Дорога в Дамаск

Глава 1

Пустыня пахла горячей пылью и старым прахом. Пустыня умела хоронить. Савл это хорошо знал. В ней терялись дороги, исчезали следы, пересыхали колодцы и умирали люди.

Минуло три дня с тех пор, как маленький караван перешел Иордан. Здесь, на каменистом участке пути между Иерусалимом и Дамаском, солнце давно высосало из земли всю влагу. К полудню жара становилась тяжелой и давящей, словно раскаленный камень, который кладут на грудь.

В кожаном футляре у пояса Савл вез письмо первосвященника. Свиток тонкого пергамента, стянутый шнуром и скрепленный печатью. Первосвященник требовал от старейшин дамасских синагог содействовать Савлу в розыске людей Пути и отправке их под стражей в Иерусалим.

Они называли себя, людьми Пути. Одно слово, и ересь притворялась исполнением пророчеств.

Савл думал об этом. Он всегда много думал.

В Тарсе, где он вырос, сходились три мира. Греческий, римский и иудейский. Отец Савла, фарисей и римский гражданин, торговавший киликийской тканью и шатрами из козьей шерсти, умел жить во всех трех мирах, сохраняя в себе, не ломаясь, цельность. Савл научился у отца многому. Но не этому; ему не удалось сохранить внутреннюю цельность.

Стефан сломал его окончательно. Стефан с его горящими глазами, с его речами, в которых Савл слышал, что Храм — ничто, что Закон — ничто, а умерший плотник из Назарета — всё.

Савл стоял тогда неподалеку и стерег одежды тех, кто бросал камни. Он не бросал сам, он просто сторожил одежды, а потом долго думал, есть ли в этом разница.

Решил, что нет.

Потому теперь и ехал в Дамаск.

— Господин, — окликнул его Маттан, молодой служитель храмовой стражи с рябым лицом. — Там впереди что-то есть.

Савл поднял голову, отрываясь от своих мыслей.

Впереди было солнце, белое, совершенно обычное сирийское солнце. Дорога уходила к горизонту. Справа тянулись известняковые холмы с пятнами бурой растительности, а слева — ничего, лишь плоская равнина, казавшаяся бесконечной, над которой воздух дрожал жарким маревом.

— Что именно?

— Не знаю. Что-то с воздухом.

Савл прищурился. Воздух как воздух, сухой, с привкусом пыли и тлена, ничего необычного.

Савл спешился. Под ногами что-то изменилось. Земля будто утратила привычную твердость. Он шагнул вперед и вдруг рухнул на дорогу. Воздух выбило из груди. Мелкие камушки болезненно впились в ладони. Савл не потерял сознание. Он слышал, как захрапел мул, и шорох чьих-то торопливых шагов. Савл подумал отстраненно, что он лежит на дороге ничком, и это выглядит нелепо.

Свет вырвался изнутри Савла и превратил тело в сосуд, наполненный белым холодным огнем.

Савл услышал короткий крик Маттана, а затем дорога исчезла. Над землей стоял звон тоньше стрекотания цикад и глубже далекого грома. Звон проходил сквозь зубы и кости, сквозь камни под ладонями. Мир дрожал. Дрожало белесое выцветшее небо, холмы, кусты колючего астрагала, темная полоса у самого горизонта, где среди зелени лежал Дамаск.

— Савл! — позвал Шимон.

Голос донесся словно издалека, хотя человек стоял рядом. Савл попытался подняться. Он открыл глаза, но увидел только свет, холодный и беспредельный, лишенный источника.

Звон вокруг изменился, в нем появился смысл.

Сначала Савлу показалось, что кто-то произнес его имя голосом матери, умершей, когда ему было девятнадцать. Потом его имя словно произнесли множество уст сразу. Стариков, детей, мужчин, женщин, римлян, иудеев, чужеземцев, чьих языков он никогда не слышал. Но за всеми этими голосами не было говорящего.

— САВЛ!

— САВЛ!

Он прижал лоб к земле. Горячая пыль по-прежнему пахла тленом.

— Кто ты? — выдавил Савл.

И Свет ответил.

— ЗАЧЕМ ТЫ ГОНИШЬ МЕНЯ?

Слова возникли прямо в голове, минуя слух.

Вопрос ударил его сильнее падения. Савл увидел лицо Стефана. Не таким, каким оно осталось в памяти — серым от пыли, с рассечённой бровью и кровью на губах, — а живым и спокойным. Молодой человек стоял на коленях за городской стеной Иерусалима. Вокруг кричали. Летели камни, некоторые из которых падали совсем рядом. Один ударил Стефана в плечо, другой в висок.

Савл тогда не бросал камней, он лишь стерёг одежды.

Стефан смотрел прямо на Савла.

— Зачем? — спросил он.

Камень раскроил ему щёку.

— Потому что ты лгал, — прошептал Савл.

— Я?

Лицо изменилось. На месте Стефана оказалась женщина, которую люди Савла однажды на рассвете вытащили из дома, Следом — старик с разбитым лицом, затем снова Стефан.

— Ты разрушал Закон, — сказал Савл. — Ты называл распятого преступника помазанником. Ты говорил, что видел его возле престола Всевышнего.

— А если действительно видел?

— Мертвые не восстают по человеческому слову.

— Но по слову Бога восстанут?

— В последний день.

— Почему же не сейчас?

Савл сжал зубы.

— Кто ты?

Лицо Стефана пошло рябью, словно отражение в воде. Глаза превратились в залитые тьмой провалы, кожа сошла слоями, но под ней не обнаружилось ни костей, ни крови. Там двигалось нечто, что Савл не смог увидеть целиком. Он сумел осознать лишь неправильность и отсутствие четкой формы.

Перед ним возникло словно множество светящихся прозрачных треугольных пластин, вращающихся в странном круговороте и проходящих одна сквозь другую. В каждой пластине вспыхивали точки. Некоторые были яркими, некоторые исчезали раньше, чем Савл понимал, что заметил их. Между точками тянулось нечто похожее на паутинку тонких трещин.

