом завтра. Найду трупы, Курт поможет. Или, может, ты ударишь меня? – вдруг оживилась она. – По голове? А лучше – свяжешь и изнасилуешь. – Она потянулась к нему, обнимая за шею и кокетливо хихикая. – Утром вы уедете, а меня найдут тут и спасут. – Она поцеловала его и внимательно посмотрела ему в глаза, вдруг сделавшись серьезной. – Но больше тебе сюда не приехать никогда. Какое грустное слово – «никогда». Слава, ты вспоминал меня?

– Каждый день, – признался он.

Марта недоверчиво рассмеялась, а Варданов смутился. Доказывать искренность своих слов он не привык. Пусть за него говорят поступки, а с ними был полный порядок. Хотя он частенько получал по лицу, зато совесть была спокойна. Своих женщин Варданов берег.

– А я иногда, – призналась Марта. – Вначале вообще не вспоминала, а потом вдруг начала искать в каждом мужчине.

– И много их было? – Не то чтобы он был ревнивцем, но среди всех его побед Марта стояла особняком.

– Тыща! – просто ответила Марта по-русски. – Но все хуже тебя. Хочешь остаться тут? Навсегда?

Это было чертовски соблазнительное предложение, и Варданов глубоко вздохнул, осознавая будущие перспективы.

– Я серьезно, – продолжала Марта, усаживаясь напротив него. – Попросим

Варданов по-прежнему молчал и улыбался, нежно глядя на женщину.

– Я знаю, что это невозможно, – сказала она после секундной паузы. – Ты коммунист, Слава? Ну конечно же, коммунист. Слава, ты убивал людей? – совсем по-детски спросила Марта.

– Это зачем? – Варданова озадачила резкая смена темы.

– А я убивала. Женщины должны дарить жизнь, а не забирать. – Она опустила взгляд на руки. – У тебя есть дети? Хотя не говори. Пусть я не знаю. У меня нет. Это как проклятие. Обними меня, Слава, я хочу еще раз.

– Разбудим больного, – улыбнулся Варданов, с удовольствием принимая ее в свои объятия.

– Я буду тихой как мышка, – прошептала Марта ему в губы. – А потом уйду навсегда. Сама разберусь с Куртом. Ты уедешь?

– Завтра, – ответил он.

– Обещаешь? – Бережно взяв в руки его лицо, она смотрела в его глаза. – Иначе они убьют тебя. А мне важно знать, что ты где-то есть.

Марта горячо поцеловала его, и Варданов снова позволил себе забыть обо всем, кроме этой восхитительной, красивой и опасной женщины. Его женщины.

* * *

Рабочий день только начался. По улицам торопились толпы служащих. Молодежь, сбиваясь в шумные группы, весело шла на учебу. Даже бездомный, одетый в старую грязную куртку с дырой на спине, уже «работал», приставая к прохожим.

Стараясь не отставать от общего потока, посреди улицы шел хиппи. Жизнь была к нему неблагосклонна. Вид у него был помятый. Старый кровоподтек не скрывала свежая щетина, а длинные до плеч волосы, вместо того чтобы романтично развеваться на ветру, неопрятно висели жирными сосульками.

Длинные клеши подметали улицу. Тесный полушубок был порван под мышками и застегивался только на одну пуговицу.

За спиной у хиппи была гитара.

Обогнув двух строго вида мужчин в штатском, стоящих рядом с главным входом, маргинальный тип легко прошел внутрь и тут же врезался в вахтера.

– Guten Tag[365], – неожиданно вежливо поздоровался «ребенок-цветок».

На вахтера это не произвело впечатления, и он заносчиво ответил:

– Einlass nur gegen Passierschein[366].

– Ich komme von Ziesel[367], – коротко ответил хиппи, в котором с трудом можно было узнать Варданова.

Вахтер тут же изменился в лице. Высокомерная спесь слетела с него как пожухлая листва с дерев после первых заморозков.

– Von Frau Ziesel?[368] – переспросил он на всякий случай, понизив голос.

Варданов кивнул в ответ.

– Kommen Sie rein![369] – вахтер поспешил выйти из-за стойки и проводил Варданова до самого лифта.

* * *

Закрытые двери кабинета главного редактора газеты, в которой трудился Плетнев, не спасали от всепроникающего шума. Слышался стук пишущих машинок и бесконечные разговоры, которые составляли столь же неотъемлемую часть рабочего процесса, как и постоянные перекуры.

Желтовская, баюкая дурные предчувствия, шла к главному редактору. Ей было жизненно необходимо выяснить все до возвращения мужа.

– Кира Николаевна! – Всплеснул руками редактор. – Валерий Владимирович попросил отгул. Он в последнее время часто отпрашивается с работы: то творческий отпуск берет, то неоплачиваемые выходные. – Голос его стал тише: – Работает над большим исследованием.

Желтовской совсем не понравилось то, что она услышала. Она слишком хорошо знала, что у людей творческих профессий может называться «большим исследованием».

– Над каким исследованием? – только и смогла выдавить из себя женщина.

– Я не знаю, – поспешил сказать редактор, движимый, несомненно, мужской солидарностью. – А что случилось? – спросил он с самым невинным видом.

– Леночка на месте? – холодно осведомилась Кира.

– Да, в его редакторской. – Редактор не совсем понимал, к чему она клонит.

В результате недолгих препирательств в кабинет главного редактора вызвали Леночку. Нервно теребя растянутый край вязаного кардигана, женщина испуганно смотрела то на своего начальника, то на знаменитую актрису, лицо которой приветливым отнюдь не показалось.

– Валерий Владимирович сказал, что, пока он пишет книгу, ему звонить бесполезно, – тараторила она. – Он на даче отключает телефон.

– На какой даче? У нас нет дачи. Он никак ее не достроит, – хриплым от бешенства голосом сказала Кира Николаевна.

– Я не знаю, – чуть не плача, прошептала помощница Плетнева.

– Леночка! Скажите, пожалуйста, с кем в последнее время общался Валера? – взяла себя в руки Желтовская. – Фамилия Варданов, имя Вячеслав вам не попадались?

– Нет, – уверенно ответила Леночка.

* * *

Сквозняк шевелил бумаги на столе в кабинете Домбровского. Варданова усадили на стул, напротив него расположились Бар и Брандт. После дежурных приветствий канцлер начал:

– Wir vertrauen der übermittelten Information, und werden unser Bestes tun, damit die Raketen nicht auf dem Territorium Deutschlands stationiert würden. Nachdem ich mit den Amerikanern klargekommen bin, werde ich einen offiziellen Besuch nach Moskau anfragen. Wir werden einen Friedensvertrag vorbereiten[370].

Варданов заметно расслабился. Услышанное означало, что их миссия с Валерой увенчалась успехом.

– Danke[371], – с облегчением сказал он и собрался уходить.

– Grüßen Sie die schöne Vera von mir[372],– сказал Бар, протягивая руку Варданову.

– Ich will, dass Sie mündlich Leonid Iljich meinen aufrichtigen Dank überbringen. Und hier ist dieser Brief[373], – сказал канцлер, протягивая листок.

На дорогой бумаге был отпечатан следующий текст за подписью Брандта:

«Lieber Leonid, wir werden gemeinsam die Welt retten. Die Völker der UdSSR und Deutschlands können und sollten Verantwortung für den Frieden in Europa übernehmen…

Als Reaktion auf die Versuche der USA, Atomsprengköpfe auf westdeutschem Territorium zu stationieren, baut Ihr Land derzeit eine Überlegenheit im Bereich der Mittelstreckenraketen auf. Aber Sie und ich sind gemeinsam in der Lage, eine solche Bedrohung zu überwinden und eine neue, sehr gefährliche Runde des Wettrüstens zu verhindern.

Nachdem wir einen schweren Krieg überstanden haben, streben unsere Völker nach Frieden und unsere Aufgabe ist es, ihnen Garantien für ein friedliches Zusammenleben zu geben.

Dir gewidmet Willy Brandt»[374].

Варданов прочел только первые строчки и поднял глаза на канцлера:

– Ich darf leider keine Briefe und sonstige Druckdokumente überbringen. Nur mündliche Botschaften. Das verlangen Konspiration und Sicherheit. Wenn Sie mir bitte fünf Minuten gewährten, würde ich Ihre Botschaft auswendig lernen, aber danach soll sie vernichtet werden[375].

Брандт согласно кивнул и отошел к окну, чтобы не мешать. Варданов тем временем цепко водил по строчкам глазами, проговаривая про себя слова послания. У них получилось.

* * *

Спустя час в кабинет, где еще недавно сидело первое лицо государства, незаметно вошла уборщица. Поправив форменный халат, она огляделась. Поводив для вида тряпкой по столу, заглянула в урну: внутри валялись

* * *

Неважно, какие новости Марта приносила своему шефу, – штаб-квартира ЦРУ в Берлине не выглядела приветливее: все тот же холодный свет, и все тот же Мёрфи с его внимательными глазами, которые норовили выжечь дырку в черепе того, с кем он имел несчастье беседовать.

– Es ist erledigt,[376] – коротко доложила Марта, стараясь не выдать волнения.

– Die Leichen?[377] – с чуть заметной улыбкой спросил Мёрфи.

– Am Spreeboden,[378] – ответила она, чувствуя, как вспотели ее ладони.

К счастью, дверь в кабинет начальника ЦРУ отворилась, и вошедший агент вручил Мёрфи то самое письмо, собранное из обрывков, которое зубрил Варданов несколько часов назад.

– Brandts Brief an Breschnew[379], – доложил агент.

В кабинете воцарилась тишина. Мёрфи несколько минут внимательно читал письмо, затем отложил его и произнес:

– Wurde die Echtheit des Briefes identifiziert?[380]

– Jawohl[381], – отрапортовал агент.

– Wenigstens eine gute Nachricht, – опасно сверкнул глазами Мёрфи. – Ein ausgezeichnetes Beweisstück. Nichtsdestotrotz bedeutet das, dass die Agenten ihr Ziel erreicht haben, und Brandt die Information über die Raketen erhalten hat. Geht beide[382].

Он определенно был в бешенстве, и ему не нужно было повторять дважды. Марта встала и зацокала к выходу на своих каблуках. У самого выхода она остановилась, пропуская агента вперед: сделала вид, что уронила сумочку. Со стороны шефа ее не было видно. Думая, что остался один, Мёрфи придвинул телефон. Подождав, пока ему ответят, он сказал не терпящим возражений голосом:

– Das ist Murphy. Ich brauche Erlaubnis zum Kontakt[383].

* * *

С реки Хафель, которая кое-где была подернута льдом, дул пронзительный холодный ветер. Прямо посреди Глиникского моста стоял Мильке, кутаясь в высокий воротник пальто. Рядом с главой Штази появился Мёрфи. Они обошлись без приветствий: слишком многое стояло на кону. С разных концов моста за начальством наблюдали агенты.

Мёрфи протянул коллеге склеенное письмо Брандта:

– Dieser Brief wurde eigenhändig von Brandt an Breschnew geschrieben, Die Handschrift lässt sich leicht identifizieren, und das ist ein hartes Stück, das Breschnew in Misskredit bringen und seinen Rücktritt nach sich ziehen würde[384], – серьезно сказал он.

С минуту Мильке внимательно читал письмо, затем убрал его в карман.

– Wir sind Gegner, aber jetzt fallen unsere Interessen zusammen[385], – продолжил Мерфи.

– Wir werden ihn auf Echtheit prüfen. Aber warum wollt ihr selber nicht diesen Brief gegen Brandt nutzten?[386] – резонно спросил Мильке.

– Würden wir ihn veröffentlichen, wird er Rücktritt Brands bewirken, aber wird schon nicht gegen Breschnew funktionieren. Dieser kann immer erklären, das wären Machenschaften der Imperialisten. Es ist wichtiger, Breschnew abzusetzen[387], – честно ответил глава ЦРУ.

– Sollte Breschnew abgesetzt werden, hat Brandt ja niemanden zum Vereinbaren?[388] – догадался Мильке.

– Exakt. Aber damit das funktioniert, sollte er in Moskau durch die DDR-Kanäle ankommen[389],– опасно улыбнулся Мёрфи и, не простившись, ушел к своим людям.

Мильке какое-то время постоял на мосту, обдумывая услышанное, но холодный ветер прогнал его в тепло автомобиля.

* * *

В кухне сидел Плетнев. После приступа накануне вечером он ощущал небольшую слабость в ногах, но сердце больше не беспокоило. Он даже немного порозовел, глядя на то, как Варданов собирает нехитрый обед. Он выпил таблетку и оперся о стол.

– Валер, ты как? Ехать в состоянии? – спросил Варданов.

– По дороге узнаем, – ухмыльнулся Плетнев.

Их разговор был прерван звонком в дверь. Варданов поднялся, чтобы посмотреть, кого принесло, но Марта опередила его и вошла сама, не дожидаясь приглашения.

– Sie dürfen nicht in die UdSSR zurück![390] – с порога заявила она.

Варданов не спешил отвечать.

– Ich habe gerade eben erfahren, dass Milke jetzt ein stichfestes, Breschnew belastendes Material hat, das man jetzt nach Moskau zu Suslow schicken wird. Wann und mit wem, weiss ich freilich nicht, vielleicht ist das schon geschehen. Breschnew soll abgesetzt werden. Wenn dem so sein sollte, werden Sie verhaftet[391], – объяснила Марта.

Эта новость застала друзей врасплох. Порозовевший было Плетнев снова сидел бледный и тревожно смотрел на Варданова. О том, чтобы продолжить завтракать, не могло быть и речи.

– Sie sollten verreisen,[392] – настойчиво повторила Марта.

Варданов сидел молча, судорожно соображая, что делать дальше. Остаться – означало предать Родину. Да и что он будет делать на чужбине?

– Sie müssen kein Verräter werden und nicht für die Amerikaner arbeiten. Ich selbst werde Ihnen Ausweispapiere und ein ruhiges Leben arrangieren. – Она то ли попыталась приободрить их, то ли умоляла. – Deine KGB-Leute werden dir nicht verzeihen, Slava. Bitte, fahr nicht nach Moskau ab.[393]

Варданов молчал и смотрел Марте в глаза. Плетневу показалось, что между этим двумя происходит еще один, безмолвный диалог.

– Na, da sind wir uns einig… Ich muß alles einrichten. In ein paar Stunden bin ich zurück[394], – сказала она и торопливо покинула квартиру, опасаясь промедлить и услышать отказ.

Друзья не спешили начинать разговор. Варданов курил, а Плетнев разложил на столе содержимое своих карманов и принялся пришивать пуговицу к пиджаку. – Слав, – все же решается Плетнев. – Ты из-за нее погорел? – Вместо ответа Варданов встал к плите и, достав из холодильника несколько куриных яиц, аккуратно положил их в кастрюлю.

– Я всегда мечтал, что на пенсии буду жить где-нибудь на берегу Истры, писать роман и ловить карасей, – пустился в лирические рассуждения Валера.

– А я всегда был уверен, что не доживу до пенсии, – невесело сказал Варданов и зажег газ под кастрюлей с яйцами.

Плетнев усмехнулся, оборвал нитку и в тон другу возразил:

– С моим сердцем у меня больше шансов.

Вода в кастрюле закипала.

– А помнишь, на канатке, на Домбае, ты пьяный чуть не сорвался? – вдруг сказал Варданов.

В следующую секунду они оба смеялись.

– Никогда не знаешь, что будет завтра, – вдруг посерьезнел Варданов. – Планируешь, кажется, что все учел. И тут вдруг всё меняется и может оборваться в любую секунду по любой причине: канат, компромат, выстрел из пистолета. Нужно уже перестать жить по подстрочнику – пора писать чистовик.

Плетнев внимательно посмотрел на друга. Нужно было принять решение, и Плетнев решился, потому что рядом был Славка.

* * *

Склонившись над томом Ленина, в своей квартире в кабинете сидел Суслов.

– Алло. Соединяйте, – сухо согласился Суслов, нахмурив брови – Здравствуйте, товарищ Хонеккер.

По мере того как он слушал, лицо Суслова приобретало все более озабоченное выражение. То, что он услышал, только подтверждало его подозрения и вынуждало к решительным действиям.

– Какого рода материал у вас на Леонида Ильича? – спросил он и, дождавшись ответа, продолжил: – А что это доказывает? Там написано, что Брежнев ему что-то передал? – Какие бы ни были сильные разногласия у них с Брежневым, вот так, на веру, чужие слова принимать не стоило.

– Не может быть провокацией? – Суслов предположил очевидное, но ответ ему не понравился. – Когда пришлете? – вновь спросил он. – Хорошо. Я вас понял.

Разговор был окончен. Вздохнув и одернув шерстяной кардиган, Суслов вышел из-за стола и направился в комнату жены. Он был расстроен и зол. В конце концов, он же предупреждал Брежнева, но тот всегда был слишком своенравным.

– Лиза, помоги мне, пожалуйста, – попросил он жену.

– Что случилось, Миша? – взволнованно спросила Елизавета Александровна: на нем лица не было.

– Нужно напечатать проект одного документа, – начал он.

Жена с готовностью поднялась с кресла. Вместе они вернулись в кабинет, где она расчехлила печатную машинку, вставила бумагу и выжидательно посмотрела на мужа.

– Постановление, – начал он диктовать, – о выводе Леонида Ильича Брежнева из состава Политбюро и исключении из партии…

Елизавета Александровна, бодро отстукивая по клавишам, вдруг споткнулась и недоумевающе посмотрела на мужа. Тот выдержал ее взгляд и продолжил:

– За надклассовый подход в международной политике.

Машинка вновь застучала.

– В свете недавних фактов, которые стали известны Политбюро… – продолжил диктовать он, не замечая, как вытягивается лицо его жены.

* * *

Марта вернулась спустя два часа, как и обещала. Едва открыв дверь, она тут же приступила к объяснению деталей плана.

– Jungs, wir müssen dringend zum Flughafen. Ich habe alles arrangiert. Ihr fliegt mit einer privaten Maschine. Zypern, dann Mexiko. Und in Mexiko.[395]

Тут до нее дошло, что квартира пустая, друзья уехали. На столе ее ждала записка со стихотворением Шиллера, написанная Вардановым:

Und der Ritter sich tief

Verbeugend, spricht:

Den Dank, Dame, begehr ich nicht,

Und verläßt sie zur selben Stunde[396].

Марта перечитала записку несколько раз. Посмотрела на часы и села на диван. Неужели она и вправду думала, что он останется? Как же глупо было с ее стороны поддаться порыву. Глупо и чертовски приятно. Она вновь посмотрела на записку и стала складывать ее, тщательно разравнивая места сгибов. Когда самолетик был готов, Марта подошла к окну, открыла его и запустила самолетик наружу. Подхваченный ветром, он полетел на восток, в сторону стены и разделительной полосы, совсем как ее мысли сейчас…

Стрелки наручных часов показывали два. Пора было уходить. Она еще какое-то время постояла возле окна, прежде чем покинуть квартиру окончательно.

* * *

После того как Марта неожиданно прервала их завтрак, рассказав о возможном аресте, Варданов решил жить с чистого листа, как и обещал другу. Для этого необходимо было вернуться на Родину. Поэтому он достал из тайника несколько паспортов Чили и Аргентины, что так любезно сделал для него Курт. Бросив взгляд на удостоверение журналиста ТАСС, которое все еще лежало на столе, Варданов вырезал оттуда фотографию Валеры и аккуратно вклеил в один из паспортов.

* * *

Леонид Ильич в пижаме сидел перед телевизором на своей даче. Показывали «Кабачок 13 стульев». Неожиданный телефонный звонок вынудил его прервать развлечение.

– Доброй ночи, Лиза, – сказал он обеспокоенно. – Что-то случилось с Мишей?

Получив отрицательный ответ, он облегченно выдохнул и поспешил успокоить Елизавету Александровну:

– Слава богу, конечно, приеду, – пообещал он и положил трубку.

Планы на спокойный вечер стремительно таяли. Леонид Ильич налил воды из графина, выпил, поставил стакан, погасил свет и вышел в коридор.

* * *

Двигатели почти остановились. В салоне самолета становилось шумно. Уставшие от долгого перелета пассажиры спешили собрать вещи. Из динамиков раздался голос стюардессы:

– Уважаемые пассажиры, наш самолет приземлился в городе-герое Москве, столице Советского Союза. Температура воздуха – минус тринадцать градусов.

Плетнев теперь боялся не полетов, а приземления, ареста и обвинений в госизмене. Он боязливо смотрел в иллюминатор: вслед за трапом к их самолету подъехала черная «Волга», из которой вышли двое в штатском. Плетнев толкнул Варданова в бок, показывая на машину. Внутри Варданова что-то оборвалось, и он побледнел. Глядя на то, как его друг изменился в лице, Плетнев достал таблетку валидола и положил под язык. Не хватало еще потерять сознание!

Пассажиры постепенно покидали свои места, продвигаясь к выходу. Вдруг краем глаза Варданов заметил, как в проход самолета кто-то вошел и остановился. Лица рассмотреть не удавалось, и он не смог понять, кого за ними послали. Но вот стюардессы расступились, и Вячеслав увидел представителя технических служб.

Плетнев продолжал смотреть в иллюминатор, и его взору предстал спускающийся по трапу человек в черном плаще, – судя по всему, чиновник. Он сел в черную «Волгу» и уехал.

– Товарищи, у вас что-то случилось? – подошла к ним стюардесса.

Плетнев отрицательно замотал головой.

– Можно выходить, – сообщила она.

Друзья осторожно двинулись к выходу и с опаской выглянули наружу: у трапа не было никого, в ком можно было заподозрить конвоира.

– По какому паспорту будем проходить, мучачос? – спросил мигом повеселевший Плетнев, доставая фальшивый документ.

Варданов улыбнулся другу и забрал паспорт: ни к чему это сейчас. Они вернулись домой.

В зале прилетов Шереметьево Варданов умчался к телефону-автомату, оставив Плетнева напряженно озираться по сторонам. Вокруг разносился голос диктора:

– Вниманию встречающих: совершил посадку самолет, следующий по маршруту Париж – Москва…

* * *

Рано утром возле американской базы Рамштайн уже собрались протестующие и представители прессы. Возле самого пункта КПП борцы за мир развернули палатки и заблокировали проезд. В руках демонстранты держали плакаты с надписями: «Нет войне! Нет ракетам! Хотим мира!» Среди журналистов, фотографов и телевизионщиков мелькнула хрупкая фигура Бригитты. Она ринулась в самую гущу толпы протестующих и принялась снимать. За всем наблюдал лично Домбровский, сидя в своем автобусе и что-то записывая в блокнот.

Люди тем временем перешли к активным протестам. Повсюду раздавались призывы закрыть базу:

– Nein zum amerikanischen Imperialismus! Raketen raus aus Deutschland! Zeigt uns unseren Stützpunkt!!! Das Volk Deutschlands will wissen, was hinter diesem Zaun ist! Nein zum Atomkrieg![397]

Сквозь крики пробивались сигналы

Бригитта снимала, как американские военнослужащие избивали безоружную толпу демонстрантов. Один из солдат, вырвавшись из круга протестующих, приблизился к журналистке и толкнул ее на землю. Ее камера выпала из рук и отлетела в сторону. Женщину было трудно заметить в этой давке. Воздух пронзил звук идущего на посадку самолета.

– Auf unser Land fliegt der Tod![398] – раздалось со всех сторон.

Какому-то смельчаку все-таки удалось перепрыгнуть через шлагбаум. Он побежал к взлетной полосе. Почти сразу на него спустили собак, задержали и, заломив руки, отвели под стражу. Бригитту, всю в крови, отвели к автобусу с прессой. Ее чудом не затоптали. Камера разбилась вдребезги. Протесты оказались главной темой всех информационных выпусков. Рут Брандт в волнении смотрела новости. Ее муж беседовал с Баром и не особенно наблюдал за происходящим на экране.

– Egon, alles läuft nach Plan. Dombrowski ist laut genug. Ich brauche einen Anlaß zur Ansprache. Mal abwarten, bis die Morgenzeitungen raus sind, und ausgehend von deren Reaktion, werde ich meine Ansprache abfassen. Wir werden sie in die Enge treiben![399]

Кадры с окровавленной Бригиттой показали крупным планом. Рут воскликнула, пораженная увиденным:

– Empörend! Willi, komm mal her, sieh dir das an! Das Mädchen kommt mir bekannt vor! Ich glaube, sie ist Korrespondentin![400]

Канцлер подошел к жене и замер, увидев кадры с Бригиттой. Ничего не сказав, он накинул пальто в прихожей и стремительно вышел прочь.

– Wo willst du hin, Willi?[401] – удивленно спросила Рут, но ответа не последовало.

* * *

В тесной ванной маленькой квартиры стояла Бригитта и рассматривала себя в зеркало. Она легко отделалась. На лице синяков не было, только несколько рассеченных ран на лбу, заклеенных медицинским пластырем, и царапины на щеке. Женщина поморщилась от боли, дотронувшись до них.

В дверь позвонили. Набросив халат, Бригитта открыла дверь. На пороге стоял Брандт.

– Bist du in Ordnung?[402] – взволнованно спросил он женщину.

Бригитта так удивилась встрече, что сумела только показать ссадину на лбу:

– ’ne Kleinigkeit[403], – сказала она и тут же оказалась в объятиях канцлера.

– Ich erschreckte so sehr. Brig, ich liebe dich![404] – зашептал он ей в губы и крепко поцеловал ее.

В это самое время в конспиративной квартире ЦРУ в доме напротив щелкнул затвор фотоаппарата. Сквозь плотные темно-зеленые шторы наблюдающий прекрасно видел расцвет последней поздней страсти канцлера Брандта.

* * *

Софиты ярко освещали съемочную площадку «Кабачка 13 стульев». Перед камерами блистала Желтовская, изображая сердечный приступ пани Терезы. В глубине павильона появился Плетнев. Стараясь не шуметь, он подошел почти к самой площадке и помахал жене. Он очень соскучился. Кира, окинув его равнодушным взглядом, продолжила играть.

– Вторая сцена снята, переходим на сцену с появлением пана директора! Спартак Васильевич, вы готовы к репетиции? – засуетился режиссер.

На ходу убирая салфетки из-под воротничка, на площадке появился Спартак Мишулин.

– Готов! – коротко бросил он и занял место возле отметки.

Кира была свободна. Она подошла к мужу, который собирался поцеловать ее, но отстранилась, всем своим видом показывая, что сердита.

– Тишина! – закричал режиссер и дал отмашку Мишулину.

