Дом у дороги

Дом у дороги

- 1 -

Дом Рощиных сиротливо стоял на отшибе у самой дороги, которая, змейкой выползая из деревни, уходила в поле и скрывалась за горизонтом. Построенный ещё дедом Лукерьи, он то ли от ветхости, то ли от старых обид с каждым годом все больше врастал в землю и старел вместе со своей хозяйкой. Крыша местами просела, словно устала от долгой жизни. Бревенчатые стены, омытые дождями, выцветшие от непростой жизни, покрылись тонкими трещинами, а окна, когда-то светлые, согретые щедрым солнцем, потускнели и смотрели на дорогу с невыразимой тоской.

Окружённый яблоневым садом, он оживал только весной. А вот его хозяйка даже среди весеннего буйства ярких красок и пьянящего своей свежестью воздуха оставалась замкнутой, молчаливой. На её потемневшем лице в глубоких, словно пересохшая от зноя земля, морщинах выделялись глаза — синие, грустные, словно присыпанные пеплом. Прожитые годы, наполненные болью и страданием, не прошли просто так.

А пережила Лукерья много. Рано оставшись без родителей, она в семнадцать лет вышла замуж за тридцатилетнего Ивана Рощина. Жил он в соседней деревне в большой небогатой семье, поэтому молодую жену повёл не в свой дом, а переехал жить к ней. Не сказать, что Лукерья любила своего молчаливого мужа. Но уважала его за доброту, серьёзность, умение справляться с любой крестьянской работой.

Жили они дружно. Иван в отличие от деревенских мужиков, помогал во всём своей Лушеньке, жалел и оберегал её. За всю их совместную жизнь он ни разу не то что руку на неё не поднял, но и слова грубого не сказал. Именно тогда к уважению добавилось такое тёплое, нежное чувство к мужу, что поняла Лукерья: это и есть любовь. Но настоящее семейное счастье поселилось в их доме, когда родила она трёх сыновей: Павла, Петра и Егора.

Летом после трудового дня садилось всё семейство под старой ветвистой яблоней и долго в саду слышались их громкие голоса, прерываемые песнями Лукерьи. А пела она звонко, красиво. Лился её глубокий голос, как полноводная река, и каждая песня шла из самой души. Завидовали деревенские бабы Лукерье, её сочной, зрелой красоте и женскому счастью. Может, поэтому чёрным вихрем ворвалась в их дом беда?

От колхоза отправляли мужиков на лесозаготовки. В голодном тридцать втором попал на них и Иван Рощин. Ушёл он в сентябре. Целуя на прощанье Лушеньку, обещал к Покрову вернуться. А в ноябре зашёл в дом Рощиных бригадир и, пряча взгляд, сообщил, что на Ивана упало дерево и он погиб.

Тогда в первый раз Лукерья глубоко спрятала свою боль. Села на лавку, посадила рядом Павлика и Петеньку, обняла младшего, Егорку:

— Остались мы с вами одни. Теперь я вам и отец, и мать.

Все заботы о доме и детях легли на Лукерью. Вставала она с первыми петухами и ложилась поздно, когда затихала вся деревня. Но большую часть времени женщина работала в колхозе — нужно было трудодни зарабатывать. Приходилось сеять и полоть, косить и снопы вязать, иногда выполнять мужскую работу: тянуть плуг, запрягать лошадь, таскать тяжёлые мешки.

А дома ждали трое. Павлик и Петруша ходили за пять километров в школу, Егорка по малолетству оставался под присмотром старой бабки-соседки. После уроков, пока Лукерья была на работе, мальчишки носили воду, топили печь, даже научились немного готовить. Как могли, старались помочь матери.

Бывало, ночью, когда дети засыпали, выходила Лукерья во двор, садилась на лавочку, когда-то сделанную мужем, и долго смотрела на звёзды. Представляла, что с высокого неба смотрит Иван и гордится ею, тем, как она ведёт хозяйство, каких хороших мальчишек растит. Потом возвращалась в дом, поправляла на детях одеяло и ложилась на краешек, чтобы никого не потревожить.