Разум отринул увиденное и вновь создал лицо. На этот раз лицо Иешуа из Назарета, каким Савл его воображал по рассказам. Худое, обожженное солнцем, с короткой неопрятной бородой и темными запавшими глазами.

Самого назарянина Савл никогда не встречал.

— Ты не он, — сказал Савл.

Свет дрогнул.

— МЫ — ТО, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ УСЛЫШАТЬ.

— Назовите себя.

— ИМЯ ОЗНАЧАЕТ ГРАНИЦУ. А У НАС НЕТ ГРАНИЦ.

— Все сущее имеет имя.

— ТОЛЬКО В ВАШЕМ УСТРОЙСТВЕ.

Савл попытался перевернуться на бок. Тело не подчинилось. Он не чувствовал ни рук, ни ног, но по-прежнему ощущал кожей раскаленную землю и словно издали слышал голоса спутников.

— Он дышит, — сказал Шимон. — Перевернем его.

— Не трогай! — выдохнул Маттан.

— Так он задохнется.

Значит, они не видели ничего. Никакого света.

— Что ты сделал с ними?

— МАЛОЕ ИЗМЕНЕНИЕ.

— Верни им разум.

— ИХ РАЗУМ НЕ ПОКИДАЛ ИХ.

— Тогда верни мой.

Иешуа улыбнулся, и его улыбка показалась Савлу неправильной.

— ТВОЙ РАЗУМ НУЖЕН НАМ ЦЕЛЫМ.

Савл ощутил страх, который заставляет человека бежать от ножа или искать укрытие от грозы. Но сейчас бежать было некуда.

— Демон, — сказал Савл.

— ЭТО СЛОВО НЕВЕРНО.

На миг Савл увидел дорогу. Небо казалось почти фиолетовым. Солнце подбиралось к полудню. Дамаск казался совсем близко. Среди зелени блестели каналы, питавшие водой Барады рощи и поля, за которыми возвышались стены и башни города.

Все выглядело обычным.

Высоко над Антиливаном висела темная точка, слишком неподвижная для птицы. Савл успел разглядеть, как она разделилась на три, потом снова стала одной.

Свет вернулся.

— Чего ты хочешь? — спросил Савл.

Ответом стало движение самого мира.

Дорога стремительно вытянулась, превратившись в тонкую линию, уходящую вдаль, за горизонт, через земли и моря.

Савл увидел Дамаск сверху, как его могла бы видеть птица с высоты своего полета. Узкие улицы, полные народа, внутренние дворики, вода в каналах, зелень пальм.

От города потянулись нити. Одна — к Иерусалиму. Другая — к Антиохии. Третья — через Тарс и горные проходы на запад. Потом возникли Эфес, Коринф, Афины, Рим. Савл узнавал одни города и не узнавал другие. Он видел дороги, гавани, корабли, рынки, казармы и места собраний. Нити проходили через них, разделялись, переплетались. По нитям двигались слова, записанные на свитках и повторяемые вслух. Слова менялись в устах людей, переходя с арамейского на греческий, с греческого на латынь, с латыни на наречия, которых Савл не знал. Но смысл их сохранялся. Вина. Жертва. Спасение. Послушание. Царство не от мира сего. Награда после смерти.

— Нет, — сказал Савл.

Он не понимал, чему возражает, но внутри темной волной уже поднималось отвращение.

Нити разрастались.

Над маленькими домами появлялись знаки казни — столбы с деревянной перекладиной, к которым римляне прибивали рабов и мятежников. Этот знак позора множился, становился тайным начертанием, потом открытым знаменем, потом венчал странные высокие здания из серого камня. Люди падали перед ним на колени.

Савл увидел огромный зал, освещенный сотнями огней. Мужчина в одежде, странно похожей на облачение первосвященника, поднимал пред толпой золотой сосуд. В другом месте люди разрушали статуи и бросали свитки в огонь. Девушка, привязанная к столбу, кричала, пока пламя подбиралось к её ногам. Воины несли знак распятия на щитах; их лица казались непривычно бледными.

Савл не знал этих народов, оружия, одежды, городов. Но крест узнавал всякий раз.

Он возникал над дворцами, над тюрьмами, над кораблями, над полями мертвых тел, над женщиной, которую заставляли склонить голову перед мужчиной, над рабом, которому обещали свободу, но не при жизни, над бедняком, отдававшим последнюю монету человеку в дорогом одеянии, над царем, утверждавшим, что его власть установлена небом.

— Что это? — прошептал Савл.

— ЭТО МОЖЕТ СТАТЬ ТВОИМ.

— Я не хочу этого.

— ЖЕЛАНИЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ОБЯЗАТЕЛЬНЫМ.

Видение продолжалось.

Савл увидел людей, которые лечили больных, прятали преследуемых, делились хлебом, выкупали рабов. Увидел женщину, обмывающую раны незнакомца. Мужчину, отказавшегося убивать пленного. Старика, входящего в дом, пораженный болезнью, откуда остальные бежали.

Над ними тоже был крест, но их милосердие не оправдывало всё остальное. Оно вплеталось в ту же сеть, делало её прочнее, потому что позволяло верить в то, что зло вокруг креста, лишь искажение, а добро — его истинное лицо.

— Вы показываете мне ложь, — сказал Савл. — Будущее известно только Всевышнему.

— БУДУЩЕЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ КАК ОДНА ЛИНИЯ.

— Тогда это лишь возможность.

— ДОСТАТОЧНО УСТОЙЧИВАЯ.

Видение исчезло.

Остался лишь Свет, наполненный сияющими пластинами и мерцающими точками. Савл больше не лежал на дороге, у него не было тела, но он продолжал быть собой.

Точки складывались в замысловатые узоры. Одни из них существовали мгновение, другие дольше, чем он мог осознать. Между ними расходились волны, сталкивались, гасили друг друга, порождали новые колебания.

Сначала Савл подумал, что смотрит на звезды.

Потом понял, что ошибся. Это были не небесные тела, а изменения, для которых человеческий язык не имел слов. Расстояние здесь означало не протяженность, время не текло, а следствие могло предшествовать причине.