В наступившей тишине, как выстрел, прозвучала пощечина, которой Желтовская от души наградила мужа. Съемки тут же отошли на второй план: все внимание было приковано к семейной трагедии пани Терезы. Плетнев стоял растерянный и смущенный, лихорадочно вспоминая все свои грехи робел и готовясь вот-вот начать извиняться.

– Дома в коридоре стоят два чемодана. Там твои вещи! Надеюсь, ты исчезнешь до моего появления! – отрезала Кира Николаевна.

– Кира, я не понимаю… – пролепетал Плетнев.

– Меня все предупреждали, что ты бабник, говорили, что я – третья жена и не последняя! – горько выдала Желтовская и, сдерживая слезы, чтобы не потек грим, вновь появилась на площадке, гордо неся собственное горе.

Окружающие смущенно прятали глаза. Желтовская безупречно разыграла сцену семейного скандала. Это оживило съемочную рутину. Плетнев, не любивший и всегда старавшийся избегать публичных выяснений отношений, был сбит с толку таким поворотом. Но жену он любил и прощал ей излишнюю театральность, списывая это на профессиональную деформацию. В конце концов, он сам давно стал продолжением пишущей машинки…

* * *

Мёрфи смотрел знакомые кадры беспорядков возле американской базы Рамштайн у себя в кабинете. Он был чертовски зол. Его игра, пусть и не отличавшаяся изяществом, но сильная и мощная, теперь теряла смысл: никто не станет поддерживать союзников, избивающих беззащитных людей. Мёрфи недовольно поморщился, когда в очередной раз крупным планом показали американских солдат, заламывающих руки одному из протестующих.

– Die Sachlage um den Stützpunkt Rammstein eskaliert. Zusammenstöße mit der Polizei und der amerikanischen Bewachung halten an, die Anzahl der Demonstranten wächst an. Deutschen Nachrichten – Kanäle zufolge, wolle Kanzler Brandt dazu eine Erklärung abgeben[405], – вещал диктор.

Эта новость окончательно выбила почву из-под ног Мёрфи. В ярости он налил себе виски и залпом осушил стакан. В дверь постучали. На пороге оказался один из его агентов.

– Darf ich rein?[406] – спросил он.

– Nur mit guten Nachrichten[407], – отрезал Мерфи.

Слушать очередную бесполезную информацию у него не было никаких сил.

Агент хитро улыбнулся и положил на стол шефу папку с фотографиями. На них немолодой, но все еще обаятельный канцлер в компании молодой женщины делал то, что вызвало бы праведный гнев у пуритан и определенно не понравилось бы его жене. Мёрфи оценил снимки. Ему нравилось иметь рычаги давления на тех, кто мог ему отказать. А это – он снова посмотрел на фотографии, – пусть и не слишком изящный инструмент шантажа, зато, как показывал его многолетний опыт подковерных игр, наиболее действенный. Человеку необходимо выглядеть хорошо в глазах окружающих, и ради этого он пойдет на многое.

– Wann ist das passiert?[408] – уточнил он.

– Vor etwa einer Stunde. Danach fuhr er in das Regierungshaus. Ihr Mann sagt, er habe vor, seine Ansprache an den Toren des Stützpunktes Rammstein zu halten[409], – доложил агент.

Мёрфи хищно улыбнулся. Что ж, если канцлеру угодно произнести речь, он ее напишет.

* * *

В кабинете физиотерапии стояло легкое гудение приборов. Елизавета Александровна полулежала на кушетке, когда медсестра шустро проскользнула внутрь и высоким от

– Елизавета Александровна, к вам Леонид Ильич.

– Хорошо, – ответила женщина, приводя себя в порядок.

Входя, Брежнев приветливо улыбнулся:

– Здравствуй, Лиза, – мягко сказал он.

– Здравствуй, Леонид.

Брежнев внимательно осмотрелся. Елизавета Александровна всегда была к нему благосклонна, и он ценил это. А сейчас все знали, что здоровье ее подводило, и помочь этому он был не в силах. Сам Суслов очень переживал, пусть вида и не показывал, но жена была его слабостью. Этот несгибаемый теоретик марксистко-ленинской теории в присутствии жены становился человечнее, что ли.

– Что случилось? – спросил Брежнев.

Елизавета Александровна выразительно посмотрела на процедурную сестру, которая так и стояла рядом, глядя во все глаза на Генерального секретаря. Заметив строгий взгляд пациентки, она поспешила ретироваться.

– Ты же знаешь, как я не люблю врачей, – как будто извиняясь, сказала она.

Брежнев понимающе кивнул и опустился на стул.

– Я специально записалась на процедуры и осмотр, чтобы встретиться с тобой, – начала Суслова. – Леонид, Миша собирает секретное заседание Политбюро, он хочет тебя снять.

Пусть Брежнев знал, что в случае неудачи ему придется уйти, все равно эта новость застала его врасплох.

Суслова между тем продолжала:

– Я уверена, что вам нельзя ссориться. Это вредно для страны. Вам нужно договориться, разработать совместный план. Вы дополняете друг друга. Пожалуйста, попробуй с ним помириться.

Брежнев помолчал с минуту, думая, что ответить. Глубоко вздохнул и опустил руку на плечо женщины:

– Спасибо, Лиза, вряд ли у меня что-то получится, – заключил он и вышел прочь.

Он рискнул собственным положением внутри партии и, кажется, проиграл. Но бежать от ответственности было не в его характере.

* * *

Толпа возле базы Рамштайн и не думала расходиться. С начала беспорядков число протестующих только увеличивалось. Приехали чиновники и иностранная пресса. Прямо перед воротами устроили импровизированную площадку, установив микрофоны и приготовив все для выступления канцлера.

Машина Брандта подъехала к базе. Крики тут же смолкли, все ждали речи первого лица государства. Решительной пружинящей походкой Брандт направился к микрофонам, но тут услышал знакомый голос:

– Herr Kanzler, nur ein paar Sekunden![410], – окликнул его Мёрфи.

– Guten Tag,[411] – поприветствовал Брандт шефа ЦРУ.

Тот ничего не ответил, и Брандт с удивлением увидел, как этот еще недавно лощеный мужчина теперь выглядел изрядно помятым и явно был пьян.

– Ich will Ihnen einige Fotos zeigen. Ich denke mal, sie würden Sie interessieren[412]. – Он протянул снимки канцлеру.

Брандт невозмутимо смотрел на фото, но с ответом не спешил.

– Sie sollten einen richtigen Beschluss fassen und das sagen, was von Ihnen die Verbündeten erwarten… Sonst gelangen die Bilder an die Öffentlichkeit,[413] – произнес Мёрфи, разя перегаром.

– Darf ich’s an mich nehmen?[414] – как ни в чем не бывало спросил Брандт.

Мёрфи согласно кивнул, но тут же добавил:

– Aber Sie sehen doch wohl ein, dass es Negative gibt[415].

– Die Fotos sind sehr nützlich. Es würde mir schwerfallen, es meiner Frau zu gestehen. Sie ihr zu zeigen, wird einfacher sein. Bin Ihnen sehr verbunden, Murphy[416], – спокойно ответил Брандт.

Канцлер ушел, а Мёрфи остался один. Ярости уже не было – осталась раздражение. Он не сомневался, что этот проигрыш не сможет простить себе до конца жизни. Ему теперь оставалось лишь надеяться, что агенты Штази не подведут и компромат на Брежнева окажется более действенным, чем любовные приключения Брандта.

* * *

В зале прилета Шереметьево снова было многолюдно. Петухов, облокотившись о колонну, кого-то ждал, рассматривая пеструю толпу.

– Приземлился самолет, следующий по маршруту Варшава – Москва, – объявил диктор, и Петухов сверился с часами.

Спустя еще десять минут Кёне вышел навстречу Петухову: он нес в руках папку. Мужчина забрал ее и быстрым шагом покинул аэропорт. Через минуту его автомобиль уже несся к Москве.

* * *

Обгоняя машины, по трассе ехал лимузин Леонида Ильича. Он смотрел в окно, а в голове крутились мрачные мысли. Что толку ждать и прятаться, когда знаешь наверняка, откуда последует удар? Увидев указатель на Москву, Брежнев решился:

– Коль, разворачивайся, едем в Сосновку, – приказал он водителю.

* * *

Под вспышки фотокамер и выкрики демонстрантов Брандт занял место за трибуной у микрофонов. Все стихло в ожидании слов канцлера. Чуть в стороне канцлер заметил Домбровского, который специально вышел из автобуса, чтобы поддержать старого друга. Не укрылся от него и злой взгляд Мёрфи, которого заметно покачивало от выпитого.

Бранд не спешил начинать, держа паузу, так что со стороны могло показаться, что он просто забыл текст. Из толпы раздался свист.

– Mir wird oft vorwerfen, dass ich in Polen, vor dem Mahnmal an den Aufstand im Warschauer Ghetto, niedergekniet habe. Ich habe das getan, was die Menschen tun, wenn ihnen die Worte fehlen. Auf diese Art und Weise ehrte ich in meinem Namen und im Namen meiner Landsleute, der Millionen von Toten[417], – начал он.

Из толпы на него влюбленными глазами смотрела Бригитта.

– Wo sonst, wenn nicht auf dem Territorium des ehemaligen Warschauer Ghettos, findet man einen passenderen Platz für einen deutschen Bundeskanzler, um die Last der Verantwortung hautnah zu erleben, und diese auf sich nehmend, die Schuld zu sühnen, – продолжал он. – Momentan macht Deutschland eine schwere Zeit durch. Es ist zweiteilt, und jeder Teil ist nicht selbstständig. Ich maße mir kein Urteil über den Osten an, aber wir müssen endlich Herren auf eigenem Boden werden[418].

Последнюю фразу протестующие встретили ликованием. Потребовалось время, чтобы одобрительные крики стихли и канцлер смог продолжить. Он понимал, что внимание почти всего мира сейчас приковано к нему и у него нет права на ошибку.

Все это время Рут, его жена, не отрывалась от телеэкрана, восхищенно глядя на мужа. Он снова был решительным и смелым мужчиной в поисках справедливости. Именно в такого Вилли она когда-то влюбилась.

– Die Vereinigten Staaten ist unser Hauptverbündeter. Eben Verbündeter, nicht Herr. Wir dürfen nicht länger dulden, dass jemand in unserem Land, hinter unserem Rücken, das macht, was ihm gerade beliebt! – решительно произнес Брандт, чем вызвал новый шквал одобрительных выкриков. – Deutschland wird das Ersetzen der Pershing-Raketen durch modernere Modifikation nicht ratifizieren[419].

Толпа неистовствовала. Крики были настолько сильными, что говорить дальше было невозможно. Голос канцлера тонул в людском гомоне.

– …sowie versichert Osteuropa, dass vom Territorium der BRD kein Kriegsüberfall geplant, und niemals geschehen wird. Uns sind die Pläne einiger Hitzköpfe bekannt, einen neue

Даже издалека было заметно, как помрачнел Мёрфи. Договор с Советским Союзом означал крах всех его планов.

* * *

На даче Суслова собралось много народа – почти весь старый состав Политбюро. Даже Шелепин, глава партийно-государственного контроля при ЦК КПСС, был здесь. Несмотря на высокий статус, Суслов жил скромно. В комнате, где они сидели, была простая мебель с инвентарными номерами. Разговоры постепенно стихли: все ждали слова хозяина, но он не торопился.

– Михаил Андреевич, вы так и не сказали, какая повестка? – наконец спросил Машеров, Первый секретарь ЦК Компартии Беларуси.

– Кого-то ждем? – предположил Первый секретарь Компартии Казахстана Кунаев.

Воспользовавшись тем, что в это время в комнату вошли работницы и принялись сервировать стол к чаю, расставляя по столу сервизы и пряники в вазах, Суслов на правах хлебосольного хозяина сказал:

– Прошу к столу, товарищи. Выпьем чаю, после поговорим, – и посмотрел на часы: Петухов должен был уже приехать.

В это время к дому подъехал лимузин с Брежневым. Он вышел из салона, на ходу запахивая пальто, и поспешил в сторону крыльца. Оказавшись внутри, Леонид Ильич поприветствовал присутствующих с самым беззаботным видом:

– Здравствуйте, товарищи! Извините за опоздание. Михаил Андреевич, – обратился он к Суслову, – я бы тоже от чая не отказался.

Приход Брежнева никак не вписывался в планы Суслова. Он был удивлен, если не сказать больше, но вида не подал: он не первый день вел аппаратную игру.

– Лариса, принесите еще один прибор, – крикнул он помощнице, пока Брежнев перекидывался с присутствующими приветственными фразами.

Леонид Ильич шумно сел за стол. Лариса поставила перед ним блюдце и чашку с чаем. Он тотчас захрустел баранкой. Разговоры за столом продолжились. Никто не замечал, как ставшие оппонентами Суслов и Брежнев буравили друг друга взглядом.

Машина Петухова подъехала к дому, и он, заметив авто Генерального секретаря, кивнул водителю и направился с докладом к Суслову.

На заднем фоне в выпуске новостей послышалась речь Брандта. Романов подошел к телевизору и прибавил громкость. Все тут же прекратили разговоры и теперь слушали выступление немецкого канцлера возле базы Рамштайн.

– Канцлер потребовал от властей США предоставить права на досмотр военных грузов, свободный доступ представителей Германии на военные объекты США, – прокомментировал диктор, после чего пошли кадры с Брандтом.

– Германия не ратифицирует замену ракет «Першинг» на более современную модификацию, – вещал канцлер.

В комнате повисла тишина. Брежнев и Суслов жадно слушали каждое слово, доносящееся с экрана телевизора.

– …sowie versichert Osteuropa, dass vom Territorium der BRD kein Kriegsüberfall geplant, und niemals geschehen wird. Uns sind die Pläne einiger Hitzköpfe bekannt, einen neue Krieg in Europa zu entfesseln. Wir werden das nie zulassen. Wir treten für eine europäische Ordnung und die Freundschaft zwischen Ost und West ein! Außerdem, befürworten wir die Unterzeichnung eines Friedensvertrages mit der Sowjetunion auf gegenseitig vorteilhaften Bedingungen[421].

Немецкий канцлер держался уверенно и смотрел прямо в камеру, отчего у всех присутствующих создалось впечатление, что он обращался непосредственно к ним. Мужчины одобрительно закивали. Атмосфера в комнате заметно потеплела.

В комнату зашел Петухов в сопровождении адъютанта Суслова и передал папку Михаилу Андреевичу. Суслов достал конверт из папки, разорвал его и быстро пробежался по тексту на немецком языке, написанному самим Вилли Брандтом. Однако сейчас письмо было бесполезно: обвинить Брежнева в чем-либо не выйдет, и Суслов прекрасно это понял, убирая письмо в карман.

– Михаил Андреевич, так все-таки какова повестка? – напомнил Пельше.

Суслов не знал, что ответить: слишком много событий произошло в эти несколько минут.

– Да нет никакой повестки, – пришел на помощь Брежнев. – Мы с Михаил Андреичем просто собрали вас по-товарищески посидеть, выпить, старый Новый год отметить! Вас ведь просто так не дозовешься. Всякие причины находите. То болезни, то работа… А на Политбюро сразу все приехали!

Он внимательно посмотрел на Суслова.

– Это идея Михал Андреича. Но раз уж мы все здесь. Кто за то, чтобы изменить предыдущее решение Политбюро и отозвать подводные лодки к местам дислокации? – сказал он и первый поднял руку.

Вслед за ним «за» высказались Косыгин и Андропов. Остальные члены Политбюро не спешили. Брежнев напряженно ожидал решения.

– Ну, раз угрозы больше нет… – начал рассуждать Кунаев и почти сразу поднял руку.

Рассуждения в таком ключе вполне успокоили присутствующих. Сначала руку поднял Пельше, к нему присоединились все остальные. Суслов, однако, не спешил голосовать, продолжая мериться взглядами с Брежневым. Но в итоге Михаил Андреевич сдался и тоже поднял руку.

– Единогласно. Спасибо, товарищи, – сказал он, улыбаясь. – Товарищ Гречко, – обратился он к Андрею Антоновичу, – прошу отдать приказ немедленно.

Чаепитие затягивалось. Брежнев стоял на веранде и смотрел на заснеженные деревья. К нему подошел Суслов. Леонид Ильич, предчувствуя важный разговор, достал пачку сигарет «Новость» и закурил. Суслов без долгих предисловий протянул ему письмо.

– Что это? – удивленно спросил Леонид Ильич.

– Я так полагаю, вам все известно, – наступал Суслов. – Леонид Ильич, давайте начистоту, – предложил он.

– Давайте.

– Вы думаете, что победили? – укоризненно спросил Суслов. – Это не победа, Леонид Ильич. Действовать за спиной товарищей – это далеко не победа! Имейте в виду, Запад все равно нас обманет. Рано или поздно. И вы просто отодвинули этот момент. И чем позже это произойдет, тем сильнее будет этот обман и тем чудовищнее будут его последствия. В этом будете виноваты вы, – горько подытожил Михаил Андреевич, протирая очки.

– Михаил Андреевич, – примирительно начал Брежнев. – Пускай нас рассудит история. Один умный человек сказал мне, что нам нужно быть вместе. Мы – оба правы но каждый по-своему.

Суслов ничего не ответил, и мужчины какое-то время стояли молча. Позади раздавался смех и громкие разговоры, бессовестно далекие от политики. Суслов закашлялся, случайно вдохнув сигаретный дым, и поспешил уйти внутрь. Брежнев остался один. Погода обещала быть теплой, а это значит, что можно пойти на лисицу. Леонид Ильич довольно зажмурился в предвкушении охоты.

* * *

На столе перед Вардановым стояла глубокая миска горячего кулеша. На закуску – рубленая зелень, драники и холодец. Рядом в хрустальном графине – ледяная водка.

– Как только Брандт подтвердил согласие на контакт, мы перешли границу и вылетели в Москву. Вот и всё, – объяснял Варданов, с тоской поглядывая на разносолы.

– Нет, не всё, – настаивал Андропов. – Где ночевали? Как границу переходили?

Вопросы определенно требовали обдумывания, Варданов не торопился отвечать. Видимо, уловив его настроение, Брежнев решил прийти на помощь. Задание-то выполнено!

– Ну, это он тебе как подчиненный и действующий офицер КГБ рапорт напишет и все отразит, – сказал он Юрию Владимировичу, а сам, улыбаясь, пододвинул Варданову листок бумаги, который до этого неприметно лежал у края. – Хотел вернуться в игру? Теперь ты в игре. С повышением в звании и государственной наградой, – поздравил Генеральный секретарь и принялся разливать водку. Андропову налил минералку.

Варданов молча таращился на листок бумаги, не в силах ничего сказать.

– Что, дар речи от радости потерял? – ухмыльнулся Брежнев.

– Никак нет! – внезапно охрипшим голосом ответил Варданов. – Спасибо, но вынужден отказаться от предложения, – тихо закончил он.

Теперь настала очередь Брежнева и Андропова потерять дар речи. И Варданову ничего не оставалось, как пояснить:

– Изменились личные обстоятельства.

Брежнев понимающе кивнул и, пододвинув рюмку с водкой Варданову, молча чокнулся с ним.

* * *

Фонограмма гремела на весь павильон. Желтовская и Ткачук в который раз отыгрывали номер. Режиссер следил за процессом, как вдруг его помощник стал что-то оживленно шептать ему на ухо и показывать рукой на вход в павильон. Какое-то время ослепленные софитами Желтовская и ее партнер пели по инерции, но, заметив в конце концов, что съемки остановлены, ушли с площадки.

Леонид Ильич решил лично посетить съемки любимой телепередачи. Едва он оказался внутри, его окружили члены съемочной группы.

– Дорогой Леонид Ильич! Вот это неожиданность! Если бы знали, мы бы подготовились, – начал оправдываться режиссер.

– Я здесь с неофициальным визитом. Тайно, – поспешил успокоить его Леонид Ильич и со смехом продолжил: – Товарищи, я ваш старый поклонник, не пропускаю ни одного выпуска! Заехал, чтобы вас поблагодарить.

Взгляд его остановился на Желтовской.

– А вас, Кира Николаевна, я попрошу передать вашему мужу огромную благодарность. Недавно он выполнил по моему поручению особо важное задание за границей, помог Родине.

Желтовская не могла поверить в услышанное и растерянно кивнула.

– Леонид Ильич! А можно совместное фото?! – попросил режиссер.

– Конечно, – с радостью согласился Брежнев.

– Товарищи, – начал привычно командовать режиссер, – давайте встанем вокруг нашего любимого Леонида Ильича.

– Ну, не нужно таких эпитетов, – сказал Брежнев насмешливо, пока артисты и члены съемочной группы вставали вокруг.

Несколько фотографий и пара необязательных фраз с любимыми актерами – и Леонид Ильич откланялся. Впереди ему предстоял еще один визит. Он не любил оставаться должным и теперь с удовольствием долг возвращал.

– Где остановить, Леонид Ильич? – спросил водитель, когда Шаболовка осталась далеко позади, а впереди маячило издательство «Иностранной литературы».

– Прямо у входа, – ответил Брежнев.

Едва он зашел внутрь, как столкнулся с Никитой. От неожиданности тот сдавленно промямлил:

– Здравствуйте.

– Приветствую! – бодро ответил Леонид Ильич и направился вверх по лестнице к кабинету главного редактора.

* * *

– Честно говоря, Эдик, я думал, тебя убьют, – сказал Леонид Ильич.

На столе перед ним стояла бутылка водки и какая-то закуска, наспех собранная секретаршей редактора. Кабинет по случаю визита Генерального секретаря был заперт. В редакции стояла непривычная тишина, а сам редактор, отложив рукописи в сторону, принимал дорого гостя.

– Ты всегда лез со своим фотоаппаратом в самое пекло. Думал, ну все, больше этого парня не увижу, а ты всегда выходил, да еще с великолепными снимками. Вроде их даже американцы печатали? – предавался воспоминаниям Леонид Ильич.

– Англичане, – поправил Эдуард.

Вместе с будущим Генеральным секретарем они пережили многое. Военный корреспондент и замначальника политуправления, вместе они прошли Украину, Кавказ, освобождали Чехословакию. Им было, что вспомнить и о чем помолчать.

Брежнев разлил водку, и они снова выпили, на этот раз не чокаясь.

– Вы же не просто так ко мне приехали, Леонид Ильич? – спросил главред.

– Говорю же, мимо ехал, решил зайти, поздороваться: давно не виделись, – улыбнулся он, пожимая руку старому фронтовому товарищу.

Они попрощались, и уже в дверях Брежнев обронил:

– Слушай, тут у тебя работает хороший парень, Варданов.

– Мы его уволили, – ответил Эдуард после долгой паузы.

– Надо помогать талантам. Печатать, – недовольно покачал головой Брежнев.

* * *

Раннее утро в коммуналке застало Варданова без сна. Этой ночью он размышлял над тем, как жить дальше. Удивительным было то, что его почти не волновало увольнение из «Иностранки», хотя еще некоторое время назад оно бы больно ударило по его самолюбию. Сейчас его мысли шли совсем в другом направлении. Он тепло посмотрел на храпящего на полу Плетнева. Валера сжимал в руках купленные для Киры духи. Стараясь не разбудить друга, Варданов подобрал одежду и вышел в общий коридор. Тот был почти пуст, только сосед слонялся от кухни до туалета, что-то починяя на ходу и вяло переругиваясь с соседками.

* * *

Сегодня дежурства у Веры не было, и она сидела на диване в домашнем халате и лениво листала журнал «Работница». Одна из статей называлась «Шампунь без мыла». В дверь позвонили. На пороге стоял Варданов. Вера застыла, не в силах сказать ни слова. Так они стояли несколько секунд, пока Варданов не достал из сумки гаечный ключ и не сказал:

– Там у тебя кран течет в ванной. Вот… Пришел починить.

Вера едва не плакала, но решила сохранить лицо, открыла дверь, приглашая мужчину войти. Без лишних слов Варданов направился прямиком в ванную. Вера ушла к себе. Она открыла шифоньер и стала торопливо перебирать вещи. Нашла нарядный халат и надела его. Потом набрала номер больницы и шепотом, чтобы Варданов не услышал, заговорила:

– Алло, Наташа, Кононыхин у себя? Скажи ему, когда появится, что я беру отгул на неделю: заболела.

Вера бросила в зеркало критический взгляд. Поправила прическу и надушилась. За дверью ее комнаты уже стоял Варданов.

– Я все починил, – сказал он и сделал шаг навстречу.

Долго сердиться у Веры не получилось: она расплылась в улыбке, стоило оказаться в его объятиях.

* * *

У Леонида Ильича было прекрасное настроение. Он вышел победителем и предотвратил ядерную войну. По крайней мере, на время. Суслов все-таки что-то понимал, и было бы безрассудством не принимать его мнение в расчет. Но прямо сейчас Брежнев торжествовал. Он зашел в приемную, и его адъютант встал наизготовку:

– Здравствуйте, Леонид Ильич!

– Привет. Как мама? Перевез? – поинтересовался Брежнев.

– Передает вам огромное спасибо, Леонид Ильич, – адъютант расплылся в улыбке.

– Соедини меня с Германией, с Вилли Брандтом, – попросил Брежнев и открыл двери кабинета.

– Леонид Ильич, вы, наверное, хотели сказать с Хонеккером? – уточнил мужчина.

– Если бы хотел сказать с Хонеккером, так бы и сказал. Соедини меня с канцлером

Адъютант лишь выкатил глаза и полным ужаса голосом попытался объяснить:

– Брандтом? Так… У нас связи нет. У нас нет отношений… Мы же.

Улыбка постепенно сошла с лица Леонида Ильича.

– Никита, прояви находчивость, – жестко приказал он.

Адъютант тут же собрался и вышел прочь.

* * *

Оказавшись у себя в кабинете, Леонид Ильич первым делом взял сигареты «Новость», но, подумав, достал из ящика стола «Житан» и закурил. Пять минут спустя на его столе зазвонил телефон.

– Да, соединяйте, – разрешил он. – Дорогой Вилли!