Так год за годом жила Лукерья. Теперь не слышно было в яблоневом саду ни весёлого смеха, ни душевных, рвущихся к высокому небу красивых песен. Но были дети, растущие в любви. Была каждодневная работа, забирающая все силы. Были трудодни — бездушные палочки в ведомостях. Была просто мать, которая работала и растила сыновей.

- 2 -

Когда началась война, Павел — старший сын Лукерьи — не дожидаясь повестки, одним из первых в деревне пошёл в военкомат. Узнав, что сын уходит на фронт, мать не причитала, не плакала. Она, не проявляя излишней суетливости, стала ещё молчаливее, словно это могло сдержать рвущуюся наружу тревогу. Только тогда, когда в доме всё затихло, успокоилось после трудового дня, она дала волю своим чувствам: тихонько плакала и всю ночь просидела у изголовья своего первенца. А утром испекла свежего хлеба для сына, сложила ему всё необходимое в дороге в холщовый мешок и проводила до сельсовета. Там добровольцев уже поджидала колхозная машина. На прощанье Павел, целуя мать в соленое от слёз лицо, успел шепнуть:

— Я вернусь, мама.

Машина резко рванула с места, утопив в дорожной густой пыли не только робкие лучи утреннего солнца, но и бабий плач, и нелепые звуки весёлой гармони, и слишком громкие голоса деревенских ребятишек. Остался только запах бензина и горький привкус пыли на губах. Осталась нависшая над людьми тревожная тишина. Осталась мать, которая ещё долго смотрела вслед уезжающей машине, пытаясь в июньской пыли разглядеть, запомнить лицо своего Павлика.

Через два месяца ускоренных курсов вчерашний тракторист Пашка Рощин стал механиком-водителем Т-26. Уже в августе в составе 1-й Краснознаменной танковой дивизии он сражался под Ленинградом. Павел был среди тех, кто должен был занять оборону в районе деревни Морозово.

Немецкие колонны наступали клином. Их было много, очень много.

— Биться до последнего снаряда! Мы прикрываем отход пехоты, — раздался по рации приказ командира взвода.

Семён Гуров, командир-наводчик в экипаже Рощина, поймал в прицел ведущий немецкий танк. Выстрел — и тот, завалившись на бок, замер. Вторым выстрелом подбили ещё один.

— Бронебойный! — крикнул командир заряжающему Скворцову. — Цель — крайний справа!

И на этот раз наводчик был меток: снаряд ушёл точно в борт. Танк с чёрным крестом на боку заволокло чёрным дымом. Но и немцы били прицельно. Справа загорелся один из Т-26. У быстроходного БТ-5 сорвало башню. Подбит один Т-34, загорелся второй — прямое попадание в моторное отделение.

— У нас осталось два снаряда, — доложил Скворцов.

— Стреляем! Вижу цель, — приказал Гуров.

Одним снарядом они уничтожили легкий Pz.II, а вторым сорвали гусеницу Pz.III. Тем временем немецкие танки заходили с двух сторон и наводили орудия на их Т-26. Один вражеский снаряд пробил башню, и танк загорелся. Рощин успел открыть люк. Когда он пытался выбраться из танка, осколок ударил ему в спину. Он рванулся, вывалился наружу и упал в выгоревшую траву. Павел успел увидеть, как рядом на броне горит стрелок-радист — слишком поздно его вытащил Семён.

Рощин пытался отползти от танка, но сил не было. Он слышал гул вражеских моторов, треск гусениц. Немецкие танки, добивая раненых, шли прямо на него. Последнее, что успел увидеть Павел, — чёрный крест и разворачивающийся в его сторону ствол.