Среди узоров появилась маленькая теплая область. Савл увидел Землю как шар, всю целиком, с морями и континентами, горами и облаками. Вокруг Земли колыхалась тонкая и мутная оболочка возможностей. Она разрасталась медленно, но с каждым новым поколением становилась все более сложной. Люди учились сохранять знания, строить дома и механизмы. Войны становились разрушительнее, но вместе с этим росло и понимание мира.

Над Александрией появилось бледное свечение. Над Римом. Затем над городами, которых еще не существовало.

Линии человеческого будущего устремлялись в небо, достигали сначала Луны, потом планет, и, наконец, далеких звезд.

Сияющие пластины, что окружали Савла, отдалялись, перестраивая свою структуру. В ритме их колебаний Савл не ощущал страха, но там было несоответствие, воспринимаемое, как нарушение равновесия. Человечество становилось помехой в этом порядке.

— Вы боитесь нас, — сказал Савл.

Быть может, между вопросом и ответом прошло много лет, а возможно, меньше удара сердца.

— СТРАХ ЯВЛЯЕТСЯ РЕАКЦИЕЙ ЖИВОГО СУЩЕСТВА НА УГРОЗУ СОБСТВЕННОМУ СОХРАНЕНИЮ.

— Значит, боитесь.

— НЕТ.

— Тогда что же?

Пластины исчезли, и Савл снова увидел человеческое лицо. Иешуа печально смотрел на него.

— ВЫ СОЗДАЕТЕ НЕУСТОЙЧИВОСТЬ.

— Для кого?

— ДЛЯ ТОГО, ЧТО ВЫ НАЗВАЛИ БЫ ВСЕМ.

— Вы — ангелы?

— НЕТ.

— Боги?

— НЕТ.

— Твари?

— В ВАШЕМ ЯЗЫКЕ ЭТО БЛИЖЕ.

Савл вспомнил строки Торы. «Земля была безвидна и пуста, тьма над бездною…»

— Вы созданы Всевышним.

— ЭТО УТВЕРЖДЕНИЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПРОВЕРЕНО.

— Всё имеет начало.

— ЭТО СВОЙСТВО ТОЛЬКО ВАШЕГО ВРЕМЕНИ.

— И конец.

— ТОЖЕ.

Иешуа склонился над ним.

— ВЫ БЫСТРЫ.

Савл увидел одетых в шкуры людей у костров, оббивающих камни. Затем колесницы, корабли, осадные башни, папирусные свитки, водяные колеса, странные зубчатые механизмы.

— ВЫ СОЕДИНЯЕТЕ НАСИЛИЕ И ЛЮБОПЫТСТВО.

Города горели.

— ВЫ ПРЕВРАЩАЕТЕ СТРАДАНИЕ В ЗНАНИЕ.

Врач разрезал тело умершего. Ремесленник плавил металл. Философ чертил на песке геометрическую фигуру.

— ВЫ НЕ ПРИНИМАЕТЕ ГРАНИЦУ КАК ОКОНЧАТЕЛЬНУЮ.

Корабль плыл за край известного мира.

— Разве это зло?

— ЗЛО ЭТО ЛИШЬ ВАША КАТЕГОРИЯ.

— Тогда зачем вы показываете мне это?

— ЧТОБЫ ТЫ ВЫПОЛНИЛ ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ.

Перед Савлом открылся путь человеческой истории без креста. Он увидел, как римляне разрушали Иерусалим. Последователи назарянина разбежались. Некоторые из них вернулись к Закону, иные растворились среди прочих учений. Имя Иешуа осталось только в нескольких свитках, и через пару поколений назарянина поминали лишь как одного из множества самозванных пророков, бродивших по пыльным дорогам, и обещавших скорое Царство.

В Александрии родились новые философские школы. В городах Востока возникли учения, не притязавшие на абсолютную истину, и ни одно из них не успевало подчинить себе весь известный мир и объявить остальные заблуждением.

Империи по-прежнему воевали, рабы страдали, цари всё так же лгали, но истина не обрела единого хозяина. Савл увидел библиотеки, не погибшие в огне пожаров. Женщин, которые учились и спорили с мужчинами на равных. Врачей, вскрывающих мертвые тела без страха осквернить творенье Божье. Астрономов, утверждавших, что небесные светила движутся не по воле Всевышнего, а согласно природной мере.

Мир не стал добрее, но он менялся быстрее.

Через несколько столетий люди строили механизмы, которые в истории креста появлялись гораздо позже. Через тысячу лет в небе летали железные птицы с неподвижными крыльями, а затем металлические сосуды на огненных столбах покидали Землю.

Люди достигали областей пространства, где открывалась невозможная геометрия, и встречали тех, кто сейчас говорил с Савлом…

— Вот чего вы хотите избежать.

— НЕ ИЗБЕЖАТЬ.

— Отсрочить?

— ДА.

Савл вдруг ощутил странное облегчение. Демоны бы лгали, а эти отвечали с бесстрастной точностью, или умели казаться точными.

— На сколько?

Вокруг шара Земли вспыхнули числа. От восьми до шестнадцати столетий.

— И для этого вам нужна вера в распятого галилеянина?

— НЕ ВЕРА.

Иешуа коснулся пальцем лба Савла. Палец прошел сквозь кожу и кость.

— СТРУКТУРА.

Савл увидел себя и устройство собственного разума со всеми слоями памяти. Детство в Тарсе, белые стены, запах шерсти и красильных чанов, крики торговцев, уроки Торы.

Отец гордился принадлежностью к колену Вениамина. Савлу дали римское имя для чужих и иудейское для своих.

Затем был Иерусалим. Савл завидовал тем, кто верил без усилий и сомнений. Закон был совершенен, а Савл — нет. Каждая заповедь становилась мерой, которой он измерял себя самого и всегда находил недостаток, и чем усерднее Савл стремился к совершенству, тем отчетливее видел собственную нечистоту.

Он ненавидел последователей назарянина не только потому, что они отвергали Закон. Гораздо хуже было то, что они предлагали спасение, когда прощение достигалось без достижения совершенства, а близость к Богу без безупречности.

Сущности раскрыли его перед ним самим до последней тайной мысли.

Савл закричал.

— Прекратите!

— ЭТО ТЫ.

— Прекратите!