Часть вторая. Дорогой Вилли. Настоящая история (историческое расследование)

Глава 1. «Дорогой Вилли… Как это было»

В 2006 году в Берлине Вячеслав Кеворков, сотрудник органов государственной безопасности СССР, генерал-майор КГБ и журналист, сидя рядом со мной в машине и глядя в окно, рассказывал:

– Вот здесь мы начинали переход из одного мира в другой. Садились в машину и направлялись через чекпойнт «Чарли» в Западный Берлин. Проехав КПП, спокойно добирались до первого перекрестка и привычно поворачивали направо. Мы старались не нервировать и не вводить в заблуждение спецслужбы…

Слежка начиналась, как правило, уже в следующем квартале: одна или две машины, пропустив автомобиль, начинали преследование, которое продолжалось все время, пока советские визитеры не покидали Западный Берлин.

Наш диалог был снят в Западном Берлине больше двадцати лет назад. Но показан лишь сейчас. Почему? Потому что в течение многих лет никто не должен был знать, как близка была ядерная мировая война. А еще никто не должен был знать, кто постарался, чтобы этой войны не случилось. Ее не случилось, потому что эти люди первыми получили доступ к поистине шокирующей информации.

По словам экс-агента внешней разведки КГБ СССР Клауса Айхера, работавшего в 1957–1990 годах ведущим аналитиком по действиям ЦРУ в Западной Германии, США планировали обезглавливающий ядерный удар по военному руководству СССР. План нанесения ядерного удара имел беспрецедентную секретность. Как свидетельствует заместитель начальника внешней разведки ГДР в 70-е годы Рольф Дебо, он видел много важных документов, но ни разу с таким количеством пометок «Секретно» и «Не для передачи.».

Однако таких совершенно секретных планов ядерных бомбардировок Советского Союза, которые привели бы к мировой ядерной войне, были десятки. Страшно даже представить, как часто мир висел на волоске.

«Как часто доходило дело до критического момента, когда президент должен был поставить подпись „Я согласен“. И завтра началась бы война…» – вспоминал после завершения холодной войны Валентин Фалин, сотрудник Центрального аппарата МИД СССР, работавший в 1960–1970-е годы послом СССР в ФРГ.

Теперь резонный вопрос: если речь идет об американских планах нанесения ядерных ударов по СССР, при чем тут Западный Берлин и ФРГ? Да при том, что ядерные удары по Советскому Союзу США планировали наносить именно с территории Германии. Небольшое подлетное время гарантировало нанесение ущерба непреодолимой силы.

Вопреки распространенному мнению, западные немцы – из тех, что были информированы о планах Вашингтона, – хорошо осознавали: если ядерный удар по СССР будет нанесен с их стороны, то и ответный удар тоже придется по ним. Однако даже робкие попытки западных немцев ослабить ядерную удавку всякий раз натыкались на яростное сопротивление Вашингтона. Вот как об этом рассказывал политический консультант аппарата правительства ФРГ Петер Брёнер, который имел непосредственное отношение к событиям: «Когда мы пытались из Бонна объяснить Генри Киссинджеру, который был советником по безопасности президента Никсона, необходимость остановки ядерной гонки, он сказал: „Если разрядка, то мы ее делаем, не вы!“ Так мыслят сверхдержавы».

Сегодня мы можем сказать, что в эту грандиозную операцию по спасению мира от ядерной угрозы были вплетены судьбы самых разных людей. Сотрудники иностранных разведок передавали Москве секретную информацию в интересах сохранения ядерного паритета.

Джордж Блейк, высокопоставленный сотрудник британской разведки МИ-6, одновременно работал на КГБ. Именно он поставлял наиболее ценную информацию о планах Лондона и Вашингтона в отношении СССР. Он утверждал, что советские спецслужбы с самого начала были убеждены в его правдивости.

Однако Блейк был разоблачен ЦРУ и арестован. Долгое время причина его провала была неизвестна. Лишь много лет спустя о ней поведал начальник немецкого отдела ЦРУ в Западном Берлине Дейв Мёрфи. Джорджа Блейка ему сдал предатель – полковник польской контрразведки и одновременно агент КГБ в ней же. Он присылал в ЦРУ секретные письма, написанные специальными чернилами, где назвал имя Джорджа Блейка.

Судьба этого агента удивительна. За то, что он передавал секреты Москве, его осудили в Великобритании на 43 года. Практически пожизненный срок! Однако невероятным образом Блейк из тюрьмы бежал!

Это был настоящий побег века: за столетнюю историю тюрьмы из нее никому не удавалось сбежать. Есть официальная версия случившегося, однако все подробности до сих пор неизвестны. В фургоне с двойным дном из Лондона Джордж проехал пол-Европы, пока не добрался до границы с ГДР: «Там был восточногерманский пограничник. Я подошел к нему и сказал, что я англичанин и хочу поговорить с советским офицером. Конечно, он не хотел мне разрешать и попросил у меня документы. Но никаких документов у меня, естественно, не было», – рассказывал Блейк.

Разумеется, вначале британцу, которого приняли за бомжа, не поверили, но, на всякий случай, доложили наверх. Вот что об этом сенсационном возвращении Блейка лично мне рассказывал начальник немецкого отдела КГБ в Берлине Сергей Александрович Кондрашов: «Звонок дежурного с КПП: „Пришел какой-то бородатый человек, кажется, англичанин, и требует встречи с советским представителем; только с советским, ни с кем больше говорить не хочет“. Приезжаю на КПП на границе между Западным Берлином и ГДР. „Ну, где тут ваш пленник?“ – „Немецкий КПП, гэдээровский“. Вхожу – бородатый, обросший Джордж Блейк! Мы обнялись, конечно». Чуть больше чем через месяц Блейк был награжден орденом Ленина.

Информация Блейка из Лондона о планах нанесения ударов по СССР с территории ФРГ была бесценна, поскольку именно британская разведка разрабатывала основные планы ядерных бомбардировок СССР.

Сергей Александрович Кондрашов в течение нескольких лет лично получал информацию от Блейка, руководящего работника английской разведки. Однако над проблемой предотвращения ядерной войны работали не только профессиональные дипломаты и разведчики – были и просто люди, вовлеченные в водоворот мировых событий, казалось бы, совершенно случайно.

Валерий Леднев – советский журналист, простой корреспондент газеты «Известия»… Из необычного: он был мужем известной на всю страну актрисы Театра сатиры Зои Зелинской, она же пани Тереза из мегапопулярной тогда телепрограммы «Кабачок 13 стульев».

Вот что ответила Зоя Николаевна, когда я спросил ее, была

Зоя Николаевна рассказала, как вставала по ночам, подходила тихонечко к его кабинету, чтобы не будить, заглядывала – и слышала его голос: «Живой, живой, живой. Я живой.»

Сын Валерия Леднева, Владимир, рассказал, что важнейшие проблемы мировой политики из соображений секретности обсуждались на подмосковной даче, вдали от посторонних глаз. Его отец подолгу разговаривал со статс-секретарем правительства Западной Германии Эгоном Баром в саду под соснами, где никто не мог их подслушать.

Оцените неординарность ситуации: с советской стороны переговоры вел простой журналист Валерий Леднев, не политик, не дипломат, даже не сотрудник КГБ. А вот с немецкой – один из самых влиятельных политиков западного мира.

– Мы все его звали Вал-Вал. Валерий. Не Валерий Вадимович, а Вал-Вал, – делилась супруга Валерия Леднева, Зоя Зелинская. – Я говорю: «Ну, Вал-Вал, ну ты вообще! Говорят, что ты генерал КГБ!» Он говорит: «Да пусть говорят». Говорит: «Пусть боятся… Это даже неплохо».

Спустя много лет я спросил у господина Бара об этих конспиративных встречах на даче у Валерия Леднева: не коробило ли его, что с советской стороны переговорщиком был назначен простой журналист? Вот что он ответил: «Валерий был человеком, который способен вести переговоры с канцлером Германии, и также человеком, которого немецкий канцлер серьезно воспринимал в качестве партнера по переговорам. Он умел хорошо артикулировать и умел приводить аргументы. Лучшего посла нельзя было и представить».

Однажды, когда Леднев-младший учился в шестом классе, Бар подарил ему игрушку – настоящую паровую машинку. В другой раз преподнес дартс да еще предложил сыграть на деньги! И, конечно, дал парню выиграть.

Таким был выдающийся немецкий политик Эгон Бар. Сегодня эту фамилию помнят только германисты-историки. И это несправедливо. Впрочем, нет! Не только историки:

– У Эгона Бара были предложения создать новую систему безопасности в Европе, которая включала бы и Россию, и США, но не НАТО, – напомнил президент России Владимир Путин в 2024 году, добавив: – И, на мой взгляд, это бы решило многие проблемы сегодняшнего дня. А он тогда сказал, умный был дед: иначе вы увидите, то же самое будет, только ближе к России. Немецкий политик. Опытный, грамотный, умный человек.

Жаль, что Эгон Бар, ушедший из жизни десять лет назад, не услышал сегодня этих слов Владимира Путина. Мне удалось пообщаться с выдающимся немецким политиком гораздо раньше, в 2001 году, когда Путин только стал президентом и когда отношения с Германией вступали в период наивысшего доверия. Получившееся интервью я прежде не публиковал. Вот что говорил архитектор восточной «политики сближения»:

– О да, это превратность истории, что человек, находящийся на вершине российской власти, учил немецкий язык в Германии. Мы очень благодарны ГДР за Путина. Удивительно! От враждебности – к стратегическому партнерству. Это уже что-то, черт побери!

Только послушайте, сколь пророчески слова Эгона Бара, «умного деда», как его назвал Владимир Путин, звучат сейчас:

– Если отношения между Германией и Россией хорошие, значит, в мире мир, а в Европе – стабильность. Но разворот к миру сделать страшно трудно. Это как сдвинуть танкер.

Глава 2. Вопреки обстоятельствам

А теперь вопрос: как полвека назад, когда СССР и ФРГ стояли по разные стороны баррикад, удалось развернуть этот тяжелый, как танкер, курс конфронтации в сторону мира? Как два заклятых противника смогли договориться?

Вернемся в Западный Берлин в то время, когда мир буквально висел на волоске…

Много лет информация, от которой зависела судьба мира, доставлялась одним и тем же маршрутом, в обход ЦРУ, британской разведки МИ-6, западногерманской БНД, восточногерманской Штази, да и КГБ тоже, чтобы свести количество посвященных к минимуму. Из Москвы – в Западный Берлин. Из Берлина – в Москву.

Знали об этом маршруте только два человека, и это была страшная тайна, потому что эти два человека были лидерами двух мировых враждующих систем и заклятыми врагами в холодной войне: Леонид Ильич Брежнев и канцлер Западной Германии Вилли Бранд. Для Брежнева – просто Вилли.

По свидетельству статс-секретаря правительства Брандта, между ними «возникла химия». Они были похожи: оба – настоящие мужчины, оба любили вино, женщин и песни. Однако их тайная дружба и взаимное доверие возникли не сразу. Немудрено, ведь середине 60-х годов даже попытка наладить контакт для обоих представляла собой огромный риск.

Представьте себе: лидеры двух держав, юридически находящихся в состоянии войны, поскольку между СССР и Западной Германией даже не было мирного договора, пытаются в обход официальных структур договориться. Тут можно не только пост потерять, но и за госизмену сесть.

Именно в такой ситуации был Вилли Брандт, как отмечал его друг и политический консультант аппарата канцлера ФРГ Петер Брёнер. При этом, подчеркивал он, существовал не только внутриполитический риск, но и угроза со стороны западных союзников, продолжавших давить на федеральное правительство и запрещавших ему контактировать с СССР.

Похожие воспоминания о том времени сохранил и Эгон Бар, которого обзывали «агентом КГБ» и обвиняли в предательстве родной Германии.

Между тем рисковали не только Вилли Брандт и Эгон Бар, которые тогда только посмели посмотреть в сторону Москвы – Брежнев рисковал тоже. Во второй половине 60-х он еще не был всесильным генсеком и «дорогим Леонидом Ильичом», а лишь председательствовал на заседаниях Политбюро. Первый среди равных. Сегодня это покажется странным, но когда Брежнев на Политбюро поставил вопрос необходимости улучшения отношений с Западной Германией, единогласного одобрения он не получил.

Вот как об этом мне рассказывал экс-сотрудник аппарата МИД СССР Валентин Фалин, который готовил документ «О мерах по улучшению отношений с Западной Германией» к этому заседанию:

«Кто выступил против прямо? Это был Суслов, ему ассистировал Борис Николаевич Пономарев. Высказали сомнения руководители Украины и Белоруссии».

Почему же Политбюро сочло неуместной попытку Брежнева пойти на улучшение отношений с Западной Германией? Причины было две. Первая – идеологическая. Любое сближение с западным миром в Кремле рассматривалось как опасность для советской идеологии. Вторая причина: у нас была Восточная Германия, и отношения с ГДР были приоритетом внешней политики в Европе. Западная же Германия считалась главным врагом. А одной из основных задач СССР, как сформулировал Владислав Петрович Терехов, экс-сотрудник МИД и посол РФ в ФРГ в 1990–1997 годах, была «фиксация тех реальностей, которые были достигнуты в послевоенный период». К тому же лидер Восточной Германии Хонеккер считал, что любые контакты Москвы с ФРГ будут означать ослабление позиций ГДР. С этим были согласны остальные

Как рассказывал мне Валентин Михайлович Фалин, часть членов Политбюро, недовольных Брежневым, планировала использовать его попытки улучшить отношения с ФРГ как повод для снятия с поста генсека – «за надклассовый подход к международной политике».

Итак, к концу 60-х годов и в СССР, и в Западной Германии сложилась ситуация, при которой влиятельные силы по обе стороны были за то, чтобы ничего не менять, и зорко следили, чтобы это враждебное равновесие никто не поколебал.

Между тем жизнь шла своим чередом. Внешне казалось, что все хорошо. В 1969 году в Советском Союзе вышли «Бриллиантовая рука» и первая серия мультфильма «Ну, погоди!» Наибольшую популярность получила первая советская развлекательная телепрограмма «Кабачок „13 стульев“». Поставленная актерами Театра сатиры, она официально стала любимой программой самого Брежнева. Главный режиссер Театра сатиры Владимир Плучек, которого раздражала внезапная популярность его актеров, хотел было ее закрыть, но из Кремля пришел грозный окрик: не трогать! По воспоминаниям Зои Зелинской, знаменитой пани Терезы и жены Валерия Леднева, Брежнев прямо говорил председателю Гостелерадио Сергею Лапину: «Делай что хочешь – оставь мне только „Кабачок“».

В 1969 году Германия в очередной раз приняла участие в международном песенном конкурсе «Евровидение» с песней «Прима-балерина», ставшей популярной на родине, хотя и не занявшей призового места. Но главным событием года, конечно, была не музыка, а политика: сенсацией стала победа на выборах канцлера, бывшего бургомистра Западного Берлина Вилли Брандта.

Вообще-то он был проамериканским политиком и ярым антикоммунистом. Вопреки распространенному позже мнению, в Восточном блоке его избрание не вызвало восторга.

Вот как много позже рассказывал об этом экс-начальник Главного управления разведки ГДР Маркус Вольф:

– У нас, у нашего политического руководства, да и в Москве было большое недоверие, потому что Брандт, когда он еще был бургомистром Западного Берлина, был, как мы считали, самым убежденным из вояк с нами. Противостояние под его руководством именно в Берлине было очень остро. Поэтому недоверие было большое».

Усугубляло это недоверие то, что Брандт поддержал войну США во Вьетнаме. Он был сторонником жесткой проамериканской политики в отношении Восточного блока. К тому же он был личным другом президента США Джона Кеннеди, который официально посещал Западный Берлин. Вот как Эгон Бар описывал мне подробности этого триумфального визита Кеннеди:

– Он приземлился в Тегеле и проехал до Шёнебергской ратуши, у ратуши собрались 500–600 тысяч человек, никогда: ни раньше, ни позже – столько не собиралось. Он проехал мимо скандирующих людей и поехал к университету для выступления. Выступая в Западном Берлине, Кеннеди произнес свои знаменитые слова: «Я – берлинец».

И вот не прошло и нескольких лет, как глава Западного Берлина стал федеральным канцлером. У этой победы Вилли Брандта было несколько причин, но то, что над ним нависала тень всесильного президента США, бесспорно, одна из главных. Незадолго до этого события, 4 июля 1961 года, в Вене проходила важнейшая встреча лидеров двух крупнейших ядерных держав – Хрущева и Кеннеди. Центральный вопрос стоял жестко: чей Берлин?

Как рассказывал мне Сергей Александрович Кондрашов, который был офицером связи советской делегации, на уступку не решался ни один лидер. Хрущев не мог уступить, потому что наличие американского контингента в Западном Берлине парализовало жизнь Восточной Германии. Кеннеди – потому что США не могли себе позволить уйти из Западного Берлина. Ситуация накалилась до предела; вопрос, по свидетельству Сергея Кондрашова, стоял «очень остро».

Накануне встречи с Кеннеди Хрущев запросил мнение дипломатов, какой может быть реакция американской стороны, если он поставит вопрос о включении Западного Берлина в состав Восточной Германии. Ответ наших дипломатов, по словам Валентина Фалина, был однозначен: велика вероятность войны.

Как только Никита Сергеевич услышал это, он заявил следующее: «Ничего вы не понимаете: американцы за Западную Германию воевать не будут, так что переходим к следующему вопросу».

Однако все получилось, как предполагали дипломаты. Прощаясь, советский лидер сказал: «Мы заключим мирный договор, и вы тогда будете иметь дело с ГДР по вопросам доступа в Западный Берлин». На что Кеннеди ответил: «Нас ждет холодная зима…».

Таким образом, мир снова оказывался на грани ядерной войны. Между тем планы Вашингтона и Лондона на случай потери Западного Берлина к этому моменту были уже разработаны. Вот как об этом в эксклюзивном интервью мне рассказывал начальник Внешней разведки ГДР Маркус Вольф, который и отправил Хрущеву информацию об этих планах:

– Мы, конечно, имели планы атомного вторжения американцев. У них было кодовое название «Живой дуб». На случай если Советский Союз закроет доступ в Западный Берлин, был разработан ряд мероприятий. А крайний шаг – два, три или четыре атомных удара по советским войскам на территории ГДР.

Узнав от разведки о том, что американцы реально были готовы начать ядерную войну из-за доступа в Западный Берлин, Хрущев не решился подписывать мирный договор. Вместо этого было принято решение построить Берлинскую стену. Это вызвало еще большую ненависть к Хрущеву со стороны немцев, и еще большую любовь – к Кеннеди. А Брандт был рядом с Кеннеди, когда тот назвал себя берлинцем и тем самым дал немцам гарантию безопасности. В результате Джон Кеннеди вошел в историю защитником Западного Берлина, а Западная Германия получила нового популярного политика – Вилли Брандта, друга Джона Кеннеди. Так Брандт стал канцлером.

Глава 3. Белая ворона немецкой политики

Казалось бы, Вашингтон должен был поддержать кандидатуру проамериканского канцлера. Однако, когда прошел подсчет голосов, выяснилось, что Вашингтон вовсе не хотел видеть Вилли Брандта канцлером. Валентин Фалин, который в тот день вместе с министром иностранных дел СССР Громыко прибыл в Нью-Йорк на встречу с госсекретарем США Генри Киссинджером, вспоминал: американцы еще до встречи Громыко с госсекретарем послали действовавшему канцлеру Курту Георгу Кизингеру поздравления с победой на выборах от имени президента Ричарда Никсона.

Почему же Никсон заранее поздравил с победой Кизингера, дав понять, что не желает видеть канцлером Вилли Брандта? Ответ прост. Дружба Брандта с Кеннеди уже не работала: Кеннеди не было в живых. А сам Брандт, несмотря на свои проамериканские взгляды, в общественной жизни той Германии, которую заботливо конструировал Вашингтон, был белой вороной.

И вот теперь очень важно ответить на вопрос: а какая она была, Западная Германия, к концу 60-х годов? Бывший политический консультант аппарата канцлера ФРГ Петер Брёнер изъяснялся предельно честно:

– К концу 60-х годов мы были реваншистами, империалистами, может быть, даже фашистами и рассчитывали: то,

Об этом немцы сегодня не любят говорить, но в Западной Германии того времени действительно были очень сильны реваншистские настроения. Войну многие считали проигранной не потому, что она была преступной, а потому, что ее плохо спланировали. «Неудачная кампания» – такую трактовку можно было нередко услышать не только на кухнях, но и в кабинетах власти.

Государственная машина послевоенной ФРГ, вопреки распространенному мифу о «денацификации», во многом была сконструирована из бывших нацистов. Да, Нюрнбергский процесс состоялся. Да, некоторые получили приговоры. Но в 50-е годы политическая реальность резко изменилась: главной угрозой Запад посчитал не нацизм, а коммунизм. Именно в этот момент США начали последовательно возвращать на ключевые позиции в правительстве, судах, армии и спецслужбах ФРГ проверенных, «системных» людей, то есть бывших членов НСДАП. Например, действовавший на тот момент канцлер ФРГ Курт Георг Кизингер, довольно популярный, кстати, среди немцев, – кем он был? Членом НСДАП с 1933 по 1945 год. В годы войны он занимал высокий пост в министерстве пропаганды, был лицом, особо приближенным к Геббельсу.

Таких видных нацистов в госаппарате ФРГ было большинство. Наша разведка регулярно фиксировала настойчивые усилия американцев по привлечению в госаппарат и вооруженные силы Западной Германии именно высокопоставленных нацистов. Ведь после 1945 года мир стремительно разделился на два лагеря. И уже к началу 50-х годов для США было важнее не то, кем был человек при Гитлере, а насколько он надежен в борьбе против СССР. Если бывший нацист был убежденным антикоммунистом, он считался полезным. Именно такие люди воспринимались как партнеры в возведении бастиона против «советской угрозы» в самом сердце Европы.

Так денацификация быстро уступила место прагматике холодной войны. Америка стремилась создать в Западной Германии мощную, управляемую, идеологически предсказуемую систему и делала ставку на тех, кто уже имел опыт управления страной. Даже если этот опыт был связан с преступным прошлым.

Сергей Кондрашов в те годы был начальником немецкого отдела КГБ в Берлине. Такую информацию он получал от своих агентов регулярно.

Вот что говорится в одном из предъявленных им документов: «Генерал Риджвей сообщил Аденауэру и его военным советникам, что правительство Соединенных Штатов недовольно медлительностью, с которой осуществляются мероприятия по перевооружению Западной Европы». Кто такой Конрад Аденауэр? Это первый послевоенный канцлер ФРГ, приведенный к власти американцами.

Другой документ фиксирует беседу американского верховного комиссара Западной Германии Макклоя на тему разногласий между Аденауэром и бывшим генералом Гудерианом. Как видно из документа, Аденауэр отчитывался перед американским генералом по поводу разговора с Гудерианом. Нацистский генерал Гудериан – автор знаменитых танковых блицкригов, любимчик Гитлера и нацистский преступник, которого американцы чудом спасли от Нюрнбергского трибунала.

Что-то в разговоре канцлера с этим бывшим генералом вермахта не срослось, возникли разногласия. Какие? Дело в том, что Гудериана хотели привлечь к руководству заново создававшейся немецкой разведкой. А Гудериан от предложения канцлера отказался и высокий пост в вооруженных силах послевоенной Западной Германии занимать не захотел, чем расстроил американского верховного комиссара по Западной Германии Макклоя. Оказывается, была в Госдепе США и такая должность…

Были в Западном Берлине и другие любимчики Гитлера: например, генерал вермахта Рихард Шнайдер. Во время Курской дуги он командовал танковой дивизией. Потом по приказу Гитлера курировал работу по созданию «оружия возмездия» – немецкой атомной бомбы. Этот от должности не отказался.

Мне довелось встретиться с Гердом Шнайдером, сыном генерала Шнайдера. До недавнего времени он жил в фешенебельном районе Западного Берлина, Шарлоттенбурге. Герд Шнайдер закончил войну офицером элитной дивизии Гитлера «Великая Германия». Когда Третий рейх капитулировал, сын и отец быстренько сдались американцам.

Шнайдер-младший рассказал мне, чем занимался вместе с отцом после войны, честно признавшись, что у американцев была идея как можно быстрее восстановить боеспособность частей бывшего вермахта для удара по СССР. Поэтому его отца командировали в Испанию, куда были перемещены многие немецкие генералы и офицеры. Ему нужно было разыскать их, наладить взаимодействие и сформировать полевые штабы.

Таким образом, не успели высохнуть чернила под актом о капитуляции нацистской Германии, как генерал вермахта Шнайдер под чутким руководством американцев собрал других бывших генералов вермахта и приступил к созданию новой немецкой армии – опять для войны против России.

Речь не шла об официальном восстановлении немецкой армии: Германия оставалась под оккупацией, ей было запрещено иметь вооруженные силы. Но в действительности на фоне начавшейся холодной войны американцы уже тогда стали рассматривать Западную Германию как будущего союзника в возможном конфликте с СССР. Именно поэтому разведструктуры США вели скрытную работу по сбору, проверке и координации бывших офицеров вермахта, видя в них основу для будущей армии.

– Вот этим мы с отцом и занимались несколько лет. Правда, ничего из этого не получилось: воевать с Советами американцы тогда не решились. Но наши наработки очень пригодились, когда чуть позже отцу было поручено создавать бундесвер, – откровенничал Шнайдер-младший.

Бундесвер – это официальные вооруженные силы ФРГ, созданные в 1955 году после вступления ФРГ в НАТО. По Конституции бундесвер не имел права вести боевые действия за пределами страны. Но оборонный потенциал Западной Германии должен был стать важнейшей частью коллективной безопасности альянса. Поэтому в срочном порядке начали формировать кадровую армию. И основой опять стали бывшие офицеры вермахта, в том числе генерал Шнайдер.

Биография фашистского генерала Шнайдера показательна. В 1942 году он из рук Гитлера получил Рыцарский крест и бриллиантовую ветвь – высшую награду нацистской Германии. А спустя сорок лет, в 1980-м, – высший орден ФРГ за «выдающийся вклад в обороноспособность новой Германии». Германии были разные, а герой – один…

Вилли Брандт на политическом олимпе оказался белой вороной именно потому, что в руководстве послевоенной Германии было немало бывших нацистов. Брандт в вермахте не служил и был убежденным антифашистом. После прихода к власти Гитлера эмигрировал в Норвегию, где организовал антигитлеровское движение сопротивления. В 1939 году, когда даже самые рассудительные немцы начали верить в то, что они и правда высшая раса, а Гитлер – их «рулевой», Брандт написал книгу с многозначительным названием «Гитлер – это не Германия» и впервые подписал ее псевдонимом «Вилли Брандт», ибо настоящее его имя – Герберт Фрам.