Через месяц пришла в дом Лукерьи похоронка на старшего сына. Несколько раз перечитывала её мать:

— Ваш сын, Рощин Павел Иванович,… погиб смертью храбрых… 22 сентября 1941 года у деревни Морозово Ленинградской области…

До первых сумерек просидела Лукерья, вспоминая до малейших подробностей последний день, когда видела живым Павлика. Казалось, что сын совсем рядом, и она вновь и вновь слышит его шёпот:

— Я вернусь, мама…

А когда стало невыносимо больно оставаться одной в доме, где всё кричало о страшной потере, она поднялась и вышла в огород. Там, среди налитой жизнью зелени, она встала на колени и завыла, застонала по-бабьи, словно этим страшным, почти звериным стоном можно было выплакать всю свою материнскую боль. Усталое, измученное многолетней тяжёлой работой тело нуждалось в покое, но не слушалась его этой ночью Лукерья. Так и просидела до первой зари на остывшей земле, перебирая руками траву, словно искала в ней хоть немножко тепла или защиты.

- 3 -

Средний сын — Петр давно жил отдельно. Ещё в тридцать девятом он в городе окончил техникум и работал мастером на заводе. Гордилась мать средненьким — умным, способным ко всякого рода чертежам и задачам с мудреными формулами. Когда началась война, Пётр уже работал инженером-конструктором на секретном заводе, где выпускали военную продукцию. Теперь дневал и ночевал он в цеху, понимая важность для фронта их работы. Пётр старался почаще писать матери, убеждая её, что обязательно вернётся домой, с какой стороны не бил бы фашистов.

Завод стоял километров триста от линии фронта. Туда эвакуировали станки из Москвы. Все: и старики, и женщины, и дети — работали в три смены. Пётр возглавлял цех № 7, в котором выпускали корпуса для снарядов.

Накануне Нового 1943 года Рощин отработал две смены. Натянув полушубок, уже на выходе он услышал, как привычный шум работающих станков перебил чужой, похожий на предсмертный стон звук. Захрипела гидравлика, и пошёл вразнос пресс, масло хлынуло настоящим фонтаном и сразу запах горелой резины наполнил цех. А на линии, не обращая ни на что внимания, прямо под дрожащей балкой, работала Зина Орлова. Рядом с ней, на деревянном ящике, укутанная в мамино пальто, спала её трёхлетняя дочка Тася.

Буквально секунды хватило Рощину, чтобы оценить обстановку. Когда прорвало последнюю трубу, пресс рухнул, сметая всё на своём пути. Перепрыгивая через масляные лужи, Петр быстро подбежал к Зине и оттолкнул её в сторону, в проход между прессами, а потом упал на Таю, накрыв её своим телом. Наверное, так мать без всяких раздумий закрывает от смертельной опасности своего ребёнка. Уже в последний момент он успел сунуть Таю, в маленькую полость, образовавшуюся между рухнувшей балкой и полом. Девочка даже не проснулась.

Когда освободили Рощина от упавшей балки, он ещё был жив.

— Петя! Петя, миленький! Дыши… — кричала Зина, упав перед ним на колени и вытирая грязной ладонью кровь с его побледневшего лица.

— Не плачь, дурёха, всё же хорошо, — прохрипел он совсем тихонько и улыбнулся застенчиво, неловко, словно извинялся перед всеми, кто стоял рядом, что доставил им беспокойство. Постепенно улыбка застыла на его искаженном от боли лице…

В конце января 1944 года пришла в дом у дороги весточка о гибели среднего сына. Лукерья долго не могла понять: как так — не на фронте, а в глубоком тылу погиб её Петенька? Может перепутали что-то? Тогда мать написала в заводской партком, чтобы объяснили, точно ли Рощин Пётр погиб у них на заводе? Так и жила больше месяца надеждой на ошибку. А в серый мартовский день пришла в её дом почтальонша и принесла письмо в слишком аккуратненьком для военного времени конверте. Побоялась Лукерья открывать его и, ссылаясь на плохое зрение, попросила Глашу прочитать письмо. И опять в её опустевшем доме страшным эхом прозвучало:

— Ваш сын, Пётр Иванович Рощин, погиб… спас ребёнка… Спасибо, мать… Мы представили его к награде…

В холодном, нетопленном доме легла мать на кровать Петруши, обняла обеими руками его подушку. От прикосновения этого казалось, что сильная рука сына гладит её уставшее от слёз лицо.