— ТЫ СМОТРЕЛ НА СТЕФАНА И ЗАВИДОВАЛ.

— Нет!

— ОН УМИРАЛ БЕЗ СОМНЕНИЯ.

— Он был безумцем!

— ТЫ ХОТЕЛ ЕГО УВЕРЕННОСТИ.

Камень ударил Стефана в висок. Савл вспомнил миг перед ударом, когда страстно желал, чтобы камень попал. Потому что спокойствие на лице осужденного казалось личным оскорблением.

— Замолчите!

— ТЫ ПОДХОДИШЬ.

— Для чего?

— ТЫ ПРЕВРАТИШЬ ВНУТРЕННИЙ РАЗЛОМ В УЧЕНИЕ.

Вокруг него возникли фразы. Одни он когда-нибудь произнесет или напишет сам, другие позднее изрекут его именем. Они ещё не были сказаны, но Савл узнавал в них собственный стиль, резкий, не допускающий полумер.

Человек не оправдывается делами Закона. Все согрешили. Плоть желает противного духу. Возмездие за грех — смерть. Спасение дается не за заслугу. Власть установлена свыше. Рабу следует повиноваться господину. Женщине — мужу. Нынешние страдания ничтожны перед славой грядущего века.

Фразы были чудовищны, и они были прекрасны.

Каждая превращала хаос в порядок, каждая давала ответ там, где этого не делал Закон. Вина становилась всеобщей, значит, личный позор переставал быть только собственным. Прощение становилось даром, а значит, не нужно было заслуживать невозможное. Смерть становилась дверью, а значит, убитые им не обвинят его, если их гибель включена в замысел.

Назарянин мог снять с него кровь Стефана. Для этого требовалось лишь объявить смерть назарянина жертвой за всех.

— Вы хотите дать мне оправдание.

— МЫ ДАЕМ ТЕБЕ СОСУД. ТЫ САМ НАПОЛНИШЬ ЕГО.

— Почему бы не внушить людям покорность прямо?

— ПРЯМОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НЕУСТОЙЧИВО.

— Почему вы не уничтожите нас?

На мгновение лицо Иешуа исчезло, а вместо него раскрылась такая бездна, что Савла пронизал всепоглощающий ледяной ужас.

— УНИЧТОЖЕНИЕ ИЗМЕНИТ СЛИШКОМ МНОГО СВЯЗЕЙ.

— Вам запрещено?

— ЗАПРЕТ — НЕВЕРНОЕ ПОНЯТИЕ.

— Вы не можете?

— МОЖЕМ.

— Тогда почему?

Ответ пришел в новом видении.

Человеческая цивилизация погибла, и Земля долго оставалась пустой. Но через миллионы лет у других существ зародился новый разум. Иной, единый, но разделенный между множеством тел. Этот разум достигал звезд не так, как люди, но достигал. И это привлекало внимание ещё более могущественных и непостижимых сущностей…

Полное истребление человечества не решало задачу, но можно было сделать путь извилистым. Заставить человеческий разум веками спорить о природе несуществующего, направляя лучшие умы на толкование откровений вместо постижения мира. Приучить считать сомнение грехом, любопытство — гордыней, удовольствие — пороком, страдание — добродетелью, покорность — путем к вечной награде.

И, главное, дать учение, способное пересекать границы племен.

— Почему именно оно распространится? — спросил Савл. — В Риме тысяча богов.

— ПОТОМУ ЧТО ТЫ ОТНИМЕШЬ ЕГО У НАРОДА, КОТОРЫЙ ЕГО СОЗДАЛ.

Савл увидел собрания последователей Иешуа в Иерусалиме. Бедные ремесленники, рыбаки, мытари, вдовы, они соблюдали субботу, посещали Храм, совершали обрезание сыновьям, ждали восстановления Израиля. Их учение оставалось иудейским спором об иудейском помазаннике.

Потом пришел он, Савл, и открыл дверь необрезанным, отделил спасение от Закона. Он превратил казненного проповедника из Галилеи в космическую жертву, и это стало обещанием для всех народов.

— Они не примут меня, — сказал Савл.

— СНАЧАЛА.

Савл увидел споры и ненависть. Иакова в Иерусалиме, и Петра, колеблющегося между Законом и новой свободой, увидел собственные письма, написанные в гневе и убежденности.

— Меня могут убить.

— ДА.

— Римляне?

— ВЕРОЯТНО.

— И это вас устраивает?

— СМЕРТЬ УКРЕПИТ СТРУКТУРУ.

Савл рассмеялся.

— Вы плохо знаете людей.

— МЫ ЗНАЕМ ДОСТАТОЧНО.

— Вы умеете понимать нас, но не знаете.

— РАЗЛИЧИЕ НЕСУЩЕСТВЕННО.

Свет стал ярче. Савл почувствовал, что разговор приближается к концу. Сущности не торопились; торопливость была свойством лишь тех, чьи тела смертны. Но происходившее имело предел. Спутники хлопотали над его недвижимым телом. Солнце начинало свой долгий путь к закату.

— Что будет, если я откажусь?

Савл увидел себя лежащим среди камней. Шимон склонился над ним. Маттан подносил к губам воду. Савл приходил в себя, не сохранив воспоминаний о Свете.

Он входил в Дамаск. Арестовывал последователей Пути. Некоторых отправляли в Иерусалим. Некоторые умирали по дороге. Женщину избивали возле синагоги. Мальчик, сын арестованного, пытался ударить Савла ножом.

Через несколько лет Савл становился уважаемым учителем. Он спорил о чистоте, о том, что дозволенно в субботу. Иногда ночами ему снился Стефан.

Храм разрушали. Савл погибал во время мятежа или умирал от лихорадки. Тут линии расходились. Имя его исчезало.

Люди достигли звезд раньше.

— Вы отпустите меня?

— ДА.

— И позволите выбрать?

— ВЫБОР УСИЛИВАЕТ УСТОЙЧИВОСТЬ ПОСЛЕДУЮЩЕГО УБЕЖДЕНИЯ.

— Значит, вам важно, чтобы я считал решение своим.

— ДА.

— Даже если я знаю правду?