Спустя долгое время Вилли Брандт встал на колени у мемориала в Варшавском гетто в знак покаяния за преступления немецкого нацизма. Знаменитые кадры повергли немцев в шок. Вот почему одни немцы его любили, а другие – ненавидели. Вот почему американцы, так заботливо строившие на месте послевоенной Западной Германии постгитлеровское государство, марионетку для

И вот почему Брежнев, лишь только Брандт пришел к власти, решил, что у него с этим парнем получится договориться.

Глава 4. С какими проблемами столкнулся Брежнев

В здании на Пюклерштрассе, 14, где позже разместилась резиденция президента ФРГ, проходили тайные встречи личных посланцев Брежнева с новым канцлером Германии Вилли Брандтом и его соратником Эгоном Баром.

Бранд, конечно, не любил коммунистов, и Советский Союз он не любил тоже. Но нацистов он не любил еще больше. Потому и пошел на риск – на нелегальный контакт с советским лидером, не зная, удастся ли эта попытка найти общий язык с геополитическим противником. Но он точно видел необходимость развивать отношения между ФРГ и Советским Союзом, оставив вражду позади. Будучи представителем нового поколения немецких политиков, Брандт считал, что мир между вековыми противниками возможен.

Брежнев вошел в нашу историю во многом пародийным персонажем, и это несправедливо. В конце 60-х он был еще относительно молодым, здоровым и энергичным политиком. Вскоре, после того как Леонид Ильич стал генсеком, он решился перейти от международной конфронтации к налаживанию отношений с противниками.

Почему же Брежнев считал, что нам нужно было налаживать отношения именно с Вилли Брандтом, несмотря на то, что он – махровый антикоммунист и сторонник американской политики в Европе? Ответ прост. Потому что предыдущий канцлер, Кизингер, мало того что бывший нацист, так еще и политик абсолютно недоговороспособный, требовавший совершенно некомпенсируемых уступок и чуть ли не сдачи позиций. На этом фоне Брандт выглядел намного более выгодным вариантом.

Спустя 25 лет после Великой Победы, ГДР, страна, которая находилась в зоне влияния СССР, так и не была признана Западом. По сути, она считалась не страной, а временно оккупированной территорией. За торговлю с ней налагались жесточайшие санкции. Государства, которые устанавливали дипломатические отношения с ГДР, лишались экономической поддержки и признания со стороны ФРГ. ГДР не удавалось прорвать эту блокаду, пока ФРГ упорно монополизировала право представлять Германию в международных отношениях.

Вторая проблема, которая за четверть века после окончания войны так и не была решена, – это послевоенные границы между ФРГ, Польшей и Чехословакией. Границы, проведенные по линии рек Одер и Нейсе, а с ними согласились все страны-победительницы в ходе Потсдамской конференции, тоже не были признаны. ФРГ давала понять, что при помощи объединенного Запада не прочь вернуть земли, отошедшие к Польше и Чехословакии.

Ну а теперь факт, который большинству из нас сегодня, вероятно, покажется вовсе неправдоподобным. К 1970 году советский Калининград с международной точки зрения не был советским. Он был непризнанной территорией, которую немцы тоже хотели вернуть.

И вот в такой момент Брежнев заявил, что нужно попробовать решить эти вопросы с Вилли Брандтом. Но как? Ведь Брежнев пока еще не очень уверенно чувствовал себя в кресле генсека. Несмотря на видимое единство, у Брежнева в Политбюро были влиятельные оппоненты, и они выступали против попыток договориться с «немецкими реваншистами».

Кто же составлял скрытую оппозицию Брежневу?

Борис Пономарев.Заведующий международным отделом ЦК – партийной структурой, параллельной МИД. Отвечал за связи с зарубежными компартиями, лоббировал позицию Хонеккера. Был против любых контактов с новым канцлером.

Петр Шелест.Первый секретарь Компартии Украины. Инициатор ввода войск в Чехословакию. Выступал за полную автономию Украины. Бравировал украинским говором и происхождением. Реабилитировал бандеровцев. Считал, что с Западом лучше не связываться.

Петр Машеров.Первый секретарь Компартии Белоруссии. Герой Советского Союза за организацию партизанского движения в республике. Поддерживал реформы Косыгина. Конфликтовал с Сусловым, но в международных вопросах был против политики разрядки международной напряженности.

Алексей Косыгин.Председатель Совмина. Формальный глава государства. Именно он подписывал документы с лидерами зарубежных стран, что создавало между ним и Брежневым неизбежный конфликт. Сторонник экономических реформ. Единственный противник ввода войск в Чехословакию. Либерал, всегда в меньшинстве, всегда вне группировок. Единственный, кто воздержался по поставленному Брежневым вопросу о необходимости улучшения отношений с ФРГ.

Арвид Пельше.Председатель Комитета партийного контроля. Контролировал советскую мораль, идеологию, борьбу с пропагандой Запада. Категорический противник любых контактов с Западом.

Динмухамед Кунаев.Первый секретарь Компартии Казахстана. Тихий, скромный человек. На работу ходил пешком. Личный друг Брежнева. Вместе рыбачили, охотились, выпивали. Однако на момент описываемых событий Брежнев был аппаратно еще слишком слаб. Поэтому в данном вопросе Кунаев голосовал против его предложения.

Андрей Гречко.Маршал Советского Союза. Министр обороны. Успешно руководил нашей группировкой в Корейской войне, во Вьетнаме, в конфликте на острове Даманском, а также организовал ввод войск в Прагу. Сослуживец Брежнева: вместе служили в 18-й армии. Единственный, кто даже на заседаниях Политбюро называл Брежнева по имени. Кредо маршала: враг понимает только силу. Поэтому он на стороне Суслова, хотя Брежнев ему друг.

Михаил Суслов.Начальник идеологического отдела ЦК. Главный охранитель системы. Считал, что любые попытки установить хорошие отношения с Западом воспримут как слабость, а короткие периоды дружбы с Западом приносили стране только вред. Категорический противник контактов с Западом, поддерживал личные отношения с Хонеккером.

Экс-сотрудник аппарата МИД СССР и посол в ФРГ в 1971–1978 годах Валентин Фалин вспоминал, что «расклад был достаточно сложный», и, если бы не поддержка со стороны Юрия Андропова и Андрея Громыко, самых молодых членов Политбюро, проект Брежнева либо не прошел бы вообще, либо был бы урезан.

Глава 5. Судьбоносная вечеринка

Брежнев решился на неординарный шаг: он поставил Андропову задачу найти прямой выход на Вилли Брандта, но так, чтобы об этом не знала ни одна живая душа: ни в МИДе, ни в ЦК, ни даже в КГБ.

Для этого был нужен очень надежный человек. И такой человек нашелся. Им оказался Вячеслав Кеворков – немного писатель, как он сам о себе рассказывал, немного журналист. В конце войны он работал в Берлине в военной разведке, занимался поиском нацистских преступников, блестяще знал немцев и немецкий язык. А еще Вячеслав Кеворков хорошо знал богемную жизнь Москвы, более того, был ее весьма заметным персонажем, а потому его «случайное» знакомство с Андроповым было не совсем случайным.

Вот что о своей первой встрече с Андроповым, тогда заведующим иностранным отделом по социалистическим странам, рассказывал сам Вячеслав Иванович. Первая встреча состоялась в гостях у общей знакомой, которая, зная интересы приятеля, свела их вместе за столом.

– Я сказал, что в Германии работал. «Очень интересно. Как там ситуация в разделенной Германии?» Тогда я считал, что с таким человеком надо говорить откровенно. «Понимаете, рано или поздно Германия будет

Трудно поверить, но именно этого человека с вечеринки, так легко рассуждавшего о неизбежности объединения Германии, припомнил Андропов, когда Брежнев поставил ему задачу найти выход на Брандта. А ведь тогда об объединении даже думать было небезопасно. Когда Кеворкова доставили прямо в кабинет председателя КГБ, Андропов попросил его, германиста, подумать о том, чтобы установить нелегальный контакт с канцлером Западной Германии. Сказать, что задача была из разряда экзотических и почти нерешаемых, значит, ничего не сказать. Однако Вячеслав Иванович согласился.

Тогда Андропов сказал: «Я вам даю неделю. Подумайте, как это все сделать можно». Кеворков пришел ровно через неделю и сказал, что надо искать контакт и что он, вероятно, справится. Так началась история, которая чем дальше, тем больше походила на шпионский детектив.

Вячеслав Кеворков, выйдя из кабинета Андропова, тяжело задумался. Пообещать, он, конечно, пообещал, но как выполнить задачу? Первое, что пришло в голову: нужно получить информацию о ближнем круге Вилли Брандта и действовать через него. Но Андропов рекомендовал не задействовать ресурс КГБ, чтобы не привлекать внимания к операции. Как быть? Тогда Вячеслав вспомнил простой принцип, которому его учили в разведшколе: 80 процентов разведывательной информации добывается из открытых источников. Так и решил действовать. Он обложился немецкими и американскими газетами за последние несколько лет и составил перечень политиков, бизнесменов и журналистов, которые упоминались в одних публикациях с Вилли Брандтом. Получился первый – самый широкий – круг контактов.

Затем он отсеял тех, кто со временем перешел в стан политических противников, сошел с дистанции, был исключен из ближнего круга самим Брандтом. В итоге находившихся в личном контакте с Вилли Брандтом и пользовавшихся его доверием оказалось лишь несколько человек. Когда отсеялись и они, остался всего один – статс-секретарь правительства и личный друг Вилли Брандта Эгон Бар.

Однако это ничего не решало. Эгон Бар был вторым человеком в правительстве Брандта и был почти так же недоступен. Правда, существовала одна зацепка: Эгон Бар в прошлом был журналистом. Вячеслав решил, что действовать нужно через журналистов. Выбор пал на известного немецкого публициста Хайнца Латте. Он подсказал, на кого нужно выйти, чтобы добраться до Эгона Бара.

После того как шеф авторитетной газетыFrankfurter Allgemeine Zeitungвыразил готовность помочь, согласившись с важностью миссии, операция по доступу к канцлеру Германии началась. Но сначала требовалось решить важную задачу – найти напарника. Не из КГБ, с чистой биографией и хорошо знающего Германию. Поскольку работать в Западном Берлине приходится под пристальным вниманием самых разных разведок, человек должен быть абсолютно надежным.

Надо сказать, что такой человек на примете у Вячеслава Кеворкова уже был – еще один германист, журналист «Известий» Валерий Леднев, которого он хорошо знал, в частности, встречался с ним в компании Алексея Аджубея. Аджубей был зятем Хрущева, и это многое объясняло. В 1957 году он стал главным редактором газеты «Комсомольская правда», в 1959-м возглавил «Известия», а потом и вовсе стал членом ЦК КПСС. В кругах московской богемы ходила даже такая шутка: «Не имей сто друзей, а женись, как Аджубей».

Аджубея можно назвать типичным «родственничком», но, пожалуй, это не совсем справедливо. В советской журналистике он был фигурой первой величины, а для этого недостаточно только влиятельного тестя. Именно при Аджубее газета «Известия» стала символом «хрущевской оттепели». Он опубликовал запрещенную поэму Твардовского «Василий Теркин на том свете», напечатал знаменитое интервью с Джоном Кеннеди. При нем газета стала самой популярной в стране: ее тираж вырос с полутора до шести миллионов. Кроме этого, он учредил Союз журналистов, запустил в печать первое неполитическое приложение «Неделя» и издание «За рубежом».

При этом Аджубей был ярким представителем московской творческой богемы. Любил красивых женщин, выпить и погулять. Так что вовсе не удивителен тот факт, что наш герой Вячеслав Кеворков и Аджубей часто оказывались в одно время в одном месте.

– Аджубей каждый раз, когда он был трезвый, <…> меня не узнавал. Когда выпивал, то вдруг кидался, говорил: «О, дорогой, поехали ко мне есть яичницу». Почему-то яичница считалась каким-то лакомством. Мы ехали к нему. Он жарил яичницу; там Леднев, он и я… Ну, в общем, если вы помните «Огни большого города» Чарли Чаплина, там тоже миллионер узнавал его только в пьяном виде, – рассказывал о тех встречах Кеворков.

Как говорится, пей, да дело разумей. Таким и был Аджубей. Он был хороший менеджер. Потому для реализации своих планов собрал вокруг себя группу талантливых журналистов-международников, которых вывозил за рубеж. Вместе с ними он сформировал в стране международную повестку. В эту группу Аджубея входил Валерий Леднев. На шумных посиделках Аджубея Вячеслав Кеворков приметил талантливого германиста. Ну а то, что выпивали. Ну, выпивали. По воспоминаниям Кеворкова, Леднев был невероятно обаятельным человеком и жизнелюбом и поэтому «подходил на эту роль со всех точек зрения».

Когда для начала операции было все готово, Андропов повел Кеворкова в Кремль. Последние инструкции Кеворкову давал уже Брежнев – лично. На удивление, эти инструкции были очень простыми. Он сказал: «Знаешь что, попробуй человеческие отношения наладить. <…> по формуле такой: если не можешь что-то рассказать, лучше и не рассказывай, промолчи, но не говори неправду. Неправда всегда себя не оправдает, всегда потом где-то вскроется, и все разрушится». Таковы были пожелания Брежнева. А потом потянулись тягостные недели ожидания.

Как позже признавался сам Эгон Бар, когда с ним связался пресс-секретарь правительства ФРГ Алерс с просьбой об интервью советскому журналисту Валерию Ледневу, он не очень хотел беседы. Но пресс-секретарь сказал, что уже дал согласие, так что пришлось найти время.

Наконец настал момент, когда шефAllgemeine ZeitungЭрих Домбровский сообщил советской стороне, что личная встреча журналиста Валерия Леднева с Эгоном Баром почти согласована.

Глава 6. С елкой к канцлеру

Оставалось сделать так, чтобы Эгон Бар поверил: Валерий Леднев действительно уполномочен вести секретные переговоры с канцлером Германии Вилли Брандтом от имени самого Брежнева. Иными словами, нужно было придумать для Эгона Бара какой-то пароль. Его предоставили сами немцы. Это было секретное письмо Косыгину, отправленное Брандтом по случаю его вступления в должность канцлера.

Почему Косыгину? Новый канцлер полагал, что тот, кто возглавляет правительство, в

У Косыгина были натянутые отношения с Брежневым. Но тот сумел поставить главу правительства перед фактом, что внешняя политика – это область, где действует он. Так что Косыгин взял письмо и просто передал Брежневу, а тот сразу – Андропову.

Андропов решил использовать письмо в качестве пароля. Искушенный политик Эгон Бар, по мысли Андропова, должен был понять: журналист, цитирующий текст, который известен только ему, Косыгину, Брандту и Брежневу, послан именно Брежневым. А то, что Брежнев решил прибегнуть именно к такому приему, минуя официальные дипломатические каналы, должно было означать, что Брежнев хочет говорить с канцлером Германии доверительно и один на один. – «Андропов вызвал меня, показал письмо. Вот, говорит, какая основа. Постарайтесь это письмо только в крайнем случае показывать. Попробуйте его сохранить в тайне. Как-то так намекните, что мы в курсе дела», – поделился воспоминаниями Кеворков.

Так, имея в качестве пароля текст секретного письма, который Леднев должен был выучить наизусть, они с Кеворковым отправились в Западный Берлин. Ох, не знали они, на каком тонком волоске висела вся эта затея, ибо это был вечер перед Рождеством, когда немцы думают только об отпуске!

Бар позже не скрывал, с какой неохотой соглашался на это интервью – в основном, потому, что речь шла о дружеской просьбе. Он сказал своему секретарю: «Ладно, дадим ему интервью – железно – 24 декабря. <…> Если на столе будет все как надо, то у него будет полчаса».

Вечером, накануне католического Рождества, 24 января 1969 года, двое ехали по узким улочкам Западного Берлина, проклиная внезапный снегопад, из-за которого их самолет кружил над аэродромом Шёнефельд лишние полчаса, а ведь им еще предстояло перейти из восточной части Берлина в западную. Вячеслав вел машину, лавируя между прохожими, увешанными рождественскими подарками. Леднев бубнил текст секретного письма. На коленях у него была елочка, которую он тащил из самой Москвы – в подарок важному собеседнику.

Спустя десять минут журналист газеты «Известия» Валерий Леднев с елкой в руках входил в кабинет статс-секретаря, второго человека в правительстве Западной Германии, Эгона Бара. Бар сказал: «Очень приятно. Но имейте в виду, что у меня минимум времени». Не самое воодушевляющее начало, но Леднев был не из тех людей, которых можно сбить с толку такой фразой. Зато через некоторое время сбит с толку был уже сам Бар. По его воспоминаниям, это было так:

«Леднев вошел с елкой в руках, немного взволнованно уселся в кресло и задал дурацкий вопрос. Я дал дурацкий ответ. Он опять задал дурацкий вопрос. И я опять дал дурацкий ответ. И вдруг меня прямо взбудоражило, потому что он произнес фразу, которую я никак не ожидал услышать».

Леднев сообщил, что советское правительство получило письмо от Брандта, а потом процитировал кусок, которое тот отправлял лично Косыгину. И немец, очень опытный политик, сразу же понял, что это совсем не пустой разговор, а интервью – только повод. И отложил все дела.

– Это значило, что информация, которую привез Леднев, идет с самого верха. Она действительно исходила от Брежнева лично и была адресована только Вилли Брандту, – рассказывал он потом.

Задумавшись на несколько минут, Бар предложил Ледневу побыть в приемной, а сам куда-то вышел. Через полчаса секретарь предложил Валерию проследовать за ним. Пройдя через несколько холлов, по которым в предвкушении скорого Рождества сновали сотрудники аппарата канцлера, они оказались у неприметной двери.

Дверь открылась. Валерий сделал шаг вперед и не поверил своим глазам: на фоне окна, за которым рождественскими огнями сиял праздничный Берлин, в смокинге, бабочке и клубах сигарного дыма стоял сам Вилли Брандт.

Через два часа Кеворков и Леднев были в аэропорту. Весь полет они провели молча. Каждый думал: это – провал… Нет, у них все получилось даже лучше, чем задумывалось. Они легко вышли на Эгона Бара. Он сразу признал, что они – реальные посланцы Брежнева. Бар даже устроил им личную встречу с канцлером. И все-таки это провал. С этих слов Кеворков начал доклад Андропову.

Андропов выслушал и сразу же набрал Брежнева, сообщив: «Приехал Кеворков и сказал такую неприятную вещь.». Неприятная вещь заключалась в ответе Вилли Брандта на предложение Брежнева. Он звучал жестко и категорично. Вячеслав Иванович запомнил его слово в слово. Брандт сказал буквально следующее: «Я прошу довести до сведения тех, кто вас послал, что при любом варианте я буду на стороне Америки. И моя страна будет вместе с Америкой, чтобы тут вы никаких иллюзий не строили».

Получалось, что Брандт отказывался от сотрудничества, что все зря. Миссия завершилась, так и не начавшись. С таким настроением Вячеслав Кеворков заходил в кабинет к генсеку. Брежнев начал с приветствия: «Здравствуй! Как у тебя дела? Как разговор складывался?» Когда Кеворков изложил ответ, Брежнев на несколько минут задумался, закурил, сделал несколько глубоких затяжек, подошел к окну и, резко развернувшись, вдруг сказал: «Ну а что тут плохого? <…> Нет, мне кажется, это очень хорошо. Очень хорошо. Человек честно говорит, где он будет. Ты же понимаешь, что главное – знать, что происходит и что нас ожидает. А если он честно говорит, я считаю, что это хорошо».

Вот так неожиданно Брежнев признал удачей провал миссии. И добавил напоследок: «Передай им: я согласен. Пусть будут с Америкой. Так даже лучше». Вечером этого же дня Кеворков и Леднев снова были в Западном Берлине.

Глава 7. Начало пути к разрядке

В это время в Германии Вилли Брандт и Эгон Бар делали свой выбор: после долгих раздумий они решили принять предложение Брежнева. Это предложение было не лучшим способом изменить ситуацию с безопасностью в Европе, но все иные способы уже были испробованы.

Много позже Эгон Бар говорил мне, что предложение Брежнева было неожиданным, очень похожим на провокацию, но что-то подсказывало, что этот русский журналист, представитель враждебной державы, не по протоколу притащивший в его кабинет рождественскую елку, не может быть «подставой» Брежнева.

Через три недели статс-секретарь правительства ФРГ Эгон Бар прибыл в Москву на встречу с министром иностранных дел Громыко. Участником таинственного детектива он почувствовал себя еще в аэропорту.

Когда Бар давал интервью немецкому телевидению, ему в руку вдруг кто-то сунул записку. Прочел ее он позже. В ней было написано: «Мы свяжемся с Вами, когда Вы будете в гостинице».

Как только

Так был дан старт беспрецедентной операции по обеспечению постоянных тайных контактов между лидерами двух враждующих держав. С этого момента Валерий Леднев и Вячеслав Кеворков регулярно исчезали из московской жизни, а затем появлялись вновь. Они давно уже изучили Западный Берлин как свои пять пальцев, а секретные агенты германской разведки и ЦРУ в свою очередь изучили их бесчисленные маршруты, каждый из которых обрывался в самом неожиданном месте.

Любая разведка дорого заплатила бы, чтобы узнать, к кому и зачем они приезжали в Западную Германию. И никому даже в голову не могло прийти, что каждый раз их целью был сам канцлер.

Первый вопрос, который предстояло решить Брежневу и Брандту за кулисами публичной политики и который не терпел отлагательства, – статус Западного Берлина. Разгорался так называемый Третий берлинский кризис. Первые два – в 61-м и 62-м годах – едва не привели к третьей мировой войне. 1969 год имел все шансы стать последним в истории.

Две ядерные державы, США и СССР, сцепились не на шутку. Брандт предложил выход: он попросил Брежнева позволить жителям Западного Берлина получить паспорта ФРГ.

Решение сняло бы напряженность между СССР и американцами, для которых это был вопрос принципа. А Брандт готов был взамен согласиться на обсуждение вопроса о признании ГДР. Раньше он не мог на это пойти, иначе его признали бы «предателем, торгующим интересами Германии». Но теперь все изменилось: он стал канцлером с мандатом на «новую восточную политику», и за спиной у него была уже не оппозиция, а поддержка избирателей и Запада. Да, это были закрытые договоренности, но именно они открыли путь к разрядке.

С этим предложением Кеворков прямо из аэропорта прибыл в кабинет Брежнева, аккуратно обходя ловушки, расставленные и ЦРУ, и восточногерманской разведкой Штази.

Брежнев согласился. Стороны начали готовить мирный договор, который признавал послевоенные границы. Подобный прорыв был бы невозможен без тайного личного контакта.

Глава 8. Сталин против раздела Германии

Вернемся немного назад. Почему Западный Берлин несколько раз едва не становился причиной ядерной войны? Почему Германия после войны была разделена и какие завалы истории пришлось разгребать Брежневу и Брандту?

Иосиф Виссарионович Сталин озвучил свой план по послевоенному устройству Европы за 25 лет до описанных событий, в марте 1943 года, на секретном совещании в министерстве иностранных дел. Согласно плану, после победы союзников на карте должна была появиться единая Германия.

Сталин пришел к твердому выводу, что раскол Германии – не в интересах Советского Союза, ведь после войны на мировом рынке у Соединенных Штатов не будет конкурентов и они станут экономическими монополистами. Единственным государством, которое могло составить конкуренцию, была Германия.

В том же, 1943 году на Тегеранской конференции Уинстон Черчилль вручил Сталину рыцарский меч как высший символ доверия. Однако уже через несколько дней от нашей разведки пришло сообщение о тайной беседе Черчилля с одним из послов. По мнению премьер-министра, главным противником после победы станет Советский Союз, а Германия должна быть поделена.

Сергей Кондрашов, генерал-лейтенант, начальник германского отдела внешней разведки КГБ СССР имел непосредственное отношение к этой шифровке. По его словам, она вызвала недоверие: мол, как же так? Только что вручен рыцарский меч – и буквально через две недели такое заявление главы английского правительства! Позже был вызван генерал Иван Агаянц, резидент в Тегеране, который получил похожую информацию из собственного иностранного источника. Сведениям так и не поверили, но возникла «определенная настороженность».

Тревожная информация поступала и из Лондона, и из Вашингтона. Еще шли кровопролитные бои, а планы новой войны уже принимали конкретные очертания. Советский Союз находился в очень сложном положении. Страна обескровлена, а значит, задача советской дипломатии – не дать втянуть себя в конфликт с союзниками. Многое зависело от последней встречи лидеров трех держав в Потсдаме. К этому моменту во главе США уже стоят Гарри Трумэн.

В Потсдаме, улучив момент, Трумэн шепнул Сталину об атомной бомбе, созданной в США. Тогда все произносилось шепотом. Но старт новому переделу мира уже был дан, и в этом списке первой оказалась Германия.

Одним из главных советников тогдашнего нового президента США Гарри Трумэна был адмирал Уильям Леги. У него в портфеле, как знал Сталин, лежал план разделения Германии на несколько государств. Но советский генсек в самом начале обсуждения будущего Германии твердо обозначил свою позицию: он был против раскола. Проект из портфеля на стол переговоров не лег. Более того, Сталин на Потсдамской конференции потребовал обращаться с Германией как с единым политическим и экономическим целым, о чем свидетельствовал Валентин Фалин.

Архивы российского МИДа хранят десятки документов, подтверждающих твердое желание Советского Союза сохранить Германию единой. Москва предлагала создать общегерманскую администрацию железных дорог, общие политические партии и профсоюзы. Надо ли говорить, что в сложившейся ситуации вряд ли можно было надеяться на то, что к власти в единой Германии придут коммунисты.

5 апреля 1945 года открылось Московское совещание министров иностранных дел. От США в конференции принимали участие госсекретарь Бернс и посол Гарриман. Неожиданно для всех Молотов заявил о готовности СССР выполнить все требования, выдвинутые США.

Речь шла, прежде всего, о принципах оккупации Германии, допуске союзников к управлению в Восточной Европе, а также об общих подходах к ООН и будущей структуре Совета Безопасности. Для американской делегации это был настоящий триумф. Через несколько дней госсекретарь Бернс вернулся в Вашингтон и в своем радиообращении к нации заявил о том, что Советы уступили все. Столь дорогую цену Сталин заплатил за призрачную возможность вернуться к решению вопроса о единой Германии.