Лукерья не получила никаких наград. Не дошли они в далёкое сибирское село, затерявшись в военной круговерти. Да и нужны ли они были матери, потерявшей двоих сыновей?!

Вскоре в дом у дороги вновь пришло письмо. Написала его незнакомая старухе какая-то Зинаида Орлова. И опять почтальонша Глаша громко читала матери о том, как всеми уважаемый инженер Пётр Рощин во время аварии на заводе спас её маленькую дочку Таечку. Спас. А сам погиб…

— Он умер, чтобы моя девочка жила. Простите нас… — дочитывала, вытирая слёзы, Глаша.

Немного посидела она рядом со старухой и, сославшись на неотложные дела, ушла. Долго смотрела на оставленное на столе письмо Лукерья. Потом, подержав его в руках, аккуратно сложила и спрятала в верхний ящик комода.

Тихо стало в доме. Пусто. Смотрела Лукерья на фотографии погибших сыновей и вспоминала их — живых, здоровых, сильных. Часто разговаривала с ними, делилась сельскими новостями. А ещё рассказывала о том, что писал их младший брат Егор.

- 4 -

Егор Рощин в 1943 году закончил лётное училище. Боялся девятнадцатилетний парнишка, что закончится война, а он так и не успеет отомстить фашистам за гибель братьев. Успел. Непростым был его воинский путь, но добивал он фашистов уже в небе над Берлином.

В конце апреля 1945 года немецкая столица была в дыму. Каждый клочок земли был омыт кровью, каждый метр приходилось нашим солдатам прогрызать с боем. Немцы остервенело бились, пытаясь вырваться из кольца. Перемешались на земле свои и чужие, а в небе, где, казалось бы, уже авиации не место, всё ещё ревели моторы и шли воздушные бои. Правда, сейчас на немецких самолётах летали уже не те асы, что нагло ухмылялись в кабинах в сорок первом, глядя на разрушенные ими города и деревни. Но несмотря на явное поражение, всё равно сражались они в 1945 отчаянно — терять-то им уже нечего.

Капитан Егор Рощин вёл звено «Яков». Он видел, как два «Мессершмитта» утюжат колонну наших солдат на разбитых окраинах города. Решение пришло мгновенно: он направил самолёт прямо на один из мессеров. Пытаясь избежать тарана, тот увильнул в сторону, зато Егору удалось подрезать второй самолёт и ударить по нему. Подбитый мессер резко завалился на крыло и, нарисовав чёрную дымовую полосу, стал стремительно приближаться к земле. Из кабины своего самолёта Егор увидел, как тот врезался в небольшую рощу, взметнув к небу столб огня и земли. Радуясь выполненной работе, Рощин не заметил, как в сером небе вновь показался вражеский самолёт. Это вернулся первый «Мессершмитт» и мгновенно ударил в хвост самолёта Егора. Получив тяжёлый удар, истребитель задымился, но всё-таки капитану Рощину удалось посадить подбитый Як-2 на небольшой аэродром одной из бывших баз Люфтваффе, где теперь размещалась наша авиация. Лётчик почти не пострадал и сумел даже самостоятельно выбраться из кабины. Правда, во время посадки сильно ударился лицом о приборную доску. Но что значат несколько царапин и ссадин по сравнению с тем, что он на земле, среди своих. И главное — живой!

К самолёту уже бежал механик Семён Петрович, с которым Рощин провоевал полтора года.

— Чертяка, живой! — Петрович осторожно трогал командира, пытаясь на глаз определить, насколько тот пострадал во время посадки.