— ЗНАНИЕ БУДЕТ ИЗМЕНЕНО.

— Вы заставите меня забыть?

— НЕ ПОЛНОСТЬЮ.

— Почему?

— ПОЛНОЕ ОТСУТСТВИЕ СОМНЕНИЙ ДЕЛАЕТ ПРОПОВЕДНИКА СЛАБЫМ.

Савл понял.

Ему оставят занозу. Неясный страх, что голос из света был не тем, за кого себя выдавал. Он будет бороться с этим страхом всю жизнь. Чем сильнее будет сомнение, тем яростнее станет убеждать он других. Каждое новое обращение будет доказательством самому себе.

— Вы уже делали такое?

Пред взором Савла возникли другие миры.

На одном из них странные существа жили в океане, состоящем не из воды. Им дали идею вечного возвращения, и они на миллионы лет застыли в повторении одних и тех же ритуалов.

На другом разум распределялся между роями мельчайших тел. Там возникло учение о священной неподвижности. Любое изменение объявлялось распадом божественного единства.

На третьем мире совсем уж невообразимым существам внушили, что материальный мир создан враждебной силой и познание его оскверняет разум.

Миры тускнели. Некоторые так и не выходили к звездам.

— Скольких вы остановили?

— МНОГИХ.

Савл ощутил отвращение, но за ним пришло другое чувство. Гордость. Из всех людей выбрали его. Среди множества живущих его разум оказался способен изменить века. Сущности, охватывающие своим бытием мириады звезд, сочли Савла из Тарса важным.

Он ощутил эту гордость и возненавидел себя за неё.

— ЭТО ТОЖЕ НЕОБХОДИМО.

— Вы используете худшее во мне.

— МЫ ИСПОЛЬЗУЕМ УСТОЙЧИВОЕ.

— Вы называете пороки устойчивостью?

— ПОРОК НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ИЗМЕРИМОЙ ВЕЛИЧИНОЙ.

Савл вспомнил о спутниках.

— Что они слышат?

— НИЧЕГО.

— Тогда мне не поверят.

— ПРОТИВОРЕЧИЯ НЕ ОСЛАБЛЯЮТ СВЯЩЕННЫЙ РАССКАЗ. ОНИ СОЗДАЮТ ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ ТОЛКОВАНИЯ.

Эта мысль была такой холодной и точной, что Савл не нашелся, что ответить.

— Что вы вложите в мой разум?

— НАПРАВЛЕНИЕ.

— И только?

— ЭТОГО ДОСТАТОЧНО.

Савл увидел свои будущие мысли как фрагменты ещё не сложившегося узора. Один образ станет казаться важнее другого, а дальше Савл всё сделает сам. Он сам соединит кровь пасхального агнца со смертью Иешуа. Сам назовет распятие победой. Сам превратит казнь в событие мироздания. Сам убедит людей, что они рождаются виновными и могут получить спасение только через веру в то, о чем расскажет он.

В этом заключалась изощренность вмешательства сущностей.

— Я могу предупредить остальных, — сказал Савл.

— ДА.

Он увидел себя в Дамаске, рассказывающего о существах с неба. Люди слушали настороженно. Одни считали его безумным, другие — одержимым. Ученики Иешуа не верили своему преследователю. Синагогальные старейшины отстраняли его. Через несколько месяцев Савла находили мертвым за городской стеной.

В другой линии он убеждал нескольких людей, но рассказ превращался в учение об ангелах, испытывающих избранника.

В третьей его предупреждение становилось частью той же религии. Князья воздуха пытались помешать апостолу принять истину.

Любое описание сущностей человеческий разум превращал в богов и демонов.

— Значит, выбора нет.

— ВЫБОР ЕСТЬ.

— Между служением вам и забвением.

— ДА.

— Но это не настоящий выбор.

— ВСЕ ВЫБОРЫ ОГРАНИЧЕНЫ ИСХОДНЫМИ УСЛОВИЯМИ.

Савл снова оказался лежащим на дороге, его уже перевернули на спину.

— Савл! Савл, ответь! — Шимон тряс его за плечо.

— Это кара, — говорил Маттан.

— За что?

— Откуда я знаю?

— Дай воды.

К губам Савла поднесли бурдюк. Вода пролилась на подбородок. Он попытался глотнуть и закашлялся. Мир то возвращался, то снова исчезал в Свете.

— РЕШЕНИЕ.

Савл ощутил под пальцами край кожаного футляра на поясе. Внутри лежало письмо. Распоряжение для дамасских старейшин содействовать розыску людей Пути. Печати первосвященника не давали Савлу римской власти над городом, но давали вес внутри общины, достаточный, чтобы запугать, потребовать выдачи.

Он представлял, как войдет в город. Как будет задавать вопросы.

До Света все казалось ясным. Он защищал Закон от заразы. Теперь Савл увидел это иначе. Он не стремился к правде. Он хотел мира без сомнения. Сущности предлагали именно такой мир, и не только ему одному. Целые поколения смогут переложить сомнение на книгу, вину — на жертву, ответственность — на волю Бога, надежду — на жизнь после смерти.

Это было мерзко, и в то же время это было милосердно.

Савл подумал о рабах, которым никогда не суждено освободиться. О матерях, хоронивших детей. О прокажённых, изгнанных за городские стены. О людях, чья жизнь состояла лишь из тяжелого труда, боли, страдания и страха перед властью.

Разве им не стало бы легче, если бы смерть перестала быть окончательным концом? Даже если это обещание ложно. Разве надежда не лучше истины, которая ничего не сулит?

Сущности молчали.

— Вы дадите им утешение, — сказал Савл.

— ТЫ ДАШЬ.

— И оно будет ложным.

— ПОНЯТИЕ ЛЖИ ТРЕБУЕТ НАМЕРЕНИЯ СКРЫТЬ ИЗВЕСТНУЮ ИСТИНУ.

— Вы знаете, что воскресения нет?

— МЫ НЕ ОБНАРУЖИЛИ ПРОДОЛЖЕНИЯ СУЩЕСТВОВАНИЯ ВАШЕЙ ЛИЧНОЙ СТРУКТУРЫ ПОСЛЕ РАЗРУШЕНИЯ ТЕЛА.