Особый план был разработан и в отношении Франции. Невероятно, но для того чтобы заполучить в союзники де Голля, Сталин пожертвовал святым. Специально для Франции он отменил главный коммунистический лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» До осени 1947 года Коммунистическая партия Франции следовала советам из Москвы и всячески препятствовала реализации требований французских профсоюзов. Но потом это прекратилось по решению Сталина.

Причина столь странного решения проста: Франция переживала кризис, а «германский вопрос» отчасти зависел от президента Франции. Именно поэтому Сталин предложил де Голлю тайный обмен: французская компартия прекращает забастовки, а де Голль меняет свою позицию по германскому вопросу.

В чем заключался советский план создания единой Германии? Быть может, Сталин видел Германию

В советском проекте мирного договора с Германией написано: «Мирный договор должен гарантировать создание суверенного германского государства». «Суверенитет» – главное требование СССР. Но это еще не все. Читаем дальше: «Договор должен предусмотреть вывод с территории Германии всех иностранных войск и ликвидацию иностранных военных баз».

На сегодняшний день этот документ – настоящая сенсация, увы, запоздавшая почти на полвека, однако появление такого документа объяснимо. Советский Союз, обескровленный войной, не мог выдержать открытого военного противостояния в Европе. А значит, именно такая Германия, свободная от чужого военного присутствия, была единственным способом выживания.

В то же самое время бывшие союзники в нарушение Потсдамских договоренностей втайне начали вооружать Западную Германию. Разведка получала все больше доказательств ремилитаризации. Западной Германии, вопреки всем договоренностям, уже было уготовано место в НАТО. Так, в частности, говорилось в сообщении разведки, доставленном Сталину и другим руководителям: Молотову, Маленкову, Берии, Микояну – в октябре 1951 года. Об этом рассказывал Сергей Кондрашов.

Главным шагом на пути создания двух германских государств стала денежная реформа, которую союзники провели в своих зонах оккупации. Ход очень простой, но эффективный: на смену старой рейхсмарке, которая была в обращении на территории всей Германии, пришла новая марка. Твердая валюта обеспечила западным немцам более высокий уровень жизни. В считаные дни страна раскололась по имущественному признаку. Западные немцы больше не хотели объединения, вернее, они его даже боялись. Немцы торопились избавиться от старых денег, которые уже ничего не стоили. Восточная Германия оказалась на грани экономического хаоса.

В ответ Советский Союз объявил блокаду Западного Берлина. Начался голод. Быть может, это была первая серьезная ошибка: блокаду немцы не забудут никогда.

Как полагает Валентин Фалин, Иосиф Виссарионович Сталин переоценил фактор возмущения немцев по поводу раскола Германии в результате экономической политики западных союзников. Генсек надеялся, что немцы, как нация сплоченная и националистически настроенная, массово восстанут против такого «хирургического вмешательства».

Однако всеобщего протеста Сталин так и не дождался. Наоборот, тысячи восточных немцев, покидая насиженные места, стали уходить на Запад, ногами голосуя за более сытую и безопасную жизнь. Люди бежали днем и ночью, прихватив нехитрый скарб, а то и совсем налегке. В соответствии с договором о капитуляции Германия выплачивала Советскому Союзу огромные репарации. Увы! В отличие от американцев с их экономической мощью, СССР ничего не мог дать Германии.

Тем временем в нарушение договоренностей США уже готовились заключить с Западной Германией военный союз. Архив хранит сотни документов, отражающих напряжение тех дней.

Глава 9. Немецкий чемодан без ручки

Создание двух немецких государств стало реальностью 26 июня 1952 года. С этого момента идея объединения Германии для Москвы перестала быть актуальной. На границе с Западной Германией был введен жесткий пограничный режим: появились контрольно-пропускные пункты; колючая проволока внезапно перерезала улицы, площади, дома.

Идея социализма на немецкий лад привела в замешательство даже самых ортодоксальных коммунистов Советского Союза. На тайных встречах руководители СССР потребовали от лидера Восточной Германии Ульбрихта прекратить коммунистические эксперименты. Недовольство восточных немцев росло, данные советской разведки становились все более тревожными.

Поскольку Сталин считал создание двух германских государств своей политической неудачей, Германская Демократическая Республика была создана на несколько месяцев позже западной Федеративной Республики Германия. СССР не сразу принял новую реальность.

Экс-сотрудник МИД СССР Валентин Фалин отмечал, что Сталину довольно сложно было писать приветствие ГДР: «Это было обращение ко всем немцам. В нем говорилось о потенциале Германии, о том, что русские немцам показали наибольший жизненный потенциал во время войны. <…> И после того, как ГДР была создана, этот раскол – явление временное. Нам потребуется 5–7 лет для того, чтобы его преодолеть».

По свидетельству генерал-лейтенанта Сергея Кондрашова, начальника немецкого отдела КГБ в Берлине, первый руководитель ГДР Вальтер Ульбрихт реагировал на все это болезненно: «В одной из бесед с нашим послом он прямо сказал, <…> что он лучше знает обстановку в Германии, чем мы. Дескать, ну что же вы суете свои информации? Я-то знаю лучше».

Парадоксальным образом идея объединить Германию возникает сразу после смерти Сталина. Лаврентий Берия в обстановке строжайшей секретности отправляет в Германию своих личных агентов с инструкцией: выяснить, готов ли Запад заплатить нам за уход из Восточной Германии. Полковник внешней разведки Зоя Рыбкина (позже мир узнает ее как детскую писательницу Зою Воскресенскую) тайно прибыла в Берлин для организации секретных переговоров.

Дело в том, что, по убеждению Берии, СССР экономически был не в состоянии держать Восточную Германию на одном уровне с Западной, что неминуемо влекло тяжелые последствия, – так рассуждал потом Валентин Фалин, работавший в те годы в комитете информации и готовивший доклад о перспективах развития Западной Германии после выборов в бундестаг 1953 года. Впрочем, 10 июля 1953 года Берия был арестован. Из Берлина была отозвана Зоя Рыбкина, а план Берии отдать ГДР был назван предательским. Так закончилась последняя попытка Москвы объединить Германию сверху.

Глава 10. Кино и западные немцы

60-е – пожалуй, лучшее десятилетие в истории Западного Берлина: самый роскошный универсальный магазин Европы «КаДэВэ» («Kaufhaus des Westens»), сверкающие витрины шикарных ресторанов, дорогие машины, клубы, мюзик-холлы… США вкладывают в Западный Берлин колоссальные деньги. О войне здесь напоминает, пожалуй, только превращенная в стильный арт-объект разрушенная американской авиабомбой церковь Кайзера Вильгельма в центре главной улицы города Курфюрстендамм. Западный Берлин – настоящая выставка достижений западного мира.

Одна из достопримечательностей этой выставки – отель «Am Zoo». Именно здесь останавливались Вячеслав Кеворков и Валерий Леднев, выполняя свое секретное задание в Западном Берлине. Я спросил, не удержавшись: почему такой дорогой отель? Ведь чем скромнее, тем незаметнее. Оказалось, нет. Ничто не должно было выдавать в исполнителях тайной миссии советских командировочных, ибо в этом случае трудно было бы объяснить местной полиции и любопытным соседям, зачем эти джентльмены почти каждую неделю, а то и чаще как на работу приезжают в Западный Берлин? Разве может такое себе позволить рядовой гражданин далекой и, мягко говоря, недружественной страны?..

Впрочем, легенда о двух респектабельных джентльменах работала только для местных обывателей. Сотрудники американской, британской и немецкой разведок прекрасно знали, что приезжает эта пара угрюмых мужчин вовсе не для осмотра местных соборов. Но вот зачем приезжают и, главное, к кому? Ответ на этот вопрос был главной целью иностранных разведок. Наружное наблюдение за ними было демонстративное и навязчивое; Кеворков потом признавался мне, что оно им попросту

Любители кино хорошо знают отель «Am Zoo»: это в нем проходил один из самых престижных международных кинофестивалей – Берлинский. По его красной дорожке шагали Микеланджело Антониони с главным призом за картину «Подруги»; Клод Шаброль, который привез сюда свою знаменитую работу «Ночь»; Жан-Люк Годар, Пьер Паоло Пазолини; Ингмар Бергман, взявший главный приз Берлинале за фильм «Земляничная поляна»… Кто знает, возможно, если присмотреться повнимательнее к кадрам хроники, на ступеньках отеля «Am Zoo» получится разглядеть и тени наших героев?

Что ж, эта история и впрямь весьма кинематографична, ведь как только на часах разрушенной церкви Кайзера Вильгельма часы били двадцать три раза, для двух человек в этом городе, полном ночных соблазнов и волнующих тайн, начиналась совсем другая жизнь. Нужно было дождаться, когда уйдет усталая «наружка», ведь, вспоминает Кеворков, она велась не очень тщательно: «Уже в 11 часов они снимались оттуда и уезжали», – предоставляя двух подозрительных приезжих самим себе.

В двенадцатом часу начинался шпионский детектив. Протиснувшись сквозь тусовку звездных знаменитостей, двое уходили в ночь. Кружили по городу, проверяя, нет ли хвоста, меняли машины. В последний момент на переездах срывались под опускающийся шлагбаум. Нужна была стопроцентная гарантия, что на место конспиративной встречи они не приведут сотрудников ЦРУ: все прекрасно понимали, что это вызвало бы грандиозный международный скандал.

Деталь, характеризующая непростую реальность, в которой приходилось работать двум сторонам: чтобы американские, британские и немецкие спецслужбы не могли связать эти тайные встречи с КГБ, конспиративные квартиры для переговоров подбирал лично Эгон Бар. У него, как разъяснил мне позже Кеворков, был друг Северин – очень видный архитектор, который построил в Берлине первый отель, так и называвшийся «Берлин». У Северина была небольшая частная квартирка, где и встречались стороны. Громко включалось радио, мешавшее говорить, зато дававшее прикрытие. И эта мера себя полностью оправдала: за 13 лет информация ни разу не всплыла.

Глава 11. Лондон против единой Германии

Что же это были за вопросы, обсуждение которых требовало такой жесткой конспирации? Вопрос был один, но крайне важный – мирный договор между непримиримыми противниками, СССР и ФРГ. Именно это, меняя легенды и конспиративные квартиры, обсуждал канцлер Германии Вилли Брандт с личными посланниками Брежнева.

Политический консультант аппарата канцлера ФРГ Петер Брёнер потом рассказывал, что Брандт увидел в Брежневе политика, с которым можно разумно договариваться и который имел ряд целей, совпадавших с его собственными: «В стремлении договориться они были похожи, потому что политическое сознание обоих сложилось под влиянием переживаний Второй мировой войны».

Но какие влиятельные силы вынуждали даже первых лиц Германии прятаться, опасаясь шпионов – и чужих, и своих? В первую очередь, против мирного договора ФРГ и СССР была Великобритания. Чего же она боялась? Джордж Блейк, сотрудник британской разведки МИ-6, который в Берлине несколько лет отвечал за противодействие сближению Москвы и Бонна, но был агентом советской разведки, говорил об этом так: «Правительство Великобритании очень боялось, что Германия заключит договор с Россией, как это случилось после окончания Первой мировой войны в Рапалло, в Италии. Боялось, что это может повториться, что в обмен на более близкие отношения с Восточной Германией они заключат договор с советским правительством».

Почему британцы были против любого сближения Западной Германии с СССР? По словам Блейка, согласно прогнозу МИ-6, вторым шагом к сближению должно было стать неизбежное объединение двух Германий. А именно этого как огня боялась Великобритания.

…Пройдет 20 лет, и объединение Германии станет неизбежностью, тогда категорически против объединения выступит именно Лондон.

Сотрудник советского МИД Владислав Терехов, посол РФ в ФРГ в 1990–1997 годах, объяснил это так: «У Тэтчер была своя точка зрения. Она считала, что объединенная Германия может представлять угрозу стабильности Европы, что это будет плохо для объединенной Европы, что опять может возникнуть некая опасность со стороны Германии, особенно если она укрепится экономически. Тогда она будет представлять серьезную конкуренцию для европейских государств».

Если мотив Лондона препятствовать сближению Москвы и Бонна был, в первую очередь, экономическим, то мотив Вашингтона был военно-политическим. Западная Германия изначально рассматривалась США как плацдарм для размещения ядерных ракет, подлетное время которых было для СССР убийственным, и время от времени у Вашингтона появлялось желание этим преимуществом воспользоваться. По свидетельству начальника Главного управления разведки ГДР в 1958–1986 годах, Маркуса Вольфа, «целый ряд генералов требовали применения малого атомного оружия», так что опасность была абсолютно реальной.

Глава 12. «Короткий поводок»

Ах, эти шестидесятые… Они уже скрылись за поворотом.

Отшумели 70-е, 90-е пролетели, двухтысячные проросли. Где ты, послевоенная Западная Германия, манившая сладким запахом свободы, доступными развлечениями и дешевым жильем жаждущих славы молодых музыкантов, художников, кинематографистов?

А между тем не все в благословенные времена было так безоблачно. Пока по Западному Берлину совершали дефиле звезды мирового кино, The Beatles запросто играли в ночных клубах Мюнхена, гитарист The Rolling Stones Брайан Джонс делал скандальную фотосессию в нацистской форме, в Гамбурге будущие звезды Deep Purple Джон Лорд и Ричи Блэкмор вместе брали первые аккорды, а Фредди Меркьюри глотал отравленный ветерок ночных притонов Мюнхена, по всей Западной Германии как грибы росли стартовые площадки американских ядерных ракет. И это не преувеличение: сведения подтверждает недавно рассекреченный документ из архива библиотеки конгресса США.

К 1969 году ядерный арсенал США на территории Западной Германии достиг своего пика – семь тысяч триста единиц. А вот и рассекреченный перечень американских ядерных запасов:

• ракеты с ядерными боеголовками;

• ядерные авиабомбы;

• артиллерия, оснащенная ядерными боеприпасами.

И вот что интересно: несмотря на то что сам документ рассекречен, страница со схемой размещения баз хранения ядерного оружия на территории ФРГ в 60–70-е годы полностью закрашена, то есть эта информация до сих пор секретна.

Другой документ, уже из немецкого архива, свидетельствует, что только на территории земли Баден-Вюртемберг было семь ядерных баз. В нем обозначены склады с ядерными боезарядами, ядерными авиабомбами, стартовые площадки ядерных ракет. В Баварии шесть таких баз. В Гессене – десять. В Северной Рейн-Вестфалии – двенадцать. В Рейнланд-Пфальце – восемь. В Шлезвиг-Гольштейне – еще восемь. Вы представляете объем ядерной смерти на единицу немецкой территории?

Вот с этим арсеналом американцы и не хотели расставаться ни за какие коврижки. Поэтому они были против сближения СССР с ФРГ в общем и заключения мирного договора в частности.

Чтобы не дать Вилли Брандту пойти на заключение подобного договора, у Вашингтона в руках был такой лом, против которого приема практически не было. Имя ему было «Канцлер-Акт». Что это? Экс-посол СССР

Неудивительно, что Вилли Брандт, опасаясь вмешательства США в подготовку мирного договора, пошел на тайный контакт с Брежневым. А Эгон Бар для встреч с посланцами Брежнева был вынужден брать у друзей ключи от квартир или заводить таинственных контактеров в собственную резиденцию с заднего двора, скрывая их даже от своей охраны.

Глава 13. Роль Солженицына

Чего же спустя четверть века после наступления мира хотела от заключения мирного договора советская сторона? Прежде всего, она хотела определения границ Германии и договоренностей по принципу нерушимости существующих границ. «Это был вопрос, который волновал не только Советский Союз – он волновал, естественно, и Польшу, и западных союзников ФРГ», – объяснял Владислав Терехов.

О каких границах шла речь? После капитуляции фашистской Германии часть территории бывшего рейха отошла Польше, еще часть – Чехословакии. Эти страны хотели юридического закрепления территорий за собой, чтобы немцы снова не попытались их вернуть. По вопросу границ при помощи тайного канала Брежневу и Брандту удалось договориться.

Настоящим камнем преткновения стал другой вопрос: признание Германской Демократической Республики полноправным субъектом международного права. Согласиться с этим пунктом будущего договора Вилли Брандту было невероятно сложно, поскольку это, по словам Эгона Бара, юридически закрепляло решение о разделении Германии на две части.

Дело в том, что западные немцы считали ГДР своей территорией, просто временно оккупированной. Попытки признать ее для любого политика Западной Германии означали предательство национальных интересов, политическую смерть. Так что лишь за одно упоминание о заключении мирного договора с СССР Вилли Брандт, несмотря на бешеную популярность в Германии, подвергался страшной критике, ведь тогда ему пришлось бы согласиться и с тем, что территория ГДР – больше не Германия. По той же причине статс-секретаря правительства ФРГ Эгона Бара, отвечавшего за восточную политику, оппоненты буквально преследовали: «Меня более не воспринимали всерьез. Все, что мы делали, постоянно проверялось, и противники снова принимались за свое», – вспоминал он.

Надо сказать, что в какой-то момент травля со стороны оппозиции оказалась настолько нестерпимой, что Вилли Брандт через наших контактеров решил обратиться к Брежневу с просьбой, причем довольно необычной: «Сейчас оппозиция очень жестко нажимает на меня, обвиняя в том, что мы стали „красными“, что наша политика стала „красной“. Как бы это поправить? Может быть, Леонид скажет что-нибудь такое?» – так воспроизвел диковинный запрос Кеворков.

«Сказать что-нибудь» в просьбе Брандта означало «назвать его врагом», чтобы он мог подтвердить оппозиции: «Видите, совсем я не „красный“». Вернувшись в Москву, Вячеслав Кеворков доложил Андропову об этой просьбе Вилли Брандта.

Андропов оставил последнее слово за Брежневым. Как он решит, так и будет. Брежнев просьбу Брандта воспринял с пониманием. Что такое подковерные игры оппонентов, Брежнев знал не понаслышке. К выполнению просьбы «дорогого Вилли» Брежнев подошел с выдумкой и даже огоньком.

Он сказал: «Да ради бога! Вот у нас сейчас будет заседание Верховного Совета, я выступлю. Я им скажу, что в классовом подходе мы – враги, как были, так и остаемся…» Брандт был страшно доволен.

13 февраля 1974 года в аэропорт Кёльна прибыл Александр Солженицын, лишенный советского гражданства и высланный из страны. Его встречал знаменитый немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии Генрих Бёлль.

Солженицына ждали не просто как писателя, но и как человека, вырвавшегося из-за железного занавеса, как главного обличителя советской империи и ее бесчеловечной сущности. Среди встречающих был и Петер Брёнер. Он хорошо запомнил свои ощущения от того приезда:

«Я приветствовал его приезд так же, как приветствовал всякий раз, когда такие люди уезжали из СССР и ГДР, а не оказывались там за решеткой. И, должен сказать, он был очень хорошо принят у нас. Его коллеги-писатели действительно о нем позаботились».

Первое время Солженицын жил в доме Генриха Бёлля, недалеко от Кёльна, в Лангенброхе. Бёлль чувствовал себя почти именинником, и неслучайно: именно он в свое время нелегально переправил из Москвы первую часть рукописи «Архипелага».

Солженицын в Западной Германии был персоной исключительной важности. Изданием его рукописей занялся лично Андреас Майер-Ландрут – позже, в восьмидесятых, он будет послом ФРГ в Москве – и труды не пропали даром. Никогда прежде документальные книги, тем более иностранного автора, не имели такого коммерческого успеха. Это был беспрецедентный случай: «Архипелаг» возглавлял список бестселлеров в Западной Германии в течение тринадцати месяцев.

История выдворения Солженицына давно перестала быть тайной: протоколы заседания Политбюро, где решалась его судьба, утекли на Запад. Как именно это произошло, рассказал мне журналист Вячеслав Кеворков:

«Каким-то образом протоколы этого бюро утекли на Запад. Весь текст был напечатан в журналеDie Woche —это что-то вроде нашей „Недели“. До этого главный редактор журнала позвонил мне и сказал: „Ваша фамилия упоминается в этих бумагах. Не могли бы вы приехать и откомментировать?“ Я спросил: „Как вы их получили?“ – „Мы их купили за очень большие деньги…“».

Что нам известно об этом заседании? Обсуждение инициировал Юрий Андропов. Накануне, 2 января 1974 года, он разослал членам Политбюро записку. В ней сообщалось, что накануне во Франции вышла первая часть «Архипелага ГУЛАГа» и получила огромный резонанс. В связи с этим Андропов предлагал немедленно через специальные органы выяснить позицию руководства одного из дружественных государств по вопросу: возможно ли принять у себя Солженицына.

Было назначено заседание Политбюро. Изначально реакция Политбюро была вялой. Брежнев предложил высказаться, и первые выступления свелись к общим фразам: мол, надо разместить в прессе материалы, разоблачающие «антинародную сущность» его творчества.

Суслов предложил:

«Опубликовать одну-две статьи в „Правде“ и в „Литературной газете“. Конечно, не надо развертывать кампанию вокруг этого, а несколько статей напечатать…».

Кириленко ему тут же возразил:

«Это только привлечет внимание к Солженицыну».

Суслов не отступал:

«Но и молчать нельзя!»

Тогда с куда более радикальным предложением выступил Андропов:

«Я считаю, что Солженицына надо выдворить из страны без его согласия. В свое время выдворили Троцкого. Никто у него не спрашивал».

Казалось бы, решение найдено. Но, как видно из стенограммы, разговор внезапно пошел в другую сторону. Звучали предложения не выдворять, а судить и посадить.

Министр иностранных дел Громыко заявил:

«Солженицын – враг. Я голосую за самые строгие меры в отношении него».

Председатель Президиума Верховного Совета,

«Солженицын – враг, наглый, ярый, бесспорный. Во многих странах – в Китае – открыто казнят людей. В Чили фашистский режим расстреливает и истязает. Англичане в Ирландии применяют репрессии. А у нас он обливает грязью все и вся, и это проходит мимо… Мы должны судить его по нашим советским законам, в нашем суде и заставить отбывать наказание в Советском Союзе».

К этой позиции примкнули Косыгин и Шелепин. Но и, самое важное, с ней согласился Брежнев. Его выступление стало решающим:

«Наша прокуратура может начать следствие, подготовить обвинение. Следствие нужно вести открыто, показать народу его антинародную сущность, осквернение памяти жертв Великой Отечественной войны. Его надо судить на основании наших законов. Поэтому я считаю необходимым поручить КГБ и Прокуратуре СССР разработать порядок привлечения Солженицына к судебной ответственности».

Подгорный добавил:

«Надо его арестовать и предъявить обвинение».

Итог: «Все. Правильно. Согласны».

На такой кровожадной ноте завершилось заседание Политбюро. Под стать эмоциональной риторике оказалось и официальное постановление. Его формулировки красноречивее любых газетных передовиц.

Читаем:

Постановление о мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А. И.

«7 января 1974 года.

За злостную антисоветскую деятельность Солженицына А. И. привлечь к судебной ответственности. Поручить Андропову, Руденко определить порядок и процедуру проведения следствия и судебного процесса над Солженицыным А. И.».

Мы подходим к главному: как получилось, что 7 января Политбюро единогласно решает, что Солженицына нужно судить и посадить, а всего через месяц, 13 февраля, он прилетает в Кёльн – свободный, счастливый и богатый? За первую часть «Архипелага» он получил по тем временам астрономическую сумму – около восьми миллионов рублей. И оказался в теплых объятиях западных немцев.

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к документам, менее известным, чем текст упомянутой стенограммы. А точнее, к документу, о котором почти никто не знает. На самом деле, спустя месяц после заседания Политбюро, на котором члены ЦК единогласно проголосовали за суд и приговор, появился еще один документ, и он говорит совсем о другом.

Записка КГБ при СМ СССР, № 350-А/ов, 7 февраля 1974 года. Особой важности. Особая папка. ЦК КПСС

«2 февраля сего года западногерманский канцлер Вилли Брандт, выступая в Мюнхене, заявил, что Солженицын может свободно и беспрепятственно жить и работать в ФРГ…».

А далее – совсем неожиданное:

«Такое заявление Брандта дает все основания для выдворения Солженицына в ФРГ…».

Такова плотность событий того времени. 7 января члены Политбюро собираются, чтобы обсуждать привлечение Солженицына к суду по тяжкой статье. Но уже через месяц, 7 февраля, появляется иной сценарий – выслать Солженицына.

И не куда-нибудь, а в Западную Германию, в самое логово немецкого реваншизма.

В конце той же записки читаем строки, которые требуют особого внимания:

«Для согласования практических шагов представляется целесообразным через неофициальные каналы войти в контакт с представителями правительственных кругов ФРГ. Конкретные предложения по порядку перемещения Солженицына в Западную Германию будут доложены дополнительно…».

Вот она, разгадка детективной истории. Выдворение Солженицына оказывается не спонтанным решением, не актом политической паники, а частью тщательно подготовленного спектакля, разыгранного Андроповым и Брежневым в тесной связке с Вилли Брандтом и Эгоном Баром.

Какими именно были «неофициальные каналы», через которые Андропов предлагал войти в контакт с правительством ФРГ, догадываться уже не приходится. Вот воспоминание Кеворкова:

«Бар упомянул, что Вилли Брандт высказал пожелание: „Чего вы держите Солженицына у себя дома? Выпустите его. Он – талантливый писатель, к тому же уже при деньгах. Пусть живет у нас, на Западе…“».

Таким образом, инициатива выдворения Солженицына в ФРГ принадлежала не Андропову и даже не Брежневу, а канцлеру Германии Вилли Брандту. Именно он через нелегальный контакт – Кеворкова и Леднева – обратился к Кремлю с просьбой отправить Солженицына в ФРГ.

Надо сказать, что идею эту в Москве поначалу приняли без энтузиазма.

– Андропов и Брежнев в принципе были против каких-то решительных шагов, – вспоминает Кеворков. – Но, с другой стороны, остановить этот процесс уже не представлялось возможным.

Брежнев и Андропов собирают Политбюро, публично обсуждают уголовное преследование Солженицына. Сам Брежнев диктует текст постановления о возбуждении дела. Решение принимается единогласно. Но уже через месяц, 2 февраля, канцлер ФРГ Вилли Брандт публично заявляет, что готов принять Солженицына у себя. Это заявление становится отправной точкой для тайных переговоров: Андропов предлагает сменить курс и выслать писателя, подключает неофициальные каналы связи, и запускается тщательно спланированная операция, которую обе стороны разыгрывают, как по нотам: точно и аккуратно. 7 февраля Андропов пишет еще один документ, теперь уже на имя Брежнева. В нем он раскрывает все подробности операции, причем только Брежневу и никому больше. Гриф – «Совершенно секретно». Пометка – «Особая папка».