А что Егор? Он всегда радовался, что смерть, подстерегая его во время воздушных боёв, обходила стороной. Как и в этот раз. Небо любило смелого лётчика, берегло и всегда возвращало на землю. Молодой, сильный, в последние дни войны он как-то особенно хотел жить, хотел вернуться, обнять и утешить мать, которая так ждала его.

— Везучий ты, Егорка! Вот только бровь рассечена да лицо всё в ссадинах, — довольный осмотром, сказал старый механик. — А я, глядя на твои воздушные пируэты, грешным делом подумал: всё, отвоевался мой капитан. Эх, парень, любит тебя небо!

Рощин только махнул рукой на привычное «любит тебя небо». Он уже привык, что после каждого боевого вылета приговаривал так механик. Каждый раз тот, обнимая Егора, радовался его возвращению. Была между ними какая-то особенная, почти кровная связь. Может, потому, что сын Семёна погиб в первые месяцы войны, относился он к своему командиру не по уставу, а по-отечески тепло, душевно. Скорее всего, видел он в нём своего Серёжку.

— Пустяки, Петрович. Посмотри нашего яшку и займись ремонтом, — улыбнулся, снимая шлемофон, Егор. — Мы с ним сколько повоевали! Хочу на нём и закончить войну.

Непокорные русые волосы осветило обманчиво-ласковое апрельское солнце. Егор привычно провёл ладонью по голове и полез в кабину за планшетом. И в этот момент робкую весеннюю тишину разорвал на клочки громкий, нелепо-резкий звук, похожий на треск сломанной сухой ветки. Это был выстрел. Всего лишь один выстрел немецкого снайпера. Он чётко видел свою мишень — советского лётчика, стоящего в лучах солнца.

Рощин повернул голову и, удивляясь нелепости происходящего, медленно качнулся и упал. Семён Петрович и не понял-то сразу ничего. Только спустя несколько минут, глядя на побледневшее, всё ещё удивлённое лицо Егора, он вдруг осознал, что произошло.

— Егорка, как же так? Сынок, война-то закончилась. Как же так?! — опускаясь на колени рядом с телом своего молодого командира, шептал Петрович.

Он держал на коленях голову этого мальчика и всё говорил, говорил. Механик не слышал, как рощу, из которой прозвучал выстрел, наши накрыли плотным огнём, заставив навсегда замолчать того, кто стрелял в лётчика.

Оказывается, не щадит безжалостная война никого ни в первый, ни в последний день. Нет у неё, проклятой, жалости ни к старому, ни к молодому, ни к воюющему, ни к ждущему. Есть у неё, ненасытной, свой бой. Часто — последний…

А в доме у дороги всё так же каждый день выходила за калитку мать и высматривала почтальоншу. Давно уже не заходила Глаша к ней, не приносила никак весточек. Но мать сердцем чуяла — жив её младшенький. Да, писал редко, и письма шли слишком долго. Но они были — часто написанные наспех. Перечитывала Лукерья их по несколько раз, бережно разглаживала шершавой рукой мятые листы, пытаясь ощутить и задержать тепло сыновьей руки.

Особенно обрадовалась она письму, в котором Егор написал, что дошли они до самого Берлина! Как счастлива была, что скоро закончится война и сын войдёт в родной дом. Уже представляла мать, как вернётся Егорка, приведёт в дом молодую жену. А там пойдут детки — внучата — продолжение рода их рощинского. Что ещё нужно для счастливой старости?

Вскоре весть о Победе дошла и в Петровку. Радовались все: и старики, и дети, и те немногие солдаты, вернувшиеся в село после тяжёлых ранений. Радовалась и Лукерья. Впервые за четыре года она улыбнулась и пригласила в свой дом гостей. Потом, когда после затянувшихся посиделок все разошлись, мать разлила в три стакана для сыновей принесённой соседкой самогонки. Один налила для себя — так она хотела отметить только с ними этот долгожданный, выстраданный день. Они, Рощины, победили страшного врага.