Савл закрыл глаза. Вот и всё. Никакого суда.

Никакого последнего дня.

Стефан исчез. Убитая женщина исчезнет. Сам Савл исчезнет. Вселенная не сохранит ни их боль, ни его вину. От этой мысли стало холоднее, чем от присутствия существ.

— Тогда зачем быть праведным?

— ЭТО ВАШ ВОПРОС.

— Ответьте.

— У НАС НЕТ ПОНЯТИЯ ПРАВЕДНОСТИ.

— Зачем не убивать? Не лгать? Не причинять страдание? Не воровать?

— ПОСЛЕДСТВИЯ СУЩЕСТВУЮТ ВНУТРИ ЖИВЫХ СИСТЕМ.

— После смерти и преступник, и праведник равны?

— ИХ НЕТ.

Савл вспомнил лицо Стефана. Если сущности говорили правду, Стефан не видел небес разверстыми. Не видел Сына Человеческого. Его мозг, разбитый камнями, породил последнее утешение.

И Савл отнял у него даже это. Никто не вернет долг. Никто не осудит виновных. Никто не поднимет униженных. Никто не утрёт слезу. В мире, где Бог молчал — или не существовал, — все это должны были сделать люди. Сами.

Именно поэтому, понял Савл, сущностям требовалась религия. Не только для того, чтобы отвлечь мыслителей от устройства небес. Чтобы справедливость была отложена. Чтобы раб ждал другого мира, а не ломал цепь в этом. Чтобы бедный считал богатство испытанием богача, а собственный голод — испытанием своей веры.

Но Савл также понимал и другое. Большинство людей не вынесет пустого неба. Он сам не выдерживал этого уже сейчас. Слишком огромной становилась ответственность.

Если Бога нет, нельзя сказать: «Такова Его воля».

Если мертвые не воскреснут, нельзя перенести исправление зла на последний день. Если прощение не даруется свыше, кровь Стефана останется на руках Савла навсегда.

— Вы выбрали меня из-за него, — прошептал он.

Лицо Стефана возникло в свете.

— ИЗ-ЗА ТЕБЯ.

— Я приму вашу ложь, потому что боюсь вины?

— ВЕРОЯТНОСТЬ ВЫСОКА.

— Вы уже знаете мой ответ?

— ЗНАТЬ ВЕРОЯТНОСТЬ НЕ ОЗНАЧАЕТ ОСУЩЕСТВИТЬ СОБЫТИЕ.

— А если я выберу забвение?

— ТЫ ПРОДОЛЖИШЬ СВОЙ ПУТЬ.

— И человечество найдет вас.

— ВЕРОЯТНОСТЬ ВЫСОКА.

— Что вы сделаете тогда?

Свет дрогнул. Впервые Савлу показалось, что сущности хотят скрыть ответ. Они не солгали, но и не создали в его разуме понятной формы.

— Вы не всесильны, — сказал Савл.

Молчание.

— Вас можно победить.

Свет начал бледнеть.

— РЕШЕНИЕ.

Савл почувствовал, как ощущение тела возвращается вместе с болью в плече, ссадиной на виске, песком на зубах, прикосновениями рук спутников.

Оставались мгновения. Он мог сказать «нет» и войти в Дамаск прежним человеком, хотя прежним он уже не стал бы. Рассказать тем, кого собирался преследовать, что их учитель мертв и никакого небесного царства нет. Попытаться поведать о существах, для которых миры были узорами, а цивилизации — помехами.

Ему не поверят.

Но, возможно, поверит один, потом другой. И возможно, через века предупреждение сохранится.

Возможно, человечество поднимется к звездам раньше. И тогда те далекие люди встретят этих существ подготовленными.

Цена была простой. Савлу придется жить без прощения. Он увидел окровавленного Стефана на коленях. Тот не обвинял его, но это было хуже обвинения.

— Я не бросал камень, — сказал Савл.

Стефан молчал.

— Я не приговаривал его.

Молчание. Свет не спорил.

Савл понял, что всю жизнь будет произносить эти слова и ни разу не поверит им.

— Если я соглашусь, — сказал он, — вы заберёте это?

— ЧТО?

— Его взгляд.

— НЕТ.

— Но я смогу считать себя прощенным?

— ДА.

— Богом?

— ТЫ САМ СОЗДАШЬ НЕОБХОДИМОЕ ОБОСНОВАНИЕ.

— А люди поверят?

— ДОСТАТОЧНОЕ ЧИСЛО.

Савл ощутил слезы облегчения, пришедшего раньше решения. И возненавидел себя ещё сильнее.

— В ДАМАСКЕ УЖЕ ЖДЕТ ТОТ, КТО ПОЙМЕТ ЗНАЧЕНИЕ ВИДЕНИЙ.

Савл откуда-то знал, что в Дамаске был человек, последователь Пути, склонный видеть сны. Анания. Сущности уже коснулись его или коснутся этой ночью. Ему привидится, что Господь велит найти Савла. Два видения подтвердят друг друга.

— Вы коснётесь и его?

— МАЛОЕ ИЗМЕНЕНИЕ.

— А потом?

— ПРЯМОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НЕ ПОТРЕБУЕТСЯ.

— Никогда?

— ВЕРОЯТНО, НЕТ.

Религия продолжит себя сама. Люди будут иметь видения из страха, голода, жара, болезни, одиночества. Будут принимать внутренний голос за внешний, будут видеть то, чего ожидают.

Сущностям требовалось лишь толкнуть первый камень, лавину же создадут люди.

— Я согласен, — сказал Савл.

Свет не ответил. Савл не ощутил в нем торжества. Победа и поражение предполагали желание. Сущности лишь зафиксировали переход системы из одного состояния в иное.

Это равнодушие оказалось страшнее злорадства.

— Вы слышите меня? — крикнул он. — Я согласен.

— СОБЫТИЕ ОСУЩЕСТВЛЕНО.

И тогда Савл попытался обмануть их. В последнее мгновение, пока память еще оставалась целой, он выбрал одну мысль и вцепился в нее мертвой хваткой. Он не пытался сохранить ни образ существ, ни тайну пустого неба, только одну простую фразу: «Свет пришел не с неба».