«Леонид Ильич! Сегодня, 7 февраля, тов. Кеворков вылетает для встречи с Баром с целью обсудить практические вопросы выдворения Солженицына из Советского Союза в ФРГ. Если в последнюю минуту Брандт не дрогнет и переговоры Кеворкова закончатся благополучно, то уже 9–10 февраля мы будем иметь согласованное решение, о чем я немедленно поставлю Вас в известность… Все это важно сделать быстро, потому что, как видно из оперативных документов, Солженицын начинает догадываться о наших замыслах и может выступить с публичным документом, который поставит и нас, и Брандта в затруднительное положение».

В письме видим сразу два ключевых пассажа: «если Брандт не дрогнет» и «публичный документ Солженицына». Что это значит? Дело в том, что Солженицын вовсе не стремился за границу. Еще в 1970 году, когда ему присудили Нобелевскую премию, он отказался ехать ее получать. Расхожая версия – его не выпустили. На самом деле ему предлагали выезд. Вот что говорит стенограмма заседания Политбюро (слова Андропова):

«…Мы ему предлагали поехать за получением Нобелевской премии за границу, но он поставил вопрос о гарантиях возвращения его в Советский Союз…».

Отчасти поэтому в Москве опасались, что Брандт может в последний момент передумать, а Солженицын – просто отказаться ехать. Достаточно было одного публичного заявления –«Я остаюсь»,– и вся операция рассыпалась бы. В неловком положении оказались бы и Брежнев, и Брандт.

Насколько серьезно к этому готовились, видно из следующего документа, Записки Андропова от 9 февраля членам Политбюро:

Записка КГБ при СМ СССР № 388-А, 9 февраля 1974 года. Совершенно секретно. Особая папка.

«8 февраля наш представитель имел встречу с доверенным лицом Брандта с целью обсудить практические вопросы, связанные с выдворением Солженицына из Советского Союза в ФРГ».

Обратите внимание: «наш представитель», «доверенное лицо Брандта» – ни фамилий, ни должностей. Даже

А теперь – к самому плану. Эгон Бар передает Кеворкову детальную инструкцию. Все расписано буквально по минутам, причем, для всех: и для советской стороны, и для правительства ФРГ:

• 12 февраля вечером —советский посол в Бонне, Валентин Фалин, обращается к статс-секретарю П. Франку с просьбой принять его по срочному вопросу утром 13 февраля.

• 13 февраля, 08:30 —встреча Фалина с Франком. Заявление о выдворении Солженицына (текст согласован отдельно с МИДом).

• 10:00– заседание Кабинета министров. Брандт поручает Бару, Франку и представителю МВД ФРГ принять положительное решение.

• Самолет по просьбе западногерманских властей должен бытьрейсовым, прибытие во Франкфурт-на-Майне к17:00.

• С момента выхода Солженицына из самолетасоветские представителив дальнейших действияхне участвуют.

Даже рейс был согласован лично Эгоном Баром. Дальше все шло по плану. 12 февраля 1974 года Солженицын был арестован в своей квартире сотрудниками КГБ и доставлен в Лефортово. Там ему сообщили, что против него возбуждено уголовное дело за антисоветскую деятельность. Его изолировали, чтобы не допустить никаких публичных заявлений.

На следующий день, 13 февраля, Президиум Верховного Совета СССР подписал указ о лишении Солженицына гражданства и выдворении за пределы страны. Той же датой он был насильно депортирован в Западную Германию. Самолет прибыл во Франкфурт-на-Майне – так, как и было заранее согласовано с представителями ФРГ. В Западной Германии для него начинается совершенно новая жизнь – жизнь состоятельного изгнанника, писателя и обличителя с другой стороны железного занавеса.

Вот что вспоминал об этом немецкий журналист Петер Брёнер: «…Солженицын, оказавшись в ФРГ, все свои выводы строил на фундаментальной критике и полном непринятии окружающего мира. Это вызывало у меня сожаление: его взгляды казались чересчур радикальными. Нет, он не смог меня убедить в своей правоте.»

Солженицын критиковал не только Советский Союз, но и сам Запад с его демократией, свободой слова и моральными устоями. Для европейской интеллектуальной элиты, ожидавшей от него однозначной поддержки «свободного мира», это стало неожиданностью. Разочарование пришло быстро. Вскоре Солженицын покинул Германию и перебрался в США.

Самое время задать финальный вопрос: зачем Вилли Брандту понадобилось рисковать собственной репутацией, добиваясь высылки Солженицына? И почему Андропов с Брежневым пошли на сложную, многоходовую комбинацию, вместо того чтобы просто, как и ожидалось, посадить писателя?

В случае с Брандтом все просто: с одной стороны, он искренне хотел помочь писателю избежать тюрьмы. С другой, он был опытным политиком и прекрасно понимал, что, добившись спасения всемирно известного советского диссидента, получит немалые очки в борьбе с внутренними противниками. Так и случилось.

Что касается советской стороны, то и здесь был расчет. В 1974 году СССР активно продвигал политику разрядки и вел переговоры о крупных экономических соглашениях с Западом. Содержать в тюрьме писателя с Нобелевской премией значило портить себе имидж и осложнять внешнеполитические связи. Эмиграция в спокойную и сыто-благополучную Европу оказалась решением, выгодным для всех, кроме, возможно, самого Солженицына.

Вот что говорил по этому поводу Петер Брёнер в интервью изданиюFrankfurter Rundschau:«Советское государство вырвало у Солженицына из рук корону мученика, к которой он все более откровенно стремился. Высылкой Москва добилась того, чего не смог бы достичь ни один суд».

Надо сказать, что положение Вилли Брандта на политическом олимпе Западной Германии к тому моменту было стабильно шатким. Харизматичный и яркий, он вызывал у оппонентов не меньше раздражения, чем у сторонников – восхищения. Одни обвиняли его в излишнем популизме, другие – в безоговорочной поддержке внешнеполитических шагов США, далеко не всегда одобряемых европейскими либералами. Но и те и другие сходились в одном: Брандт со своей восточной политикой обязательно сдаст интересы Германии.

Соратник Брандта, Эгон Бар, вспоминал, что оппозиция подвергала их резкой критике именно за попытки наладить отношения с Восточной Европой. И тогда у Бара родился ход, способный разом снять с Брандта клеймо «друга Москвы». Он предложил вывернуть ситуацию: передать «горячую картофелину» в руки оппозиции – сослаться на то, что первым выступившим за сближение с СССР был вовсе не Брандт, а Конрад Аденауэр, кумир тех, кто сейчас упрекал правительство.

Бар поручил Вячеславу Кеворкову поискать в советских архивах документы, которые могли бы это подтвердить. Речь шла о доверительной беседе Аденауэра с первым советским послом в ФРГ Семёновым. В этом разговоре, проходившем без свидетелей, Аденауэр якобы высказывал мысль о необходимости восстановления отношений между Бонном и Москвой и даже был готов на время отказаться от темы объединения Германий. Бар позже рассказывал, что, по его информации, Аденауэр был готов «держать молчание по вопросу германского единства минимум десять лет» и добавлял: «Нам и нужно было меньше». Такой документ мог стать мощным аргументом в споре с оппозицией.

Позже под давлением США Аденауэр откажется от этих слов, а немецкий экземпляр стенограммы будет уничтожен. Тогда Бар попросит Кеворкова выяснить, сохранилась ли в Москве советская копия. По воспоминаниям Кеворкова, Бар так и сказал: «Оппозиция нас атакует, потому что мы начали эту политику, но это вовсе не новая политика. Это старая политика, просто мы ее исчерпали».

Бар позже признавался: если бы этот документ удалось получить, он действительно мог бы оказать значительную помощь в политической борьбе. Хотя сам он не был в восторге от подобной идеи, Бар все же рассчитывал, что в таком деликатном вопросе Советский Союз, как надежный партнер, обеспечит конфиденциальность.

Вячеслав Кеворков воспринял просьбу как техническую. Вернувшись в Москву, он сразу передал ее через Андропова Брежневу. Ответ последовал быстро: министру иностранных дел Громыко было дано указание рассмотреть возможность передачи документа. Громыко сначала отреагировал положительно: пообещал, что все будет сделано. Однако спустя некоторое время он неожиданно сам вызвал Кеворкова к себе. На встрече министр молча показал на папку, в которой, как знал Кеворков, нужного документа не было. После паузы Громыко произнес: «Это вопрос доверия между двумя государствами». Документ было решено не передавать.

Редкий случай, когда Брежнев, несмотря на личную симпатию к Брандту, не смог выполнить просьбу союзника. Громыко позвонил ему и объяснил, что разглашение стенограммы конфиденциальной беседы подорвет репутацию СССР как надежного партнера в будущем. Брежнев доводы принял и настаивать не стал.

Когда Кеворков передал отказ Эгону Бару и Вилли Брандту, они расстроились, но отреагировали с пониманием. Бар позже признавался, что ему было жаль, но он знал: речь идет о принципах. Громыко защищал интересы Советского государства, и это заслуживало уважения. Вот так, неохотно, но с уважением, и он, и Брандт приняли это

Тем временем битва за влияние в Восточной Германии продолжалась. СССР и Запад разыгрывали невидимую шахматную партию, долгие годы державшую в напряжении не только советское руководство, но и весь западный мир. В таких условиях пришлось готовить текст Московского договора.

Глава 14. «Безопасность не гарантируется»

Битва за ГДР между СССР и Западом шла своим чередом. Западный Берлин еще в 1945 году был разделен на четыре зоны оккупации. Советская зона имела логистический центр в аэропорту Шёнефельд. Американская зона – в аэропорту Темпельхоф. Британская зона занимала аэропорт Гатов, а французская зона – аэропорт Тегель. Почему я акцентирую внимание на аэропортах? Потому что западная часть Берлина, в которой находились войска США, Великобритании, Франции, походила на сухопутный остров, окруженный со всех сторон землями Восточной Германии. А значит, воздушное сообщение было главной артерией, которая связывала Западный Берлин с западным миром: общей границы-то не было. Этот фактор Москва использовала как один из рычагов принуждения Запада к признанию ГДР.

Теперь детали. С 1946 года и до самого объединения Германии на авиабазе ВВС США Темпельхоф в американской зоне работал Берлинский Центр управления воздушным движением. В одном операционном зале сидели штурманы американских ВВС, Королевских ВВС Великобритании, французских и советских Военно-воздушных сил. Каждый раз, как только офицеры НАТО оформляли полетные листы и разрешения на взлет своих самолетов, они передавали их советскому офицеру для согласования с нашими средствами ПВО, расположенными на территории ГДР, чтобы взлет не посчитали началом войны и самолеты армий НАТО не сбивали.

Получив бумаги, советский офицер брал печати и на каждый полетный лист самолета, который должен был пролететь в зоне ответственности наших ПВО, ставил два штампа: «Разрешение получено» и «Безопасность полета гарантирована».

Однако были еще три зловещие печати, которые наши офицеры доставали только по команде сверху. В начале 90-х мне пришлось побывать на американской авиабазе Темпельхоф. Там, на рабочем месте нашего офицера-контролера, в дальнем ящике стола я обнаружил эти печати. Смысл их был в том, чтобы время от времени в стремлении заставить западные страны признать ГДР наша военная администрация предлагала за разрешением на вылет обращаться не к Советам, а к властям ГДР. Расчет был на прецедентное право, по которому факт официального обращения к властям ГДР хотя бы раз автоматически означал бы его признание. Правда, законы прецедентного права американцы, немцы, англичане и французы знали не хуже нас, а потому власти ГДР они игнорировали, а полетные листы неизменно возвращались обратно к нашему офицеру.

Тогда из дальнего ящика стола офицер доставал те самые зловещие печати и с чувством глубокого удовлетворения ставил на полетные листы самолетов НАТО три многозначительных штампа: «Взлет запрещается», «Полет только над Западным Берлином», ну и самый страшный штамп, для ясности исполненный на немецком языке, – «Die Sicherheit ist nicht garantiert», что в переводе означало «Безопасность не гарантируется», то есть могут сбить.

Что происходило дальше? А дальше, как говорят немцы, происходил международный Skandal. Полеты останавливались. Западные немцы заявляли протест нашему МИДу. Мы в ответ отправляли свою ноту протеста, утверждая, что раз воздушное пространство – ГДР, то и за разрешением нужно обращаться к властям ГДР. Западные немцы отвечали, что такого государства не существует. И тогда, несмотря на наши печати с предупреждением о том, что «безопасность не гарантируется», с аэродромов Западного Берлина, медленно набирая высоту, взлетал и брал курс на Запад какой-нибудь транспортник НАТО. Многочисленные журналисты с заранее включенными камерами затаив дыхание следили за тем, как самолет медленно уходит за горизонт, и расходились только после того, как поступала информация, что самолет благополучно миновал территорию ГДР.

Так происходило из года в год, из десятилетия в десятилетие. 11 августа 1970 года Вилли Брандт и Брежнев решили эту нерешаемую задачу.

Глава 15. Триумф

Момент наивысшего триумфа – 1970 год, Вилли Брандт в Москве. Исторические кадры хроники. Подписание мирного договора. За столом – сам Вилли Брандт. От Советского Союза договор подписал формальный глава государства Алексей Косыгин.

В выработанном тексте была зафиксирована идея нерушимости границ и признание ГДР. Более того, была достигнута договоренность о приеме двух германских государств в Организацию Объединенных Наций.

Совершен грандиозный прорыв, но истинные авторы этого прорыва остаются на втором плане. Брежнев на кадрах хроники приветлив и даже вальяжен. Все карты его противников по Политбюро теперь биты. Подписав мирный договор с Германией, Брежнев отныне отвечал за сотрудничество с Западной Европой. Дешевый советский газ пошел в Германию без политических ограничений, а в СССР появились технологии, импортные товары и, главное, валюта. Много валюты! Брежнев заслуженно стал в Кремле человеком номер один.

На кадрах хроники виден еще один триумфатор – Эгон Бар. Этот договор – и его личный успех. Восточная политика сближения с СССР, на которую они с Вилли Брандтом поставили весь свой политический капитал, принесла грандиозные результаты.

Даже много лет спустя он не скрывал удовлетворения: «С того момента все пошло по-другому. И главное, это был первый шаг к объединению».

Доступ к дешевым ресурсам для немцев, конечно, был важен, но главное, как пояснял Бар, заключалось в другом. Приложением к Московскому договору, которое немецкая сторона передала советскому руководству, стало письмо. Оно значило и для Брандта, и для Бара, и для всех западных немцев едва ли не больше, чем сам договор. В нем говорилось, что правительство ФРГ в перспективе исходит из возможности создать такую международную обстановку, которая позволит Германии объединиться мирным путем.

Это дорогого стоило, ведь немцы впервые заставили Советский Союз согласиться с тем, что объединение Германий пусть в будущем, но возможно, и СССР вместо протеста ответил угрюмым молчанием. Это ли не победа? Потому Эгон Бар и торжествовал.

Что ж, выдам его маленькую тайну: в исторический момент подписания мирного договора у главного автора, Эгона Бара, адски болела голова. И если в торжественные минуты он о чем-то и мечтал, так только о том, чтобы побыстрее закончилась пытка медными трубами. А еще – выпить рюмку ледяной водки, которую, как он знал, уже заготовили Валера и Вячеслав: они с нетерпением ждали его за кулисами мировой политики. Конечно, я бы никогда не решился выдать эту тайну, если бы спустя много лет Эгон Бар и Вячеслав Кеворков не выдали ее мне сами:

– Накануне подписания договора я был в гостях у Валерия и его жены дома… Да! Я ел блины и выпивал бокальчик. И Валера, и Вячеслав с удовольствием тоже выпивали. И не один бокальчик. И я полагаю, что

– Да. Я выпил чуть меньше, ты – чуть больше.

– На самом деле подписания такого договора достаточно на всю жизнь, и мы крепко выпили. У меня было чувство, что я могу хоть сейчас умереть. Но жена Валерия и остальные пришли к выводу, что я все же должен еще немного пожить. Этому совету я потом последовал, так что следующее утро было торжественным, счастливым, но хмурым.

Раз уж старые друзья сами готовы раскрывать все тайны, кроме государственных, добавлю, что это было настоящее дружеское застолье с русским гостеприимством и немецкой сердечностью. Под блины звенели рюмки и рекой лились анекдоты: про русских и немцев, американцев и англичан. И, конечно, звучали тосты за дружбу между русскими и немцами. И за мирный договор. И за мир во всем мире. Да, они проделали огромную работу и в тот вечер честно отмечали ее завершение. На следующий день лидерам двух государств оставалось только поставить свои подписи под договором, после чего началась новая эпоха – эпоха мирного сосуществования.

Глава 16. Грязный шантаж победителя

Потом была Ялта и первая неформальная встреча двух лидеров. Именно в Ялте было принято решение о необходимости ограничения стратегического ядерного вооружения в Европе. Говорили о формуле двустороннего гарантированного снижения количества вооруженных сил – тогда она была согласована впервые.

После было совместное купание в море. Как вспоминал Вячеслав Кеворков, Брежнев сам предложил это Вилли: «Пойдем купаться!» А Эгон Бар добавлял: «Брежнев был ужасно горд, когда показывал свой бассейн. <…> И это было действительно впечатляюще». Однако потом, уже одному Бару, Брандт признался: «В сравнении с дворцом Чаушеску, что на Черном море, то, что у Брежнева, – просто конура!»

Омрачила ту веселую поездку в горы к бассейну неприятная информация, которой Бар поделился с Кеворковым, пока советский и западногерманский лидеры купались.

Бар передал Кеворкову содержание разговора, который накануне состоялся с канцлером: как оказалось, Брандта шантажировали «серьезные силы», в результате чего он мог лишиться своего поста. Кто же шантажировал канцлера Германии и какова была причина? Дело в том, что у канцлера была слабость, и этой слабостью были женщины… Бульварная пресса приписывала Вилли Брандту сотни романов: якобы множество женщин хотя бы раз побывали в его объятиях. Однако супруга канцлера, Рут Брандт, была любимицей немцев, а семья, в которой росли трое прекрасных сыновей, служила образцом для подражания. До поры слухи о любовных похождениях Вилли оставались только слухами. И вдруг как гром среди ясного неба, в распоряжении журналистов оказались снимки, на которых чужая женщина и канцлер представали во всей своей красе.

Как вместе вспоминали Кеворков и Бар, скандал начался с публикации журналомQuick[422] фото, где Брандт оказался вместе с какой-то журналисткой в предвыборном поезде. Эти компрометирующие фотографии были местью и за подписание мирного договора с СССР, и за триумфальный визит Брандта в ГДР, где восточные немцы восторженно скандировали: «Брандт – наш канцлер!» Эту поездку Андропов тогда назвал ошибкой, за которую лидер ФРГ скоро должен будет поплатиться.

Андропов был прав: Брандт поплатился, и сурово. Как позже выяснилось, компрометирующие фотографии были делом рук восточногерманской разведки. Вячеслав Кеворков подтверждал: «По нашей информации, интрига начиналась от Хонеккера». Тот не простил Брандту его популярности у восточных немцев. Министр госбезопасности ГДР Эрих Мильке передал эти фотографии своему заклятому врагу, руководителю западногерманской разведки Герхарду Весселю, а он в свою очередь – Барцелю, лидеру парламентской оппозиции, которая была против политики сближения и с СССР, и с Восточной Германией. Произошел тот редкий случай, когда самых непримиримых соперников объединила общая ненависть. Объектом ее стал Вилли Брандт. Ему был предъявлен жесткий ультиматум: либо политик уходит с поста канцлера, либо фотографии публикует мировая пресса. Брандт всегда был бойцом, но тут он почему-то дрогнул и не стал доводить до скандала.

Решение канцлера стало шоком для немцев, но еще больший шок весть об уходе Брандта вызвала у Брежнева. Его реакция была неожиданной и по-брежневски простодушной: «Слушай, а при чем тут женщина? Ну, если я по поводу каждой бабы, с которой я живу, буду уходить в отставку, мне работать будет некогда!» Он действительно не мог понять, что тут, в конце концов, такого. Даже, мол, наоборот, «молодцом засняли»!

Эгон Бар говорил потом: да, Брандт совершил измену, и это уже было понятно. И точно не один раз. Только вот проблема была не совсем в этом.

Оппозиция решила во что бы то ни стало избавиться от Вилли Брандта и объявить импичмент. Она срочно начала перетягивать на свою сторону депутатов для голосования за отставку Брандта: кого-то убеждали, иных покупали. Кеворков, вернувшись из Западного Берлина после встречи с Баром, срочно отправился на доклад к Брежневу.

Глава 17. Суета с портфелем

Кеворков рассказал Брежневу о планах оппозиции перекупить нескольких депутатов, на что Леонид Ильич живо поинтересовался, о каких суммах идет речь. Он предложил перекупить продажных немецких депутатов самим: «Ну, а что мы, бедные, что ли? <…> Пусть им заплатят, чтоб они не продавались».

В это трудно поверить, но лидер советской державы Брежнев, чтобы помочь лидеру капиталистической державы сохранить пост канцлера, дал команду подкупить депутатов бундестага!

Все, что происходило потом, временами напоминало настоящий вестерн. Вячеслав Кеворков отправился в Западный Берлин, запросил срочную встречу с Баром и сообщил ему решение Брежнева – передать Брандту миллион долларов на подкуп депутатов бундестага.

Кеворков вспоминал: «Он ужасно перепугался, и он говорит: «Ты знаешь, что я тебе скажу: у нас нет ни умения, ни каналов для вот такой работы: мы никогда этим не занимались».

В общем, Бар начал тактично отказываться, но его сомнения уже ничего не значили: Брежнев по-мужски решил помочь другу Вилли, попавшему в щекотливую ситуацию, и решение его было бесповоротным. Теперь нужно было эти деньги достать, а в условиях советской плановой экономики, даже по указанию самого Брежнева, сделать это было непросто.

По словам Кеворкова, его шеф отправился к Косыгину и сказал, что нужен миллион, на что Косыгин ответил: «Вы растрачиваете государственные деньги черт знает на что», – но миллион долларов, ворча, все-таки выдал. Далее его надо было как-то передать немцам. Это оказалось непросто. Немцам такое искреннее желание Брежнева помочь было, конечно, очень приятно, но и пугало одновременно. «Это была ситуация, когда мы почувствовали личную заинтересованность Кремля в том, чтобы Брандт остался канцлером. И она застала нас врасплох», – признавался потом Бар.

Машина была запущена, и остановить

«Здание сейчас пришло в упадок, а тогда это было наше убежище. Отсюда можно было позвонить по ВЧ, разговаривать с руководством. В частности, я мог получить указания от Андропова, передать идеи, которые у меня созревали в голове в результате встреч здесь».

…Кеворкова повели длинными извилистыми коридорами и проводили в специальный кабинет, оборудованный техникой от прослушивания. В кабинете его ожидал лично резидент КГБ в Восточной Германии, легенда немецкого направления, генерал Иван Николаевич Фадейкин. Он сказал: «Тут пришла телеграмма. Значит, вот, я тебе вручаю деньги, миллион. Приказ есть приказ». Дали старый потрепанный портфель, чтобы он не бросался в глаза, и туда побросали пачки банкнот. От наблюдения Кеворков отказался: «Думаю, ну, еще и наблюдение, тогда вообще черт знает что начнется». И говорю: «Ни в коем случае не надо, будем выворачиваться сами»».

Размахивая потрепанным портфелем, доверху набитым миллионом долларов на подкуп депутатов бундестага, генерал-майор КГБ и личный посланник советского лидера Брежнева прошел через КПП в американской зоне и направился в центр Западного Берлина. Надо сказать, в это время Вячеслава Ивановича посещали совсем невеселые мысли. По его признанию, он «не был в восторге от этой комбинации»: «Знаете, связана она с чисто оперативно-бытовыми ситуациями. Ну, значит, я вручаю миллион. Расписки не беру»…

Так вот, отправился Вячеслав Иванович на правительственную улицу Западного Берлина – Пюклерштрассе – в резиденцию канцлера, где Бар его должен был провести в кабинет, минуя пропуска и охрану. В назначенный момент Вячеслав Иванович зашел в телефонную будку.

«Звоню, значит, Бару. Он говорит: „Все в порядке, сейчас даю трубку Валерию, он сейчас вылетает“. И у меня создалось впечатление, что все регулируется нормально. Валерий был очень навеселе. Они с Баром где-то посидели, видимо, сытно пообедали», – рассказывал Кеворков.

Эгон Бар и Валерий Леднев были в Бонне, но это не беда: нужно было лишь передать портфель Валерию, чтобы последний отдал его лично Бару. Еще нужно было подождать полтора часа до приземления самолета из Бонна. Вячеслав взял заранее подготовленную машину и, проверяя, нет ли хвоста, петлял по городу, в итоге оказавшись в самом центре улицы Ку-Дамм.

Вячеслав зашел в полупустое кафе, поудобнее пристроил портфель с миллионом долларов, заказал кофе, и вдруг появились три человека: сначала два, потом еще один. Эти люди следили за ним. Передвигаться с таким грузом под наблюдением не очень-то приятно.

Подсунув незаметно под чашку деньги, Кеворков прошел в туалет, а затем, как в фильмах про шпионов, вышел через черный ход и, едва сдерживая себя, чтобы не побежать, неспешным шагом прошел к стоянке такси. Почему неспешным? Потому что за ним следили, и он это знал. Здесь глаза и уши немецкой контрразведки торчали из обычного газетного киоска. Буквально: наши службы предупреждали, что киоск поблизости оборудован как точка для наблюдения.

Рядом была стоянка такси, и там очередь. «По науке», в первую машину садиться не рекомендовано: ее могут специально подставить. Кеворков ее пропустил. Хотел сесть во вторую, но громадная негритянка с ребенком бедром вытолкнула его, объяснив, что сейчас ее очередь. Пришлось сесть в третью…

Как рассказывал мне Вячеслав Иванович, сколько они потом ни разбирали эту ситуацию, так и не пришли к единому мнению, была это хорошо спланированная операция контрразведки или цепь случайных совпадений, но, как только Кеворков сел в третью машину, в нее тотчас врезался грузовик, до того мирно стоявший позади. Ну, а дальше – визг тормозов, удар, немедленно собравшаяся толпа зевак, полиция и генерал-майор КГБ с миллионом долларов в портфеле. К Кеворкову сразу подошел полицейский, обратился: «Вы будете свидетелем». Ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Бесконечно долго потянулось время. Каждый водитель доказывал свою невиновность. Полицейские неторопливо записывали показания, а Вячеслав Иванович стоял с этим портфелем, и на душе у него было скверно: «Ну, я себе представил, что сейчас, конечно, надо будет ехать в участок. В участке, в первую очередь, попросят открыть портфель. Объяснить присутствие там миллиона будет довольно сложно. Ну, первой версией, которая пришла мне в голову, была самая примитивная: нашел. Я понимал, какой хохот возникнет, но пока ничего лучшего не придумал».