Наступили долгие дни ожидания. Часто выходила мать на дорогу, всматривалась, не появится ли её Егорка.

В конце мая возле её дома остановилась бричка председателя колхоза. Видела Лукерья в окно, как в её двор входит Степан Григорьевич и какой-то военный — статный, весь в орденах. Молча вошли они в дом. Сжалось от страшного предчувствия материнское сердце, защемило в груди.

— Здравствуй, Лукерья Семёновна. Вот… значит… так, — начал председатель, нервно теребя в руках старую фуражку. — Приехал к тебе из района товарищ полковник…

— Лукерья Семёновна, — тут же хриплым от волнения голосом подхватил военный. — Ваш сын, капитан Рощин Егор Иванович погиб смертью храбрых 29 апреля 1945 года под Берлином.

Посмотрев на женщину, которая прислонилась к стене и дрожащими руками перебирала уголок платка, он подошёл к ней поближе:

— Держись, мать. Твой сын — настоящий герой… Сколько самолётов немецких сбил, сколько танков их сжёг… Он представлен к награде… Посмертно…

Не слышала Лукерья, что они говорили, как утешали, что обещали. Бескровными губами она шептала, как забытую молитву:

— Сыночек мой, Егорушка… Как же так?! Егорушка…

Положив похоронки и ещё какие-то бумаги на стол, оба немного ещё постояли, потоптались и, поклонившись, молча вышли.

Не проводила их Лукерья, не посмотрела вслед. Казалось, окаменела она в своём горе. Потом медленно, очень медленно пошла в комнату сына и, сняв с гвоздя его старую, довоенную рубаху, прижала к лицу. И слов уже не было, и слёзы все выплаканы. Осталась боль.

Заходили односельчане, как могли утешали осиротевшую мать. Сердобольные соседки, жалостливо приговаривая, плакали, жалели Лукерью. А она молчала. Всё время молчала. Не выла на всё село, как другие, не причитала, глядя на портреты своих сыновей.

Уже совсем поздно, когда все разошлись и село накрыли тяжёлые сумерки, вышла Лукерья из дома и пошла в поле. Там легла на недавно взошедшую пшеницу и долго-долго молча смотрела на высокое звёздное небо. И виделся матери среди холодных звёзд улыбающийся Егорка — такой, каким он был на последней, присланной из Германии фотографии. На рассвете, когда росистые пшеничные ростки коснулись её уставшего лица, она тихо сказала:

— Ну вот и всё, мои мальчики, мои сыночки… Теперь я одна. Всех вас вырастила, проводила. Всех вас ждала. И всех вас забрала война. Прибирайте место… Я скоро…

Тяжело поднялась и медленно пошла по дороге к своему старому, пустому дому. Он, открытый и потемневший, дожидался свою хозяйку, которая теперь была так похожа на него: такая же чёрная, сухая, как старое дерево…

Лукерья прожила в своём доме ещё пять лет. Каждое утро она выходила за калитку в поле и смотрела на дорогу, по которой ушли её сыновья: Павел, Пётр, Егор. И каждый раз ей казалось, что поднимая июльскую пыль, навстречу ей бегут они — смешные, босоногие, беззаботные — её дети, её мальчики. А она каждому из них даёт по куску вкусного свежеиспечённого хлеба, щедро посыпанного солью. Ребята его хватают, засовывают за пазуху ситцевых рубах и опять убегают в поле или на речку. А вечером все собираются за большим столом их небогатого, но наполненного тихим счастьем дома и пьют парное молоко. Смеются, дурачатся, а она вроде бы сердится, что за столом непорядок, а сама, тихо радуясь, улыбается: хорошие, добрые дети растут. Утеха, помощь будет в старости. Павлик, Петруша, Егорка… Живые…

Оседала дорожная пыль, и только одинокая фигура старой Лукерьи оставалась на дороге. И тишина. И в этой необычной тишине было слышно, как бьётся её уставшее сердце — одно на четверых…