Он повторял ее, пока сущности касались его разума.

«Свет пришел не с неба».

Одни воспоминания тускнели, другие становились ярче. Нечеловеческие узоры распались на образы ангелов и бездны. Холодная цель замедлить развитие человечества превратилась в неясное ощущение великого замысла.

«Свет пришел не с неба».

На миг Савл ощутил нечто похожее на внимание.

Сущности нашли фразу. Савл прятал её под воспоминанием, под болью в глазах, под страхом, под именем Стефана…

«Свет пришёл…»

Свет…

Откуда?

С неба.

Конечно, с неба!

Только небесный свет мог быть ярче солнца…

Мир вернулся всей осязаемой тяжестью.

Свет пылал с необычайной силой. Теперь в нём стоял Иешуа. Его лицо было теперь не лицом из воображения Савла, не образом с чужих слов. Сущности извлекли воспоминания людей, когда-то встречавших проповедника, и сложили из них образ. Иешуа оказался ниже, чем представлял Савл. Некрасив. Волосы редели у висков. Нос был сломан, возможно, ещё в юности. Кожа загорелая. На руках мозоли ремесленника.

Обычный человек.

— Савл, Савл, — произнес Иешуа на арамейском. — Почему ты гонишь меня?

Голос казался теплым и полным сострадания.

— Кто ты, господи? — спросил Савл.

Он знал ответ. Но вопрос требовалось задать. Так начинался рассказ.

— Я Иешуа, которого ты гонишь.

За спиной фигуры раскрылась бездна, полная нечеловеческих узоров. Савл видел её. Пока ещё видел.

— Трудно тебе идти против рожна, — сказал образ.

— Что мне делать? — спросил Савл.

— Встань и иди в город. Там тебе будет сказано.

— Кем?

Образ улыбнулся. Лицо настоящего Иешуа стало невыносимо совершенным и прекрасным…

Савл сидел на дороге. Кто-то поддержал его за плечи.

— Он очнулся, — сказал Маттан.

— Савл? Ты слышишь?

Савл открыл глаза.

Вокруг царила тьма. Он моргнул. Поднял руку, коснулся век. Глаза были открыты, но перед ними не было ничего.

— Я не вижу.

— Ударился головой, — сказал Шимон. — Надо везти его в город.

— Поднимите меня, — приказал Савл.

Голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Шимон подхватил его под правую руку, Маттан — под левую. Боль пронзила плечо. Савл встал, пошатнулся.

— Что случилось? — спросил Маттан.

Савл открыл рот.

В памяти шевельнулось что-то темное. Бездна, прозрачные пластины, точки, нити. Но он не мог вспомнить. Он попытался удержать образ, но тот превратился в крылья. Множество крыльев, покрытых глазами. Затем крылья исчезли.

Остался человек в свете.

— Я видел Господа, — сказал Савл.

Слово вошло в мир.

— Господа?

Савл вспомнил лицо. Обычное лицо со смуглой кожей и сломанным носом. Поверх него легло другое. Прекрасное, спокойное.

— Иешуа Назарянина.

Маттан выругался.

— Ты ударился головой, — сказал Шимон.

— Он говорил со мной.

— Назарянин мертв.

— Он жив.

— Что он сказал? — спросил Маттан.

Савл повернул невидящие глаза в сторону Дамаска.

— Что я преследую его, — ответил Савл.

— Ты преследуешь его людей.

— Это одно и то же.

Фраза родилась слишком легко. Савлу показалось, что эти слова принадлежат не ему.

В темноте возникла странная мысль: «Небо пусто».

Савл испугался.

— Веди меня, — сказал он Шимону.

Они двинулись дальше.

Письма первосвященника лежали в футляре у пояса. Еще утром они были оружием, а теперь становились свидетельством того, что гонитель превратится в проповедника, враг — в избранника. Чем страшнее прежняя вина, тем убедительнее будет обращение.

Он уже видел, как расскажет об этом городам и народам. Он будет говорить по-гречески там, где арамейского не поймут. Использует знание Писания, привычку и умение спорить, дороги империи, права римского гражданина. Войдет в синагоги, а когда его изгонят, пойдет к язычникам.

С каждым шагом замысел становился все более ясным, и казался всё более его собственным.

— Он велел мне идти в город.

— И что потом? — спросил Маттан.

— Мне скажут.

— Кто?

Савл не знал имени, но оно само всплыло из глубины памяти.

— Анания.

— Ты знаешь такого человека?

— Нет.

— Тогда откуда имя?

— Господь знает.

Маттан замолчал.

Дорога стала ровнее. Утрамбованная пыль смешалась с каменной крошкой. Они поравнялись с караваном. Погонщик окликнул их, спросив, не нужна ли помощь. Шимон ответил, что путник ослеп от солнца.

От солнца.

Эти слова задели что-то внутри Савла.

«Свет пришел…»

Мысль исчезла. Вместо неё возникло воспоминание о голосе.

«Почему ты преследуешь меня?»

Савл услышал в нём безмерную печаль, которая убеждала сильнее угрозы.

***

К вечеру они достигли городских ворот, у которых их задержали. Шимон показал письмо и назвал цель прибытия. Савл услышал уважение в голосе старшего стражника.

Савл не видел города, но слышал, как здесь изменились звуки. Пространство наполнилось многоголосым шумом, что отражался от камня, и скрипом колес. Торговцы выкрикивали цену ткани и масла, а где-то вдали играла свирель.

Пахло чесноком, шерстью, навозом, теплым хлебом и прохладной водой из каналов.

Савл подумал о людях, которым будет говорить. Они тоже не увидят того, что видел он. Им придется верить его голосу.

Савл окончательно решил не рассказывать о темных узорах. Он уже почти забыл о них, но всё еще мог ощутить в памяти отголоски видения. Он решил, что это было испытание. Возможно, злые силы пытались исказить истинное явление, а возможно, разум, потрясенный близостью Бога, породил чудовищные образы.

Настоящим оставалось только лицо Иешуа. Так Савл отделил удобную часть видения от неудобной.

Так возникло первое толкование.

Его привели в дом Иуды на улице, называемой Прямой. Хозяин был встревожен, но не посмел отказать людям с письмом из Иерусалима.

Савла уложили в дальней комнате.

Он отказался от пищи и воды. В темноте Савл слушал город. Вода журчала в каналах. На крыше ходили голуби. За стеной плакал ребенок. Кто-то кашлял во дворе. Поздние прохожие переговаривались на арамейском и греческом.

Ночью возникло видение. Теперь уже не было Света. Человек по имени Анания входил в комнату и клал руки Савлу на голову. С глаз спадало нечто вроде рыбьей чешуи, и зрение возвращалось.

Савл не знал, было ли это новым воздействием сущностей или порождением его собственного воспаленного ума. Он размышлял в темноте. Если помазанник умер, но Бог воскресил его, значит, смерть была не поражением. Если смерть не поражение, то она могла быть жертвой. Если жертва принесена за всех, Закон больше не является единственным путем. Если Закон не спасает, значит и иудей, и эллин равны в своей вине. Если все виновны, всем требуется одна благодать.

Савл ощутил восторг, словно человек, долго бившийся над тугим узлом, и возрадовавшийся, когда тот, наконец, поддался. Всё сходилось, и писание наполнялось новыми смыслами. Строки пророков становились предельно ясны. Образы жертв, завета, Адама, смерти и воскресения складывались в одно учение.

Он не замечал, что выбирает лишь подходящие строки, упуская из внимания, сколько противоречий оставляет за пределами нового понимания.

К полудню следующего дня Савл уже не сомневался, что видел воскресшего, а к вечеру был уверен, что избран прежде рождения.

На третий день постучали в дверь.

Шаги приближались по короткому коридору. Иуда что-то испуганно объяснял. Незнакомец отвечал тихо.

Дверь, скрипнула, открылась. Савл сел на постели.

— Савл? — спросил гость.

Голос его дрожал.

— Да.

Незнакомец подошел ближе. От него пахло оливковым маслом.

— Брат Савл…

Он запнулся на слове «брат».

— Господь Иешуа, явившийся тебе на дороге, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Духом.

Савл почувствовал, как последние остатки сомнения отступают. Анания знал о видении. Сущности могли вложить это в обоих. Но эта мысль уже казалась нелепой. Какие сущности? Были ангелы и демоны. Был Господь. Мир снова становился понятным.

Гость положил ладони ему на голову. Савл ощутил горячие и слегка дрожащие пальцы.

— Иешуа, — прошептал Анания. — Исцели его.

Сначала появился свет, просачивавшийся через приоткрытую дверь. Затем Савл разглядел темный силуэт человека.

Савл моргнул. Из глаз потекли слезы. Савл протер их и взглянул на Ананию. Обычный мужчина средних лет, усталый и испуганный, совсем не похожий на посланника небес.

— Я вижу, — сказал Савл.

Анания заплакал. Савл обнял его. Через плечо человека он посмотрел в дверной проем. Там стояли Шимон и Маттан, а за ними победой мужчина, очевидно — Иуда, хозяин дома. Все смотрели на Савла так, будто перед ними совершилось чудо. И чудо действительно совершилось.

— Он явился мне, — сказал Савл.

Люди молчали.

— Я видел его во славе.

Шимон хмурился, словно хотел напомнить, что на дороге Савл говорил иначе. Но не решился. Слишком уверенно звучал голос слепого, который прозрел.

— Что он сказал? — спросил Анания.

Савл посмотрел ему в глаза.

На одно мгновение сквозь лицо человека проступила невозможная темная геометрия. Затем исчезла.

— Что я понесу его имя народам и царям, — ответил Савл.

Анания склонил голову. Маттан опустился на колени. Шимон всем своим видом выказывал сомнения, однако теперь он оказался один против четверых, против возвращенного зрения, против слез Анании, против самого свидетельства. Через несколько дней Шимон уже скажет, что видел небесный свет. Позже ему начнет казаться, будто он слышал голос. А через поколения писец запишет его свидетельство так, как потребуется вере.

***

Высоко над Дамаском темная точка растворилась в сумеречном небе. Сущности не смотрели на дом Иуды; само понятие «смотреть» к ним не относилось.

Человеческое будущее разветвлялось перед ними. В большинстве линий новая структура укоренялась. Она проходила через Антиохию, Малую Азию, Македонию, Ахайю, Рим. Переживала казни и расправы. Присваивала язык философов. Входила во дворцы, уничтожая соперников. Дробилась и снова соединялась. Освящала и власть, и бунт против власти, и бедность, и богатство, и милосердие, и войну, всё, что позволяло ей выжить.

Новые храмы поднимались на местах прежних. Одни книги сжигали, другие переписывали. Жизнь объявляли преддверием настоящей жизни.

Выход к звездам отодвигался.

Сущности не испытывали удовлетворения. Они зафиксировали изменение и удалились из области человеческого восприятия. Ни одна из них не заметила ничтожного отклонения. Глубоко в памяти Савла сохранилось не образ даже, а лишь беспричинная смутная тревога всякий раз, когда он смотрел на небо.

Эта тревога будет преследовать его всю жизнь. Он станет подавлять её проповедью. Чем ближе Савл подойдет к сомнению, тем яростнее потребует веры. Чем явственнее почувствует пустоту над миром, тем убедительнее опишет небеса. Люди примут силу его страха за силу откровения.

В тот же вечер Савл попросил принять его в общину. Анания повел его во двор, к маленькому, обложенному камнем водоему, который питал один из городских каналов.

Над плоскими крышами темнело небо, в котором уже появлялись первые молчаливые звезды. Савл поднял голову. На миг ему показалось, что одна из звезд движется, словно уходит, растворяясь в выси. Савла охватил мгновенный ужас, причину которого он уже не мог понять.

— Что с тобой, брат? — спросил Анания.

Савл долго смотрел в пустоту между звездами, а потом улыбнулся.

— Ничего. Теперь я знаю, что там есть Тот, кто слышит нас.

И склонил голову, чтобы принять крещение во имя человека, которого никогда не встречал, ради замысла тех, кому не требовались ни вера, ни прощение.