А закончилось все само собой. Водителей, как по команде, отпустили, толпа зевак рассосалась, и тогда Вячеслав Иванович собрался с духом и обратился к полицейскому: «Послушайте, я очень спешу, мне надо по делам». А тот и говорит: «А я вас не держу, чего вы стоите?» Так закончился этот эпизод.

Нет, это был точно не день Бекхэма, как можно было бы сострить много лет спустя. Вячеслав Кеворков приехал к правительственной резиденции, где надеялся отдать этот злосчастный миллион, однако к нему никто так и не вышел. Позже Бар рассказал, что буквально в последний момент после разговора с Брандтом деньги решили не брать: «Когда Слава привез портфель, мы страшно испугались».

Так, не выполнив задания Брежнева, Вячеслав Кеворков поздним вечером того же дня устало возвращался в Восточный Берлин – в штаб-квартиру КГБ, где его ждал с отчетом резидент Фадейкин.

Кеворков поднялся, внес портфель, выложил деньги и сказал, что, к сожалению, социал-демократы от этих денег отказались, что аргументация их такая: «У нас нет такой практики и нет возможности использовать эти материальные средства».

Фадейкин был очень недоволен, зато Кеворков, наоборот, был страшно рад, что освободился наконец от этого портфеля с деньгами.

Глава 18. 50 тысяч марок за бесценные два года

Надо сказать, несмотря на неудачу с покупкой голосов депутатов бундестага, история закончилась хорошо. На следующее утро из здания бундестага в прямом эфире транслировали голосование по импичменту Вилли Брандту. Для Андропова вели репортаж как с футбольного поля. Когда выяснилось, что голосование прошло в пользу Брандта, с перевесом в один голос, он ответил: «Ну, и слава богу», – и положил трубку.

Долгое время считалось, что Вилли Брандту тогда повезло: два депутата просто передумали и проголосовали «за». Однако прошло время, и выяснилось, что голоса этих двух депутатов все-таки были куплены.

Чтобы Брандт остался на своем посту и избежал импичмента, как хотел Брежнев, эту работу за всех сделал начальник Главного управления разведки ГДР Маркус Вольф, который провел операцию за пределами Восточной Германии лично. В частности, прямо накануне голосования деньги из рук Маркуса Вольфа получил депутат

Кстати, он обошелся Маркусу Вольфу всего в 50 тысяч марок. Так Вилли Брандт получил на посту канцлера еще два года, которые оказались для советско-германских отношений поистине бесценными.

Эпилог

В результате тайного сотрудничества Брежнева и Вилли Брандта в Европе началась эпоха мирного сосуществования. Вот чего удалось достичь.

1. По результатам Московского договора была закреплена нерушимость послевоенных границ в Европе. Калининград стал признанной частью Советского Союза. ГДР и ФРГ вошли в ООН. Решен вопрос статуса Западного Берлина.

2. Между СССР и ФРГ заключена сделка «Газ – трубы», в результате которой СССР стал монопольным поставщиком газа в Западную Европу. Это настолько не устраивало США, что в 1981 году глава ЦРУ Уильям Кейси отдал приказ о подрыве советских газопроводов. Операция была отменена в последний момент.

В 1974 году месть главы ГДР Хонеккера все-таки настигла Вилли Брандта. Выяснилось, что его доверенное лицо, начальник секретариата Гюнтер Гийом, был сотрудником восточногерманской разведки.

Как вспоминал в начале двухтысячных годов Эгон Бар, о последнем факте он узнал одновременно с Брандтом. Точной формулировки вспомнить не может, но, по его утверждению, канцлер высказался примерно так: «Я этого не заслуживаю. В Восточном Берлине находятся свиньи».

Да, у Брандта была причина назвать Хонеккера свиньей: никто не сделал для международного признания ГДР больше, чем Брандт.

Ответственным перед Брандтом за эту «подставу» со стороны Хонеккера чувствовал себя Брежнев и не скрывал этого, как вспоминал Вячеслав Кеворков: «С Брежневым у меня была встреча как раз в момент, когда Брандт попал в тяжелую ситуацию. Брежнев был так взволнован всем этим… Он не очень понимал: <…> „Я веду переговоры с Брандтом, а к нему засовывают агента“».

Брежнев тяжело переживал предательство Хонеккера и передал через Вячеслава Кеворкова Брандту письмо с личными извинениями. Он написал, что ничего не знал.

Этого удара карьера Брандта не пережила. 6 мая 1974 года канцлер был вынужден уйти в отставку.

«Это был конец эры, которая только началась. И мне было очень тяжело советовать ему подать в отставку, но выхода не было», – признавался Бар.

Когда Брандт объявлял о своей отставке, он не мог сдержать слез: «Из зала крикнули: „Вилли, мы любим тебя“ И это слово – „любовь“ – я уже не смог выдержать. Если бы я знал, что вокруг меня камеры, я бы попытался сдержаться».

Вместо Брандта канцлером стал бывший министр внутренних дел Гельмут Шмидт. При нем политика ФРГ вернулась в жестко проамериканское русло. На территории Западной Германии были размещены ядерные ракеты средней дальности. Холодная война сделала новый виток. Но даже в этих условиях тайный канал между Брежневым и новым канцлером ФРГ продолжал работать. Когда в Москве было принято решение о вводе войск в Афганистан, Брежнев сразу сообщил об этом канцлеру Германии. «Мы узнали об этом раньше из Москвы, чем из Вашингтона», – подтвердил Бар.

Вот как отреагировал канцлер Германии Гельмут Шмидт, когда Вячеслав Кеворков и Валерий Леднев сообщили ему о решении ввести войска в Афганистан: «Ну, это уже за пределы зашло». Он сказал, что последствия будут самые тяжелые, а отношения между странами могут очень сильно пострадать. Андропов, которому передали эти слова, отметил лишь, что поезд и так уже ушел.

11 ноября 1982 года умер Брежнев, и тайный канал умер вместе с ним. В последнюю встречу в Западном Берлине Эгон Бар передал Кеворкову желание руководства ФРГ наградить его и Валерия Леднева высшими наградами Германии за вклад в дело мира. Но воспротивился Андропов: «Ну, представь себе, что ты с Железным крестом являешься на Лубянку. Как это будет выглядеть? Как воспримут наши?» Пришлось передать в ответ, что, к сожалению, принять награды невозможно.

А вскоре Андропов сам стал генсеком, ему пришлось заняться внутренними проблемами страны, дисциплиной на производстве, и уже было не до тайного канала с Германией. Кеворков уволился из КГБ и вернулся к жизни обычного журналиста и сценариста. Вместе с Юлианом Семёновым они написали сценарий к известному советскому шпионскому блокбастеру «ТАСС уполномочен заявить», где полковник Славин – это он, Слава, Вячеслав Иванович Кеворков, с некоторыми элементами собственной биографии.

Валерий Леднев после пятнадцати лет бесконечной гонки по джунглям закулисья мировой политики так и не смог привыкнуть к обычной жизни и медленно угасал. Когда в Москву с официальным визитом приехал канцлер Германии Гельмут Шмидт, он захотел встретиться с Ледневым. Эгон Бар вспоминал эту грустную встречу так: «Шмидт около получаса с ним говорил, а потом сел рядом со мной и сказал: „Твоему другу не очень хорошо“. Я никогда не забуду, как он попрощался и скрылся в туманном дожде. Втянув голову в плечи, он вышел и пропал. Валерий Леднев умер в 1987-м».

Понадобилось двадцать лет для того, чтобы дело, на которое положили часть своей жизни Брежнев, Брандт, Бар, Кеворков и Леднев, получило свое воплощение. Правда, никто не думал, что все будет происходить так драматично для нашей страны. 13 марта 1990 года появилось заявление МИД СССР о перспективе объединения Германии, а это означало, что дни ГДР были сочтены. Генерал-лейтенант внешней разведки Сергей Кондрашов, начальник немецкого отдела КГБ в Берлине, вспоминал: «На виллу, где я жил с женой, приехал министр государственной безопасности Эрих Мильке для сугубо личной беседы. В этой беседе он прямо сказал: „Сергей, передай руководству, что нам несдобровать. Нас сомнут. Мы находимся под таким огромным давлением, что выдержать не сможем, если с вашей стороны не будет какой-то решительной поддержки“. Ну, естественно, я все это доложил. Но, понимаете, колесо истории, оно уже вертелось неумолимо».

Дальше был торг, который, в сущности, вращался вокруг того, как Советскому Союзу с меньшими потерями унести ноги из Европы, но и он был неудачен.

12 сентября 1990 года в Москве подписали договор об окончательном урегулировании «германского вопроса» по известной схеме «Два плюс четыре», согласно которому Германия объединялась и входила в НАТО, а Советский Союз выводил войска…

В этом историческом документе Германская Демократическая Республика фигурировала в последний раз. Впрочем, для Советского Союза, дни которого были сочтены, документ такой значимости тоже стал последним. Вот эту ратификационную грамоту последний советский посол Владислав Терехов и передал немецкой стороне – дело было сделано.

Они решили главную задачу – получили то, за что боролись в течение 50 лет. Объединение Германии было достигнуто. И здесь уместно, наверно, вспомнить слова Бисмарка: «У каждого человека бывает так, что ему везет и счастье пролетает совсем близко

В те дни Эгон Бар приехал в Москву и попросил Вячеслава Кеворкова отвезти его на могилу к Валерию Ледневу, просто сказав, что хочет попрощаться с другом. При этом он не сдержал слез. Стоя у могилы, он написал письмо сыну Валерия Леднева, Сергею, попросив вдову Зою Зелинскую ему поклониться.

Вот это письмо:

«Дорогой Сергей. Мы виделись всего раз, но я считаю, что должен сказать тебе, как глубоко затронула меня смерть твоего отца. Он говорил о тебе. Он очень любил тебя, и он отдавал все свои силы, чтобы сохранить мир без войны. Он делал это, думая о своем сыне. Для меня в течение многих лет он был надежным другом. Московский договор 1970 года, четырехстороннее соглашение по Берлину – краеугольные камни политики разрядки и сотрудничества, призванные установить дружеские отношения между твоей и моей странами, – содержат его незабываемый вклад. Благодаря ему я научился понимать твою страну. Твоим отцом ты можешь гордиться. Я очень восхищаюсь им и желаю помочь тебе всем, чем могу. Передай, пожалуйста, мои соболезнования твоей маме.

Эгон Бар»

В последний раз мы встречались с Эгоном Баром, когда, казалось, что все современные проблемы между Россией и Германией еще можно решить, когда сотрудничество в экономике и политике еще было возможным. Эгон Бар тогда был уверен, что первый шаг, который сделали Брежнев и Брандт, послужит примером того, что самые непримиримые враги могут договориться во имя мира. Но уже тогда он чувствовал неладное: «Мы были первыми. Позже были Горбачев и Коль, Ельцин и Шрёдер, Меркель и Путин. Они получили из наших рук мир, то, чего мы тогда достигли. Но это забывается у нас. Забывается. Очень жаль».

Да, это была наша последняя встреча. Мы сидели у могилы Вилли Брандта в Западном Берлине, тихо выпивали и вспоминали имена и события, которые когда-то в мире значили слишком много, а теперь почти никому уже не известны. Ничего не осталось: ни времени, ни людей. Одни гравитационные волны…

А Вилли Брандт, после того как ушел в отставку, все-таки женился на той самой журналистке, с которой шпионы Хонеккера сфотографировали его в предвыборной поездке. Брандт прожил до конца жизни счастливые восемь лет. Ее зовут Бригитта Зеебахер, она сейчас живет в Германии.

Все остальные участники этих захватывающих событий уже принадлежат истории.

Послесловие

Уважаемый читатель! Теперь, когда книга прочитана, их а сериал просмотрен, ты понимаешь, что эта история – пример того, как, несмотря на чудовищные разногласия, у лидеров европейских держав всегда есть шанс договориться, а не испытывать мир на прочность.

Именно так – наплевав на стереотипы «вражеского мышления» – поступили полвека назад канцлер ФРГ Вилли Брандт и советский генсек Леонид Брежнев.

В результате многое из того, о чем они договаривались «за кулисами» мировой политики, рискуя не только репутацией, но и головой, до сих пор остается краеугольным камнем европейской безопасности. А ведь могли и не морочиться… И тогда мир вполне мог получить ядерную войну.

Многих удивит, но именно тогда, в 1970-е годы, впервые возникла идея Большой Европы – от Лиссабона до Находки.

Она была проста: Европа получает дешевые советские нефть и газ, а ее продукция становится конкурентной на мировом рынке. СССР, в обмен, получает технологии и встраивается в единое европейское экономическое пространство. Каким был бы мир, если бы это произошло тогда? Что стало бы с Советским Союзом?

Мало кто знает, что идея объединения двух Германий родилась задолго до Горбачева. Еще Сталин мечтал о создании единой, нейтральной и экономически мощной Германии – противовеса Великобритании и США. Возникновение двух Германий он считал своей неудачей.

Эта же идея стала глобальной целью и Брежнева, и Вилли Брандта, и архитектора восточной политики Эгона Бара.

Именно тогда, в конце 60-х годов, в Европе рождался новый, справедливый и взаимовыгодный миропорядок, который сегодня, как разбитая ваза, разлетается на мелкие кусочки буквально у нас на глазах.

Восстанавливая малоизвестные события тех лет, мы – россияне, да и немцы тоже – имеем уникальную возможность увидеть эту «вазу» еще целой. Восхититься отчаянной смелостью ее создателей и, быть может, улыбнуться с грустью святой наивности тех, кто верил, что столь хрупкое творение никто не захочет разбить.

Ваш Игорь Прокопенко

Постскриптум

Не было бы ни сериала, ни романа, ни документального расследования, если бы не поддержка, помощь и участие людей, поверивших в эту идею.

Выражаю благодарность:

Институту развития интернета и лично Алексею Гореславскому, Елене Лапиной, Дарье Бланковой, Мариам Бохян, Антону Алфимову.

Холдингу МТС Медиа и лично Владимиру Евтушенкову.

Онлайн-кинотеатру «Кион» и лично Софье Митрофановой, Максиму Филатову и Илье Бурцу.

Онлайн-кинотеатру Premier и лично Давиду Кочарову.

Телеканалу РЕН ТВ и лично Владимиру Тюлину и Анатолию Тупицыну.

Соавтор романа и сценария сериала – Александр Новоселов.

Режиссер сериала – Владимир Щегольков.

Иллюстрации

Примечания

У него ничего нет, и он ничего не успел передать.(англ.)

«Дайте мне излишества, и я обойдусь без необходимого».(англ.)

Федеральная разведывательная служба Германии.

Ты же знаешь, Вилли, я на твоей стороне, но ты

Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

Послушай, Эгон. Германия должна налаживать отношения со странами, которым навредила.

А без покаяния это сделать невозможно! Нужно, наконец, взять на себя ответственность. А что касается оппозиции, то это же вчерашние фашисты. Все они были в нацистской партии, а большинство непонятно как избежали трибунала! Я их не боюсь, меня немецкий народ выбрал!

Люди считают, что ты снова унизил Германию.

Откуда ты знаешь?

Это обсуждается уже во всех ночных выпусках газет и телерепортажах. Почти никто не поддерживает. Слушай, мы говорили с тобой, что Европе нужна своя система безопасности, без США. Нужен союз с Варшавским блоком. Но еще мы договаривались делать это постепенно, без резких поворотов. Ты только усложнил задачу.

Эгон, хватит мне на сегодня выволочек. Я устал.

Если позволишь, еще один вопрос.

Давай.

Это вопрос друга. Твои отношения с Бригиттой.

Эгон, прости, это я не готов обсуждать.

Вилли, я говорю с тобой как с канцлером. У тебя прекрасная семья. Она стала примером для немцев.

Я не планирую разводиться.

Это хорошо. Будь аккуратнее.

Не помешаю?

Я поссорился с Баром.

Жаль. Он твой друг и самый умный человек, которого я знаю.

Умнее меня?

Ты слишком эмоциональный. Слишком честный. Слишком невероятно красивый.

«Труд освобождает».

Германия – свободная страна, я не могу влиять на то, что пишут мои газеты. Я могу дать, конечно, какую-то тему, дать направление, но то, что напишут репортеры, не контролирую. А теперь почти вся пресса против тебя, Вилли.

Sozialdemokratische Partei Deutschlands – Социал-демократическая партия Германии.

По опросам, половина населения Германии не одобряет твой поступок. Люди считают, что ты – слабая фигура. И немцы ненавидят поляков… Ты уж извини… На следующих выборах СДПГ может потерять контроль над бундестагом!

Мы на твоей стороне. Ты всё сделал правильно, но момент не тот. Просто нужно исключить риски.

Может быть, тебе, в противовес, подписать все же разрешение на поставку этих чертовых американских ракет? Это хоть как-то охладит оппозицию.

Конечно, рациональнее подписать, но мне не нравится, что страна наполняется смертоносным оружием.

Нравится или не нравится – это эмоции.

Ты прав.

«It’s Now or Never» – «Сейчас или никогда», песня, которую Элвис Пресли записал и выпустил как сингл в 1960 году.

Господа, просим пристегнуть ремни, наш самолет идет на посадку.

Чекпойнт Чарли – Checkpoint Charlie, КПП «Чарли», КПП «C» – пограничный контрольно-пропускной пункт на улице Фридрихштрассе в Берлине, созданный после разделения города Берлинской стеной.

«Прокатавтомобилей».(нем.)

Привет, Дихтер.

Это я, Цизель.

Здравствуйте. Я ищу женщину по имени Марта. Она жила по этому адресу.

Я тут недавно живу. А кто жил до меня, не знаю. Приходите завтра, после обеда. Сосед на ночной смене, будет утром, как раз выспится. Он тут всех знает.

Алло. Тут Марту спрашивали… невысокий…

Границу с Восточной Германией перешли два неопознанных человека, и, судя по всему, один из них – разведчик КГБ.

После чекпойнта «Чарли» за ними увязался хвост; судя по всему, Штази.

А это уже интересно. Зачем Штази следить за КГБ? Если только… Советы не затевают игру за спиной ГДР! Присмотрите за ними. Глаз не спускать. Обо всех контактах и действиях докладывать мне лично.

Есть, сэр!

А ты, Марта, скажешь что-то интересное?

Наши предположения подтвердились. У Брандта есть любовница, журналистка Зеебахер.

А вот Брандт у нее в квартире.

То, что у него есть любовница, это хорошо. Но снимки у тебя плохие: они ничего не доказывают. Если связь есть, то фотографии должны быть исчерпывающими. Брандт – хороший парень, наш человек, но мне нужен на него железный компромат… Ладно, за дело!

Здравствуйте. Смотрю, у вас свободное место. Разрешите присесть?

Вали отсюда.

Иди погуляй.

Годы идут, Курт, а ты своих привязанностей не меняешь…

Я думал, ты погиб или сел. Надеялся, что вы про меня забыли.

Забыли. Все, кроме меня. Как я мог тебя забыть, мы ведь друзья.

Слушай, я вам, уже чем мог, помог… Связей среди жуликов у меня больше нет. С подделками завязал.

Да неужели!

Ей-богу! Картишки иногда… У меня жена, двое детей…

Мне нужны паспорта. Штуки три. Что-нибудь вне Европы.

Я.

Мне лично. Ты мне должен.

Какие страны?

Какие можешь?

Чили, Аргентина, Австралия.

Годится. И еще квартира.

Надолго?

Может быть, на месяц, может быть, на полгода. Мне лично.

Приходи через час.

Надежные?

Мастер еще при Гинденбурге работал. Не отличить от настоящих.

Курфюрстендам тридцать один. Третий этаж.

Спасибо, Курт. До встречи.

Проваливай.

Чем могу служить?

Там, в дальнем углу, сидит такой пухлый, в очках… Передайте ему… Скажите, что… Ничего не говорите.

Похоже, вашего друга бьют!

Здравствуйте, господин Домбровский.

Доброе утро.

Доброе утро, господин Домбровский.

Здравствуй, Патрисия.

Принес посыльный.

«Заксенхаузен».

«Дырка в заборе, куда охранники ходили в самоволку. Одной доски не было».

«Пулеметчика звали Рудольф».

«Жду вас в музее лагеря там, где стоял второй барак. НУЖНА ВАША ПОМОЩЬ сегодня в 13:00, Плетнев, инвентаризационный номер 10124».

Патрисия, зайди, пожалуйста.

Посыльный что-то сказал, когда передавал пакет?

Что это очень важные бумаги. Он сразу ушел, и я даже не успела записать, откуда он.

Как выглядел?

Симпатичный такой мужчина.

Спасибо, Патрисия.

Здравствуй, Бруно, а ты не помнишь, как звали пулеметчика в лагере? Рудольф? Ясно. Слушай, а где взять списки узников нашего лагеря?

С начала века наша страна пережила второе досадное поражение. Когда народ Германии, наконец, почувствовал опору под ногами, ее руководитель едет к нашим врагам и встает на колени. Что это, как не предательство интересов Германии? Что, как не предательство, затягивание подписания договора на размещение ракет? Наш самый главный союзник – Соединенные Штаты, которые поддерживают нас с самого начала, хотят помочь, разместить на нашей территории новейшее оружие, которое будет защищать нас от Советов! А вы тянете с ратификацией! Вам нечего сказать, господин Брандт?!

Я встал на колени один. А вы, Шеер, и национал-социалистическая партия вашего босса – Адольфа Гитлера, в которой вы состояли, поставили на колени всю Германию! Больше мне действительно нечего сказать!

Господин канцлер, как вы прокомментируете слова депутата Шеера? Будет ли ратифицировано размещение американских ракет на нашей территории? Каковы ваши надежды на переизбрание на следующих выборах?

Господа-журналисты, на все вопросы канцлер ответит на очередной пресс-конференции. А сейчас нас ждут государственные дела.

Поздравляю, господин канцлер… Отличный пиар-ход – встать на колени. Это очень по-американски… Теперь вас будет боготворить вся либеральная Европа. В Америке избиратели бы точно оценили!

Меня интересуют мои избиратели, а не американские.

Конечно. Я понимаю. Но не увлекайтесь. И с ракетами не тяните. Ждем от вас подписанный договор.

У вас прекрасный вкус на женщин.

100

Шеер набирает голоса на севере. Он становится опасен.

101

Мёрфи знает про мою связь с Бригиттой.

102

Оппозиция сожрет тебя не за Бригитту.

103

Причем тут я? Это испортит ей жизнь.

104

Ну, брось ее.

105

Американцы мне выламывают руки… Но другого союзника у нас нет. И рано или поздно мне придется подписаться на эти ракеты.

106

Германии придется это подписать, но имей в виду: размещение ракет – один шаг назад в сторону войны. Нам нужно строить новую безопасность Европы.

107

Здравствуйте.

108

Тут стоял второй барак?

109

Не был тут с конца войны. Товарищи приходили, а я не мог – боялся. Казалось, войду, не выйду. Я все это время старался забыть те времена. Я забыл, как зовут начальника, пулеметчика… Вы мне напомнили. Но расположение бараков забыть не могу. Лагерь мне часто снится.

110

А я, наоборот, пытаюсь ничего не забыть и специально вспоминаю их лица. Это очень важно – рассказать людям, чтобы такое не повторилось.

111

Я просмотрел письма и нашел вас и вашего друга. К сожалению, Домбровский, с которым вы меня спутали, не вышел из лагеря живым.

112

Многие не выбрались. Мне повезло.

113

Нам повезло. У вас есть ко мне какое-то дело?

114

Мне нужна личная встреча с госсекретарем Баром.

115

Это невозможно. Правительство ФРГ не поддерживает официальных контактов с советскими учреждениями и органами власти. Вы советский журналист и должны это знать…

116

Знаю. И все-таки мне нужна личная встреча с госсекретарем правительства Германии.

117

Эрих. Эта встреча нужна не только мне. Она нужна и Вам. Она нужна немецкому народу… Я не могу сказать Вам все. Но поверьте человеку, который вместе с Вами здесь, на этом месте, около тридцати лет назад стоял в одной очереди в газовую камеру.

118

Хорошо, я постараюсь… После Рождества…

119

Нет. Надо сейчас. Потом

120

Это телефон городской будки. Звоните с трех до четырех.

121

В Хиросиме единовременно погибли восемьдесят тысяч человек, была разрушена треть зданий. Но последствия бомбардировок сказываются до сих пор. Люди умирают. По данным японского министерства здравоохранения, от рака и лучевой болезни к настоящему времени погибло еще сто сорок тысяч человек.

122

Вы просили договор с американцами по ракетам.

123

Вот последний, согласованный вариант.

124

Теперь всю работу за нас делают американцы.

125

Что вы имеете в виду?

126

Они борются с Советами. А нам достаточно одной подписи – все остальное сделают Штаты.

127

Гитлер допустил одну большую ошибку.

128

Ему нужно было пойти на Москву, и не было бы Сталинграда. Мы бы выиграли войну. Была бы великая Германия, а не великая Америка.

129

Вы проиграли войну, как только ее начали! Все вы, которые кричали «Хайль Гитлер»! Пошел вон!

130

Что, простите?

131

Пошел вон!

132

Не пойму, он подписал договор или нет?

133

Мне кажется, он его разорвал!

134

Алло, Плетнев.

135

Домбровский у телефона. Бар готов принять Вас с своей резиденции. Он сможет уделить вам полчаса, после этого будет должен отбыть на официальный рождественский ужин.

136

Где находится резиденция Бара?

137

Пюклерштрассе, 16, район Ванзее. Охрана предупреждена.

138

Хорошо. Я понял. Спасибо, Домбровский.

139

Будь здоров, брат.

140

Веселого Рождества!

141

И я вас поздравляю, сударыня. Мне нужно подарить официальный подарок коллеге, что-то связанное с Рождеством.

142

Вы зашли по адресу Выбирайте. Сегодня последний день сочельника, через час мы закрываемся, поэтому вы получите хорошую скидку.

143

Пожалуй, эта ручка подойдет лучше всего.

144

Забыл кошелек у девушек в стриптиз-клубе.

145

Можно что-то купить на эту мелочь?

146

Если учесть скидку, то только вот это…

147

Здравствуйте, моя фамилия Плетнев, я от Эриха Домбровского.

148

Проходите. Садитесь у камина.

149

Веселого Рождества!

150

Спасибо. Какая милая елочка!

151

Я отвечу на ваши вопросы, но предупреждаю: у нас совсем немного времени.

152

Спасибо.

153

Я вас слушаю.

154

Дорогой Леонил Ильич, я хотел бы сообщить Вам, что стал канцлером… Надеюсь на сотрудничество между нашими странами.

155

Что-то еще?

156

Высшее руководство СССР хочет установить доверительный контакт напрямую с канцлером Брандтом, чтобы сообщить важную информацию, от которой зависят жизни многих людей.

157

У вас всё? Я вас больше не задерживаю.

158

Но мне нужен ответ.

159

Аудиенция окончена, до свидания.

160

До свидания.

161

Кто это был?

162

Домбровский меня подставил! КГБ только что пытался устроить против меня провокацию… Соедини меня с полицейским управлением.

163

Эгон! Ты с этой своей работой скоро совсем с ума сойдешь. Ну какой же это агент, с такой елочкой!!!

164

Домбровский, привет, мне нужно срочно с тобой встретиться. Рождество не только у тебя. Это не терпит отлагательств.

165

Здравствуйте, господа, хотите, мы вам покажем Чебурашку?

166

Это недорого. Всего сто марок. Ну, соглашайтесь.

167

Ну что, посмотрели? Пожалуйте сто марок. Давайте, давайте. Не обижайте даму! Она старалась!

168

Вы прекрасны, сударыня!

169

У нас опять забилась вентиляция. Я думала, что это птицы, но оказалось, что осенние листья. Липа разрослась, и теперь от нее нет спасения. Может быть, ее спилить?

170

Вилли!

171

Что? Нет. Я люблю липы. Просто нужно, чтобы рабочие каждую осень проверяли воздуховоды.

172

А у меня сюрприз.

173

Что это?

174

В феврале мы едем в Норвегию. Тебе пора отдохнуть. Поедем вдвоем, без детей, туда, где познакомились.

175

Рут, я не могу. У меня много работы.

176

Я уже договорилась с Баром. Он обещает подменить тебя на неделю. Ничего не произойдет с твоей Германией!.. И не вздумай спорить!

177

Мальчики, вы готовы?

178

Готовы, мама. А можно не ходить? А во сколько мы вернемся?

179

Прекратите галдеть и одевайтесь.

180

Подождите! Мне нужно позвонить!

181

Я сегодня не приду. И никогда больше не приду. Нам нужно расстаться. Прости.

182

Кто такой Плетнев?

183

Он журналист. Мы вместе сидели в концлагере. А что случилось? Он просто попросил об интервью!

184

Он – провокатор.

185

У него номер на руке. Он есть в списках… Он не может быть провокатором.

186

Извини, Рут. Уведу твоего мужа. Мне нужно с тобой

187

Все разговоры завтра. Сегодня Рождество.

188

Это очень важно!

189

Проклятье! Идем!

190

Это провокация.

191

На первый взгляд, да, но Плетнев прочитал письмо, которое мы с тобой писали лично Брежневу.

192

Ну и что? Мало ли кто мог его прочитать?!

193

Плетнев сказал, что им нужно личное неформальное общение и у них есть важная информация.

194

Надо было тебе его арестовать.

195

Плетнева рекомендовал Домбровский, они вместе в лагере сидели. И у него был такой вид… Весь мокрый, елочка, слова забыл.

196

Плохо ты знаешь КГБ. Если надо, он бы и заплакать мог, и в штаны наделать. И, кстати, это вполне могут быть происки Шеера! Они хотят меня сбросить. Я уверен!

197

С Рождеством!

198

Меня беспокоит, что Брандт так и не подписал соглашение о ракетах.

199

Вы думаете, нас это не раздражает? Его сближение с Востоком тревожит все больше людей.

200

Если сейчас выдвинуть инициативу с импичментом Брандту, есть шанс выиграть?

201

Мы думали об этом, наводили справки с депутатами. Три голоса в серой зоне колеблющихся. Ланген, Мориц и Вебер. Ланген и Мориц – из горных районов Баварии. Они привыкли, что начальство всегда право, но их можно переубедить. А вот Вебер – промышленник, его политика не интересует. Сейчас у него все в порядке, поэтому Брандт его устраивает.

202

Я поговорю с ними. А вы собирайте оппозицию, придумайте повод и начинайте процедуру импичмента. Сразу после Рождества.

203

Не спал всю ночь, думал о вчерашнем визите русского. Да, скорее всего это провокация, причем необязательно русских. Вполне может быть, что это устроила Штази.

204

А если все на самом деле так, как говорил этот Плетнев? Если у Брежнева есть важная информация только для тебя? И если он на самом деле ищет контакта? Тайного контакта… Нелегального. Представь, у него в руках КГБ, которое держит в страхе весь мир, а он подсылает ко мне этого парня с елочкой. Что-то здесь не так. Брежнев недавно у власти. Там есть такая же оппозиция, просто непубличная. Возможно, отсюда вся секретность?!

205

Допустим, что настолько важное может сообщить нам Брежнев? Ради чего он может так сильно рисковать?

206

Ничего другого, кроме опасности применения ядерного оружия, мне в голову не приходит.

207

Вчера имел разговор с помощником по вопросам стратегической безопасности, Кариусом.

Он высказывал сожаления о поражении Гитлера и сказал, что Америка все делает за нас. Это правда.

Но она не столько делает за нас, сколько за нашей спиной.

208

Есть информация про этого русского?

209

Нет. Но есть плохая весть: оппозиция во главе с Шеером готовит голосование по импичменту. Основание – экономика, но все прекрасно понимают, что настоящая причина – восточная политика. Они планируют вынести импичмент на повестку, послушать тебя и тут же проголосовать.

210

У них не получится: народ, избиратели, не позволят.

211

Не все поддерживают твои шаги. По моим источникам, оппозиция, скорее всего, выиграет голосование.

212

Ситуацию можно спасти, если предпринять нестандартный шаг, выбить почву из-под ног оппозиции.

213

Ты прав, Эгон. Нужен поступок. Но это должен быть очень жесткий шаг, причем против СССР.

214

И русские могут нам в этом помочь.

215

Я жестко выступлю против Советов и потребую от них… Например, выпустить Солженицына! Если они на самом деле ищут со мной встречи, то сделают это! Только как дать им это понять? Если я начну искать контакта, меня точно сожрут.

216

Я все риски возьму на себя. Полечу в Москву. В отсутствие мирного договора статс-секретарь может поехать в страну, чтобы представить новую администрацию. Встречусь с Громыко. Говорят, Громыко в хороших отношениях с Брежневым, он как-то даст знать на встрече. Может быть, в разговоре один на один. Может быть, устроят встречу с Брежневым. Там я и выложу наши требования.

217

Хорошо.

218

Завтра будет еще один самолет.

219

Предоставьте мне график. Я должен быть в курсе. Какова легенда?

220

Для руководства ФРГ самолеты доставляют запчасти и новые танки на ротацию. Все накладные имеются. Первыми у трапов будут стоять ящики с настоящими запчастями, если кто-то ненароком вдруг захочет посмотреть. Но долго мы скрывать наличие ракет не сможем: у русских хорошая разведка. Так что договор нужно подписывать как можно скорее.

221

Это не ваша забота.

222

Дэвид, только что сообщили, что Эгон Бар едет в Москву.

223

Мы должны идти!

224

Можно ли мне организовать встречу с Генеральным секретарем Брежневым?

225

Господин Бар, протокол Вашего пребывания в Москве не предполагает встречи на высшем уровне… Надеюсь, Вы помните, что между нашими странами нет мирного договора.

226

Понимаете, Леонид Ильич сейчас очень занят. Сожалею.

227

Господин Бар, ваш ужин.

228

Спасибо, Леопольд, у меня нет аппетита. Во сколько у нас вылет?

229

В десять утра. Можно идти?

230

Давайте отойдем от колонны: там может быть прослушка.

231

Я с поручением от генсека. Он ценит вашу смелость…

232

Нужно

233

Вы кто? Что происходит?

234

Он со мной.

235

Еще пара секунд – и нам придётся уйти без Вас, тогда Ваша поездка окажется бессмысленной.

236

Слущаю вас!

237

О наших контактах знает очень ограниченный круг лиц, Громыко в их число не входит. Поэтому у нас поручение… Чтобы продолжить разговор, нам лучше сесть в машину.

238

Остановите машину!!!

239

Я руководитель немецкой делегации.

240

Да замолчи ты!!!

241

То, что вы делаете, – повод к войне! Немедленно остановите!

242

За нами установлена слежка! В фойе я узнал сотрудника КГБ.

243

Разве КГБ не подчиняется Брежневу?

244

Этот сотрудник точно действует неофициально.

245

Я вам все объясню.

246

Проходите!

247

И мне.

248

Извините, мне нужно в туалет.

249

Пойдемте!

250

В конце коридора, дверь справа.

251

Пойдемте.

252

Познакомьтесь. Это Вера, моя… подруга, а это Эгон и Валерий – мои друзья. Садитесь. Я принесу чего-нибудь закусить.

253

Спасибо, что согласились с нами встретиться.

254

Моего согласия особо никто не спрашивал. Это, скорее, не встреча, а похищение.

255

Как бы то ни было, за встречу!

256

Ну, начало было веселым. Посмотрим, как пойдет дальше.

257

Мы понимаем Вашу реакцию, когда Вы отказались общаться с нами в Берлине. Леонид Ильич ценит, что Вы приехали в Москву, чтобы исправить ситуацию.

258

Какой именно информацией хочет поделиться господин Брежнев с канцлером Брандтом?

259

Леонид Ильич считает необходимым донести до канцлера Брандта информацию о том, что Вашингтон за спиной вашего правительства готовит ядерную провокацию против СССР.

260

Такую информацию я получаю каждый день от референтов, которые докладывают мне, о чем пишет советская пресса. Есть ли у господина Брежнева более весомые доказательства?

261

Они будут у Вас, когда мы встретимся в следующий раз.

262

Почему я должен вам верить?

263

Вы уже поверили… Вы – здесь! А могли бы отдать нас на растерзание Вашему гестапо еще в Берлине.

264

Хорошо, я действительно поверил ему, когда он заявился ко мне со своей дурацкой елочкой.

265

Но нам нужны доказательства намерений господина Брежнева, более серьезные, чем передовица газеты «Правда».

266

Какие доказательства позволят Вам убедиться в том, что Брежнев действительно готов на личный контакт с Брандтом?

267

Если вы действительно представляете Брежнева, то передайте ему, что канцлер Вилли Бранд обращается к Генеральному секретарю Брежневу с личной, конфиденциальной и очень важной просьбой. Выполнение этой просьбы и будет означать, что с господином Брежневым Вилли Брандт может иметь дело… И запомните: мы очень рискуем!!!

268

Что это за просьба?

269

Можно выходить.

270

Надеюсь, до встречи.

271

До встречи. Пароль – «Коммуналка»!

272

Доброе утро, господин Бар! Как здорово, что вы уже проснулись! Самолёт из Берлина уже приземлился в Шереметьево. Готовы вылететь через час. Успеем встретить Новый год дома.

273

Дай мне пять минут.

274

Господин канцлер! Когда Вы разрешите американцам установить новые ракеты?

275

Разрешать или запрещать – это неверные слова. Соединенные Штаты – наши друзья и союзники, мы должны действовать по взаимному согласию.

276

Господин канцлер! Если бы Вы прямо сейчас оказались один на один с Леонидом Брежневым, что бы Вы ему сказали?!

277

Прямо в эту минуту в СССР в состоянии несвободы находится великий русский писатель Солженицын только за то, что он – инакомыслящий. Мыслить иначе – это неплохо. Это удел художника, иначе он не был бы творцом и писателем. Я призываю Советский Союз отпустить Солженицына, разрешить ему приехать в Германию. От этого он не перестанет быть русским и не перестанет быть писателем!

Я призываю лично Брежнева дать ему свободу. Господин Брежнев, отпустите великого писателя!

278

Когда я был молод, я подвергался преследованиям, был изгнан в Норвегию и лишен гражданских прав. Сейчас мне выпала честь представлять не только своих соратников, но также и тех, кто участвовал в моих гонениях и преследовал таких, как я. Я не разделяю народ Германии на тех и других. Все это в прошлом.

279

Мой диалог с Востоком привел к освобождению Солженицына! Мы бросили вызов коммунистам, и коммунисты дрогнули! Диктатор Брежнев подчинился нашему требованию!

280

Я за мир внутри страны и за мир между странами. Меня часто упрекают в том, что я заигрываю с Востоком или прогибаюсь перед ним. Но мой диалог с Востоком основан на желании безопасности для своей страны.

281

По итогам голосования импичмент канцлеру Брандту отклонен с перевесом в три голоса.

282

Пожалуйста, следуйте за мной!

283

А в чем дело?

284

Проверка!

285

Откройте, пожалуйста, чемодан.

286

ЦРУ уже тут!

287

Уборка номеров!

288

Спасибо, не нужно. Мы

289

Я должна налить воду в графин. Такие правила.

290

Скажите, что я буду в Вашингтоне через неделю. Да. И передайте, что агента мы взяли… Да. Нужно обеспечить ему достойное будущее в Америке.

291

Одного из русских похитили парни Штази. Вначале везли в гражданской машине, потом переложили в багажник дипломатического автомобиля.

292

Мильке не прощает тех, кто действует за его спиной, и не даст сблизиться Брандту и СССР. Он их уберёт. Вначале одного, потом другого.

293

Чем хуже отношения между Советами и ФРГ, тем лучше для ГДР. Ты не поверишь, но даже размещение ракет выгодно Хонеккеру. Как только отношения СССР и ФРГ улучшатся, ГДР не станет.

294

Ну, здравствуйте, товарищ Варданов, я вас поздравляю, вы прошли проверку. Извините, что наш человек вел себя жестко, но таковы правила проверки… Знаете кто я?

295

Министр государственной безопасности ГДР, Мильке.

296

Польщен. Мне не нравится так себя вести, но меня попросил вас проверить лично Андропов.

Мы с Юрием Владимировичем – старые друзья. Теперь вы полностью вне подозрений. И еще товарищ Андропов сказал, что вы должны меня держать в курсе проведения операции.

297

Какой операции? Я простой переводчик, в Западном Берлине на пересадке. Это какая-то ошибка.

298

Ладно. Ясно. Слушай. Ты же понимаешь, что тебе в любом случае конец. Андропов тебя использует и выбросит, как уже было раньше. Подумай, может быть, тебе лучше работать на меня? Расскажи детали, подумаем вместе, как тебя из этой истории вытащить.

299

У нас много возможностей, дадим денег, отправим на Кубу. Там океан, женщины красивые. Или в Южную Америку мы побратимы с Чили. В любом случае лучше…

300

Я простой переводчик.

301

Уведите!

302

Никаких улик, никаких зацепок. И не раскололся.

303

Устранить? Не первый и не последний.

304

Простите!

305

Штази отпустила русского по фамилии Варданов.

306

Он вернулся в отель, и в настоящий момент за ними следят Феллоуз и Смит.

307

Почему Мильке его не грохнул?

308

Может быть, выяснил, что их миссия никак не угрожает ГДР?

309

Нет. Скорее всего, понял, кто за ними стоит, и побоялся.

310

Эти двое что-то привезли. Какую-то информацию.

311

Я обыскала каждый сантиметр гостиничного номера. Там ничего.

312

Он мог передать до отеля.

313

От границы его вели. Из отеля Варданов вышел всего один раз – в магазин, и его сразу взяло Штази, а Плетнев из номера не выходил. Если у них что-то было, оно должно было быть в номере или на Варданове. Если на Варданове, то это что-то теперь у Штази. Других вариантов нет.

314

Или где-то в отеле вне номера.

315

Он не мог.

316

Ты свободен, Гарри.

317

Этот Варданов тебя искал.

318

Мы встречались в Москве.

319

У нас были отношения. Я это скрывала, потому что это могло повредить моей карьере.

320

Ты ведь понимаешь, что мы не можем гадать, успели они передать информацию или нет. И рисковать не можем. Один выход – убрать их.

321

Но и стрельбу в Берлине мы устраивать не можем. Поэтому ты должна выйти с ним на контакт и все сделать по-быстрому. Тихо, мирно, смерть от естественных причин.

322

Так точно.

323

Ты давай за первым, а я прогуляюсь вон за той интересной фрау, пошарю у нее в сумочке.

324

3… отпусти женщину.

325

Уйди с дороги!

326

Коммуналка!

327

Слушаю!

328

Запрашиваем встречу через час в условленном месте.

329

Вас ждали раньше. Новую встречу нужно готовить.

330

Ждать не можем, у нас форс-мажор.

331

Мне нужно доложить.

332

Буду через час!

333

Хочу заметить, фрау, это частная территория. Вход по рабочим пропускам.

334

Меня зовут фрау Цизель, я пришла в кабинет на верхнем этаже.

335

К вам фрау Цизель… Слушаюсь!

336

Проходите!

337

Прошу, господа, простить меня за этот вид. Нас плотно взяли под наблюдение. Приходится придумывать разные экстравагантные способы.

338

Кто за вами следил?

339

Я уже запутался.

340

Мы изучим ваши материалы и дадим ответ в ближайшее время.

341

Без вашего ответа мы уехать не сможем… А я не разведчик и не политик… Я устал, мне в Москву надо.

342

Хорошо, мы дадим ответ утром.

343

Господа, не могли бы вы найти для меня мужскую одежду?

344

Проклятье!

345

Как я понимаю, это города-мишени… Свердловск, Воронеж, Куйбышев, Саратов, Горький… Москва. Предполагаемое количество жертв – от двухсот тысяч в каждом городе до миллиона в Москве.

346

Американцы говорили, что на скорость новая модификация не влияет. Что

347

Так кто же скажет правду?

348

Могли сказать, мы же союзники.

349

Как перевести «the cover of»?

350

В контексте получается, что в случае отказа Германии от подписания договора ракеты будут ввозить под видом запчастей и продовольствия… А разве мы не можем это проконтролировать?

351

Нет, не можем. У нас нет права досматривать военные грузы США. Если они сказали, что везут запчасти, мы вынуждены им верить. На самом деле там могут быть и ракеты, и атомные заряды.

352

Я не могу в это поверить! Ведь ответный удар будет нанесен по Германии!

353

Может быть, и не ответный, а упреждающий! Может быть, об этом и хотел предупредить Брежнев?

354

Мы можем это как-то проверить?

355

Он уснул. Пульс нормализовался. Это значит, давление выровнялось. Адрес дал тебе Курт?

356

Ты из ЦРУ?

357

Когда мы познакомились, ты уже работала на ЦРУ?

358

Есть приказ нас устранить?

359

Иначе бы ты тут не появилась. Или появилась бы гораздо раньше.

360

Ну что, давай выпьем.

361

Погоди. Оно выдохлось. Я налью новое.

362

В полетной ведомости, которую американцы предоставили в Федеральное управление гражданской авиации, указаны те же даты, что в материалах, предоставленных русскими. Мало того, в грузах заявлены запчасти и продовольствие, как и было сказано. Ну, и все остальные данные тоже подтверждаются прямо или косвенно.

363

Выразим протест, потребуем предъявить грузы?

364

Нет. Протест ни к чему не приведет, а следующий вотум недоверия выиграет оппозиция… Будем действовать по-другому. Нам понадобится вся твоя империя, Эрих. Вся пресса.

365

Добрый день!

366

Вход только по пропуску.

367

Я от Цизеля.

368

От фрау Цизель?

369

Проходите!

370

Мы верим переданной информации и предпримем все усилия, чтобы ракеты не были размещены на территории Германии. После того как разберусь с американцами, я запрошу официальный визит в Москву. Будем готовить договор о дружбе.

371

Спасибо.

372

Передавайте привет красавице Вере.

373

Я хочу, чтобы вы устно передали Леониду Ильичу мою искреннюю благодарность. И вот это письмо.

374

«Дорогой Леонид, мы вместе спасем мир. Народы СССР и Германии могут и должны взять на себя ответственность за мир в Европе.

В настоящее время Ваша страна накапливает превосходство в области ракет средней дальности в ответ на попытки США разместить ядерные боеголовки на территории Западной Германии. Но мы с Вами в силах совместно преодолеть такую угрозу и можем предотвратить новый, очень опасный виток гонки вооружений.

Пережив тяжелейшую войну, наши народы стремятся к миру, и наша задача – дать им гарантии мирного сосуществования.

Преданный вам, Вилли Брандт».

375

К сожалению, я не могу передавать никаких писем и любых других печатных документов – только устные послания. Этого требуют конспирация и безопасность. Если Вы дадите мне пять минут, я выучу наизусть Ваше послание, но потом его нужно уничтожить.

376

Дело сделано.

377

А тела?

378

На дне Шпрее.

379

Письмо Брандта Брежневу.

380

Подлинность письма установлена?

381

Так точно!

382

По меньшей мере одна хорошая новость! Тем не менее это означает, что агенты достигли своей цели, Брандт получил информацию о ракетах. Подите прочь, вы двое!

383

Это Мёрфи. Мне нужно разрешение на контакт.

384

Это письмо собственноручно написано Брандтом Брежневу, почерк легко идентифицировать, и это жесткий компромат на Брежнева, который повлечет его отставку.

385

Мы – враги, но сейчас наши интересы совпадают.

386

Мы проверим его подлинность… Но почему вы сами не хотите использовать это письмо против Брандта?

387

Если мы его опубликуем, оно повлечет отставку Брандта, но уже не сработает против Брежнева. Тот всегда может заявить, что это происки империалистов. А Брежнева снять важнее.

388

Если Брежнева снимут, то Брандту уже не с кем будет договариваться?

389

Именно. Но, чтобы это сработало, нужно, чтобы оно пришло в Москву по каналам ГДР.

390

Вам нельзя возвращаться в СССР!

391

Я только что узнала, что у Мильке теперь есть на Брежнева железный компромат, который отправят в Москву, к Суслову. Когда и с кем, я не знаю, может быть, уже отправили. Брежнева снимут. Если его снимут, вас арестуют.

392

Вам нужно остаться.

393

Вам не придется становиться предателями и работать на американцев. Я сама справлю вам документы и обеспечу спокойную жизнь. Твои кэгэбэшники тебя не простят, Слава. Пожалуйста, не возвращайся в Москву.

394

Ну, вот и договорились… Мне нужно все устроить. Вернусь через пару часов.

395

Ребята, нужно срочно ехать в аэропорт. Я обо всем договорилась. Полетите на частном самолёте. Кипр, потом Мексика. А в Мексике…

396

Но досады жестокой пылая в огне,

Перчатку в лицо он ей кинул:

«Благодарности вашей не надобно мне!» -

И гордую тотчас покинул.

(пер. М. Ю. Лермонтова)

397

Нет американскому империализму! Ракеты прочь из

398

На нашу землю летит смерть!

399

Эгон! Все идет по плану. Домбровский хорошо шумит. Мне нужен повод для выступления. Дождемся, когда выйдут утренние газеты, и, исходя из реакции прессы, я подготовлю речь. Мы их прижмем!

400

Какое безобразие! Вилли, иди сюда, посмотри! Мне кажется знакомой эта девушка! По-моему, она корреспондент!

401

Куда ты, Вилли?

402

Ты в порядке?

403

Царапина!

404

Я так испугался. Бриг, я тебя люблю!

405

Обстановка вокруг базы Рамштайн накаляется. Столкновения с полицией и американской охраной продолжаются, количество протестующих растет. Немецким новостным каналам стало известно, что канцлер Вилли Брандт сделает по этому поводу заявление.

406

Я могу войти?

407

Только с хорошими новостями.

408

Когда это случилось?

409

Около часа назад. После этого он поехал в Дом правительства. Наш человек говорит, что речь он будет произносить около ворот базы Рамштайн.

410

Господин канцлер, на пару секунд!

411

Добрый день!

412

Я хочу показать вам несколько фотографий. Думаю, они должны вас заинтересовать.

413

Вы должны принять правильное решение и сказать то, чего от вас ждут союзники… Иначе эти изображения станут достоянием общественности.

414

Можно это забрать?

415

Но вы же понимаете, что есть негативы.

416

Эти фотографии очень кстати. Мне было трудно признаться жене, а показать фотографии будет проще. Весьма признателен, Мёрфи.

417

Меня часто упрекают за то, что я встал на колени в Польше перед памятником восстанию в Варшавском гетто. Я сделал то, что делают люди, когда им не хватает слов, и таким образом я – в лице моих соотечественников – почтил память миллионов убитых.

418

Где, как не на территории бывшего Варшавского гетто, самое подходящее место для немецкого федерального канцлера, чтобы прочувствовать тяжесть ответственности и, принимая ее на себя, искупить вину… У Германии сейчас тяжелое время. Она разделена, и каждая ее часть несамостоятельна. Я не берусь судить о Востоке, но мы должны, наконец, стать хозяевами на своей земле.

419

Соединенные Штаты – наш основной союзник. Но именно союзник, а не хозяин! Мы не можем больше терпеть, когда кто-то делает на нашей земле, за нашей спиной то, что ему заблагорассудится! Германия не ратифицирует замену ракет «Першинг» на более современную модификацию…

420

…а также заверяет Восточную Европу, что с территории ФРГ не планируется и никогда не произойдет военного нападения. Нам известно о планах горячих голов развязать новую войну в Европе. Мы этого не допустим. Мы за новый европейский порядок и дружбу между Востоком и Западом! Мало того, мы выступаем за подписание мирного договора с Советским Союзом на взаимовыгодных условиях.

421

… а также заверяет Восточную Европу, что с территории ФРГ не планируется и никогда не произойдет военного нападения. Нам известно о планах горячих голов развязать новую войну в Европе. Мы этого не допустим. Мы за новый европейский порядок и дружбу между Востоком и Западом! Мало того, мы выступаем за подписание мирного договора с Советским Союзом на взаимовыгодных условиях.

422

Журнал Quick – один из ведущих иллюстрированных еженедельников Федеративной Республики Германия, издававшийся с 1948 по 1992 годы. В конце 1960 – начале 1970-х годов активно публиковал материалы о политике, включая заметки о личной жизни канцлера Вилли Брандта.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге